Карелин Антон Александрович

Книга Холмов

Смерть на Холме

Глава первая, где Лисы просто пытаются выжить.

Только не сейчас, жалобно скулило внутри, только не так!

Анна попыталась приподняться, но руки предательски дрогнули, и она упала обратно в траву. Каждую мышцу заполнило бессилие, хотелось просто лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту, поддаться мучительной слабости во всем теле. Лежать и ждать, пока первый из солдат доберется до вершины Холма, уставит дуло огнестрела Анне в лицо и выстрелит.

«Нет!!»

Она зарычала — в ярости на саму себя, на страх и слабость. Рывком приподняла торс, кулаки в латных перчатках вдавились в рыхлую землю. Было плохо: кровь стекала по подбородку, черные волосы, растрепанные ударной волной, путались на губах, во рту горчил хорошо знакомый железный привкус. Она с трудом понимала, что происходит: запорошенные землей глаза почти ничего не видели, в ушах гулко стучало сердце и нескончаемо нудел высокий звон. Резкий запах мутил голову, после взрыва пахнет смесью гари и вывороченной земли.

Но даже не до конца придя в себя, Анна точно знала: в ее распоряжении не больше четырех минут, пока солдаты бегом, тяжело дыша, взбираются на вершину Холма. Ведь вслед за ними молчаливо шагает ее смерть.

Так неожиданно… Сильные и опытные, Лисы шагнули прямо в капкан, из которого не выбраться. Но думать об этом сейчас нельзя, любая слабина — и им уже не выжить.

Сплюнув ненужные мысли вместе с кровью, Анна автоматическим, отработанным движением ухватила закрепленный на поясе стальной пузырек, дернула под углом, сунула в рот и со всхлипом, в два глотка высосала все, что были внутри. Огненная жидкость стекла внутрь и вспыхнула живительным пламенем, по всему телу волнами разошелся сначала жар, затем озноб. Девушку изогнуло, она утробно застонала, не в силах сдержать тряску, снова упала в траву — но шум в голове стихал, ломящая боль слабела, руки и ноги налились силой. Вся мокрая от пота, черноволосая рывком села, расстегнула стяжку на запястье, вырвала руку из латной перчатки и отерла глаза. Все еще моргая от земляных крошек, она лихорадочно заозиралась… и поняла, что видит только дымящуюся рваную воронку на самой вершине Холма и торчащий из нее рунный обелиск.

Вокруг воронки валялись друзья. Все были без сознания. Даже стальной воин не двигался, взрывная волна повалила его на спину, и, видимо, отключила.

Время уходило.

Анна глубоко вдохнула, выдохнула, вдохнула — вскочила, озираясь, тут же нырнула обратно в траву, уходя от возможного выстрела. Перебежала три метра левее, снова вскочила, оглядываясь, снизу грохнуло — пуля клацнула о камень где-то впереди, не долетев; Анна, не задумываясь и не останавливаясь, упала, переползла… Снизу раздался окрик, старший из солдат священного Канзора что-то рявкнул. Судя по голосу, они были уже на середине склона! Сердце забилось неровно, в глазах потемнело. Значит, они прятались не у подножия, а гораздо выше.

«Мы прошли мимо кого-то из них, и они не выстрелили». Ждали, когда Лисы заберутся на вершину и там подорвутся. Трезвый расчет.

Больше канзорцы не стреляли, глупо тратить драгоценные заряды с таким риском промазать. Но времени оставалось не три минуты, а в лучшем случае полторы. Анна снова вскочила, упала, переползла, высунулась, озираясь — и юркнула в траву. Теперь она увидела достаточно. По склону Холма с разных сторон взбегали к вершине семеро человек.

Семеро. Внутри все оборвалось, но Анна не обращала внимания на чувства, будто это были чувства какой-то другой, незнакомой девушки, сердце которой заходится от страха перед лицом гибели.

Думай. Только разум может тебя спасти. И всех, пришедших вместе с тобой.

Семеро взбираются по холму. Значит всего их восемь: где-то в кустах на склоне засел герртруд с длинным стволом. Снайпер. Но пока не выстрелил, значит, угол обзора у него невелик, и там, где Анна выскакивала из травы, прицел был ненадежный. Стрелять в гору тяжело — вершину не видно, даже если залечь поблизости к ней. А на лысой макушке Холма негде спрятаться, иначе черноволосая и другие Лисы и очнуться бы не успели.

Она подскочила первым делом к Ричарду. Тот лежал, раскинув руки, на спине, кронский лук валялся рядом. Лицо запорошено землей, земля набилась в нос и в полураскрытый рот. Но он дышал, пусть и слабо, сипло, ртом. И крови у него не было, оно и понятно, шел позади остальных. Значит, просто привести в себя. Перевернув лучника на бок, Анна пальцами лихорадочно вычистила землю у него изо рта; забыв о брезгливости, высосала комья из носа и сплюнула, вытащила из поясной сумки пузырек и сунула лучнику под нос. Вштырь сразу подействовал, бледное лицо Ричарда исказилось, он оглушительно чихнул, закашлялся землей, судорожно пытаясь привстать.

— Это засада! Вставай и буди остальных!

Черноволосая всунула вштырь ему в руку, и, пригибаясь, бросилась ниже по склону, к Алейне, которую отбросило взрывом сильнее всех.

Девчонка свернулась почти калачиком на боку, будто спала, но изо рта и носа у нее сочилась кровь. Она попала под взрыв сильнее, не успела отскочить, как Анна и Ричард. Но у нее на шее белел перламутровый единорог, а значит, еще осталась надежда. Ощутив ладонью гладкую и всегда чуть теплую гриву, Анна закрыла глаза и взмолилась: «Спаси!..»

Символ Матери стал очень горячим. Яркий свет разгорелся у Анны под рукой, и Алейна со вскриком пришла в себя, раскинув руки, широко распахнув глаза. Исцеляющая энергия разлилась по ее телу, и тут же рявкнул выстрел — снайпер целился на свет, наугад, в практически лежачих, в траву. Опытный. Пуля ударила Анне в плечо, пробила доспех и врезалась в кость. Ее опрокинуло в траву, тупая и тяжелая боль обрушилась на плечо, отдаваясь в голове и зубах. Застонав, черноволосая закрыла собой Алейну и хрипло прошептала:

— Гремлины! Лечи гремлинов!

Жрица непонимающе смотрела на нее, будто память о взрыве ей вышибло начисто.

— Мы умираем, Алейна. Сейчас нас убьют. Гремлины включат Стального!

Проблеск понимания разгорелся в темно-зеленых глазах. Застонав, держась за бок, девчонка рванулась к тускло блестящему латному воину. Анна вскочила во весь рост, чтобы закрыть ее от выстрела снайпера: перезарядить он еще не мог успеть, но вдруг у него с собой два взведенных огнестрела!..

И увидела, что первые трое взбирающихся наверх солдат уже метрах в сорока от нее, вот-вот окажутся на вершине Холма. Они не станут ждать, пока добегут все сразу — за это время Лисы могут привести друг друга в сознание, поэтому канзорцы будут атаковать как можно быстрее. И хотя так было гораздо, гораздо хуже — но в этом крылся единственный шанс остаться в живых.

Анне надо только прикрыть Алейну, пока она не разбудит гремлинов, чтобы те включили Дмитриуса. Если получится… тогда появится маленький, трепетный шанс… Еще секунду… Алейна пропала из вида.

Анна, пригнувшись и петляя, помчалась назад, на вершину Холма, чтобы снайпер не мог ее видеть, здоровой рукой рванула другой пузырек с пояса, пузатый и тяжелый. Снайпер выстрелил ей вслед, но черноволосая была очень быстрой, пуля мимолетно черкнула по ребру, обожгла раскаленным ударом, рванув доспех.

Взбежав наверх, девушка развернулась, упала в гущу травы. Вылила вязник прямо в рану на плече, закусив губы и рвущийся из них крик. Вязкая, темная жидкость, источая древесный дым, впиталась в рану. Анна чувствовала, как плоть деревенеет и смыкается — прямо с пулей, засевшей в кости, как гаснет боль в одеревеневшем мясе снаружи, но черным нарывом беснуется внутри. Утерла мокрое от слез лицо и всунула здоровую руку в латную перчатку, зажим клацнул, перчатка, как влитая, сжалась на кулаке. В узорных перчатках едва заметно мерцал огонь.

Закрыв глаза, черноволосая увидела символ, всегда горящий глубоко в темноте ее разума, вгляделась в него — и привычно почувствовала, как входит в транс. Время замедлилось, сердце застучало ровнее, руки налились уверенностью. Подобравшись, Анна застыла, готовая к прыжку. Пан или пропал. Жизнь или смерть.

Трое появились на вершине одновременно.

Церштурунги, «уничтожители», охотники на магов. Легкие доспехи, быстрые ноги, взмыленные от подъема красные лица и смерть у каждого в руках — у двоих ручные арбалеты, у одного малый огнестрел. На хитрых перевязях по два оружия: клевец и меч, топор и чекан, меч и палица-моргенштерн. И у каждого по одной «огненной смерти» на бедре, пузыри с жидким огнем, который почти невозможно потушить.

Их глаза еще искали, куда стрелять, Анна, как пружина, прыгнула вперед, врезалась в грудь канзорца с огнестрелом, его оружие отлетело в сторону, оба свалились, девушка вскочила на спину солдата, не давая ему встать, упала на него всем весом, он как раз поднял голову, пытаясь скинуть насевшую — она ухватила его лицо и шею перчатками и выпустила испепеляющий огонь.

Лицо его заполнило яростное пламя, солдат страшно закричал, первый арбалетный болт свистнул у Анны над головой; второй пробил доспех и впился в ребра, но совсем не глубоко. Застонав, она удержала захват, запах горелого мяса и волос ударил в ноздри. Оба стрелявших бросили арбалеты и кинулись на нее, выхватывая оружие. Огненную смерть они не метали, потому что еще не понимали, что их товарищ обречен. Бьющийся в конвульсиях, сгорающий заживо солдат скинул девушку, он скреб руками обугленное лицо и шею, но затихал на глазах.

Анна, словно ветер, увернулась от удара клевцом, перехватила руку, рванула бьющего на себя, и с силой швырнула его вниз по склону холма. Солдат не мог ожидать такой силы от женщины, да и не от всякого воина-мужчины — вскрикнув, пролетел два метра по воздуху, еще метра три прокатился по склону, но черноволосая уже не смотрела. Удар коротким, тяжелым моргенштерном пришелся ей в грудь и вмял недостаточно мощные пластины легкого доспеха. Торчащие шипы дотянулись до тела. Переборов инстинкт отшатнуться, девушка наоборот, качнулась вперед, удерживая засевшую в доспехе шипастую палицу, поймала перчаткой лезвие меча, дернула изо всех сил и сломала клинок, тут же вонзив осколок солдату глубоко в руку. Изумление, вспыхнувшее в глазах канзорца, сменилось ненавистью и болью, он выдрал из Анны моргенштерн и сразу обрушил снова. Она инстинктивно прикрылась уже поврежденной левой рукой, шипы пробили наруч и врезались в мясо, боль на мгновение оглушила — ничего не соображая, черноволосая с криком накинулась на врага, молотя здоровой рукой воздух; тот увернулся и ударил ее ногой в живот.

Упав, не стала откатываться в сторону, вопреки его ожиданиям. Терять ей было совершенно нечего, Анна схватила его рукой за ногу, дернула со всей своей силищей и свалила на землю. Хрипя, дважды врезала ему ногой в пах, и хотя там был надежный, железный канзорский гульфик, девушка вмяла его, и с наслаждением услышала, как наконец ее враг тоже орет от боли, сгибаясь пополам.

Не теряя ни секунды, она вскочила во весь рост, подтянув израненную руку к здоровой, насколько смогла — и всем весом рухнула латными перчатками согнувшемуся канзорцу прямо в лицо. Удар, он дернулся, потерял сознание, но и сама черноволосая выла от боли, сжавшись на земле рядом с ним. Пуля в кости нарывала так, что небо в глазах стало черным.

Отброшенный канзорец снова вскарабкался на вершину, и метнулся вперед. Анна поняла, что сейчас умрет с раскроенной топором головой. Она начала подниматься, уходить влево от рушащегося топора, уже зная, что не успевает даже подставить руку; транс позволил ей за долю секунды увидеть, как именно это будет — топор со всего размаха врежется в плечо сверху-вниз, косо пройдет сквозь наплечник, врубится в шею, кромсая артерию и горло, фонтан крови хлынет косо направо, солдат упрется ей ногой в грудь, с чавканьем вырывая топор, к этому моменту она уже перестанет чувствовать, бояться, плакать и быть, искалеченное нечто повалится на землю как мешок, прощайте… Топор косо врезался ей между шеей и плечом.

Но щит света вспыхнул и встретил его, выдержав удар. Алейна стояла на вершине Холма, вскинув руку, волосы ее бились по ветру, в глазах сиял гнев. Ее стремление защитить и спасти оказалось сильнее его желания убить. Канзорца повело, сила удара, отпружинившего от щита, развернула его. Анна зашипела от невероятного облегчения, выпуская всю боль и весь страх, схватила руку врага, дернула в неудобный ему разворот и яростным рывком сломала о свой армированный наколенник. Вытаращенные глаза, болезненный высокий то ли визг, то ли стон, латная перчатка врезалась ему в лицо, вламывая нос, еще раз, еще. Безвольное тело рухнуло наземь. Черноволосая знала, как снять с церштурунга огненную смерть, не приведя к ее взрыву: прижав узел, дернула короткий шнур, узел сохранился, а шнур расплелся. Мягкий, пружинящий пузырь лег ей в руку.

Выстрел герртруда раздался совсем близко, снайпер, не скрываясь, стоял в двадцати метрах от них. Пуля попала Алейне в грудь, но перед ней раскрылся такой же сияющий щит, яркие брызги взметнулись во все стороны. Из-за снопа искр в снайпера ударило обездвиживающее заклятье — Что же ты делаешь, девочка, церштурунги защищены от магии Чистотой! Лучше бы вешала на себя еще один щит! — он упал на колено, но справился со спазмом мышц, и резкими, быстрыми движениями начал перезаряжать огнестрел.

Анна бросилась, не к герртруду, она точно знала, что не успеет, а к Алейне, помня, что еще двое канзорцев взбегают к вершине Холма, и понимая, что жрица, освещенная снопом искр, стала отличной мишенью.

— Ложись! — на бегу хрипло крикнула она.

Но было поздно: справа практически одновременно грохнули два выстрела. Двое взбежали на вершину Холма. Кровавое пятно раскрылось у Алейны на груди, второе на плече, губы ее задрожали, молитва угасла, и девушка рухнула в траву… Первый стрелявший бросил малый огнестрел на траву, тренированным движением снял с пояса огненную смерть и, крутнув, швырнул ее в Анну.

Он не знал, что делает.

Она точно так же крутнула огненную смерть и метнула в ответ — а вместо того, чтобы увернуться от вражеской, встретила ее сдвоенным блоком своих перчаток. Пузырь лопнул, огонь расплескался вокруг — но весь втек, впитался в латные перчатки Анны, а брызги обтекали ее лицо, не причиняя вреда, и впитывались в кожу, волосы, озаряя черноволосую воительницу алыми всполохами — и стекаясь к ее рукам, в перчатки, в узорах которых снова замерцал угасший было огонь.

Второй церштурунг стоял за первым и быстро перезаряжал огнестрел. Он не ожидал огненную смерть со стороны противника, и потому лишь завизжал с искаженным лицом, когда осознал, что обречен — пузырь взорвался о лицо канзорца, и жидкий огонь заглотил его.

Первый уже выхватил меч и шестопер, прикрывая друга, но против воли обернулся, руки его дрогнули, и когда солдат развернулся обратно, встречая Анну во всеоружии, на его лице была написана такая смесь ненависти, что девушка внезапно злобно ощерилась.

— Спасибо, — шепнула одними губами, зная, что поймет.

Объятый огнем солдат кричал, катаясь по склону, у его друга от злобы тряслись губы и по подбородку текла слюна, а выкаченные глаза, казалось, сейчас лопнут. Его меч свистнул чуть ли не в двух ладонях от ее лица — так торопливо он нанес удар, так сильно хотел причинить ей боль. Анна хищно крутнулась на месте, уходя от следующей атаки шестопером, подсекла его ноги, однако он перекатился, увернулся от удара ее окованного сапога, только брызнули в стороны комья земли.

Вскочил, но Анна была быстрее и врезала ногой ему в живот, воин согнулся, резанул мечом Анне по голени, еще одна рана, еще одна боль — внутри нее все скрутило судорогой, руки тряслись, ноги слабели, сколько еще держаться, сколько еще… Она снова ударила его ногой, попала в бедро, он отлетел назад и упал, вскочил… Кровь застилала ей лицо, но девушка увидела, как внезапно за спиной врага воздвиглась монолитная фигура в полном тяжелом доспехе.

Дмитриус! Наконец-то!

Солдат развернулся на одном инстинкте, врезал оба удара в стального воина, но они не оставили даже порядочной вмятины на бронированном теле. Ответный удар молотом-кулаком размозжил его череп, как тыкву с рыхлым нутром. Стальной воин бил медленно, но с нечеловеческой силой.

Объятый огнем прекратил кричать, его тело мятой грудой чернело ниже по склону, но продолжало пылать и дымить черным дымом. Зашипел и грохнул его собственный пузырь, жидкое пламя наконец-то проело закаленный алхимической пропиткой внешний слой и пузырь взорвался — мертвый лежал в погребальном костре из двух жадно пылающих луж.

Упав на траву рядом с Алейной, черноволосая смотрела на страшную рану у нее справа под грудью. Ребра не спасли от пули, пробившей легкое. Девчонке оставалось жить минут десять… надо успеть не просто победить треклятых панцеров, но и каким-то чудом спасти ее.

Дмитриус возвышался над ними, закрывая бронированным телом. Анна встала, опираясь на его руку, уже с трудом держась на ногах и озиралась, не видя больше противников. На той стороне за вершиной шел бой, шестой и седьмой канзорцы бились с кем-то из Лисов. Но девушка была уверена, что трое пробудившихся и очень злых друзей без труда справятся с оставшимися церштурунгами.

Неужели она продержалась?.. Неужели справилась?..

— Вали снайпера! — прохрипела Анна.

Дмитриус зачем-то вскинул руку вверх, к ее лицу.

Снайпер метил черноволосой в голову, пуля врезалась в стальную руку, оставив вмятину, но не пробив полный двойной доспех. Только сила удара качнула латного воина, он слегка пошатнулся и заехал Анне по губам. Она с болью рассмеялась… содрогаясь от слабости и от бьющегося в венах адреналина.

Стальная голова заскрипела, медленным, нечеловеческим образом развернулась полностью назад, немое забрало смотрело на герртруда. Воин с лязгом двинулся на него. Солдат застыл, глядя на магическую тварь, которую не берут пули, затем вскочил и резво помчался вниз. Умный панцер.

Секунду Анне казалось, что все позади.

Но ее первый враг, с моргенштерном, пришел в себя. Только теперь Анна различила по маленькой нашивке на плече, что это старшина. Лицо его было разбито рухнувшим сверху сдвоенным ударом латных перчаток, одна рука ранена осколком меча, он сплюнул зубное крошево с кровью, утерся, выдрал осколок из мышцы, протяжно зашипев, и пошел на девушку, сжимая шипастую палицу здоровой рукой. Черноволосая ждала его, руки тряслись, губы тряслись, все внутри просило бежать, но сзади с трудом дышала Алейна, цепляясь за жизнь.

Удар, уворот, снова удар, шипы вошли в правую руку, не осталось сил даже кричать от боли, Анна врезала ему в колено, палица отлетела в сторону. Оба упали; не вставая, церштурунгер схватил ее за плечо одной рукой, второй потянувшись за ножом. Решил, что лежачую израненную девку он сможет прирезать, как свинью. Она вдохнула, не сопротивляясь схватившей руке. Транс почти сошел на нет. Выждала полсекунды, и когда канзорец нанес короткий удар ножом ей в шею, катнулась к нему. Нож вошел в землю, Анна вдавилась в солдата вплотную, как в любовника, заглянула в его серые глаза, в которых бесновалась ненависть, и плюнула кровью ему в лицо. Он с проклятием начал вставать, махнул рукой, она поймала кулак и вывернула его, залезла на канзорца, повалила его на спину и нанесла один за другим два точных удара латным кулаком ему в лицо. Обычно это было концом боя, но он очень хотел жить. Когда он успел найти в траве окровавленный моргенштерн, девушка не знала; неловкий, но сильный удар пришелся ей в щеку, шипы проткнули ее и воткнулись в язык, челюсть сместилась, несколько боковых зубов сломались и вмялись в десну. Анна плачуще замычала, повалилась на бок и замерла, держась за щеку рукой. Все ее силы кончились.

Канзорец с трудом поднялся, качаясь, черноволосая смотрела на него с земли сквозь кровь и застилающий глаза туман. Как глупо, подумала Анна. У меня же есть огонь в руках. Почему я не выпустила огонь. Он израненный, не обязательно в лицо. Выжечь руку и спину, когда схватила… Сейчас валялся бы на земле и скулил он, а не я… Глупо…

Но я победила. Я остановила их. Лисы будут жить.

Он вскинул руку, чтобы ударить.

Но тень канзорца ожила. Точная копия солдата выросла перед ним из черной вздымающейся мглы, перехватила занесенную руку — и обрушила темный, сотканный из теней, но тяжелый и убийственный моргенштерн ему прямо в лицо.

— Сдохни, — хрипло сказал Винсент, подходя ближе, вырастая над Анной, окруженный маревом кружащегося сумрака. И приказал тени:

— Добить.

Собственная тень канзорца послушно ударила своего родителя — еще раз, и еще.

Винсент длинно, презрительно выдохнул. Мантия из мглы, разодранная взрывом, клубилась и вилась обрывками вокруг мага, все его лицо было один сплошной кровоподтек, при взрыве он упал на живот, ударился лицом о землю и едва не задохнулся, пока был без сознания… Но Анна выиграла достаточно времени, чтобы Ричард привел его в сознание, и маг вступил в бой.

Он провел руками сверху вниз, мантия выровнялась, укрыла с головы до ног защитным маревом мглы. Тень с моргенштерном уже рассеивалась в воздухе: так всегда бывало, когда умирал тот, кому она принадлежала при жизни.

— Держись, Анна, — сказал серый маг, вытирая кровь с ее лица черным шелковым платком. — Сейчас мы вернем Алейну, и она поставит тебя на ноги.

Он двинулся на другую сторону, огибая вершину по склону.

Шея шестого канзорца была неестественно свернута — это мог сделать только Стальной.

Седьмой церштурунг лежал под ногами у Кела, уставившись в синее небо и редко моргал. Он все видел и слышал, но в ближайшие пять минут не мог и пальцем шевельнуть.

— Я парализовал его. С четвертой попытки! После обнуляющей гранаты!! Чертов церштурунг. — выдохнул высокий и красивый светловолосый мужчина с песочными часами на груди, вытирая пот на грязном от земли лице с проступившей сеткой лопнувших сосудов на щеках и вокруг глаз.

— Алейна умирает, Кел! — с нажимом сказал маг. — Если она умрет, то скорее всего умрет и Анна. Ты должен придумать, как их спасти.

— Ох… Свяжи этого, пока он не освободился! Не убивай, свяжи.

Ричард, хромая, влез совсем близко к вершине и встал на торчащем из земли валуне, глядя вниз. Он был дважды ранен ударами церштурунга, отвлекая того на себя, пока Кел пытался сковать его магией. Лучник морщился, но не трогал кровоточащий живот, а, сощурившись, целился вниз, до упора натянув лук. Там бежал снайпер, скатываясь по склону, оставив Стального далеко позади.

Ричард выстрелил. Стрела пролетела почти сотню метров по низкой дуге и ударила бегущему в спину. Его опрокинуло, вторая стрела, пущенная сразу вслед первой, мазнула мимо, но третья попала герртруду в ногу. Тот заполз за куст, но теперь, раненый дважды, никак не мог уйти латного воина. Который, медленно, но верно, шел по его душу.

— Вроде все, — отдышавшись и оглядевшись, сказал Винсент.

— Все. — уверенно подтвердил Ричард, снимая тетиву с лука и позволяя ему разогнуть тисовое плечо.

Оба повернулись к девушкам, распростертым на земле.

Светловолосый застыл над Алейной, схватившись за голову.

— Лечи ее, что стоишь?!

— Я вам не лекарь, — тихо возразил Кел без своей привычной бравады. — Жрец Странника, помните? Походные раны могу, а тут смертельная.

Девушка лежала в луже крови, ее легкое пробил выстрел герртруда. Винсент с трудом подавил желание призвать тень и приказать ей мучительно убить парализованного пленника. Хоть в Алейну стрелял вовсе не он, но какая разница… Воздев все еще дрожащие от слабости руки, маг соткал из мглы змей, и направил их на солдата. Ведь он знал, что канзорский фанатик чистоты, связанный магическими змеями, будет испытывать дополнительную, особо неприятную пытку от погружения в путы Ереси.

— Больше змей, — усмехнулся Винсент, — нужно больше змей.

Он ткал их, творя из тени лежащего, и приказывал оплетать пленника — еще, и еще, и еще.

— Эй. Красавчик. — процедил Ричард, крепко взяв светловолосого за плечо и заглянув ему в глаза тяжелым, темным взглядом. — Ты же из любой грязи чистым выйдешь. У тебя всегда есть игральная кость в рукаве. Придумай, как ее спасти. Извернись. Слышишь?

— Отпрясть назад, — скинув его руку движением плеча, бормотал светловолосый, бисеринки пота выступили у него на лбу, пальцы бездумно и легко касались то щеки Алейны, то ее предплечья, разгладили складку на ее рукаве. Анна снова мучительно застонала, забулькала от боли, кровавая пена пузырилась у нее на губах. — Подожди, милая, немного, подожди…

— Отпрясть назад? — нахмурился Винсент. — Это же только на вещи действует. Саму Алейну ты не вернешь в прошлое, какой она была до выстрела. Чтоб такое сделать, нужно высокое посвящение?

— Конечно, высокое, — буркнул Кел. — А я всего лишь Верный. Послушай.

Он тихо, но лихорадочно размышлял вслух.

— Рану отмотать назад не могу. Но вещь могу. Пуля же вещь.

— Ну так пуля и вернется в свое состояние до выстрела. Будет в траве валяться целая, на том месте, откуда вылетела. Или может даже обратно вернется в ствол. А рана-то останется!

— Не знаю. Это меч вернется. Кровь с клинка исчезнет, выщербины от удара исчезнут. А я получу отдачу: те раны, которые он нанес, а я стер из его судьбы. Ну, помнишь. Но на стрелах-то мы не проверяли. Пуля, она же отрывается от ружья. Она с ружьем больше не связана. Их судьбы разошлись. Она становится часть того, в кого попала. Их судьба стала единой. Изменишь судьбу одного, изменишь и другого…

— А отдача? Рана смертельная.

— Если рану Алейны получу я, она меня вытащит… Кто целительница-то у нас… Ох, Странник, пошли мне мудрости, раз уж не хватает силы!..

Кел весь покрылся испариной, светлые вихры торчали, присыпанные землей. Он был совсем не такой, какой обычно — уверенный в себе прохвост с неотразимой ухмылкой.

— Силы! — воскликнул жрец. Лихорадочно нашарил и вытянул висящий под рубахой амулет, дымчатый хрусталь тускло сверкнул на солнце.

— Отпрясть судьбу и так молитва с отдачей, — с тревогой сказал Винсент, напряженно глядя на амулет ведьмы. — А если ты еще и силы превысишь… будет полноправный откат.

— Пробуй, Светлый! — отрезал лучник, пальцы которого побелели, впившись вихрастому в плечо.

Кел шептал молитву Страннику. Он всегда отходил с этим в сторону, ненавидел обращаться к богу при остальных. Слишком личное. Но тут было некогда и некуда.

— Отец мой, странник по дорогам мира и судьбам людей, позволь ухватить нити судьбы…

Песочные часы на его шее покачивались и мерцали, молитва Страннику лилась, как тихий шепот. И песок в часах потек назад, снизу-вверх.

Келу было еще расти и расти до возможности действительно обращать время вспять — но обратить один эффект он мог попробовать. Зажмурившись, он скользил по линии судьбы Алейны, видя, что она умрет, если у него не получится. Чувствуя, что, если получится — весь откат за ее судьбу получит он.

Нить судьбы пули была четкая, не извилистая, ровная, как ее полет. Она хорошо тянулась назад — и крепко, можно сказать, намертво сплелась с тонкой, светлой нитью Алейны. Светловолосый тянул темную нить пули, снова и снова, всем телом и всей душой обращая ее вспять, вытягивая свершенное назад, делая его несвершившимся.

Пуля вышла из груди девушки, зависла между дрожащими ладонями Кела. Рана съежилась, кровь из рыжего дуплета втянулась обратно в тело. Хотя рваные прорехи в дублете и рубахе остались нетронуты.

Глаза Алейны широко распахнулись, она крикнула, рывком садясь. Растрепанные волосы цвета угасающего в углях огня, нечто среднее между темно-красным и огненно-рыжим, обрамляли юное лицо. Зеленые глазищи заполнили переживания: боль, подлость засады, смерти, страдание. Нет, не страдание. Сострадание.

— Анна! — воскликнула Алейна, глядя на распростертую, искалеченную подругу. Зажав кровоточащее плечо, она вскочила, будто только что не лежала здесь умиравшая, и бросилась к ней.

Кел развел трясущиеся руки, круглая пуля, целая, не смятая, упала на траву. Никакой раны на самом жреце не появилось. Он остолбенело смотрел на свои ладони. Винсент присел к другу, внимательно его разглядывая, словно искал отдачу.

— Ее не может не быть, — тихо сказал потрясенный Кел, чтобы Алейна не услышала. — Ты посмотри, что я сделал. Я ее по сути оживил. Но не срастил тело и не вдохнул жизнь, а более… — пальцы его двигались, словно перебирая невидимую нить, — …тонким способом. Как после такого может не быть отдачи?

— Боюсь, и отдача будет не такая примитивная, — сумрачно ответил Винсент, который в закономерностях и тайнах магии разбирался лучше остальных. — Ты не с ее раной работал, ты работал с ее судьбой. Вот и отдача будет на твою судьбу. Боюсь, как бы не зеркальная.

Дымчатый кристалл стал почти черным, тьма тяжелела внутри него непроглядным сгустком. Кел поцеловал ведьмин амулет и сунул его под рубаху.

— Отец мой! — вытирая пот, прошептал он. — Каждый раз ты открываешь что-то новое, что изумляет и поражает меня. Позволяешь стать чуточку мудрее. Спасибо тебе.

— А столько еще сокрытого в этом мире нас ждет, — без улыбки добавил маг, глядя на расстилающийся впереди мрачный лес с вырастающими то тут, то там вершинами Холмов.

Яркий свет угас, одновременно с со стоном Анны, и с ранами, затянувшимися у нее на груди.

— Ани, — сказала Алейна, гладя дрожащими пальцами окровавленные волосы подруги. — Мы живы, Ани.

— Жи… вы… — прошептала та, глядя в синее небо.

Дети Чистоты

Глава вторая. В которой читатель так и не узнает, что, собственно, это за Лисы. Зато побывает на параде в священном государстве Канзор.

Семидесятый холм окружала тесная чаща; в просветы между стволами едва протиснешься, а некоторые и вовсе уродливо, буйно срослись. Гротескные формы вздувшейся коры, будто и здесь в плену томятся какие-то фантастические монстры, а путник, может лишь гадать по безумию изгибов, какие. Редкие прорехи в этой нерукотворной стене прикрыли заплатки из пышно разросшихся кустов.

Такие рощи густятся темно-зелеными кольцами вокруг большинства Холмов. И, конечно, неспроста. Как-то раз бабка-толоконщица Мирв, заглушив грохочущие жернова и снимая с чана чугунную крышку, с охотой объяснила лисам, почему:

— Не люд эту защить сробил. Эт голмы сами зачищаются, от людев! Шоб глупы да вяселы, гуляны разны, к тварям-низвергам не совалися. А то ведь гуль-гуля шмыг за цепь, внутрь столбов пролезет, ан чудище его цап — и сожрет. Иль того хужей, подомнет буйну голову, замутит взоры, да пойдет бедовый по голмам чудищ высвобождать! Разум какой-есть потеряет… Оттого древы вокруг голмов так и лепятся, так и лепятся… Шоб людев не спускать.

Она погрузила в чан раму с натянутой мелкой сеткой, зачерпнула полную сеть рыхлой желтоватой массы и принялась встряхивать-перетряхивать ее, избавляясь от сока и попутно раскатывая массу равномерным слоем по сети, ловко формуя ее в ровный квадрат.

Старший смотритель Корник над бабкиной наукой надсмеялся:

— Кольцевые рощи? Никакая это не защита, — сказал он, укладывая войлочную подстилку на все еще влажный желтоватый лист бумаги, и накрывая сверху другим листом. — Просто Холмы невероятной магией сверху-донизу пропитаны. Немудрено: внутри каждого спит владыка великий, легендарное чудовище, нежить или архимаг, да из самых могучих. Они сами по себе магию источают, так еще Печать стоит многосильная, вокруг печати защитные обелиски и прочие магические контуры. В каждом Холме по-своему устроено. А сверху всего лежит великая охранная сеть. Как минимум пять тысяч лет уже!

Он постелил еще войлоку и аккуратно накрыл следующим листом.

— Когда так много высокой магии в одном месте живет тысячелетья, да еще и в малом отрезке под две сотни низвергов запечатано!.. Земля наша всеми стихиями пропитана насквозь. А древы, как и все живое, стремятся туда, где лучше кормят. Каждый куст норовит укорениться где из земли можно выкачать больше соков. Вот вам и чащи вокруг Холмов. Вот и расцветают колдовские деревья-травы, бродят невиданные звери, скитаются по Холмам чарные твари…

Смотритель Корник водрузил сверху последний, сотый лист.

— Ужас, а не книга получится. Толщиной будет с три ладони, на что вам такой монстр?!.. Ладно, тащите под пресс. Половину, все сразу не влезет.

Переплетчик и художник Стефан Цвейт, смешав краску с лаком и пробуя на обтянутой светлой кожей обложке, нахмурился цвету и потянулся за банкой с киноварью. Найдя после второго подмешивания искомый бордовый тон, он слегка высветлил его, а затем вынул бутылочку с бурыми крупицами, слабо звякавшими о стекло.

— Если выпарить сок глиняной холмовой мурвы, образуется бурая россыпь, — сказал он. — С виду как сухая земля или крупный темный песок, а на самом деле соль.

Суховатым пальцем постукивая по узкому горлышку, он высыпал полгорсти крупинок прямо в смесь.

— Растворяется за милую душу, и потом так стягивает, что краска лет двести не растрескается и не сойдет. Переплет будет водостойкий. Можно и сами листы обработать, но цвет станет темный. Да и дорого, сотню листов… Кстати, для чего вам столько?

Лисы не ответили.

Высокий человек с поблекшей кожей и выцветшими волосами смотрел на книгу, полную пустых страниц. Только номера красовались вверху на каждой, от единицы до двухсот.

— Книга Холмов? — переспросил Кел, глядя на него, словно пробуя это имя на вкус.

Хилеон кивнул.

— То есть, ты сделаешь почти десяток копий этой книги и раздашь ее доверенным хантам? Чтобы мы общались со смотрителями, с холмичами и ушельцами, в общем, исследовали Холмы и заносили всю информацию в этот общий свод? — спросил Винсент.

— Я сделаю одну книгу. Просто она будет одновременно во многих местах, — улыбка скользнула по сумрачному немолодому лицу. — Это называется Эгисово расслоение.

Чуткие пальцы Хилеона пришли в движение, и Лисы, притихнув, смотрели, как книга двоится, троится, восьмерится у них на глазах. Светоносный будто играл на невидимой арфе, последний широкий жест — и все восемь отражений разошлись в стороны. Перед Хилеоном висел в воздухе ряд из здоровенных, толстенных и абсолютно одинаковых томов.

Опустив книги на пол, он пояснил:

— Бумага пропитана стойкой защитой. Не сгорит в огне, не испортится водой, да и обычный удар меча ничего ей не сделает. Простые чернила использовать не выйдет, они будут просто стекать со страниц. Но в книге сможет писать каждый, у кого есть солнечная кисть. И написанное слово станет видно всем, у кого есть книга.

Солнечная кисть Хилеона была сама по себе маленькое произведение искусства: обоюдописчая, чем ближе к верхнему кончику, тем ярче блестит скрытый в ней свет; чем ближе к нижнему, тем гуще темнота.

— Дневная кисть пишет открыто, ее запись будет видна всем. То, что пишет ночная, прочту лишь я. Если вам понадобится написать что-то, чего не увидят остальные, пишите темным концом. И еще, ночная кисть может стирать то, что написано дневной, и наоборот.

— То есть, они одновременно бесконечный карандаш и стерка друг для друга? — спросил Винсент, обычно презрительное лицо которого озарилось удовольствием созерцателя.

Лисы столпились вокруг и улыбались. Рядом со Светоносным такое происходит часто. Наверное, это нормально, когда перед тобой стоит отчасти всемогущий человек, и скупыми движениями рук решает задачи, которые только что казались неподъемными. Внутри от такого светлеет и хочется улыбаться. «Отчасти всемогущий» звучит странно и даже глупо, но на поверку лучше всего отражает сущность Хилеона.

— Надо перенести в книгу всю информацию об уже исследованных Холмах, — заметил Кел. — Ты приказал всем собирать и приносить достоверные хроники, летописи и сказки?

Хилеон кивнул:

— Посадим писца прямо здесь, в библиотеке. Он занесет в Книгу то, что есть у смотрителей, все, что принесут из народа — и все, что отыщет на этих полках. Так что уже недели через две, книга Холмов станет на треть заполненной. Через пару месяцев наполовину… А вы и другие ханты заполните ее до конца.

Сказать, что книга Холмов станет желанным и долгожданным инструментом для любой ханты — значило не сказать ничего. В мире утраченных знаний, разрозненных обрывков и противоречивых легенд, невежественных смотрителей из выродившегося, хоть некогда и великого ордена, такой книги не хватало, как воздуха.

— Но она ужасно большая и тяжелая, — пожаловалась Алейна, наморщив нос. — Как ее таскать? В броневагоне возить нормально, но броневагон-то ни на один Холм не взвезешь.

— И близко к Холму через лесное кольцо не подъедешь, — кивнул Дик.

— Прелесть расслоения в том, что всякое воздействие на предмет проявляется на каждой из его манифестаций, — просто ответил Хилеон. — Мы сделаем книгу легкой, как перышко для носителя солнечной кисти, и тяжелой, как глыба для всех остальных.

Когда человек так легко и так верно решает вопросы, обычно ставящие тебя в тупик, границы возможного раздвигаются, и мыслить начинаешь по-новому. Светоносный свел руки друг к другу, медленно сжал в худые кулаки. Сказал — сделал. И удовлетворенно кивнул.

— На всякий случай, возьмите две кисти. Одну можно носить с собой, другую спрятать в повозке.

С тех пор книга Холмов хранилась у лисов в броневагоне, ведь никто посторонний ее оттуда не утащит. Даже с места фиг сдвинет. Так что Лисы в наглую клали свое сокровище на верхний люк, оставляя в качестве замка. Как вызов возможным грабителям и недругам: ну, попробуй отодвинь и открой!

Писчими стали Винсент и, как ни странно, Анна. У Кела оказался совершенно невыносимый почерк — тонкий, длинный и нечитаемый; Дмитриус, ясное дело, железными руками писать не мог, Ричард был вполне доволен своим умением бегло считать шкуры и стрелы, а также сэкономленные герши; читал он по складам, а писать не умел вовсе, и считал это дело для рэйнджера пустой тратой времени. Хорошим кандидатом на ведение книги была Алейна с ее академическим образованием в янтарном храме Лёдинга, но вот уж у кого всегда находилось достаточно иных хлопот: если не лечить, то собирать травы, цедить отвары и делать заготовки для зелий и мазей на будущее.

В итоге, книгу Холмов заполняли то Анна, то Винсент. Он сейчас и сидел за ней на крыше броневагона, открыв на семидесятой странице и описывая внешние признаки возвышающегося впереди Холма: высоту и форму, цвет мурвы, покрывшей склоны, какие стихии наиболее сильно чувствуются внизу и какие на вершине. В общем, стандартный свод.

Винсент также вживил в страницу три кусочка почвы — снизу, с середины склона и с вершины. С помощью смолы: они темнели в крупных каплях, словно останки древних насекомых. И в любой момент их будет можно вынуть оттуда для анализа.

Отдельно шло описание обелисков: их Лисы запечатлевали в специальную призму, а затем делали на страницу оттиски, получались маленькие живые картинки. Дотронувшись до каждой из них, читатель мог погрузиться в сохраненный образ и словно побывать в запечатленном месте.

— Чего это Дмитриус запропастился, — с беспокойством спросила Алейна. — Неужели герртруд такой прыткий, с двумя-то стрелами в тушке?..

— Какой бы ни был, Стальной не даст ему уйти, — равнодушно отозвался Винсент, даже не глядя на двоих пленников, прикованных к рабьей подвеске. Броневагон раньше принадлежал торговцам живым товаром, наличие цепей и кандалов и теперь было вполне на руку лисам, на руки и на ноги панцерам. Шейные кандалы надевать не стали, к чему унижать и без того униженных. Скованны они были совершенно обычным железом, без примеси всякой магии, а то вдруг один из них нульт.

Дорога, на которой встал броневагон, огибала Холм и уходила одним концом дальше в лес, а другим прочь из древней земли, на ровную, как блюдце, маленькую равнину, ведущую к поселению Землец.

— Ты лучше скажи, как там Анна? — спросил серый маг.

Анна наполовину ворочалась и стонала, наполовину спала. Тугая перевязь стиснула распухшее лицо; из-под нее торчала полая деревянная трубка, чтобы поить несчастную. Черноволоса почти сверху донизу была забинтована плетенкой, пропитанной отваром лечебных трав Разнодорожья. От нее пахло, как от избы травника в недели осенней засушки; сильнее всего воняла жирная черевичная мазь, хотя заживляющая сила мази была сильнее ее вони. И даже сквозь всю эту гремучую смесь пробился приятный запах холодящих раны мятных слез.

— Да так… — Алейна дернула углом рта, как всегда делала, когда была недовольна собой и своим трудом. — Я по одной ране сращиваю, боюсь сразу все исцелять, слишком много ран, поплывет она. От эйфории. Слишком много жизни вольется, будет как пьяная минимум неделю. Вот пулю из плеча вынула и срастила кость. Ну, болт выбрала и бок залечила. Вечером лицо, потом грудь, там не глубоко шипами пришлось. Пусть медленно, через день придет в порядок.

Это «медленно, через день», хоть и было сказано с совершенно искренним простодушием, сильно покоробило обоих пленников. Лица канзорцев, и без того по-злому неприязненные, сковала мрачная решимость бороться до конца. Сынам великой родины нельзя уступать злу. Мало того, что проклятая жрица у них под носом творит свои богорядвы, так еще и сам факт, что им, поборникам чистоты, приходится залечивать полученные в боях раны неделями и месяцами — а подбожникам посылают целительные дары, и они утопают в незаслуженных благах, когда каждая их молитва разрушает мир!..

Анна что-то замычала и попыталась перевернуться бок, но он был изранен сильнее, поэтому Алейна ласково, но решительно воспрепятствовала этому. Она толкла в маленькой ступке сон-траву и синюю соль, смешивая их, чтобы подруга, все еще взбудораженная трансом, ранами и невероятным напряжением боя, смогла крепко уснуть.

— Готово, — сказала наконец девушка. — Ани, зая, попей.

Израненная черноволосая жадно втягивала сонную воду деревянной трубочкой, аккуратно выпила всю чашку и даже не закашлялась. Ведь это был ее далеко не первый раз.

Уже спустя минуту она крепко спала.

Алейна встала и отряхнула штаны, испытующе глядя на пленников непредсказуемо-зелеными глазами.

— Теперь вы, бронеголовые, — сказала она.

Оба церштурунга канзорских диверсионных войск особого назначения приготовились к пытке. Винсент, прикрыв глаза, повел руками, и тени обоих ожили, налились весом и темнотой. Повинуясь кивку Алейны, тени схватили Карла, избитого церштурунга со сломанной рукой, прижали к стене броневагона — так, что он не мог двигаться.

Карл кричал. Твари тьмы цепко держали его, а живое порождение ереси, подбожница, нависла рядом и вливала в сломанную руку яркий, мучительный свет.

— Нет! — стонал он по-канзорски. — Не смей пачкать меня своей скверной, шлюха!

Голос у Карла оказался высокий, глубокий, страстный. Он мог бы петь тенором, солируя в хоре, только надо было отказаться от клевца.

— Я остаюсь чистым во имя Канзората… я остаюсь… ааа!

— Да пожалуйста! — в сердцах выкрикнула Алейна, отдернув руки с мирящим светом, видя, что тело солдата отторгает его. — Хочешь мучиться — мучайся.

Девушка обхватила его посиневший локоть, нащупала неестественный выступ под опухшей плотью — теперь она почувствовала его не только опытными, чуткими пальцами, но и на собственной шкуре. И рывком вправила сломанную кость.

Боль ослепила Алейну. Поджав скорченную словно огнем руку, она всхлипывала, отвернувшись от пленников, слезы градом катились по щекам. Канзорец тоже протяжно взвыл, но, глядя на плачущую девчонку, выдавил:

— Кара… настигла тебя… мироубийца, — он дышал тяжело, а всхлипывал тоненько, с подвывом, как обиженный котенок. — Погоди… Мир покарает тебя… еще сильнее…

— Высшая кара этого мира — тупоголовые мужики, которые не знают ничего, кроме войны и поисков врага, — развернувшись к нему, прошипела девушка.

У нее не было сил объяснять панцеру, что адская боль в совершенно здоровой руке была не наказанием-откатом за совершенное действие (совершенно не магическое, к слову), а свойством постоянно действующегосострадания. Матерь дала своим жрецам возможность тонко чувствовать тело больного, но обратная сторона этой силы заключалась в том, что лекарь вынужден переживать мучения, исцеляя их.

Целитель Хальды не спросит: «Так болит? А так?», тыкая больному в разные места — последствия каждого тычка он ощутит самолично. Как и все, что ощущает в данный момент тело пациента. Поэтому целители безумно благодарны Матери за возможность снизить эту боль. Но что делать, когда больной по той или иной причине не принимает обезболивающий, мирящий свет?.. Только терпеть. Со-страдание так называлось не зря.

К счастью, Алейна никогда не полагалась на одни только дары Хальды, на силу исцеляющего света — но пользовала и травничество, и полевую медицину, и даже академическую хирургию.

— Слушай внимательно, бронеголовый. Я не использую сил Матери на тебе. Буду лечить как травник, как ваш полковой фельдшер. Руками, мазями, благодатной канзорской алхимией. Могу оставить как есть, только руку закреплю.

— Даже благодатная помощь из рук подбожника причащает грязи, — вроде и твердо, но все равно жалобно ответил Карл. — Не надо мне твоего лечения.

— Как знаешь, — кивнула она, приставляя рейку к его руке и туго заматывая от плеча и вниз под аккомпанемент его слабых всхлипов. — Ходи с распухшей мордой, рань язык и щеки осколками зубов.

Тени, повинуясь кивку Алейны, отпустили его, и панцер обвис в кандалах, сжав губы бледной полосой. Хотя было видно, что после вправленной кости и шины ему стало легче. Девчонка повернулась ко второму пленнику и с удивлением заметила, что его взгляд не был полон неприязни, а скорее просто мрачный, но при этом какой-то… Сложно выразить одним словом.

Как если ты предан идеалам своей страны, но ты веришь и собственным глазам, и собственному сердцу, они говорят тебе, что враг достоин уважения и что по большому счету он тебе вовсе не враг; но ты не ставишь под сомнение войну и задачу стереть жрецов и богов с лица земли — просто не хотел бы стирать эту жрицу, эту девочку, ты бы хотел, чтобы она прекратила быть подбожницей и беззаботно смешивала травы где-нибудь в столичном штрайнстьют; но сражаясь с подбожниками и детьми скверны, ты увидел и услышал достаточно, чтобы понимать: у нее тоже идеалы и она так же не отступится, а значит, ваше обоюдное благополучие возможно лишь в ином, лучше мире, в другой жизни — а здесь победит либо верное дело Канзора, либо греховное владычество разрушающих мир богов. И тебе жаль, что это так, и тебе почему-то изнутри захотелось, чтобы это не было так, чтобы невозможное стало возможным, и стало можно как-то совместить — и величие безукоризненной Родины, и пылкую искренность убеждений зеленоглазой девчонки…

Вот это выражение осторожного сожаления, смешанного с затаенной, не осознанной даже самим канзорцем улыбкой, любующейся ее чистотой, Алейна и увидела на хмуром, мрачном лице пленника. Или ей показалось. Ведь как только он заметил, что жрица смотрит, недобро свел брови и словно закаменел. Словно привычно надвинутая броня, выражение неприступной твердости сковало его лицо. Ни капли доверия врагу.

Алейна вздохнула.

— Пей, — тихо сказала она, наклоняя горлышко баклаги к его губам.

Конечно, им очень хотелось пить, после изнурительного бега на холм и боя прошло уже полчаса. В глазах у безымянного для нее солдата промелькнула тень благодарности. Девчонка не подала вида, что заметила это, и протянула баклагу Карлу.

— Вода не из Храма, а из ручья, — не удержалась она. — Чистая от скверны.

Хоть к питью сей убежденный сторонник Чистоты припал без разговоров про грязь…

Сзади послышались шаги и кряхтение.

— Уфф!.. Больше вокруг никого, — громко сообщил Кел, который вместе с Ричардом обошел Холм по кругу в поисках лагеря церштурунгов, и вернулся обратно, изрядно запыхавшись.

— Сверху тоже не видно, — Винсент, оказывается, уже закончил с Книгой, слез с крыши броневагона и устроился в тени под густыми зарослями орешника. Надменный маг вылепил из серой материи комфортное кресло, в котором и восседал, откинувшись назад. Глаза его подернулись блеклой пеленой — как всегда бывало, когда он смотрел через одну из своих теневых слуг. В данном случае, Винсент скользящим полетом огибал Холм в теле ворона, сотканного из мглы, и внимательно разглядывал окрестности.

— Зато мы нашли их ночевку! — гордо заявил Кел. — А там припасы и кое чего поинтереснее.

— Мы нашли? — нахмурился Ричард, не любивший выскочек в общем, а этого выскочку в частности.

— Я был с тобой, поэтому тоже нашел, учи семантику, — беспечно отозвался светловолосый, который уже пришел в себя и натянул поверх походной рубахи свою традиционную накидку самоуверенности. — Без исходящего от меня сияния ты вообще бы ничего не заметил, так что рот закрой, а то зубарь влетит.

Ричард мог сколько угодно продавливать его взглядом, но так и не додавить до залежей совести, а только сломать гляделки.

— Где Дмитриуса носит? — буркнул вместо этого рэйнджер. — Это по его части.

Он держал в руках небольшой, но тяжелый механизм, явно созданный мехгардами. Только что канзорской печати на нем не было, но кто еще умеет создавать такие штуковины, как не механики-антимаги. Лисы уже сталкивались со сферами отрицания, так что печать здесь была и не нужна.

— В их лагере сфера только одна. А должно быть четыре, чтобы закопать по сторонам Холма, — объяснил Ричард. — Три других значит уже закопали. Раз Стального нет, пойду сам выкапывать…

— Да идет он, — сказал Винсент, ворон которого видел все сверху. — Вон, по склону спускается. И, хм, зачем-то несет канзорца. Которого ты подстрелил.

Латный воин тяжело лязгал, медленно двигаясь к броневагону. На стальных плечах лежал измочаленный герртруд с обломком стрелы в спине. Внезапно он двинулся и застонал.

— Гнилья кровь! — выругался от неожиданности Ричард. — Ты не добил панцера?!

— Удивительное дело, — поднял брови Кел, говоря негромко, зная, что Дмитриус услышит его даже с сорока метров. — Что это с тобой?..

Пленники исподлобья глядели на лисов. Они были развернуты к склону спиной, и своего собрата на руках у Стального видеть не могли.

Алейна вскочила, отерла руки о замызганные накладки, идущие по ее штанам от бедер до колен, и вгляделась. Увидев, что пленник и правда жив, она улыбнулась и легко помчалась вверх, навстречу латному воину.

— Ты не убил его, — ласково сказала девушка, касаясь стальной руки.

— Принес… тебе. — гулко раздалось изнутри доспеха.

— Спасибо. Опусти на траву.

— Сейчас?..

— Наконечник стрелы ходит внутри него, от движения твоих плечей. Если ты пронесешь раненого еще минут пять, он изрежет его внутренности, и я вряд ли смогу что-нибудь сделать. Ну и конечно, его упертые собратья опять заведут плач о скверне и чистоте.

Девушка говорила безмятежно, как собрату по детской игре. Темно-рыжие волосы поблескивали на солнце, веснушки смешливо сгрудились на наморщенном носу.

Стальной воин, помедлив, осторожно снял пленного с плечей и опустил его на землю.

В одной руке жрицы разгорелся бледный мирящий свет, впитался в спину герртруда; в другой сверкнул обоюдоострый цельнолитой ланцет. Алейна в одно движение взрезала рану, отбросила в гущу леса окровавленный обломок стрелы. Раненый глухо заревел, глаза его раскрылись, зрачки метались, взлетая наверх под веки. Он инстинктивно пытался перевернуться на бок, но жрица не дала, зажав ладонью кровоточащую рану.

— Хальда, милосердная матерь мне и любому встречному, — тихо, напевно взмолилась девушка. — Если я дочь твоя, то каждый на свете мне сводный брат или сестра, отец или мать, любимый или дитя. Нельзя не спасти ближнего; дай мне пригоршню твоего света — сколько смогу унести.

Руки Алейны засияли.

— Я так хочу поделиться им с другом или врагом.

Поток светящейся жизни влился в рану канзорского снайпера, она за секунды заросла.

Верная закончила молитву, а раненый уже спал. Вернее, он уже не был раненым. К счастью, канзорец не знал, что исцелен гнусным еретическим чудовством, а тем более, силой Богини.

Быстро заживив неопасную и неглубокую рану в его ноге, Алейна удовлетворенно кивнула и утерла пот.

— Тащи к остальным.

Легкая рука вновь коснулась Стального, и тут же, прыткая, как древесная белка, девчонка умчалась вниз к броневагону. Дмитриус неподвижно смотрел ей вслед, затем накрыл могучей стальной ладонью место, где Алейна дотронулась до него. Отвернулся и уставился на открывающийся впереди вид.

Зеленый покров густого леса с торчащими то тут, то там вершинами Холмов тянулся направо и налево сколько хватало взгляда. Семидесятый стоял на отшибе, на краю древней земли. Лес обнимал его с трех сторон, а спереди от Дмитриуса было просторно и свободно. Только цепочка старых, обветренных обелисков окружала подножие Холма. За ними темнело кольцо леса, а дальше светлел луг, расходился в гладкую и чистую, чуть цветастую равнину — ее пересекал росчерк сверкающей на солнце маленькой речки Повитухи, которая вилась между Холмов и вытекала на равнину, синяя, как сапфировая жила.

Дмитриус не мог видеть всей расстилающейся перед ним красоты. Но знал, что она есть. Он не мог проронить слезу по утраченным глазам, не мог вдохнуть свежий ветер с равнины и почувствовать в теплом воздухе, как широко зевает утро, переходящее в солнечный полдень… Так было и с Алейной. Стальной не мог ощутить или даже увидеть ее. Но он знал, какая она. И этого было достаточно.

Ворон на полной скорости врезался в мантию мага и растворился в ней без следа. Винсент, совсем не щурясь от солнца, смотрел на Дмитриуса через серый капюшон.

— Чего он там встал?

— Оставьте человека в покое, — Кел, умытый и просветлевший лицом, приподнял одну бровь. — Забыли слово «тактичность»?

— Я и не знал никогда, — ответил немытый, уже слегка обросший космами рэйнджер.

— У нас трое пленников, — Алейна была явно довольна тем, что не всех врагов поубивали, а одного она отвела от смертной черты. — Можно допрашивать.

— Для дознания и одного достаточно, — сплюнул лучник. — Хотя, больше не меньше, всегда можно… Молчу.

Перед пронзительным взглядом Алейны пасовали все, даже всегда уверенный в своей правоте Кел и жесткий, диковатый Ричард.

— Ну так начинайте, — сказала она. — Я свое дело сделала.

И уселась рядом со спящей Анной, легкими пальцами поглаживая волосы подруги.

Дмитриус спустился к броневагону, снайпера он нес не по-человечески, а взяв подмышки, на вытянутых руках. Удобно, коли твои руки из стали и не ведают устали! Форменные сапоги канзорца, хорошо потертые о северные дороги, волочились по чужой земле, которую немало топтали как свою. Герртруд не проснулся, когда его повесили на кандалы, только волосы прилипли к покрытому испариной лбу, потому что Алейна исцелила его именно так — жарко и накрепко.

Подойдя к девушкам, латный воин встал так, чтобы загородить их от взгляда пленников, и легонько стукнул пальцем себе по животу. Броня тут же вскрылась немалой дверцей, высотой почти во весь его торс, откуда высунулись четыре маленьких, сморщенных руки землистого цвета, и с большим трудом выдвинули тяжелый снайперский огнестрел. В его прикладе была полоска с гравировкой «Ганс Штайнер», а под ней больше двух десятков аккуратных маленьких зарубок.

— Анне, — проронил Дмитриус. — Заслужила.

И положил тяжелое оружие с удлиненным стволом у ног черноволосой.

— Итак, трое. Хороши, как на подбор, — оценил Кел. — Жаль старшины нет, Винсент его тенью убил. Ну что, служивые, поговорим.

Лица у церштурунгов были мрачные (если не считать того, что у первого лицо распухло и посинело от ударов), смотрели с неприязнью, закаленной в боях. Но за достоинством гордых сынов Канзора, за угрюмым презрением пряталось удивленное непонимание проигравших, казалось, выигранный бой: как же так? Как же так повернулось, что они сделали не так?

— Гадаете, что вы сделали не так? — спросил Кел, который использовал шепот разума и, глядя на пленников, понимал, о чем они в целом думают, мог уловить отдельные их помыслы и даже поймать мысли, как если бы пленники шептали ему на ухо. — Ну, прежде всего, Канзор зря пошел войной на Богов. Но за это отвечать будет весь Канзор… А вы конкретно… зря связались с серебряной хантой. Неужто бирки слабо блестели? — он потрогал серебряную бирку, прикрепленную к кожаному наплечнику. — Или заметили, но все равно решили, что сил хватит? Вот здесь и ошиблись.

— Не ошиблись. Был сильный план, — прошипел побитый Карл. Внезапно по-андарски и вообще без акцента. Оно и понятно, диверсионные жили в Мэннивее за годы до войны, чтобы, когда она начнется, знать Землю Холмов как свои пять пальцев.

— Чем сильный? — удивился Кел. — Сами себя в ловушку загнали: наверху спрятаться негде, пришлось прятаться внизу и после взрыва по-козьи скакать. Половина подъема, прибежали в мыле. Плюс не все сразу, а в три порции. Глупо.

— Вы должны были отрубиться. Первый добежавший вырезал бы вас, как свиней.

— В жизни, — очень серьезно сказал жрец Странника, пальцы которого снова непроизвольно перебирали невидимую нить, — постоянно что-то идет не так. Потому что разум видит два возможных поворота, а на самом деле их десять. Если не рассчитывать на это, ничего нормально не сделаешь. Хороший план предвидит, что одного из шестерых не вырубит. Или двоих. А лучший план вообще не вступать в заранее проигранный бой, так учит мой бог, Странник.

Побитый церштурунг презрительно засмеялся, хотя второй молчал.

— Ваши убоги не предвидели ничего. Что великий Канзор войдет в Княжества. Что власть магов над честными людьми закончится синими кострами, на которых сгорят все, кто не очистился. Что Фирхстагщелчком пальца разрушит вашу хваленую Охранную сеть, что твари из-под Холмов обрушатся на вас, и вы в полной мере познаете вкус ереси, в которой топили наш мир. Вы жили и не знали, что все это случится, Боги не предупредили вас. Они снова подвели тех, кто им поверил. И теперь скверна из-под Холмов пожрет скверну из Княжеств, а после мы вычистим всю мерзость огнем и сапогом. А ты, разрушитель мира, не предвидишь, что умрешь в корчах на костре.

Карл сплюнул кровь и спокойно посмотрел на Кела. В его блеклых голубых глазах сверкала канзорская гордость.

— Ты только что перечислил три акта величайшей мерзости, которые совершила твоя страна, — ледяным тоном ответил Кел. — Маги и жрецы тысячи лет спасали людей и запечатывали врагов рода человеческого под Холмами. Вы выпускаете их, и отвечаете за все зло, что они принесут. Поэтому…

— Оох… — герртруд открыл синие глаза и моргал, пытаясь понять, что происходит. Оба других пленника резко заткнулись. Снайпер был старше их по званию, решать, что говорить врагу во время допроса, должен он, а их дело — помалкивать.

— Пей, — сказала Алейна, протягивая герртруду баклагу.

Выпив воды, солдат быстро пришел в себя. И без лишних предисловий проклял девчонку, которая спасла ему жизнь.

— Ходячая чаша скверны, — негромко отчеканил он голосом, полным рубленого осуждения. — Против воли ты черпнула отвратной грязи своей и измазала мне самую душу.

Судя по неподдельной боли, звучавшей в его голосе, он был один из чистых, не тронутых магией. Тех, кто сохранил девственную чистоту до зрелых лет, ни разу не принял ничьих чар, отверг все заклинания врагов в боях — и с гордостью нес эту чистоту, как знамя. Теперь его гордость была растоптана.

— Ты знала, что я беззащитен и слаб, и воспользовалась…

— Все началось с того, что ты и твои друзья воспользовались нашей слабостью и беззащитностью. Когда сначала взорвали нас, а потом стреляли по нам из кустов.

— То были засада и бой, — канзорец говорил тихо, с полным самообладанием. — Легитимные приемы справедливой войны. А твои действия, после боя, нельзя классифицировать иначе как пытку пленного.

— И вправду, если один мужик отдал другим мужикам приказ убить, их убийства внезапно становятся легитимны и справедливы! То ли дело спасти панцера, чтоб он не сдох, вот что бесчеловечно!

— Просто на будущее, — вежливо уточнил Кел. — Следовало оставить тебя умирать?

— Следовало, — по-строевому четко кивнул церштурунг.

Лисы не в первый раз бились с канзами, и уже привыкли к подобному. Однажды, раненый солдат, даже находясь в полубреду, понял, что его лечат магией. И впал в такой припадок, что ударился затылком о камень, потерял сознание. Алейна вылечила его, но, очнувшись, он понял, что был исцелен с помощью скверны, разрушающей мир, и сбросился со скалы. Каково же было удивление лисов, когда падающего подхватил сотканный из мглы дракон! Потому что дракон был не из слуг Винсента, а чужой…

Серый маг скривился, глядя на снайпера, бледного от сдержанного гнева. Он считал его придурком, как и остальных жителей великого Канзора. Люди, по собственной воле поколениями отказываются от всех преимуществ магии, а теперь еще и восстали против тысячелетней мудрости богов? Месяц лечат перелом, который верная жрица Матери может зарастить за день; умирают от болезней, которые она изгоняет движением руки; предпочитают, чтобы их дитя умерло, вместо того, чтобы спасти его «скверной»? Как можно называть таких людей, кроме как идиотами? Канзорцы признавали алхимию, и развили ее лучше, чем остальные народы, но алхимия хоть и природная, в применении гораздо медленнее и слабее магии, никогда не даст тех же результатов и возможностей.

— Фирхстагпридет за тобой, разрушитель мира, — тихо сказал снайпер, синие глаза сверкнули. — Он посмотрит на тебя, и от одного его взгляда ты сгоришь в чистом, испепеляющем огне.

Фирхстаг, «гордость нации». Он говорил о Просперо, и при упоминании о нем все трое канзорцев просветлели лицами, налились гордостью. Мифический нульт, которым пугали всех магов севера. Хотя какой уж мифический — после всего, что он сделал.

Полтора года назад Просперо пришел вместе с пятой армией под неприступные стены Брандбурга, стоящего на великом истоке тверди, защищенного как никакая иная крепость в мире. Взмахом руки обрушил стены и башни, замки и дома. Обнулил всю магию, включая великий исток, на десяток миль вокруг. Вот просто так, взял и снес город, который пережил даже Нисхождение, простоял неприступным сотни лет.

Прошел год, королевство Бранниг стало одной из провинций Казора, а канзы вторглись в Антар, сильное и славное рыцарское княжество, один из столпов Союза. Вторглись и двинулись по антарской земле бронированным катком… А на захваченных территориях одна за другой вспыхивали искры синих костров. Кулаки Винсента сжались, потому что, как всегда, он против воли ощутил горящим на синем костре не незнакомого мага или жреца, а самого себя.

Великая северная война — вот что сейчас происходит к западу от Мэннивея, от Холмов. Но и Разнодорожье не осталось в стороне от битвы Канзора и Богов. Просперо пришел и сюда. Пришел втайне, тихо, когда никто не ждал — и одним движением руки снял великую охранную сеть. Холмы, спавшие тысячи лет, пробудились, и твари полезли из-под них.

Винсента восхищала такая поистине божественная мощь. Хотя «божественная» про арх-нульта звучало насмешливо. Серому магу было плевать, какие там убеждения у этого Просперо, что он за человек по характеру, что им движет. Главное, насколько он гениальный нульт. Ведь в мире, полном магии, великий нульт сильнее архимагов: он может обернуть магию против ее же носителей — высвободить энергию и направить ее как пожелает. Возможно, этот Просперо сильнее даже младших богов. Мог бы он победить Короля Ворон и спасти лисов, попавших к нему в капкан? Наверняка смог бы, капризный бог вообще не производил впечатление могущественного. Только и мог, что издеваться над беззащитными смертными…

Отчего же тогда Просперо так редко используют? Гордость нации ни разу не всплыл на антарском фронте. Никто не знал, как он выглядит — это при всей мощи канзорской пропаганды. Тайна личности арх-нульта была главным секретом разведки.

— Ваш герой и так наделал достаточно дел, — вздохнул Кел. — Что за дурацкие у вас понятия о героизме. Выпустить наружу врагов рода человеческого, и радоваться, как они будут уничтожать безвинных людей, которые здесь просто спокойно жили?! Это по-вашему Чистота? А если бы Холмы испокон веку стояли в Канзоре, и мы спустили тварей на ваших жен и детей?

На лицах солдат проступило легкое недоумение. Допрос проходил не совсем так, как они привыкли. Никто не макал их в кадку, не прижигал раны углями, не втыкал иглы под ногти, даже мочку уха никому не отрезали. Разведка не донесла церштурунгам, что ханта «Лисы» чрезвычайно склонны к задушевным разговорам у походного костра.

— Ну вот представим, — как ни в чем не бывало рассуждал Кел. — Пусть ваш план сработал и благодаря засаде со взрывом вы нас поубивали. Чего бы со Стальным делали? Пули его не берут, он бы пару ваших убил, остальным только бежать, спасаться…

— Дмитриуса они вырубили нульт-гренадой, которая была прилажена к бомбе — все-таки подал голос Дик, которому претила манера светловолосого всегда перехваливать их ханту. — А гремлинов внутри него контузило взрывной волной. Так бы он и валялся отключенный весь бой, если бы я их вштырем не разбудил, а они его не завели со второй попытки.

— Ну так разбудил же.

— Да, после того как Анна меня в себя привела.

— Ну так привела.

— Она одна после взрыва в сознании осталась.

— Ну так осталась. И продержалась.

Канзорцы смотрели на черноволосую. Тот, которого парализовал Кел, глядел с проблеском удивления и интереса. Он взбежал на вершину с другой стороны и не видел Анны в бою. А Карл своими глазами увидел, распухшим лицом и сломанной рукой прочувствовал, как одна едва отошедшая от взрыва девка раскидала их троих… в его глазах отражалась смесь неприязни и стыда. Стыд был настолько силен, что во взгляде канзорца не нашлось места уважению, но Ричард знал: когда стыд спадет, уважение проявится. Он знал, потому что уже не раз видел это.

— Мы не благодаря серебряным биркам и лисей доблести тут живые стоим, — подытожил Дик. — А потому что Анна выдержала.

Алейна с Винсентом кивнули. Кел явно был не согласен с этим утверждением и смотрел на ситуацию шире, как и положено жрецу бога судьбы, но спорить не стал.

— В любом случае, — сказал он. — Вашего положения это не меняет. Как ханта Мэннивея, мы уполномочены вас казнить на месте, по закону военного времени. На ваше счастье, никто из нашей ханты не погиб. Но вы пытались помочь низвергу, человечьему врагу выбраться. А за это в Земле Холмов убивают изобретательно и жестоко. Возвращают пробудителям все то зло, которое низверги причинили людям Разнодорожья.

Он сделал паузу. Но канзорцы и сами понимали, что с ними сделают в Землеце.

— Имеидся уложение обвымена военпленами, — сказал до того молчавший второй церштурунг. Акцент был сильный, Алейна и Кел поневоле улыбнулись.

— Вы вправе обменять нас на пленников из Мэннивея, в замке Брегнан, — пояснил снайпер. — Выручить до десяти гражданских. Или, может быть, остатки ханты «Ручейки».

Лисы переглянулись. Они знали Ручейков.

— Брегнан опять под вашими? — спросил рэйнджер. — Когда?

— Отбили месяц назад.

— Хорошо, — сказал Кел, подумав. — Если вы, не скрывая, расскажете все, о чем мы хотим знать, мы обменяем вас в замке. Если нет, сдадим в Землеце, там вас и закопают.

— Когда натешатся с червоточцами Холмов. С подползнями врага. С низвергским отродьем, — добавил Дик.

Церштурунги смотрели на старшего по званию, понимая жизненную важность его решения, а он думал тяжкую думку. Наконец поднял взгляд:

— Я Ганс. Буду говорить, если не станете сквернить Карла и Виргу. Скверните меня, я уже порченый. Их обещайте не трогать.

— Засунь свои условия себе в… — равнодушно начал Ричард.

— Согласны, — кивнул Кел. — Обещаем не использовать на них магию кроме той, что уже использовали. Кто под Холмом?

Церштурунги отрицательно замотали головами. Откуда им знать.

— Как вы прошли обелиски? В ваших вещах нет бирок. Неужто среди вас настолько сильный нульт, что обнулил их? Или какая-то алхимическая хитрость?

Кел не случайно задал сразу важный вопрос. Пленник дал согласие на допрос в обмен на жизнь себя и людей, и вряд ли будет саботировать первый же вопрос.

— Мы не делали ничего. В директиве было сказано: на закате обелиски бездействуют.

Лисы переглянулись. Новость была очень плохая. Обелиски — главная система защиты от твари, сидящей под Холмом. И от нежеланных гостей извне. Если погребенный низверг сумел подавить обелиски, даже на время, чтобы пропустить церштурунгов к себе на Холм, значит, он как никогда близок к освобождению.

— Когда получена директива?

— Ночь назад.

— Что в ней было сказано?

— Семидесятый холм, установить арснихты…

— Сферы отрицания?

— Да. Поставить засаду у обелиска, нейтрализовать ханту, которая придет.

— Откуда уверенность, что ханта придет?

— Не ведаю. Приказ был конкретный.

— Как вы его получили?

— Срочным способом, через птицу.

Кел молчал, внимательно на него глядя.

— Кого из ханты надо было доставить живым для допроса?

Губы Ганса сжались. Это был первый вопрос, на который он не хотел бы отвечать. Но глупо было бороться за этот ответ — он хоть и сдавал информатора, но все же не стоил борьбы.

— Тебя.

— То есть, вы знали конкретно, какая ханта придет, и кого из нее брать живьем.

— Да, Лисы.

Алейна в недоумении смотрела на своих. И как они могли узнать, если мы сами до вчерашнего дня были не в курсе? Панцерам надо было успеть получить приказ, добраться до семидесятого, все подготовить…

— Откуда прилетела птица?

— Не ведаю.

Лисов нанял холмовладелец Вильям Гвент, нанял позавчера ночью, то есть немногим больше суток назад. Они были поблизости от принадлежащего Гвенту семидесятого Холма, вокруг которого последние дни творилась всякая странная шелупень. Взяв контракт, Лисы добрались сюда за день. Одно дело, готовить засаду против какой-нибудь ханты. Естественно, какая-то ханта придет на Холм, раз тут замечены странности — это часть работы наемников Мэннивея, зачищать древнюю землю от пробудителей, ловить выползающих на поверхность младших тварей. Но если ждали конкретно Лисов, если вражеская разведка знала о них, выходит, в окружении Вильяма Гвента сидит враг.

Светловолосый помолчал и кивнул.

— Значит, вы излазили весь верх Холма, и прикопали сферы в чаще у подножия, в трех местах. Второй день здесь?

— Нет. Пришли в ночь. Работали с рассвета.

Чертова канзорская эффективность. Мы бы провозились весь день, подумал Винсент.

— Значит, ночь и с утра до обеда, — подвел итог Кел. — И что странное было за это время с семидесятым Холмом? Особенно на закате?

Все предыдущие вопросы задавались для разогрева, этот был ключевой.

— Ничего странного.

То, что он лгал, было понятно даже простодушной Алейне. Другое дело, шепот разума позволял Келу не бояться лжи. Обычно. Но сейчас, судя по застывшему лицу, жрец не смог расслышать неразличимо-тихий шепот мыслей герртруда.

— Вот как, — сказал он. — Ты, братец, еще и нульт.

Синие глаза не дрогнули.

Кел отвернулся от снайпера и шагнул к солдату:

— Карл, что странное было с этим Холмом?

— Ты дал уговор! — Ганс угрожающе дернулся, резко зазвенев кандалами.

— Мы дали уговор не использовать новой магии. Новой я и не использую. Карл? Что странного было с этим Холмом?

— Ничего странного.

— Свет? — переспросил Кел удивленно, отвечая не на слова Карла, а на его мысли. — Весь Холм охвачен призрачным светом?.. На закате?..

— Мразные мироубийцы, гниль подбожья, мешки скверны, вы будете гореть заживо, — в лицо снайпера было страшно смотреть, глубоко посаженые синие глаза пылали на маске мрачной ненависти.

Плащ Кела взметнулся, свистящий ветер обрушился на герртруда, заглушая хулу, воющий поток влился пленнику в глотку, в легкие, за мгновение выгасил все звуки, рвущиеся от панцера, остались только завывающий ветер, задушенные всхлипы и звон цепей. Серо-зеленые глаза смотрели в горящие бешенством синие, и канзорцы увидели, что во взгляде подбожника затвердевает такая же гордость, как и у них самих.

Ганс Штайнер бился, задыхаясь, явив ярость Чистого, перед которым мерзость стояла на расстоянии вытянутой руки. Но он не мог сказать ни слова. А жрец Странника поднял руку и стискивал ветер, выдавливая весь воздух у него из легких. На висках канзорца выступил пот, воздуха уже не было, он задыхался, беззвучно хрипел в цепях, дергал пальцами, ища опору, лицо его стало синеть. Кел выдрал из него ветер резким движением руки, и тут же послал обратно, влепил свистящую оплеуху, ветер ударил герртруда затылком о броневагон.

— Вы забыли, кто здесь кто, — сказал светловолосый ледяным тоном. — Вы напали как трусы и подлецы, из засады, в спину. Вас было больше. Но вы проиграли. Мы побили вас, без единой потери, вы живы только по нашей милости. Помните, кто вы: жалкие побитые псы. Оскалите пасть — вам выбьют зубы. Еще одна хула на богов — и смерть.

Церштурунгов нельзя было взять на испуг. Но они хорошо понимали реалии. Какой смысл умирать, когда можно выжить и снова встать в строй? Лисы не убьют их, коли они выполнят договоренности. Жрица Милосердной Матери не позволит, да и Странник миролюбивый бог. Если не лезть на рожон. Один за другим, солдаты кивнули, и хрипло дышащий герртруд тоже принял правила игры.

— И снова Карл, — отступая, сказал жрец как ни в чем не бывало. — Так что там с призрачным светом, на закате озарившим весь Холм?.. Он был почти незаметен в алых лучах солнца?.. Но Ганс и другой нульт в вашей группе почуяли необычайно сильный прилив магии и скомандовали всем быстрее бежать сквозь обелиски… Ооо… Кодовое название вашей группы «Железные кролики». Подходит, фыр-фыр. Вы поднимались, лучи заходящего солнца вместе с вами отступали вверх по склону… а там, где установилась вечерняя тень, свет из-под Холма не шел. Получается, он реагировал именно на движение солнца. Нульты осмотрели вас, но магии не обнаружили… Чем бы ни был этот призрачный свет, он никак вас не затронул.

Канзорец не проронил ни слова, но Келу это было и не нужно. Если человек не тренирован как следует, чтобы контролировать поток мыслей и образов, возникающих в его голове, когда о них заходит речь — он неминуемо будет вспоминать. Конечно, если чтец разума достаточно искусный, чтобы разматывать клубок воспоминаний в нужную сторону, но Кел за последние месяцы в этом сильно поднаторел. Он задумчиво рассмотрел обрывочное, но полноценное воспоминание солдата.

— Другие странности? Звуки? Ночные существа? Обелиски, они вспыхивали и мерцали? Вы видели поблизости каких-нибудь тварей? А кстати, где духи?.. Ни одного духа?..

Церштурунг молчал.

— Понятно. Вирга, что странного было с Холмом?

— Кланцштадт, — отрывисто бросил герртруд. — Кланцштадт.

Он пытался помочь собрату направить поток мыслей в иную сторону, заглушить воспоминания о Холме.

Вирга изо всех сил думал о град-параде. О лейб-марше гвардейцев сопровождения, ведущих Героев Нации. Широкая улица заполнена музыкой, приветственными криками и людьми, но это не толпа — это единая семья. Это связанное общим порывом войско сынов и дочерей своей страны. «Кланцштадт!» кричат они, кричит единый голос Канзора, встречая гордость нации, маршем идущую во главе парада.

Канцлер стоит на высокой бронь-платформе, где живые цветы гармонично украсили рифленую темно-зеленую сталь. Из нежных цветочных форм вздымаются мрачные, волевые тела пушек. Ощетинились дулами во все стороны, смотрят из проклепанных по контуру бойниц. По правую руку от главнокомандующего поднял руку Неудержимый — Приам Герр Кинкель, по левую неподвижно замер Несгибаемый — Дитрих Герр Платц. Грудь маршалов южной и северной армий украшают ровные лучи из наград, солнце блестит на медалях героев, утверждая их равенство небу.

Гордые полотнища флагов волнуются над улицами и площадью, вихрятся над бордовой, оранжевой, красной черепицей крыш. Длинные стяжки алеют меж домами, венчая гирлянды белых и красных цветов, увитых золотыми лентами. Красное, золотое и белое, наши цвета. Кровь преданных и погибших предков, добровольная кровь нынешних поколений, преданных своему делу и отдавших себя государству; золотая канва драгоценности наших потерь и величия наших завоеваний — и белое солнце чистоты, защитившей и спасшей нашу расу, а ее руками и весь мир.

Повсюду празднично, красиво, везде счастливые, здоровые лица. Нет ни тени беспокойства, ни тени бедности, ни мысли о недовольстве. Есть лишь счастье, что нам довелось родиться и вырасти в такой стране. Есть лишь уверенность: так будет всегда. Ведь мы — единая нация, мы — будущий Канзорат. Мы — нынешний Канзор.

Играет музыка, и чувства теснятся в груди ей в такт.

Повсюду цветы, ленты, облака конфетти, расшитые золотые полотна и золотистые рамы окон, и снова цветы.

Вслед за Канцлером с маршалами едет платформа героев, и там, наверху высокой колонны стоит, целясь в толпу, Беспощадный — Хансель Герр Труд, лучший снайпер страны, а значит, мира. Он стреляет прямо в горожан и не знает промаха: бутоны роз бьют в плечи красавиц, и те, взвизгивая от восторга, поднимают их высоко вверх, чтобы всем было видно, что они поражены в самое сердце; что Хансель выбрал их! Кавалеры тут же подсаживают счастливых девушек с бутонами к себе на плечи, и они машут руками, раскрасневшиеся, гордые, прекрасные.

Внизу на той же платформе лучшие из лучших: герои разведки, всех видов пехоты, штрайдеры с огнестрелами наперевес. Следом другая платформа, поменьше — но эффектнее остальных. Огни пылают в узких бойницах у нее по бокам, искры сыплются на мостовую, на платья, прически, протянутые руки людей, но никому не вредят, только щекочут теплом и светом. Чистая вода циркулирует в прозрачных трубах между огнями, и золотые шарики несутся в потоке, искрясь на солнце. Конечно, здесь возвышаются лучшие из альфертов — боевые алхимики жонглируют разноцветными шарами, поминутно взрывая их в искрящиеся столпы фейерверков. Люди кричат от восторга. Но вдруг звучит барабанная дробь и музыка стихает. Вокруг альфертов поднимается высокая сеть. Что они надумали? Секунда, и алхимики жонглируют жидкой смертью, перекидывая друг другу с десяток пузырей, мерцающих огнем, вот ведь бесстрашные ловкачи! Вирга следит за этим, затаив дыхание. Он уже знает, что делает жидкий огонь, но сейчас не время омрачать красоту и радость, Вирга гонит воспоминания прочь.

Дальше тяжело ступают лязгающие слитным строем панцермейдеры, люди-крепости. Пружинные доспехи скупо блестят на солнце, каждое движение сильнейших воинов выверено и точно.

Огромная тень плывет над улицами и площадью, застилает дома — низко над городом реет новое достижение нации — Покоритель Небес. Гигантский овал, увитый сеткой канатов, и изящный кораблик, висящий под ним. Неистовству радости и торжества нет предела, земля содрогается от криков приветствия, летящих в небо.

Вслед за небесным кораблем следует платформа с надеждой и опорой государства, с детьми чистоты — нультами. Лучшие из лучших съехались на парад со всех концов чистой земли, земли порядка: здесь есть и Невидимки из нульт-разведки, и «белые щиты» боевого заслона — надежда и опора наших войск, и прославленная группа церштурунгов «Ласточка», и сиятельный Корпус Чистоты. Инквизиторы Ордрунга в алых плащах с церемониальными синими пиками. Посреди платформы пылает синий костер, в котором горят два скульптурных чудовища: порченый Хаосом мужчина со щупальцами вместо рук и ног, со змеями вместо волос и ненавистью на искаженном, нечеловеческом лице; и надменная ведьма с магическим жезлом, открывающая провал в темные миры.

Но даже среди инквизиторов выделяется огромный Хаммерфельд, знаменитый молот которого, Пушинка, стоит стальным древком вверх. На голове человека-крепости нет шлема, сегодня редкий случай, когда можно увидеть его лицо: суровое, с выбеленными солнцем коротко остриженными волосами, верящее, сильное. А перед ним улыбается Юна, самая младшая из фирхстаг. Сегодня она причислена к гордости нации, сам Канцлер приколол ей золотящуюся лучами медаль. Юне пятнадцать лет.

Следующая платформа окружена двойным кольцом гвардии. И она пуста. Но все знают, что это не так, в центре платформы стоит Просперо. И улица с площадью смолкает, когда великий появляется среди обычных людей. Руки тянутся в сторону платмормы, женщины плачут, глядя туда, где он стоит; у многих мужчин предательски блестят глаза. Сердце дрожит, а душа ликует при встрече с идеалом.

Что будет с человеком, чистота которого запредельна? Даже нульты не смогут увидеть его, даже их глаза недостаточно чисты, ведь «и малая скверна — ослепляет». Магия и боги отравили слишком многое в нашем мире, Просперо живое напоминание даже нам, чистым детям неба и солнца, детям мира и великой страны — что каждый небезгрешен. Недостаточно чист. А значит понятно, в какой опасности наш израненный мир.

Мир. Такой огромный и славный, разный и яркий, великий — трудно поверить, но наше общее сокровище, наш мир уязвим. Он едва не погиб семь столетий назад, Хаос выплеснулся повсюду, раскалывая континенты, уничтожая цивилизации, разрушая города и судьбы, убивая и калеча людей. Это случилось по вине губителей мира, магов и богов. Долгие, мучительные столетия слабое человечество боролось, чтобы только остаться в живых. Затем преодолевало Хаос и порождения скверны, а победило лишь благодаря появлению Чистых. Процветание охватило Канзор, процветание и спокойствие были повсюду.

Но теперь боги вернулись, чтобы снова взять людей в рабство, чтобы снова расколоть сущее. Змеятся трещины, мир трещит по швам от их магии, миазмы скверны расползаются повсеместно, из-за них мы слепы. Но Просперо, носитель высшей чистоты, спасет нас. Он обуздает губителей мира и не даст им снова обрушить небо на головы людей.

Парад закончится на площади, где юным сердцам, еще не познавшим, в чем скверна магии и богов, покажут ее во всей полноте. Магов и жрецов привезли на Кланцштадт — и после того, как они явят свою разрушительную магию, Просперо очистит каждого. И тогда дети увидят, как разрушительная сила их магии, вместо того, чтобы подтачивать мир, обрушится на самих виновных.

Вирга очнулся от того, что Кел положил руку ему на плечо. Серо-зеленые глаза жреца светились восхищением. Секунду Вирге, не окончательно пришедшему в себя, казалось, что светловолосый один их них, один из ликующих в восторге сынов Канзора. Ужаснувшись, осознав всю глубину ереси этой мысли, от отшатнулся, уперся затылком в броню.

— Спасибо, — сказал Кел. — Спасибо.

И только теперь Вирга понял, что его воспоминания были слишком яркими, полными и живыми. Как если бы кто-то умело вызвал их на поверхность из глубины.

— Чего ты раскопал в его памяти, красавчик? — спросил рейнджер, нахмурившись. Мрачень не любил, когда копаются в мыслях, считал самой подлой формой магии: влезать человеку в голову, в помыслы. Но разведка есть разведка, допрос есть допрос. Глупо было отрицать, что методы Кела подчас быстрее, проще и при этом эффективнее старой-доброй огненной соли под срезанные ногти.

Светлый вкратце рассказал о параде, на котором столь неожиданно побывал. Отступив от пленников, Лисы слушали и качали головами. Канзор для жителей севера оставался загадкой, закрытая и суровая страна победившей Чистоты и жесткой дисциплины. Лисы не бывали не то что в государстве панцеров, но даже ни в одном из его сателлитов; кто знает, как они там живут, что творится в головах у солдат армии, напавшей на Княжества, сжигающей магов и жрецов на синих кострах?

— Но вот что интересно, — добавил Кел, нахмурившись точь-в-точь как рейнджер. — Там на платформе, среди главных нультов всего Канзора, ехал наш… знакомый.

Все изумленно уставились на него. Знакомый?

— Человек-гора.

— Хаммерфельд, — произнес Дмитриус так громко, что даже пленники услышали и замерли.

Лисы разом посмотрели на Анну, но воительница спала и не слышала страшного имени. Затем все глянули на Ричарда, который заплатил за встречу с Хаммерфельдом самую страшную цену. Лучник стал мрачнее обычного.

— Так он гордость нации? Один из лучших нультов Канзората? — дернув щекой, спросил он. — Тогда понятно. Неудивительно.

— Нет, удивительно, — резко возразил Винсент. Маска его непроизвольно исказилась страхом и гневом, но маг тут же совладал с собой, и она разгладилась. — Что он делает здесь? Вдали от фронта?

— Мы с ним повстречались, ммм, две недели назад, — сказала Алейна. — Получается, он тогда и шел в Холмы.

— Вместе с крошечной армией, — добавил Дик. — Скрытно.

— Надо узнать, для чего он здесь, — все так же резко и настойчиво допытывался Винсент.

— Мы и так уже знаем, — негромко сказал Кел. — Сложите дважды два. Канзорская диверсионная группа закладывает сферы отрицания под обелиски, пытается взорвать центральный. Всеми силами ослабляет защиту Холма. А две недели назад в Ничейные земли прибыл элитный отряд с носителем Чистоты сильнейших нультов во главе. Естественно, это звенья одной цепи, и нам «посчастливилось» получить этой цепью по хребтине уже дважды!

— Хаммерфельд руководит спец. операцией по пробуждению низвергов, — произнес Ричард, взвешивая это пугающее знание. — Операцией по пробуждению низвергов.

Все против воли поежились.

Рэйнджер с Келом опять яростно спорили.

Дик настаивал, что на допросе враги нарушили договоренность и ничего не раскрыли, отделались неважными вещами, а о важных умолчали. Так что нужно сдать их жителям Землеца, показав раз и навсегда, что не пошедшим на реальное сотрудничество — не светит ничего, кроме мучительной и вполне заслуженной смерти. Кел же считал, что жизнь «Ручейков» важнее мести, лучше обменять их, в общем, сдавать канзорцев местным не собирался. Ричард сказал, последовательно: что «месть» здесь вообще не при чем; что половину из Ручейков как пить дать осушили грюндерсысо своими кровавыми операциями по пресечению магии; а у жреца песочные часы на плечах вместо головы.

— Пора к работе приступать, — сухо напомнил Винсент, который к разборкам друзей был по большей части равнодушен, а вот про дело не забывал. — Кел, ты бы звякнул господину Гвенту. Сообщил об отряде церштурунгов на его Холме.

— Рано, — отрезал жрец, отвлекаясь от своих мыслей. — Данных еще мало, нашего строгача отвлекать… Пошли лучше воронку посмотрим. Нам платят за расследование, давай уже приступать.

— Да неужели, — тихо усмехнулся серый маг, вставая и расправляя мантию.

— Дмитриус! Мы пошли наверх, обследовать воронку и обелиск. А ты будь с Алейной, сторожи панцеров. Сферы потом выкопаем.

Безликий

Глава третья. Где рассказывается, что за таинственные Холмы темнеют вокруг и как героические ханты охраняют древнюю землю.

А исследователи семидесятого Холма внезапно сами становятся предметом исследования, и не только.

«Странные земли прячутся в тени великих гор, милорд. Вы просили рассказать о них в моем осеннем отчете — повинуюсь и рассказываю. Хребет мира протянулся с запада на восток через весь континент; по левую сторону раскинулись Княжества, по правую теснится тысяча баронств, клубок из крошечных, вечно воюющих стран, постоянно меняющих свои границы. А в центре между ними, под сенью самых высоких пиков, притаились Ничейные земли: невеликий в размере, но столь богатый в истории и столь важный в стратегии клочок земли.

Это непонятные места. Не заснеженный север и не изнеженный юг; суровая, но цветущая земля. Меж неровными возвышенностями блестят нити множества малых речек и ленты двух заметных рек, одна из них гордо и плавно сходит сверху-вниз, вторая вьется, блеклая и тонкая, сбежав из плена Туманных гор.

Туманные горы издревле отграничивают Ничейные земли справа. Слева ширятся Княжества, сверху шумит малое северное море, глубоко врезавшееся в толщу Фьордов. Правее, но все еще сверху, дымятся топи и продуваются ветрами лиги неприветливых пустошей. А снизу проходит граница священного Канзората, который поглотил уже десятки стран и подошел вплотную к границам Княжеств…

Посередине равнины, в изгибе реки, разросся славный Мэннивей, торговый город-на-холме. Воровской град, столица бандитского края, прибежище людей и нелюдей настолько разного толка, какое только и может существовать в самом сердце Ничейных земель.

Старинные и уважаемые преступные Кланы создали город с полвека назад, и заправляют всем вокруг. За полвека здесь многое изменилось: цепочки торговых караванов потянулись по древним трактам после столетнего перерыва; незаселенные, невозделанные и дикие земли понемногу зацветают и по чуть-чуть застраиваются руками безымянных трудяг, которые изначально родились здесь пропащими, либо пришли сюда, чтобы сгинуть…

Проходящие через Мэннивей огромные богатства отчасти оседают в нем, делая и без того противоречивый город поистине гротескным. Стонущая бедность переплетается с вопиющим богатством, анархия диких племен и беспредел равнинных банд соседствует с жестоким законом и дисциплиной Кланов. Рабы бок о бок трудятся со свободными, бесправные соседствуют с бессовестными, разношерстные толпы местных или почти-уже-местных каждый сезон пополняются пестрыми группами свежих странников и беглецов.

Дни здесь полны обмана и лжи, ночи — веселья и свободы, сумерки разочарований, а рассветы надежд. Братство плаща и кинжала, брачный союз молота с наковальней, родина хитрой выдумки, отечество звонкого кошелька — так и живет этот причудливый гобелен человеческих судеб, полный драных, торчащих нитей, как и канувших в гущу концов, которые уже не сыскать. Так и живет это негосударственное государство, странная не-страна — Мэннивей.

Соседние государства, во сто крат более могущественные, не лезут в дела Ничейных земель. Почему? Потому что рядом с равниной, на многие лунны вперед, неровным мрачно-зеленым ковром темнеет густой, почти не знавший вырубки лес. И повсюду из гущи этого леса вздымаются молчаливые, древние Холмы. Тысячью холмов бугрится земля, а примерно две сотни из них настолько особенные, насколько это возможно. Ведь под каждым из них сидит низверг.

Низвергом может стать каждый, даже вы, милорд. Конечно, если вы сподобитесь быть достаточно велики в мастерстве, которому учитесь. Представим, что с этого дня прошли годы, и вместо того, чтоб быть достойным королем, вы стали жестоким и ненавидимым тираном! Но с вашим даром вы будете не просто тиран, а Владыка Воды. Ваша магия станет так сильна, что вас будет попросту невозможно уничтожить: вода бессмертна, даже испарив ваше тело, враг лишь выпустит вас на свободу. Поймать вас в непроницаемый сосуд так же не поможет, силой льда вы пропитаете материю сосуда, сделав его хрупким и расколов на тысячи кусков. Или попросту шагнете в грань воды и перельетесь куда угодно в мире, чтобы восстановиться в полной силе сию же минуту. Даже исторгнуть из мира поможет далеко не всегда — великие свободно путешествуют по измерениям и граням. В общем, на такого как вы практически не будет управы! Но если вы причинили смертным достаточно вреда, у них остается лишь один выход: низвергнуть вас и, пользуясь периодом вашей слабости, захоронить под Холмом. В сложнейшей ловушке, созданной специально для вас, в гробу, из которого вы не сможете найти выход.

Или, быть может, вы на самом деле не человек, а демон высшего круга, спрятавшийся в человеческой плоти и ждущий часа, когда станет королем? Или душа Короля-некроманта, вселившаяся в ребенка? Чудовище из внешних миров? Лорд Хаоса? Да будь вы хоть кто угодно: если вы могучи настолько, что даже объединенным армиям нескольких королевств и совместной мощи коллег-архимагов не получается вас просто убить, то что останется с вами сделать?.. Создать для вас подходящую темницу. Спи спокойно, низверг, не тревожь смертных. Тшшшш.

А если таких как вы, с годами становится много?

Пять тысяч лет, из столетия в столетие, в Ничейные земли свозили врагов рода человеческого. Везли со всего мира — чтобы запечатать здесь, под защитой древней Охранной сети. Никто уже не знает, кто и зачем создал эту сеть, кто и когда захоронил первого низверга, память об этом давным-давно утрачена. Но кто-то совершил этот подвиг, и сила Сети столь велика, что с тех пор каждого бессмертного, которого не удается уничтожить — везут сюда. Чтобы навеки посадить в тюрьму, запечатать под одним из Холмов.

Увы, низверги не бессильные пленники и не рядовые заключенные самой странной тюрьмы на свете. По сути, вокруг каждого из них выстроена собственная, уникальная, филигранно продуманная тюрьма. Но если вы настолько могучи, что сама смерть отступила перед вашей силой, то даже низвергнутый, запечатанный, скованный кольцом защитных обелисков, вы можете когда-нибудь отыскать способ вырваться на свободу. В конце-концов, у вас достаточно времени — чаще всего, целое бессмертие.

И если случится так, что ценой мучений и потерь вы все же умудритесь выбраться, то не откажетесь от справедливой ярости и покараете жалких смертных, посмевших запечатать вас. Что? Минули столетия, и никого из них давным-давно нет в живых? Так покарайте их потомков. Или просто всех, кто подвернется под руку, для великих все обычные на одно лицо. Земля и небо содрогнутся от вашего гнева. А, впрочем, они содрогаются и сейчас, когда вы мечетесь в своей тюрьме. Когда пробуждаетесь раз в десять или в сто лет — и снова пробуете оковы на прочность. Но великая Охранная сеть держит вас, держит вас всех. Хотя даже она справляется не со всеми и не всегда…

Короли и князья не посягают на независимость Мэннивея, потому что завоевать этот край — раз плюнуть. А вот управлять им, надзирать за пленниками древних Холмов задача не просто болезненно-неприятная, а дьявольски тяжелая. Лучше пусть за нее продолжают отвечать Кланы, которым нечего терять. Пусть их выкормыши и выплевки всех мастей патрулируют древнюю землю, пропадают в дебрях лесов или гибнут, защищая человечество от тварей, лезущих из-под Холмов. Пусть плохо организованные смотрители пытаются по уцелевшим обрывкам разобраться, что за владыка спрятан в той или этой тюрьме, и прикидывают, что сделать, чтобы не дать ему пробудиться.

И пускай работает одно из немногого по-настоящему достойного, что создали Кланы: мобильные наемничьи группы, закаленные десятками трудновыполнимых заданий и сотнями разнообразных боев. Ханты.

Как, например, ханта „Лисы“, историю которой, милорд, я хочу вам рассказать.»

Из письма Эльриха Мунна к Ранду Рейнвальду, законному наследнику Нордхейма, 733 г. нв.

Воронка была удивительна тремя вещами.

Во-первых, и это бросалось в глаза, она продырявила метровый слой земли. Как хорошо, что предчувствие подсказало Келу: впереди опасность! — и Лисы успели броситься назад от взрыва. Попавший в эпицентр был бы разорван на части. Теперь же внизу блестели темно-серые, покатые валуны, пригнанные друг к другу как гигантская чешуя или зернистая кора змеиных сосен… только увеличенная в десять раз.

— Так вот он какой, семидесятый Холм, — задумчиво сказал Винсент, рассматривая глянцевые, гладкие, совсем не поврежденные взрывом валуны.

— И как понять, это заграждение тех, кто запечатывал тварь? Или это уже тварь что-то наделала… Изнутри Холма?

— Кел, что в свитке по этому поводу?

Светловолосый внимательно перечитывал свиток, который скопировал с учетной книги холмовладельца Вильяма Гвента. Они не стали переносить данные из свитка в Книгу, пока не проверили все собственными глазами и руками.

— Защита, — наконец сказал он. — Поставили те, кто запечатали тварь под Холмом. Это называется «черная шкура древности», валуны оживлены магией тверди и движутся, как живая броня. Реагируют на угрозы.

— Так чего ж они на канзорцев не прореагировали? Они же явно низверга высвободить пришли. Со сферами отрицания-то.

— Дик, нам явно, а камням неявно, — возразил Винсент. — Сферы еще не настроили, видать, как раз мы на горизонте появились и ребят от работы отвлекли. Да и вообще, семидесятый был две тысячи с лишним лет назад запечатан. Ослабла уже защита.

— И то верно, учитель.

— Ничего себе ослабла, — хмыкнул Кел, открывая глаза. Он явно попытался прозреть сквозь камни, используя истинный взор. — Защита такая мощная, что внутрь не проглянешь. Никак не узнать, кто там внутри запечатан, под Холмом. Взор не проходит, чутье никакое не пробивается, познание места не проходит, ничего не проходит, в общем. Может эта каменная шкура даже мощнее обелисков.

— Ты когда все это успел попробовать? — не понял Дик.

— Это все в свитке записано. Я просто проверил со взором. Не просматривает.

— Аа… На печати у старшего обелиска — руна древняя, вон смотри.

— Я ее сразу увидел, не слепой. Только она такая древняя, что прочитать ее не могу.

— Хреново. Если даже ты, языкастый, не можешь ее понять…

— Ну может ты, ручкастый, сумеешь нам для исследований валун из защиты выворотить?

— Даже если бы смог, делать глупости — это по твоей части, не по моей.

— Давайте соберем все косвенные признаки, — прервал их подначки Винсент. — И по ним выясним, что здесь творится. Не могли церштурунги случайно оказаться именно на том Холме, где только что были признаки пробуждения низверга. Видать, их разведка фиксирует, у каких Холмов признаки пробуждения, и посылает диверсионные группы, чтобы этому пробуждению помогли.

— Теперь понятно, чего рокотало и пугало поселенцев. Камни эти. Если они двигаться могут и реагировать на угрозы, видимо, они и двигались. Вот и рокотало-гремело на всю окрестную. Значит, тварь пытается вырваться.

— Факт. А древняя шкура ее не пущает. Движется под землей. Холм дрожит, гром идет по округе. В Землеце бабки с печи падают.

— И господин Гвент присылает нас.

Во-вторых, в вывороченной земле поблескивали то тут, то там, странные осколки.

— Чего это вообще такое?

— Я тебе землекоп что ли? Или алхимик? Не знаю.

— Дик, ты как рэйнджер не разбираешься?

— Чего тут разбираться, это кварц, только… странный какой-то.

— На стекло похож.

Винсент внезапно вспотел. Полузабытое воспоминание теснилось на задворках памяти, словно пыталось пробиться к нему. Он знал, как вести себя в таких случаях. Поднял мутный, неровный осколок, закрыл глаза, ощущая обеими руками сколотую, но гладкую, словно оплавленную поверхность, отрешился от остального… секунду спустя пришло осознание.

— Это кварцевое стекло, — сказал он.

Кел уставился на него внимательным, цепким взглядом. А вот Ричард особого внимания не придал.

— Опять из старой памяти достал, — понял он. — И что такое это «кварцевное стекло»?

— Результат термического процесса, — чуть хрипло ответил маг, кашлянув. — Там внутри что-то огненно-жаркое. Защита из черных валунов стоит не только чтобы ему выбраться из-под холма помешать. А чтобы не сжег к углям все вокруг.

В-третьих, из ямы торчал старший обелиск. Взрывчатые кермы заложили вокруг него, явно пытаясь совместить приятное с полезным: и пришедшую ханту уничтожить, и ослабить защиту семидесятого Холма.

Но взрыв ничуть не поколебал каменный столп, он уходил глубоко вниз, внутрь плотной чешуи из черных валунов, а магия обелиска была настолько могучая, что он простоял две тысячи лет и отключаться не собирался.

Наверху обелиска была вырезана каменная печать, где крупной знаковой руной и мелкой рунной вязью вокруг сообщалось в краткой форме, кто погребен под Холмом и почему. Увы, это знание было Лисам недоступно. Попавшие в бурный поток событий, они так и не нашли времени, чтобы осваивать древние языки — ведь под Холмами хоронили и запечатывали самых разных тварей со всего мира на протяжении почти пяти тысяч лет! И те, кто их запечатывал, были всякий раз совершенно новые люди, из своей эпохи, с какого-нибудь очередного места под Лунами, со своей магией, технологиями, языком — очевидно, чтобы разобраться во всех печатях, нужно изучить под сотню давно не существующих наречий, подавляющее большинство коих было попросту безвозвратно утрачено.

Хотя в Мэнннивее, в распоряжении Кланов работали рунопевцы, которые так или иначе знали основные языки печатей. Но Лисы получили заказ удаленно, через ветряную арфу, и приехали к семидесятому Холму не из торгового города, а из дикарского Бёлля. Где холмовой смотритель был тот еще бездельник и болван… В общем, рунопевца у них под рукой не было.

Впрочем, любой носитель серебряной бирки мог беспрепятственно подойти к любому обелиску и запечатлеться на него. Серебряная бирка тускло блестела на плече у каждого из ханты «Лисы». Поэтому Винсент, пожав плечами, спустился в воронку, коснулся обелиска и надолго замолчал.

Шли секунды.

— Он не может мне ответить, — наконец сказал маг, открывая глаза. — Что-то коверкает его слова. Я запечатлелся, обелиск меня распознал и принял, как служителя Холмов. Я посылаю ему мысль, что происходит. Он пытается дать ответ. Все как положено. Но я слышу не ответ, а какую-то белиберду. И вот это искажение, оно, по-моему, идет изнутри самого обелиска.

Ричард и Кел хмуро переглянулись. Вокруг стало будто темнее и холоднее, хотя солнце во всю поливало лучами семидесятый Холм.

— Хреново.

— Тварь не просто пробудилась, а уже частично подавляет силу обелисков, — быстро подытожил Кел. — Ну, значит герртруд ответил правду, как и есть. Так тварь и в самом деле выберется. Рано или поздно. Особенно если кто-то ее целенаправленно вытаскивает. Надо срочно кинуть весть более опытным хантам. И в Книге написать, чтобы Хилеон увидел.

— И хранителей призвать.

— Не сможем. Если тварь подавляет обелиски, мы через них до хранителя не достучимся.

— Значит, перейти на соседний Холм или к ближайшему скрову. И там призвать хранителей. Сами они видать не поняли, что обелиски на семидесятом подавлены. Тишина и тишина, думают, здесь все в порядке. Надо им сообщить первым делом.

Остальные согласно закивали.

— Ты глянь через мглу на обелиск, — предложил Кел. — А я все-таки познание места сделаю.

— Сам же сказал: в свитке написано, что познание не пройдет через валуны…

— Раньше не проходило. А теперь, если защита ослаблена?.. Хотя бы узнаю про поверхность, про саму защиту, в каком состоянии. В общем, соберем максимум информации, и валим отсюда.

— Нити судьбы сошлись в этом месте две тысячи лет назад, завязались в крепкий узел, — шептал Кел. — И вновь натянулись сегодня. Странник, проведи меня сквозь преграды врагов и защиты друзей, дай вплести мою судьбу в этот узел.

Он замолчал и погрузился в транс.

Следом за ним так же сделал и серый маг, только ему не требовалось ничего формулировать — прикрыв глаза, он всем телом почувствовал мир тени, лежащий всегда рядом, в извечной тишине. Руки привычно всколыхнули серую мглу, накинули ее сверху, как плащ, и Винсент с головой ушел в сумрак.

Мир ветра и солнца исчез, когда он закрыл глаза и открыл их уже в мире мглы. Здесь было тихо, словно глубоко под водой, безветренно и полутемно. Сумрак клубился вокруг, тени почувствовали присутствие человека и медленно потекли, потянулись к нему легкой дымкой сверху, густыми клубами тумана снизу, стелясь по земле.

Мир тени полностью повторял ландшафт материального мира вокруг. Маг вгляделся в воронку, и увидел, что, в отличие от черных валунов, застывших неподвижно, сжавшихся перед лицом угрозы, идущей изнутри Холма — их тени едва заметно дрожали постоянной, частой дрожью.

Винсент знал, из-за чего так происходит. У всего в мире есть тень. Только в мире людей тень отбрасывает предмет, освещенный светом; а в мире мглы, само тело предмета, серая материя, из которого он здесь состоит — и есть его тень. И глядя на эту тень, можно увидеть то, что невидимо смотрящему на сам предмет.

Серая материя живет по другим законам, она пластична и реагирует на вибрации. Любое слово, любой импульс магии, любое действие в мире теней — вибрация. Любое действие в мире людей отображается вибрацией в мире мглы. И эта вибрация влияет на форму объектов из серой материи. Положив руку на дрожащие серые валуны, Винсент чувствовал, как они мерно подрагивают, медленно бугрятся, вспухая, как будто их разрывает изнутри, и снова выравниваются, разглаживаются, чтобы затем опять начать деформироваться и распухать. Весь Холм дышал, искажаясь, деформируясь, возвращаясь обратно.

Кинетическая энергия. Она проходит по каменной защите в материальном мире, и гасится, распределенная на сотни тысяч покатых черных валунов. А в сумраке ее воздействие более заметно, деформация показывает, как огненный взрыв, пульсирующий внутри Холма, рвется наружу. Мгла показывает то, что происходит внутри материи. То, что не видно по ее носителю.

Напряженно чувствуя себя сидящим на самом жерле вулкана, Винсент слушал шепот теней. И тени говорили ему, что изнутри Холм распирает огонь, сметающий вихрь, смерть. А камни держатся, сомкнувшись тройным слоем каменной чешуи, разделив силу беснующегося взрыва.

Сквозь мерную дрожь проскальзывали резкие, спазматические толчки, от каждого из которых магу становилось жутко, казалось, сейчас камни дрогнут и разойдутся, не выдержат — и яростный вихрь вырвется на свободу. Но древняя шкура земли была очень крепка, черные камни не боялись огня, и крепко держали мощь взрыва.

Бледные, тончайшие ленты серой материи, едва видные, танцевали вокруг, прорезаясь то тут, то там из-под серых валунов и уходя обратно под землю. Винсент внезапно понял, что это языки пламени, тянущиеся сквозь каменную шкуру Холма. Пламени из мглы. Странно, ведь языков огня не было в материальном мире… или они есть, но невидимы глазу?!

В череде неравномерных толчков маг внезапно почувствовал закономерность. И тут же шепот теней стал настойчивее, громче, яростнее — удары сложились в холодный звук, идущий со всех сторон и сошедшийся громким, вибрирующим зовом прямо в его голове:

— Человек.

Винсент вскрикнул и инстинктивно вышел из мира теней. Сел, резко моргая и озираясь.

— Чего такое? — спросил встревоженный Дик.

— Низверг почуял меня, — сглотнув, ответил серый маг. — И кажется, это огненный смерч, представляешь? Не существо, не монстр, а какое-то… явление. Огромное, размером, наверное, с половину Холма! Оно рвется изнутри, в сумраке валуны дрожат. Но оно разумное!

— Еще хуже, чем я думал.

— Ты понимаешь главное?

— Наверное нет, учитель. Что главное?

— Взрыв не может длиться. Взрыв это быстрое высвобождение силы. А этот смерч как взрыв. И он длится. Представь, что прямо рядом с Дмитриусом взорвалась канзорская гренада. Конечно он выдержит. Его помнет, погнет, но никак не убьет и даже не искалечит. А теперь представь, что каждую секунду взрывается снова, и снова, и снова… Сколько секунд он выдержит, пока его не разнесет в клочья, три? Четыре?..

Лучник редко видел Винсента настолько выбитым из колеи. Его обычная презрительность к жалким смертным улетучилась, наверное, выбитая невидимой взрывной волной.

— Нет, он никак не может всегда быть взрывом, — бормотал маг. — Это абсурд. Он должен менять состояние: взрывной смерч, сжатие, охлаждение, кома… накопление энергии, потом снова взрыв. Вопрос, какая продолжительность цикла…

Ричард глядел не на серого, а ему за плечо. Взгляд рэйнджера был мрачный и внимательный, и хотя он не выражал никаких особых чувств, что-то было не так. Винсент покрылся мурашками и обернулся.

Вокруг погруженного в транс Кела разрастался прозрачный, бледный огонь. Он был словно призрачный, но все равно горячий — кожа светловолосого задымилась, волосы затлели.

Вскрикнув, жрец очнулся и вскочил. Огонь, словно крылья, раскинулся от его рук и медленной волной разошелся в воздухе, угаснув.

Кел смотрел на них обоих. Его темно-серые глаза ярко блестели, а от раскинутых в стороны рук шел легкий дым.

— Что?! — спросил Винсент.

Жрец уставился на него, словно не понимая вопрос, лицо его было искажено судорогой, меж бровей пролегла глубокая складка. Он схватился рукой за затылок, будто только что получил удар по голове.

— Нет, — сказал он очень неуверенно. — Я не хочу.

И вновь посмотрел на Винсента сверкающими глазами.

Может, его оглушило взрывом, подумал маг.

— Тебя вывело прямо на тварь под Холмом?

— Нет! — повторил Кел резко, с нажимом, со злостью. — Не отдам!

Маг с лучником застыли, не понимая, что происходит.

— Нет!.. — в голосе светловолосого послышалась паника. Весь покрывшись испариной, он отступал, пятился, выставив руки вперед, пытаясь защититься. От кого-то, кого они не видели.

У Винсента снова прошел по коже мороз. Рывком накинув покров сумрака, он посмотрел на происходящее через мглу — и увидел.

Вытянутая, не по-человечески сложенная фигура из клубящейся тьмы плывет на Кела. Ровно и медленно, неотвратимо, деформируясь на ходу. Руки тянутся из сгустка мрака, новые и новые руки, вырастают и растворяются, вырастают снова. Сумрак вокруг корежит, мгла деформируется и уходит в стороны, лишь бы подальше от существа. Безликая маска лица, два глаза сияют пронзительно-белым, режущим глаз светом, хищный оскал видится там, где нет никакого оскала, скрюченные ладони парят в воздухе, словно пустые перчатки на несуществующих руках.

Существо протягивает руку, и еще одну руку, и еще одну, требуя, подавляя, и со всех сторон звучит вибрирующий шепот:

— Человек. Дай.

Сумрак содрогается, Винсент чувствует, как от кромешного страха сжимается все внутри. Оно отнимет важное. Самое дорогое! Тошнотворный ужас ворочается в груди, Винсент не знает, как спастись, чем помочь — только бежать, быстрее. Кел спотыкается и падает, но Винсент уже лихорадочно выкарабкивается из сумрака на свет.

— Нет!! — закричал Кел, сжимаясь на земле, закрываясь руками, захлебываясь криком, переходя в истеричный визг. — Не надо!!..

— Дай. ДАЙ.

Черная тень, одетая в сноп белого света, проросла в реальность, возвышаясь над Келом, трясущимся и скулящим на земле. Ужас шел от нее во все стороны, физический, как объятие липкой паутины по всему телу. Ричард отшатнулся, увидев тварь, тут же всадил в колышущийся контур стрелу, но та брызнула осколками, разбившись словно о несокрушимую броню; Винсент слабыми руками попытался вызвать тень твари, но… у нее не было тени.

Вокруг зашумел, зашелестел стонущий ураганный ветер. Белые светящиеся руки, плывущие в пустоте, обхватили лицо Кела, искаженное беззащитным страхом.

— Мое. МОЕ.

Тень почернела, налилась мраком, режущий белый свет угас, и все словно растворилось. Мрак колыхался вокруг них, покрываю все вершину холма, пронзительный ветер выл, выстудив нагретую солнцем землю, все трое тряслись от холода и страха. Кел всхлипывал, как ребенок, закрыв голову руками и не показывая лица.

— Что это было?! — хрипло воскликнул Дик. Белые от напряжения руки сжимали бесполезный лук.

— Не знаю. Ну очевидно — это был Он. Запертый под Холмом. Но что он такое, я не понял. Пробовал читать магию, но все было такое резкое, этот свет все… засвечивает.

— Ты говорил, под Холмом сидит взрыв.

— Как видишь, я ошибался.

— Или он не из-под этого Холма?

— Не знаю.

— Может, он из свиты…

— Не знаю!

Винсент присел к тихо дрожащему Келу. Маг очень не любил подходить к людям близко и, тем более, прикасаться к ним, но заставил себя положить руку жрецу на плечо.

— Как ты? Что произошло?

Светловолосый поднял мокрое, бледное лицо, растрепанные волосы липли к скулам и ушам.

— Забрал. Он ЗАБРАЛ!

— Что?

— Я… не знаю, — глухо ответил Кел. Бессилие, непонимание, беззащитность отразились у него на лице. Он силился что-то понять, или вспомнить, но явно не мог. — Что-то… главное…

Боль утраты переполнила его лицо, всегда насмешливый, Кел снова всхлипывал, будто пережил что-то глубоко трагическое.

— Давайте валить отсюда, — лучник дернул углом рта. — И чем быстрее, тем лучше!

Они подхватили Кела под руки, развернулись — и снова ахнули, против воли, все втроем.

Из-под обелиска взвился огонь, пламя лилось из воронки пластами, нагромождением языков, они лизали землю, испепеляя траву, тянулись к Келу, скручивались, дергались, как в спазме, словно из последних сил.

— Бежим! — заорал Ричард и рванулся вниз.

Скрученные в единый пылающий жгут, потоки огня хлестнули, дотянувшись до Кела, тот закричал от боли, волосы и плащ вспыхнули, светловолосый вскинул руки, защищая голову первым, что попалось ему под руку — и это был свиток со всей информацией о семидесятом Холме… Огонь смял и испепелил его за секунды, Ричард сорвал и отбросил охваченный огнем Келов плащ; беглецы упали, покатившись по склону, но тем самым сбежали от гневного жара, огонь больше не мог дотянуться до них и бился на воющем ветру, иссякая.

Рэйнджер вылил флягу воды на тлеющую голову Кела.

— Не стоим, — дернул за руку. — Вниз, вниз! Ты бы, господин жрец, спросил мудрости у своего Странника! Что за ужас здесь творится, и чего с тобой теперь делать? Пусть покровитель тебя выручает!

— Кого? — с непониманием и болью спросил Кел. — Странника? Кто это?

Винсент и Ричард резко остановились, укротив свой бег. Согнувшись в поясе, уперев руки в колени и тяжело дыша, они с ужасом смотрели на парня с грязными, обгоревшими волосами, который потеряно моргал.

Они побывали в мирах Хаоса, вернулись из мира мертвых в мир живых, видели древние кошмары, восстающие из глубины Холмов, и в достатке извечных ужасов войны. Но такого еще не встречали. Чтобы жрец, истово и преданно служивший своему богу и любивший его, как отца, во мгновение ока утратил свое служение и ЗАБЫЛ…

— Вниз, — сказал Ричард. — Надо собраться всем и бежать в Землец. Там будем разбираться.

— Надо предупредить всех!

Маг потянулся за серым вороном, погрузив руку в сумрак своей мантии.

— Учитель, не тупи. Дмитриус и так нас слышит. И все расскажет Алейне с Анной, пока мы спускаемся. Бежим!

Но Дмитриус не слышал.

Скверна

Глава четвертая. Где ханта впервые столкнется с новейшими приемами диверсионной алхимии;

Ганс Штайнер откроет Лисам, какую скверну и угрозу для всего мира несут их боги;

и станет насиловать Алейну во имя чистоты.

— Тебя еще можно спасти, фройляйн.

Алейна дремала, растянувшись на походном плаще. Не то чтобы ее силы закончились, не так уж и много она лечила сегодня. Но все же контузия от взрыва даром не прошла, пусть исцеление и вернуло силы, прояснило голову — но иногда во всем теле возникал легчайший «светлый шум»… Лежать было как-то приятнее. Солнечные лучи соткали невесомое теплое покрывало, мягкая кровать расстилалась широко-широко, пахла цветами, травами и землей. Всего пара минут отдыха, а ей уже было радостно и тепло, хотелось обнять весь мир, и чтобы война исчезла, растворилась в этой теплоте.

Голос канзорца, негромкий и четкий, вернул холод в груди.

— Еще можно вернуть тебя из бездны мерзости в стан людей. Дать тебе второе дыхание, вторую жизнь. Ты знаешь, что такое десеквенция?

— Знаю, — ответила Алейна, глядя на легкие, безмятежные завитушки облаков. — В прошлом месяце такие же как вы, уничтожители, поймали Аррена из ханты «Грифон». Мало того, что убили Скрипуна, безвинную тварь, который не смог улететь и бросить хозяина… так еще и замучили Аррена своей операцией до смерти. Пытались лишить его магии, но он не выдержал. Я все думала, из-за чего люди способны на такое?..

Ганс Штайнер молчал, синие глаза смотрели ровно, без движения.

— Так это были вы, — Алейна выдохнула, привстала, ее чистый лоб сморщился, в гримасе девчонки не было ненависти или злости, было полное, абсолютное непонимание. Она как будто смотрела на говорящий обломок скалы, и пыталась понять его правду, его логику. Честно пыталась, но не могла.

Дмитриус лязгнул, подавшись вперед. Его металлические руки приподнялись, кулаки сжались.

— Это были мы, — коротко кивнул Ганс. — Грифон есть созданная магами химера, угроза чистоте и должен быть истреблен. А губители мира не подлежат обмену военнопленными, пока сохраняют канал скверны в своем сплетении. После того, как канал вычищен, подлежат. Получают право рассматриваться, как граждане чужих территорий — если их преступления против мира не были слишком тяжелыми.

— Вы разрезали ему солнечное сплетение и убили его.

— Я лично проводил операцию, в которой он не выжил. Знаешь, почему?

— Почему? — одними губами спросила Алейна.

— Не хотел стать чистым и исправить причиненное миру зло. Скверна стала так дорога ему, что он не мог отказаться от нее, и отравленный ею умер. Так и сказал мне: выбираю магию сверх жизни.

Девушка накрыла ладонью лоб, будто оттуда рвались запретные, опасные мысли, и ей нужно было удержать их.

— Ты очень везучий человек, — выдохнула она, не поднимая глаз.

— Почему?

— Потому что Анна сейчас без сознания.

— Я понимаю, — мягко сказал канзорец, — вы видите друг в друге людей. Отчасти вы и являетесь людьми. Заблудшие не понимают, какой вред несут, им требуется лишь объяснить. Другие сознают, что магия разрушает мир, но не хотят отказаться от ее легких богатств, ведь мир рухнет не завтра, а им хватит на безбедную, почетную жизнь. Они осознанно и подло разрушают все, что нам дорого.

— Доказательства, — прогудел стальной воин. — Где доказательства? За полгода мы не увидели ни одного.

— Полгода, — покачал головой Ганс. — Слепым не хватит и жизни, чтобы увидеть то, что им не по душе. А доказательствам шесть с половиной столетий. Фройляйн, ты читала «Безупречную Чистоту»?

— Нет! К чему мне читать книгу, которая поливает мерзостью то, что мне дорого?! Ты не ощущал рук Богини у себя на плечах. Ты не чувствовал щедрость ее любви к каждому живому существу, не отводил смерть ее рукой! Тебя не переполняла радость от возможности сделать мир лучше, которую дает Хальда!

— Если бы на лицах богов были ужасные и отталкивающие маски вместо вызывающих обожание, им бы служили единицы. Конечно, их лики будут прекрасны. А последствия их дел вы увидите лишь когда они снова обернутся катастрофой.

— Шесть столетий, — сказал Дмитриус. — Вы гоните магов, которые «разрушают мир». За шесть столетий он так не разрушился, и даже хуже не стал. Ведь правда?

— Только благодаря Чистоте. И потому что боги были мертвы. Но теперь они вернулись и снова порабощают людей. Угроза гибели страшнее, чем раньше. Под властью богов мир падет, снова случится Нисхождение, и на этот раз оно будет — последним. Боги уцелеют, и создадут себе мир заново, создадут себе новых рабов — а вот мы погибнем в муках и огне, как гибли семьсот тридцать два года назад… и три полных столетия после. Наша жизнь была спасена лишь Чистотой. Но вы не читали Книгу, вы отворачиваетесь от истины.

— Ты тоже не знаешь, о чем говоришь! Ты не видел, как Матерь оказывает милосердие даже себе во вред. Ты не знаешь ее.

— Но и ты не знаешь, девочка. Твоя богиня не говорит с тобой напрямую. И ни с кем из вас. Только туманные откровения. Почему?

— Я… — Алейна запнулась, трепещущий взгляд ее зеленых глаз метался, грудь распирала жажда объяснить. — Хальда и боги Союза… Ты читал «Открытый Союз»?

— Читал, — ответил канзорец. — Читал и «Апологию чудотворцев», и «Схизму Орнатуса». И «Восхождение и падение Мистиков». Я понимаю, что друг для друга вы люди. Но для нас, нультов, вы истоки миазмов, чаши скверны — поскольку мы видим, каждый день вне Канзората видим вашу грязь. Мы ее чувствуем, всем существом, всей кожей. Я чувствую ее постоянно, находясь рядом с каждым из вас. Иногда скверна так сильна, что хочется содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать ее. К счастью, в тебе не настолько.

Алейна тяжело дышала, как после бега в гору. Она не была проповедницей, всего лишь лекарем. А панцер знал, что говорить.

— Поэтому, девочка, тебя еще можно спасти. Моей дочери девять, у нее голубые глаза и светлые локоны, но она все равно похожа на тебя. Ради нее я здесь, на этой войне, в чужой земле среди уродов из рода людей. Сколько тебе, шестнадцать? Еще можешь спастись. Если сдашься, я сам проведу десеквенцию, и потом отпущу на все четыре стороны. И ты не причинишь вреда миру. Тебя не сожгут на синем костре.

— Потому что я умру раньше, у тебя под ножом.

— Это зависит от твоей воли. Если решишься, то выживешь. Я буду беречь тебя, я буду… нежен.

— Заткнись, — гулко раздалось изнутри Дмитриуса, и его поднятая рука нехорошо заскрежетала. — Или я подвергну десеквенции твои яйца, вот этим кулаком.

Герртруд посмотрел на него с вниманием в глубоко посаженых синих глазах.

— Стальной гигант. Интересный способ существовать. Боюсь, для тебя спасения уже нет.

— Мне и так ништяк, — глухо ответил тот.

— Твой голос звучит то гулко и с эхом, то глухо, — заметил герртруд, измученно ерзая в цепях и звеня кандалами. — Отчего так?

— От того, где находится жопа гремлина, — проронил латный воин.

— Не понял. Объясни.

— Когда она снизу, значит, сверху есть место. А когда он лезет наверх, чтобы глянуть сквозь забрало на очередного феерического мудака, с которым нас сводит судьба, вот как сейчас… его сморщенная задница садится прямо на мою полную магической скверны душу, и приглушает ретранслятор… Зачем ты вообще про это спросил?

— Чтобы отвлечь твое внимание и переключить твой невероятно острый слух на мой голос. — ответил герртруд.

В воздухе мелькнули две ленты. Ремень Карла ударил Дмитриуса пряжкой в плечо, яркий синий разряд, гремлины внутри возопили и глухо бухнулись вниз. Ремень Вирги ударил Алейну в плечо, обжег яркой вспышкой, она дернулась от разряда и упала на траву с поблекшими, широко раскрытыми глазами. В воздухе запахло серой и, наоборот, свежестью.

Дмитриусу было, мягко говоря, наплевать на синий удар, хоть плевать было и нечем. Он уже вскидывал руку, чтобы выстрелить в герртруда железным болтом прямо из запястья, но пронзительно-синие глаза заглянули сквозь доспех ему в душу. Ледяной холод чистоты разлился, отключая все чувства, и стальной воин замер словно статуя. В основе ходячего доспеха лежала магия, позволявшая ему чувствовать стальное тело и управлять им, нульт развеял эту магию, хоть и ненадолго.

— Слишком медленный и слишком греховный, — кивнул Ганс. — А вы, быстрее!!

Солдаты трясли руками, и кисти обоих выглядели странно, словно бесформенная мягкая глина. Хотя сейчас уже распрямлялись и твердели. Пока герртруд умело отвлекал наивного противника, они успели освободить руки и снять с пояса ремни, которыми хлестнули лисов. Но сапоги все еще были в кандалах. Как только руки обрели хоть какую-то твердость, каждый из солдат сорвал одну из неприметных пуговиц с боковой пристежки и, наклоняясь, сдавил, вжимая ее в кандалы. Резкий кислый запах, странное шипение, железные кольца и цепи невероятно быстро покрыла бурая ржа. Еще несколько секунд, церштурунги с силой дернулись — и оковы лопнули с сухим треском, наполовину рассыпавшись трухой.

— Карл, меня! — скомандовал снайпер. — Вирга, найди оружие.

Вирга подскочил к броневагону и дернул дверь.

— Заперто!

— На крышу, там люк, — подсказал Карл, пуговицей снайпера растворяя кандалы у того на ногах. Ганс тем временем резко сжал кулаки и сморщился, терпя боль. Перчатки были с обрезанными пальцами, поэтому стало видно, как ногти вдруг резко пожелтели, набухли и запузирились жидкостью, которая обильно потекла по пальцам и ладони к запястью. Кисти рук тут же сделались мягкие, аморфные — и легко вытянулись из стискивающих запястья колец.

Герртруд дернул ногами, высвобождаясь из проржавленных оков, и затряс руками, чтобы побыстрее вернуть им форму. У него совсем не осталось ногтей, их место было выплавлено и покрыто сочащимся желтым соком. Стряхнув ее и отерев остатки о доспех, снайпер огляделся.

— Тут магический запор! В виде книги… Не сдвигается, попасть внутрь не могу!

Все их оружие лисы спрятали в подпол броневагона.

— Карл! Разведай отход, если чисто, не возвращайся, жди на тропе к схрону. Вирга, лезь повыше и сигналь, когда только будут спускаться! Если уже спускаются, сразу назад.

Юноша послушно метнулся выше, к густой кольцевой роще, окружающей семидесятый Холм. Карл с привязанной к груди рукой припустил по дороге, ведущей вглубь древней земли.

Ганс Штайнер подбежал к Алейне, перевернул ее с боку на спину и сел сверху, ощупывая пояс и бедра. Милосердие и наивность, у девчонки не было даже ножа. Нашел в поясной сумке долото, зажим… нашел вытянутый тонкий футляр, выхватил и уставился на цельнолитой ланцет… из тильсы?

— Прекрасная работа, — восхищенно прошептал он, разглядывая тонкие борозды резной поверхности, похожие на извилистый узор пальцев руки. Определенно, этот ланцет стоил целое состояние, так странно было встретить его здесь, в Ничейных землях, владениях бандитских Кланов, отребья и разношерстной толпы искателей приключений… — И совершенная чистота! Не запятнано ни единой скверной. Идеально для операции!

— Ведьма, — слабо прошептала Алейна, постепенно приходя в себя. — Его… сделала ведьма.

Грустная гримаса-улыбка гасла на ее лице.

— Молчи и не двигайся, — рявкнул герртруд. Глубоко посаженые глаза сверкнули. Он свел руки девчонки у нее за головой и быстро, умело скрутил их брошенным ремнем Вирги. Продел вокруг шеи, стянул и застегнул. Теперь она не могла пошевелить руками, только душить саму себя. Насел ей на живот, придавил к земле.

— Не надо, — выговорила девчонка, слезы скатывались по грязной правой щеке и чистой, нежной левой. — Не отнимай ее! — жрица изгибалась, возила ногами по земле.

Ганс точным движением вспорол ее кожаный доспех. Это оказалось настолько просто, ланцет из поющего металла, какое сокровище, какое же сокровище! Распоротые куски мотались, неровно торчащие вбок и вверх.

— Я люблю ее, — плакала девчонка. Она силилась скинуть церштурунга с себя, изгибая тонкий стан, но не могла. — Не отнимай. Пожалуйста! Не смей!

Он разрезал рубаху и распахнул ее, на секунду уставился на юную, светлую грудь. Моргнул, глядя в искаженное страхом, умоляющее лицо, в такие детские уголки побледневших губ. Хотел что-то сказать, но смог не сразу.

Гремлины зашевелились внутри Дмитриуса, с трудом заскрежетали своими голосами, похожими на отрывистое клацанье пригоршни камней. Ганс Штайнер одним движением вытянул свой пояс и хлестнул пряжкой по стальному воину, синий разряд, хрип, тишина.

— Она лжет тебе… понимаешь? Боги используют людей… Поверь мне, я…

— Нет!! Она любит меня! Она позволила спасти тебя, не дать тебе умереть.

Зеленые глаза будто пульсировали, темные зрачки то расширялись, то сужались, в мечущихся глазах девчонки бились любовь, страх и мольба. Сердце герртруда стучало с той же силой, он чувствовал, как исходящие от жрицы сила, запах и жар бередят его с ног до головы, как лицо багровеет, наливаясь кровью, как стучит в ушах, как отвратительный зуд прокатывается по всему телу.

— Мерзость, — рявкнул Ганс. — Ты полна ее, такая юная! — он тряс девчонку за плечи, склонившись к самому лицу, лишь бы не видеть беззащитную грудь, маленькие аккуратные вишенки ее сосков. — Я чувствую, как это исходит из тебя, понимаешь?! Ты живая, красивая — и мерзкая! Мы должны вырезать, выжечь ее из тебя!

Он рванул разрезанную рубашку еще сильнее в стороны, обнажая солнечное сплетение, схватил покрепче ланцет, привычным движением приставляя его острием вниз. И ахнул. Отшатнулся.

В солнечном сплетении Алейны зияла большая вырезанная дыра, размером и формой с ее ладонь. Не веря своим глазам, нульт присмотрелся — и увидел, что место солнечного сплетения занимают два искусно переплетенных иссиня-черных крыла, скрепленных витой серебряной цепочкой, прошившей плоть девушки. От гладких вороньих перьев веяло совсем другой магией, чем от самой жрицы, в них дышала смерть — с невероятной, божественной Силой. Не было ни капли крови, все казалось филигранным и нереальным.

Было видно, как внутри дыры, внизу, стучит под алыми ребрами… ее сердце.

— Что это, — севшим голосом спросил он. — Что?

— Я живая! — воскликнула Алейна, плача. — Но живая взаймы. Моя жизнь принадлежит капризному богу. Смеющемуся богу. Королю Ворон.

— Как? Как это возможно?

— Мы погибли в бою. Левран оживил нас, но теперь Лисы живут взаймы. Наши жизни принадлежат ему, в любой момент он может забрать их, и мы умрем. Но если… если мы разгадаем его загадку, ответим на вопрос жизни и смерти — мы будем в расчете. Если он не изменит своего решения. Капризный бог…

Алейна смотрела на Ганса, печальная и кроткая, как сама любовь. Изумрудные глаза были настолько выразительны, кажется, он никогда не видел столько всего, умещенного в один взгляд! Только однажды, старый рыцарь из Горды вскинул голову, почувствовав опасность, и увидел снайпера, целящегося ему в лицо.

— Тебя невозможно спасти, — глухо сказал Ганс, тяжело дыша. — Невозможно спасти, фройляйн.

Рука его, дрожащая, медленно сжалась в кулак с отточенным лезвием ланцета.

— Не убивай меня, — просила Алейна, видно, уже из последних сил. — Так обидно… ведь я спасла тебя. Только затем, чтобы ты меня убил?..

— Тебя нельзя. Нельзя оставлять.

— Ведь вы сражаетесь за людей, панцер. Вы защищаете людей от богов! Если убьешь меня, моя душа перейдет капризному богу. Сбереги мою жизнь…

Секунду Ганс думал об этом, всерьез. Все внутри него сжималось и разбухало одновременно. Время убегало.

— Твоя душа и так принадлежит богам, — глухо рявкнул он. — Я всей кожей чувствую скверну, идущую от тебя. И если ты перейдешь от владеющей тобой Хальды к безумному Леврану — так тому и быть. По крайней мере, ты выбудешь из мразного воинства княжеских жрецов, — он замахнулся.

— Ганс Штайнер.

Откуда, ошеломленно подумал Ганс, здесь кто-то знает мое полное имя?

Он рывком обернулся и увидел дуло собственного огнестрела, непривычно, завораживающе глядящее ему прямо в лицо. Но не темнеющий колодец смерти привлек взгляд герртруда, а черные глаза, смотрящие из-за прицела, глаза, в которых сверкала черная сталь — в этих глазах она уже выстрелила в него, он уже был мертв, все было решено. Грязные волосы неровно разметались по ее лбу. И Ганс внезапно понял, что ошибался. В этом взгляде уместилось еще больше, чем у того рыцаря.

Раскатисто грохнул выстрел, и его лоб взорвался.

Откинутый наземь, он еще полсекунды, может даже секунду осознавал: как гаснут его чувства, одно за другим. Секунда — это долго, и он успел почувствовать их все. Физически ощущал рваную дыру в своем черепе и свинцовый шар где-то в кровавой каше из лобной кости и мозгов. Торопливо бегущую по лбу, по носу горячую кровь. Рефлекторно дергающиеся руки и ноги. Боль. Ошеломление. Удивление — как же странно все сложилось, снова не так, как было должно. Сожаление. Стыд, сильный, сильный стыд.

Но почему-то он совсем не чувствовал мерзости. Когда отключались одно за другим зрение, слух, обоняние, осязание и боль. Память, осознание себя. Он впервые за долго время, с самого детства не чувствовал мерзости и скверны. Совсем.

Час Совы

Глава пятая. Где слышен нечеловеческий Зов, сотрясающий Холмы; где ханту преследует стая железных варгов… а настигает безраздельное безумие.

Рокот от выстрела пронесся над лесом и Холмами, когда Кел, Винсент и Дик преодолели только первую треть склона вниз. И хоть после пережитого только что на вершине было бы странно пугаться ну вообще чего угодно — у всех троих на лицах разлился один и тот же лихорадочный страх. Потеряли девчонок, не уберегли. Канзорцы вырвались и убили беззащитных. Самые черные предчувствия застыли в потемневших взглядах, и тут же им на смену вспыхнул яростный гнев.

Винсент вырвал из мантии ворона, швырнул его вниз, серый силуэт помчался, на полной скорости скользя по ветру. Маг поднял с земли собственную тень и в два движения изменил ее: вместо величественной фигуры в мантии перед ним стоял сжатый, гибкий и быстрый воин, сплетенный из тьмы. Повинуясь указующей руке мастера, воин рванул вниз.

Ричард ринулся по склону, презрев всякую осторожность, но вместо того, чтобы упасть от силы, влекущей его быстрее и быстрее под откос, он прыгнул и пролетел в прыжке метров двадцать. Плащ его сложился в крылья, а вокруг сапог бились два смерча. Инерция несла его в полете словно выпущенный из пушки снаряд.

Кел, сморщив лоб, шарил по карманам. В руках его оказалась странная вещица: вьющаяся, хитрым образом изогнутая стеклянная трубка, внутри которой без остановки носился блескучий луч пойманного света. Разбив ее о камни под ногами, светловолосый распахнул руки, поймал свет, окутался им, словно растворяясь — и размытой светящейся фигурой скакнул на полкилометра вперед, пролетев практически мгновенно, почти по прямой.

Врезавшись полу-призрачным телом в обелиск, Кел отлетел назад, вскочил уже в нормальном человеческом облике. Кривясь от боли и потирая расшибленное плечо, подбежал к каменному столбу и приставил серебряную бирку. Обелиск дрогнул, снизу раздался рокот и гул, приглушенный метровым слоем земли — и призрачное бесцветное пламя взметнулось вокруг, раскаленные белые искры посыпались от места, где бирка Мэннивея прикоснулась в охранному обелиску Холма.

Кел отшатнулся, и крикнул:

— И тут огонь! Не пропускает!

Серый ворон скользнул у него над головой, казалось, он пролетит сверху и окажется за пределами охранного кольца — но жадный язык пламени взвился, настиг серую птицу и испепелил. Мгла боится огня, объятый пламенем, ворон развеялся практически мгновенно.

Минутой позже, серый воин, не ведавший усталости, домчался до обелиска, упал на землю, превращаясь в обычную, плоскую тень, и оттуда величественно воздвигся Винсент собственной персоной. В отличие от спутников, он совсем не запыхался, так как преспокойно ждал, пока его слуга добежит до нужного места и послужит точкой выхода для хозяина.

Дик резко приземлился, не допрыгав до обелисков один прыжок, смерчи на его сапогах иссякли. Ловко спускаясь по склону, он подбежал к Келу.

— Низверг не выпустит нас. Мы слишком много узнали, и можем остановить его пробуждение. Он не даст нам уйти.

Словно в подтверждение словам рэйнджера, по всем деревьям окружающего лесного кольца пронесся уже знакомый сильный, стонущий ветер, кроны громко шелестели и казалось, сам лес шепчет что-то многоголосое, недоброе, сильное. В ответ на гул ветра и листьев раздался дружный и крайне неприятный вой. Он несся с соседнего холма, не более чем в километре отсюда.

— Железные варги, — без тени сомнения определил рэйнджер.

— Не понимаю, — бледный Винсент лихорадочно соображал. — Как живой взрыв может управлять ветром и призвать себе на помощь каких угодно существ? Это вообще не его стихии!

— Варги в Холмах почти и не водятся, они прибежали с кротских пустошей.

— Несколько часов бега. Даже для них.

— Вызвал заранее. Все просчитал. Если канзорцы знали о нашем приходе, получается, и низверг знал…

— Предатель работает не только с канзорцами, но и с тварью из-под Холмов?!

Лучник выпустил стрелу в сторону леса, она свободно пролетела сквозь охранный пояс и канула в гуще листвы.

— Хотя бы не стена силы, просто пытается сжечь, это мы как-нибудь сможем пройти…

— Пока мы тут колупаемся, девчонки умирают, если еще не умерли, — рявкнул Ричард. — Придумайте уже что-нибудь, чудь!

Чудь среди них был теперь только один, но даже лишившись дарованных Странником сил, Кел сохранил сообразительность.

— Мы входили через другой обелиск, — воскликнул он. — И ничего, вошли! Не верю, что этот огонь прямо все их уже хорошо контролирует. Что ему тогда мешало нас на входе сжечь.

Подбежав к соседнему обелиску, растущему из земли в полусотне шагов, светловолосый приложил серебряную бирку. Обелиск дрогнул, из-под земли донесся рокот и гул — но прозрачное пламя лишь слабо лизало низ столба, не в силах подняться выше и охватить его целиком.

Ричард, не дожидаясь приглашения, перепрыгнул цепь и оказался на той стороне. Кел рванулся за ним, но пламя застонало и яростно взметнулось, преграждая ему дорогу. Винсент, бывший рядом, едва успел отскочить, прожженная мантия дымилась, из прорехи валила мгла.

— Проклятый огнивец, — злобно процедил маг, заращивая серую ткань. — Развейся!!

Развей-заклятье ударило в призрачный огонь, тот пригас на мгновение, и маг перемахнул линию охранной цепи. Не дожидаясь просьбы, он поднял собственную тень, и два одинаковых чудотворца, живой и серый, стали бить по огню развей-заклятьями. Раз-два, раз-два, заклятья сыпались словно от слажено работающей бригады войсковых магов.

Кел перепрыгнул прижатое к земле, воющее пламя, и все вместе они помчались вниз, к броневагону.

Алейна обвязала грудь плащом, и первым делом подбежала к Дмитриусу. С трудом распахнув ему корпус, бережно вынула многострадальных гремлинов. Сморщенные маленькие тела землисто-зеленого цвета безвольно висели в ее руках. Здоровенные уродливые головы с торчащими ушами, крупные зубы и когти. Ну и жалко же они выглядели — не успев отойти от взрыва, получили двойной разряд.

Целительный свет слабо помогало детям тверди, ведь они были наполовину живые, наполовину каменные. Будь здесь маг земли, он бы живо поставил их на ноги… Но Алейна уже изучила этих странных существ и знала, как им помочь.

Анна присела у колеса броневагона, собираясь с силами. Зарядов к огнестрелу у нее не было, поэтому она молча ждала атаки оставшихся канзорцев. Хотя бы тот, молодой прибежит на выстрел. Тяжесть латных перчаток придавала уверенности; хотя без доспеха их несоразмерность стройным женским рукам казалась вопиющей. Анна улыбнулась, против воли вспомнив постыдный случай, когда ей пришлось драться совершенно голой — но в своих перчатках.

Вирга влетел на поляну, увидел мертвого снайпера, распахнутую грудь Стального, и замер на секунду, принимая решение. Один на вражеской земле, до ближайшего крупного аванпоста день пути… избитая и израненная вусмерть, Анна не могла позавидовать положению совершенно нетронутого солдата.

Он успел вооружиться камнем и дубиной, но сейчас уставился на огнестрел, лежащий у ее ног. Черноволосая спокойно смотрела, ожидая, решится ли парень напасть. Калека против безоружного. Но молодой церштурунг понимал, что не пройдет и полминуты, в бой снова вступит Стальной воин, а ему противопоставить было совершенно нечего. Солдат сверкнул на нее глазами и побежал по дороге, ведущей из Земли Холмов.

Анна понимающе кивнула и скривилась от боли. Улеглась на траву. Боги, как хотелось спать!

Сильный ветер разгулялся в кронах, деревья тревожно клонились и дышали низким, протяжным воем, многоголосым шелестом листвы. И вслед объединенному стону ветра и леса, издалека донесся зловещий, опасный вой.

— Железные варги, — возмутилась Алейна. — Вот только этих тварей нам не хватало!

— Давай внутрь, — проскрипела Анна, с трудом вставая и держась за плечо. Уж за стенами броневагона волки-переростки до них не доберутся.

— Ты конечно залезай. Но вообще, толку-то! — возразила девчонка, быстро вымазывая маленькую землистую тушку чем-то крепящим. — Коней не спрячешь, а если отпустим, застрянем тут. Это низвергу и надо, хочет в ловушку загнать и не дать уйти. Варги не случайно прибежали, они здесь вообще не водятся! Если из Кротских пустошей примчались, значит, тоже по нашу душу.

Анна выругалась.

— Схрррриии! Тттшш… — надломлено, мученически заскрипел первый гремлин, очнувшись. Ялвик, или может Ниялвик, Анне отсюда было не видно, да и различить этих маленьких тварюков без досмотра мог только Дмитриус.

— Живой, живой, — ответила ему жрица. — Вот не надо глазищи закатывать, сахры все равно не дам, не сейчас! Давай, врубай хозяина!

Второй гремлин уже скрипел в тон первому, жалуясь на жизнь и требуя ласки и лакомства, на что Алейна строго заметила:

— Если вы так громко убиваетесь, значит у вас все в порядке. Оно и правда, вы жилистые, как медная жила. Хорош скрежетать, за работу!

— Убью!! — громогласно ухнул Дмитриус сразу же, как пришел в себя. — Чтобы я еще хоть раз оставил в живых пленника!..

— Милый, — взмолилась Алейна, — не обыскали мы их как следует, зря. Первый раз такие штуки вижу. Зато теперь знаем, какие фокусы у этих церштурунгов… Вломим Ричарду, не отыскал потайные занычки, это ведь его дело. Но из этого не следует, что надо всех убивать!

— Или ты их, или они тебя. Когда ты уже поймешь. Вон, этот понял, — мрачно проронил стальной воин, указывая на распростертый в луже крови труп Ганса Штайнера.

Алейна вздохнула. У нее не было сил подойти и сделать с телом хоть что-то, слишком много всего сплеталось в груди при взгляде на мучавшего ее канзорца. Дмитриус молча посмотрел на девушку, развернулся, ухватил Ганса за ногу и поволок в чащу, чтобы какой-нибудь куст стал последним пристанищем его телу.

— Собаке — собачья смерть, — негромко сказал он сам себе. Гремлины не понимали смысла поговорки, но идеально чувствовали оттенки тона хозяина, поэтому одобрительно зацокали и заскрипели. Они были химерами, выведенными магами в незапамятные времена, в общем, врагами Чистоты, хоть и слышать о ней никогда не слыхали. Но теперь очень, очень не любили ее приверженцев.

— А вы лезьте в броневагон. И там сидите! — строго наказал Дмитриус. — Во мне сегодня поразительно небезопасно…

Гремлины с сожалением заскрипели. Привыкшие к темноте и тесноте, они с трудом переносили открытые пространства — и не радовались даже таким тесным, захламленным помещениям, как повозка ханты «Лисы». Впрочем, для них внутри был оборудован сундук с мягким сукном и затаренным лакомством: подсушенными какашками летучих мышей. Так что нескладные, крепкие карлики с тонкими палками рук и мощными лапами поспешили исполнить команду хозяина.

Алейна отвернулась и взялась успокаивать взволнованных лошадей.

Анна, сдерживая стоны, влезла на свою койку внутри броневагона. Какое счастье, что в свое время она закрутила с Молотом — и речь шла не про упражнения да тренировки, а кое-что поприятнее, — за это ей перешел в наследство закрытый ширмой закуток с единственным мягким, обитым кожей спальным местом, устланный немного вытертыми, но все еще зверски приятными наощупь шкурами. Закуток вождя. Теперь, при полном отсутствии у обеих какой-либо личной жизни, они спали тут вдвоем с Алейной.

Серый воин вбежал на поляну, вспрыгнул на крышу броневагона и замер. Винсент не величественно выступил из него, как обыкновенно бывало, а торопливо вылез боком.

— Что? — спросила Алейна, внимательно поглядывая на него снизу-вверх.

— Кошмар, — серый махнул рукой, мол, даже не знаю, как все это объяснить. На лице его было написан сильнейший раздрай. Он подкинул вверх ворона и улегся смотреть его глазами за тем, какие еще неведомые враги окружают многострадальных (даже только за сегодня!) лисов.

Парой минут позже вбежали и оставшиеся двое: красный, задыхающийся от бега Кел, и немного запыхавшийся рэйнджер. Глянув в потерянные глаза собрата, Алейна тут же поняла, что по-настоящему страшное случилось не с ней, а с ним. Но что? Поговорить они не успели — сзади, из глубины леса, в стороне от дороги, идущей вглубь древней земли, послышался крик, заглушенный расстоянием и густой чащей, но отчаянный и громкий, за ним еще один, и остервенелый рев.

Кажется, церштурунги не успели добраться до схрона.

— Варги близко, — подтвердил Винсент. — Минут пять до нас лесом… Уже бегут! Не стали даже жрать кого они там догнали. Кто-то ведет их конкретно на нас. Но дорога на равнину пока свободна!

— Надо решать! — воскликнула Алейна. — Отпускаем лошадей и держим оборону? Или едем все вместе?

— Конечно едем! — Ричард уже проверил уздцы и поводья у передней пары и теперь переводил впряженных сзади коней наперед. Закончив с помощью Алейны за считанные секунды, взлетел на козлы. — Придай им сил, пусть мчатся, как геронские скакуны. И давай ко мне, будешь держать их в узде, чтобы не взбесились от варгов. Учитель, шли ворона в Землец, пусть выезжают к нам навстречу, и возьмут побольше лошадей! Кел, найди внутри арбалет и стреляй через дыхалку.

— Они отклоняют железо, — напомнила девчонка, — из арбалета бестолку. Вот огонь…

Три трофейных «огненных смерти» лежали в подпольном тайнике броневагона.

— Ну вынимайте! Только кто метать будет? Кроме Анны никто как следует и не швырнет.

— Так сделаем Анну, — развел руками маг, развеял воина и поднял тень воительницы, наполнив ее мглой. Налившись темнотой и весом, тень черноволосой вспрыгнула через люк на крышу — так же ловко, как могла сама Анна — и встала рядом с ним.

Когда низкий, странный, протяжный рев сотряс все пространство на километры вокруг.

Прочие звуки сразу стали неслышны, всех и вся пронизал вибрирующий, неземной трубный стон. Казалось, от него трясутся горы, леса и холмы.

— Это еще что?.. — одними губами спросила Алейна в наступившей вслед за этим полной тишине.

— Нно! — рявкнул Ричард, приводя скакунов в чувство. — Пошли, славные, пошли!.. Какая, к схарровым потрохам, разница?! Ничего хорошего!

Четверо коней стронули тяжелую повозку, потянули, повели, покатили, понеслись все быстрей и быстрей. Близкий вой варгов взбодрил их сильнее плети, а доброе слово Алейны пока бороло панику. Свет облек каждого из них и растворился в гривах, спинах, боках. Кони поверили, что выдюжат, и помчались вперед. Хоть ноша была и очень тяжела, им удалось развить скорость — бронированная повозка мерно рокотала на ходу, лязгала на ухабах, казалось, она разогналась так, что несется все быстрее, уже сама по себе. Но легконогие варги быстро догоняли.

Темные тени гигантских волков замелькали по бокам дороги, лошади протяжно заржали одна за другой.

— Защищайте коней! — крикнул Ричард, и он был прав. Варги ничего не могли сделать с самой повозкой, но они могли вызвать бешенство скакунов, попытаться на скорости завалить их вбок и опрокинуть броневагон на подвернувшейся кочке или валуне.

Тормозить коней было бесполезно, они бы не остановились, инстинкт гнал их вперед. Скоро они выдохнутся от тяжести и просто падут, в отчаянии и пене. Чтобы не допустить этого, у лисов был только один шанс: убить преследующих тварей как можно быстрее. И лисы принялись за дело.

Один из варгов, несшийся ближе всех, взорвался канзорским огнем, с ревом покатился, ломая кусты, вжимаясь в землю, тщетно пытаясь скинуть пылающую смерть. Второй прыгнул — и прямо в прыжке его поймали и оплели стремительно взметнувшиеся заросли — Алейна влила поток живительного света в нависшие над дорогой кусты, и поймала варга как рыбу в сеть. Третий напрыгнул и обеими лапами рванул беззащитную плоть передней лошади — но щит света вспыхнул, обжигая его, варг с воем и дымящимися лапами на полном ходу полетел в подлесок.

Вторая огненная смерть накрыла сразу двоих, бежавших бок о бок. Самец и его самка, захлебываясь криком, покатились по земле, схватились с не знающим пощады огнем не на жизнь, а на смерть. Тень Анны была бессердечна.

Винсент дважды выстрелил из маленькой баллисты, закрепленной на крыше, но окованные колья, с силой бившие в упор, отогнуло в сторону и отбросило — каждого из железных варгов окружало магнитное поле. Вспомнив, что он маг, а не балист, сероглазый на пределе своего мастерства отнял тени сразу у троих чудовищ. Они налились свирепой тьмой, вырастая у варгов из-под ног, и набросились на сородичей во плоти. Сумятица, куча-мала, остервенелый рык, клочья шерсти и мглы, летящие во все стороны, быстро остались за поворотом.

Стальной воин, стоявший на самом краю крыши, прямо позади Ричарда, наконец-то, с пятой или шестой попытки, поймал прыгнувшую тварь, отскочившую от щита света. Раздался душераздирающий крик: яростный рев и скулящий визг одновременно, когда он могучими руками принялся ломать варгу хребет. Это было не так-то просто, в холке шкура железных волков сама по себе как броня, да и силы варгу тоже было не занимать, Дмитриус подтащил его под себя, насел весом, вмял зад варга в крышу, а голову за бронированный борт и ломал обеими руками шею сверху вниз. Всех передернуло от вызверенного, бурлящего лая и громкого хруста. Исковерканный труп ударился о пыльную дорогу, подпрыгнул и свалился снова — но броневагон уже унесся вперед. Дмитриус выпрямился, и все увидели, что на груди у магически усиленного двойного доспеха — глубокая продолговатая вмятина от зубчатой холки железного волка. И две глубоких борозды от его когтей…

Трое варгов меж тем прорвались к лошадям, щиты света уже разрядились, отогнав предыдущих, новые беспрепятственно врезались в незащищенные крупы и бока. Воздух содрогнулся от отчаянного ржания, а броневагон от резких рывков. Два варга повисли на передней лошади, до которой никому из Лисов было не дотянуться, и вгрызались в нее прямо на ходу. Алейна в отчаянии метнула обездвиживающее заклятье, варга скрутил спазм, он свалился прямо под копыта, а затем по нему прокатился грохочущий броневагон на полном ходу… Последняя огненная смерть промахнулась и накрыла ни в чем не повинную корченную ель.

Ужасный рев, сотрясающий лес и Холмы, повторился снова. Варги вжимали уши, лошади прятали головы от вибрирующего трубного гласа, у людей шла кругом голова. Невероятный звук шел из глубины древнего леса, с нескольких километров отсюда, но был настолько всеобъемлющим, что дрожало небо.

— Давай! Давай! — закричал в наступившей тишине сиплый голос Ричарда, он стегнул коней несколько раз кряду, резкой болью пересилив оцепенение, которое рев вызывал во всех живых существах. Замедлившийся было бег вновь ускорился.

Лес внезапно оборвался, громкая кавалькада, вздымающая пыль, брызги крови и ошметки шерсти, выскочила на залитый солнцем луг. Дорога выровнялась, без лишних извилин упираясь в сверкающую речку четверть лунна впереди. Но до синих вод Повитухи им не доехать — передняя лошадь билась в крови, уже падала, ноги ее подгибались; трое остальных, с рваными царапинами в крупах и боках, хоть в целом пока невредимые, какое-то время еще волокли вперед всю запутавшуюся мешанину из поводьев, варгов, своих окровавленных тел, безумного ржания и яростного рыка — но сил уже не осталось, взмыленные и дрожащие, они замедлили бег, стали рваться в разные стороны. Броневагон застопорился серией из трех резких рывков, от каждого из которых неловкий возница вылетел бы с козел, а неопытный пассажир слетел с крыши и покатился по земле — но неловких и неопытных среди Лисов не было.

Как только последним рывком их повозка практически встала, Алейна воздела руки и снова воскликнула молитву о животворной волне. Девчонка развела ладони необычно широко, пытаясь захватить большую площадь и прорастить заросли так стремительно, как только могла — от усилия у нее носом пошла кровь. Но прозрачная зеленая волна низверглась сверху на всех лошадей сразу, и буйные заросли разом вымахали из-под земли, отгораживая коней от большинства варгов.

Тень Анны соскочила вниз и встала бок о бок с тенью варга, прикрывая лошадей. Двое железных волков обрушились на них, свалили и погребли под собой, клочья мглы полетели во все стороны.

Ричард, убедившись, что броневагон надежно встал, хотел заскочить на крышу и все-таки взяться за лук, но могучий варг в прыжке сорвал его с козел и рухнул на землю, вышибив из рэйнджера дух. Ситуация сразу стала критической. Винсент развеял ослабевшую тень и на ее место вызвал двух новых. Но было видно, что он уже устал: тени вышли слабые, бледные, набросившись на вожака, они лишь немного замедлили его расправу над практически потерявшим сознание Ричардом.

Туда же подскочили двое отставших варгов. От стаи осталась половина, всего пятеро неискалеченных огнем и готовых убивать тварей. Но среди них вожак.

На крыше появился Кел. Взлохмаченный, сосредоточенный, с печатью мрачных мыслей на лице. Как большой обиженный и потерянный малыш-карапуз. В руках его красовалась двуручная булава с шипастой звездой и торчащим из нее острием. Не далее, как месяц назад он сам запрятал здоровенное орудие — неуклюжее, но страшное в умелых руках — в подпол, где пылились и прочие трофеи лисьих побед. И вот вдруг она пришлась к месту, эта потемневшая от битв безжалостная молотящая тварь. Спрыгнув вниз, Кел с кряхтящим стоном занес шипастого монстра, чтобы обрушить на железного вожака, но два варга свалили светловолосого с ног и принялись рвать его на части.

Алейна в ужасе вскрикнула, и едва не спрыгнула к нему в безнадежной попытке спасти, но Дмитриус железной рукой удержал ее чуть ли не за волосы.

— Сиди!! — гулко проорал он, и сам спрыгнул с крыши.

Жуткий лязг прокатился по лугу, стальной воин с трудом удержался на ногах даже от простого вертикального прыжка, но удержался, и попер вперед.

Пара волков рвала Кела, обреченного на гибель без даров Странника — но странно, из этой кучи-малы до сих пор не взвился фонтан крови; двое других схватились с собственными тенями и одолевали их.

Алейна сделала единственное, что могло спасти Кела и Ричарда — сжала весь свет, который была способна призвать, в крошечное сияющее солнце — и отпустила прямо перед ощеренной мордой вожака стаи. Все пространство залил слепящий, жаркий солнечный свет. Бледные тени Винсента еще сильнее выцвели и ослабли от яростного солнечного сияния, но оно того стоило — свет привел в себя Ричарда. Его он явно не слепил, спасибо, милосердная Матерь! а наоборот, добавил сил. Рейнджер сумел вдохнуть впервые после того, как из него вышибли дух; закашлялся и вскочил.

Все пятеро волков крутились, мотали головами, ослепленные.

Винсент выхватил из складок своей мантии блестящий черный жезл. Взглянул на него с жалостью и болью, но делать было нечего — метнул, как дротик, в эпицентр боя. Стальной воин добрался до кучи-малы, и одновременно с ним в свару стали, клыков и когтей, ушел жезл Винсента. Там что-то грохнуло, и внезапно оттуда вспухла иссиня-черная, пронизанная молниями сфера непроницаемой тьмы. Молнии змеились внутри и по краям сферы, казалось, оттуда доносятся заглушенные крики и рев.

Сфера тьмы загустела, резко сжалась, молнии поблекли и угасли, тьма оседала хлопьями вязкой, мокрой ваты, сжимаясь и растворяясь в воздухе. Словно плотная черная пена, она обваливалась пластами и превращалась в липкую темную жижу, растекаясь по земле и обнажая лежащих: Ричарда, Кела, четверых варгов и их вожака. Все были покрыты осклизлым слоем мглы, жидкой как грязь, оглушены, замедлены, дезориентированы. Волки трясли головами, люди пытались отереть лица от липкой жижи. Позабыв о битве, они медленно приходили в себя. А два серых волка, послушных Винсенту, напитались от взрыва мглы и явно стали крупнее, сильнее. Чернее.

Дмитриус врубился в оседающее серое месиво. Он целенаправленно шел к вожаку, а тот медленно тряс головой, все еще не понимая, что произошло — сначала ослепленный и оглушенный солнечным жаром, затем омраченный и утопленный в гуще мглы. Пользуясь этим, Ритчард отполз в сторону, выбрался из склизлого сумрака, обтирая лицо, но тоже двигался как во сне.

Из дымящейся лужи мглы рывком воздвигся Кел. Весь покрытый черным, почему-то совсем без красного. Выдравшись из липкой жижи, он вышел к своим. Два варга, рвавших его, пытались подняться на слабых, разъезжающихся ногах, но не смогли и упали в серую пену.

— Ни единой раны! — хрипло изумился серый маг, глядя на грязеволосого. — Как?!

Кел, как сомнамбула, прошел мимо, явно не понимая, о чем речь. Он выудил из липкой серой жижи свой шипастый крушитель, медленно-медленно пристроился и обрушил его на варга. Магнитное поле отклонило даже этот прямой тяжелый удар, но совсем немного. Палица врезалась зверю в плечо и продрала шипами бок, варг содрогнулся и издал глухой непонимающий «вав».

— Убить! — скомандовал серый маг, две тени слитным движением бросились на четверых живых волков; те рыкнули и приняли бой.

Вожак наконец вскочил, свалил Кела в грязь и вгрызся ему в горло, но тут Дмитриус добрался до крупной черной фигуры. Взял его шею в захват, и они застыли, покачиваясь в стиснутом равновесии, только слышался сдавленный рык могучего варга.

Алейна спрыгнула с повозки и бросилась на помощь израненным лошадям. Выращенные ею заросли пропускали жрицу, расступаясь перед ней и смыкаясь за спиной. Клевер был сильно ранен, порванная нога подергивалась, кровь неторопливо красила ее широким потеком. Крынка умирала, билась в мучительной агонии. Девушка секунду смотрела на них, приняла решение. Обхватила морду Крынки, заглянула в пылающие страхом глаза. Лошадь доверчиво потянулась к спасительнице, отдалась в руки, которые всегда несли ласку и избавление, убирали боль. Помоги, говорили ее глаза, спаси, мама.

— Открой двери лета для малой твари полей, Милосердная Матерь, — взмолилась рыжеволосая. — Впусти ее в страну дождей и солнца, пусть бег ее будет вечным.

Девчонка выгнулась, вдыхая полную грудь — и выпустиладыхание смерти. Глаза Крынки закрылись, судорожный вздох разгладил бьющееся тело, как волна. Свет всколыхнулся, когда призрачная фигура вольно скакнула прямо из искалеченного тела, из окровавленной путаницы поводьев и хаоса сплетенных ветвей — в просторы свободных полей. И растворилась в воздухе.

Алейна встала, в руках ее светилась жизненная сила, взятая от умершей. Шагнув вперед, она коснулась раненой ноги Клевера и закрыла глаза. Благодатная сила влилась в коня и раны его срослись, одна за другой. Громкое ржание возвестило, что он в порядке.

Алейна вздохнула, устало держась за коня.

— Спасибо, Крынка, — прошептала она. Но мертвая лошадь ее уже не слышала.

Ричард влез на крышу и натягивал лук, выбирая стрелы помощнее. Кел снова встал, медленно и упорно, как маньяк, отер грязь с лица, отыскал в грязи шипастое орудие, и двинулся в сторону Дмитриуса с вожаком.

Четверо варгов бились с двумя тенями и постепенно одолевали их. Тени не ведали боли и усталости, но мгла лилась из рваных ран в их телах, а теряя мглу, они бледнели и слабели. Впрочем, тени успели достаточно изранить варгов. Один из них умирал, трое других являли все разнообразие повреждений: отпечатки копыт на броне, обугленный хвост и обожженный бок, опаленные щитом света лапы и нос, остатки липкой серой жижи, замедлившей движения, раны от когтей и укусов теней, вмятина от удара шипастой палицей…

Кел обрушил палицу, но она лишь мазнула пустоту, обходя вожака по дуге, его магнитное поле было еще сильнее, чем у остальных. Мокрый и склизлый, варг вывернулся из захвата Дмитриуса, свалил его, оттолкнувшись задними лапами от стального корпуса, скакнул огромным прыжком метров на пять, чтобы уйти из вязкой жижи. Развернулся и хрипло завыл. Он припадал на переднюю лапу, всклоченная шерсть торчала по окружности шеи и холки, а еще на шее виднелся кровавый след от плечевой дуги латного воина.

Трое железных волков окончательно разодрали ослабевшие тени, сгрудились вокруг вожака, и осторожно, с низким грудным рычанием, двинулись в обход черной лужи и броневагона, к коням. Стальной и Кел пошли им наперерез.

— Кел! Лезь наверх! Они же порвут тебя!

Светловолосый и бровью не повел. То ли вожак не успел секундами ранее дотянуться ему до горла, то ли… объяснений тому, что он до сих пор жив, не было.

Ричард выпустил по тварям пять разных стрел, и все без толку — совокупное поле варгов отбрасывало их в стороны, как щепки. Огненный, ледяной, ядовито-дымный росчерки, как обрывки неудачного фейерверка летели в шелестящую траву. Сильный свежий ветер дул с невысоких Хеймских гор, освежая изможденных боем. Что-то извечное почудилось Алейне в этом ветре, едва уловимый дух разгоряченного солнцем скального камня, явственный запах луговых трав и цветов. Что-то еще, другое, звериное, многообразное…

— Ну? — прикрикнул Ричард. — Будете нападать, или струсили, суки?

Он сменил лук на багор и, помятый, пришибленный, с окровавленными губами и разодранной рукой, весь в испаряющейся серой грязи, выглядел очень кровожадно.

Волки словно и ждали какой-то реакции со стороны врагов — вмиг окружили Стального воина, но, естественно, не драли двойной доспех когтями и не пытались кусать, а сжали его своими телами со всех сторон, повисли на нем и, тяжело дыша, повалили. Дмитриус пытался ухватить хотя бы одного, но волки действовали на удивление слаженно. Кел вдарил одному из них булавой по хребту, та соскользнула, оставляя тонкий кровавый след, зверь рыкнул, но не отступил, налегши всем весом на руку Дмитриуса.

Они сгрудились на павшем латном воине, не позволяя ему встать, и странно тыкались в него мордами. Когда раздался душераздирающий скрежет и Дмитриус весь стал покрываться растущими вмятинами, Лисы с ужасом осознали, что происходит.

— Они его корежат! Силой тверди крутят металл!

Кел снова занес свое орудие, но потерял равновесие и грохнулся назад под его весом.

Спасение пришло откуда не ждали, причем, так стремительно, что никто не успел ничего предпринять. Гремлины высунулись на скрежет из безопасности броневагона, возбужденно застрекотали, вскарабкались на самый верх бортика — и завизжали от ярости, увидев, что происходит с хозяином. Неуклюжими прыжками они сиганули сверху вниз и без малейшего страха подскочили к своре рычащих чудовищ. Тоненькие руки беспрестанно жестикулировали, и секундой позже вокруг них уже летали камни размером с человеческий череп, вырванные злобными карликами из-под земли! Не будучи металлическими, они врезались варгам прямо в морды, когда те не успевали отпрянуть. Лисы с удивлением смотрели, как тоненькие кривые ножки топали по земле — и оставляли трещины и вмятины, следы своей маленькой, но громкой ярости.

Варги взвыли, один из них, помоложе и поглупее, попытался схватить гремлина мощной пастью и раскусить надвое, но тщедушный пройдоха щелкнул пальцами и сделался каменным, варг заскулил и выплюнул его на землю вместе с обломком зуба.

— Крррхх!! — заорал на него гремлин, вцепился ему в бедро и мигом оказался у варга на спине, тот взвыл и с испугом взбрыкнул. Гремлин удержался, ловко вскарабкался на железную бронированную холку и внезапно погрузил обе ручки внутрь варговой брони. Тонкие кривые пальцы с цепкими коготками прошли сквозь железную броню, будто ее и не было. Добравшись до нежного мяска, гремлин с наисвирепейшим выражением лица впился в него когтями и закрутил руки крест-накрест, как следует продирая провинившегося волка.

Молодой варг, привычная защита которого будто вмиг куда-то исчезла, взвыл от боли и испуга высоким, щенячьим скулежом и принялся кататься по земле, чтобы сбросить или раздавить страшного врага. Но тот соскочил, долбанул его летающим валуном по носу, и побежал к собрату, ведущему неравный бой с троими врагами сразу.

Второй гремлин тем временем вспрыгнул хозяину на грудь и устроил искрометный цирк-шапито: оттарабанил неуловимо-быстрый ритм ногами по хозяйской груди — и от шерсти прижатых к ней варгов пошел дым. Твари отпрянули, и стало видно, что корпус Дмитриуса на глазах краснеет и раскаляется. С недовольным ревом железные волки отбежали от добычи, но гремлину и этого было мало.

— Уррргх!! — он затопал ножками, замахал ручками, и вызвал из земли сразу двоих… пыльных элементалов. Два невысоких, быстрых смерча заелозили по траве, вздымая все больше пыли, и двинулись на волков, грозя запорошить их морды, лишить носа и глаз.

Четверо варгов, израненных, но не побежденных в битве с опытной серебряной хантой, сваливших Стального и едва не превративших его в груду неподвижного искореженного металла — пятились, отступали, а двое маленьких землистых гремлинов, похоже, только разогрелись, потому что плечом к плечу двинулись вперед, один направлял пылевые смерчи, а второй щелкал пальцами, и под ногами то у одного, то у другого из волков трескалась земли, их ноги проваливались в трещины и застревали там, варги выдирали их, отступая все дальше и дальше.

Кел, о котором все забыли в гвалте и абсурде происходящего, подкрался сбоку с палицей на плече и нанес титанический удар. Кажется, он немного освоился с Ёжищем (именно так, вспомнил Винсент, назывался шипастый двуручный монстр), потому что светловолосый слегка крутанул корпусом, палица скатнулась с его плеча и рухнула хромому варгу прямо на голову. Удар был настолько смачный, что от совокупности звуков передернуло всех — и варгов, и людей. Даже Дмитриус, деформированный в четырех местах и с трудом встающий с земли, дрогнул.

— Щорщ! Щоорщ!!! — торжествующе вскричали гремлины хором, и бросили все силы в атаку. Пыльные элементали ринулись вперед, из земли выворотилась новая пара прыгучих камней и поскакала молотить несчастных зверей по бокам и животам.

Варги отчаянно взвыли — и всем скопом сорвались с места. Они бежали назад, в родные Кротские пустоши. Великий зов, подчинивший железных волков, не смог совладать с беснующимся в их груди негодованием от понесенных потерь… и пережитого унижения.

— Охренеть, — только и сказал покосившийся Дмитриус, глядя, как его миньоны с победой возвращаются домой, то есть к нему внутрь. Приникнув к стальной родине, гремлины втянули когти и принялись выправлять погнутый двойной доспех, постукивая костяшками тонких пальцев и что-то друг другу бормоча. Металл плавно скрежетал, скорее даже пел, разглаживаясь и затвердевая под их чуткими руками.

— Мы и не знали, что вы так сильно переживаете за папочку, — усмехнулся Кел.

— Мы вообще не знали, что они уже так подросли, — возразила Алейна. — Это магия взрослых гремлинов, молодняк на такую силу не способен.

— Одной пользой больше, — откликнулся усталый Винсент. — Смогут не только починять его между боями, но в критической ситуации и в бой вступить. Пора посвятить их в Лисы, — усмехнулся он.

Шутка не произвела впечатления на Ричарда, который глянул на учителя из-под густых бровей. Его самого в Лисы так до сих пор и не посвятили, хотя это давным-давно стало излишне, серебряная бирка ханты на плече рэйнджера красовалось более чем заслуженно.

— Не надо, — отрезал Дмитриус. — Они не боевые. Они для изобретений.

— Конечно не надо, — согласилась Алейна. — Нам повезло, что железные варги дети тверди. Как и Ялвик с Ниялвиком. Они родственные твари и чуют родство, причем, гремлины более воплощенные дети земли, их контроль над стихией заметно выше. Варги чувствовали их как старших по иерархии. Будь волки другой стихии, они бы так легко не отступили.

Жрица в силу образования в Янтарном Храме хорошо понимала взаимосвязь мировых сил и связанных с ними живых созданий.

— В серьезном бою малышам не выжить, а тут… очень кстати пришлось.

Она поневоле заулыбалась.

— Ну и хорошо. Хотя бы одной проблемой меньше, — кивнул Винсент. — Что делать с лошадьми, они выбились из сил и не дотащат нас до Землеца. И даже до скрова не дотащат. А нам нужно быстрее убираться отсюда, запечатанный не просто так из кожи вон лез, чтобы нас не выпускать. Если он варгов прислал, может, пришлет еще кого-то!

— Так что случилось на Холме?! — воскликнула жрица, разом вспоминая все безумства, произошедшие в последние пару часов. — Какого черта на нас напали варги?! И что это был за ужасный РЕВ. И почему ты ничего не делал во время боя, Кел?!

Мужчины молчали, не зная, с чего начать и как объяснить.

— Как это ничего не делал, — сумрачно сказал светловолосый, снова напоминая обиженного карапуза. — А это что?..

— Это идиотская, кровавая дубина с… иголками. Какого черта ты к ней прилип, почему не захватил разум вожака и не приказал ему убираться? Почему не погрузил их в сон? Почему…

— Алейна… — кашлянул серый маг.

— …не внушил им, что нас тут нет? Или хотя бы не скрыл плащом пилигрима наших коней?!

— АЛЕЙНА.

— Что?!

— Низверг из-под Холма отнял у Кела связь со Странником. И все воспоминания о нем.

Глаза девчонки расширились. Кровь отлила от ее лица, она отступила назад.

— Что??

— Вы уже второй раз говорите про этого Странника, — мрачно напомнил Кел. — Объясните, кто он такой. Это бог, да? Я был его жрецом?

Алейна потрясенно молчала, не в силах даже закрыть рот.

— Ты вообще помнишь, кто мы и что здесь делаем? — уточнил Дик.

— Конечно помню, — в светловолосом на секунду проявилась обычная уверенность и напор. — Мы ханта, и самая лучшая.

— Ну конееечно, — рассмеялся Винсент.

— С Келей все в порядке, можем ехать дальше, — сплюнул Ричард.

— Я прекрасно помню, что мы защищаем холмы и выполняем опасные заказы. Раньше были под Кланами, теперь служим Хилеону. Я все помню. Ты серый маг, Анна воин, Алейна жрица Хальды Милосердной, Дмитриус ходячий доспех, а ты, косматенький, подрабатываешь у нас стряпухой, — Дик засмеялся, но не зло, он регулярно готовил на привалах. — В общем, все-все-все. Но не помню… что я делал. Как я… вносил свой вклад. Я ведь… важная часть ханты?

— Ты архи-важная часть ханты, — проронила Алейна, преодолев шок. — Каждый важная… Но ты все равно архи-важная.

— И что же я делал?.. Что такое «плащ пилигрима»?

Изумрудные глаза девчонки увлажнились. Она сказала что-то.

Но ее слова потонули в страшном реве, сотрясшем равнину, серовато-зеленые Хеймские горы и древний лес.

От силы этого нечеловеческого, чудовищного рева все содрогнулись. В нем пульсировало первобытное, древнее. Ветер снова заметался по равнине, завыл, отголоски дальнего рокота пронеслись над жмущейся в испуге травой.

— Да что же такое! — воскликнул Винсент. Он не мог призвать серого ворона, потому что отправил его с сообщением в Землец. Маг чувствовал себя ослепшим и понял, насколько привык смотреть на мир сверху, чтобы видеть, что за новая опасность преследует Лисов.

Ричард, как только первобытный Зов отзвучал, вскочил на крышу, живо встал на бортик и вгляделся в стену лесов.

— Ооо… А… — внезапно сказал он севшим голосом.

— Ну, что там?!

— Смотрите, — сипло ответил рэйнджер, указывая рукой в сторону Холмов.

Все повернулись и увидели, как лес дрожит и шатаются кроны. Из чащи вытаптывалась живая лавина: бурая, серая, черная. Дальний рокот, бурно дробящийся по земле, становился с каждой секундой слышнее — сотни, тысячи лесных зверей мчались из леса, волки бок о бок с медведями, росомахи с зайцами, олени с лосями. Мчались в сторону гор. В сторону броневагона.

— Их Крик напугал? Бегут от него? — испуганно спросил Винсент.

Алейна и Дик синхронно покачали головой; он разбирался в жизни леса, она в повадках зверей.

— Зов собрал всю животину из этой оконечности! И на нас направил, — лихорадочно воскликнул Дик. — В жизни такого не видел… Алейна, буди Анну! Садитесь с ней на Лягу, она худо-бедно унесет вас обеих. Кел, ты на Клевера, а вы, учитель, на Щавеля. Скачите в разные стороны, вы с Анной в Землец, ты в Рынку, а вы в Шпон.

— А ты? Вы с Дмитриусом?

— Гремлины могут уйти под землю. Дмитриус стойкий. Я… убегу.

— Может спрячемся в броневагоне? Ну что они смогут сделать, это же в основном обычные звери…

— Алейна, это лавина! Она нас снесет, если сейчас не уйти! В холмах есть твари, способные в одиночку разнести броневагон в щепы. По коням!

Лошади стояли как вкопанные, в их глазах была пустота.

— Но! Пошла! — кричал Ричард, стегая освобожденную Лягу, она только мелко дрожала и не двигалась. Алейна пыталась говорить с лошадьми, внушить им свою волю, используя зов Матери, но тщетно, их уши, глаза, ноздри — все их существо было захвачено иным, древним и могучим Зовом.

Количество странных и зловещих вещей, произошедших сегодня с Лисами, перешло в качество: лавина неслась в их сторону, оставались считанные минуты до того, как она сметет маленьких, испуганных людей. Гремлины, разинув рты, смотрели на этот ужас, затем топнули ногами и провалились под землю. Дмитриус надеялся, что глубоко…

— Внутрь, — сказал Винсент. — Выхода нет. Защищаемся там.

Словно в ответ на его слова, над лесами вздулась растущая тень, от которой шел мелкий, визгливый шум. Тучи, рои больших и малых птиц поднялись, истошно клича, развернулись на все небо. И полетели сюда.

Лисы молча заскочили в броневагон, задвинули дверь, опустили штурмовые засовы. закрыли люк изнутри, затянули цепь. Застопорили колеса, выдвинули серпы, кромсатели, шипы, заложили все дыхалки, кроме тех, в которые смотрели.

Даже через дыхалки и узкие бойницы для вентиляции и стрельбы, масштаб происходящего отнимал дар речи. Земля дрожала и даже немного тряслась, вещи падали с полок и катились по дощатому полу, а от надвигающегося рокота и клекота начинало закладывать в ушах. Анна застонала сквозь тяжкий сон.

— Хоть гремлины спасутся, — сказал Дик. Громко, уже перекрикивая разнобойный грохот и лоскутный рев живой лавины. — Под землей их не достанут. Да и не нужны они никому.

— В крайнем случае, — решился Винсент, — уйдем в сумрак. Держитесь рядом, если сруб и оковка не выдержат, все провалимся в первый слой.

— Сколько ты сможешь нас там продержать?

— Не знаю. Полчаса. Может час.

— Тогда давай лучше сейчас! Чтобы не в панике уходить, так шансов больше.

Маг кивнул. На нем буквально лица не было: Винсент ненавидел даже малую ответственность, а сейчас от него зависело выживание всех. Нахлынувшая бледность смыла цвет с его скул и щек, и оказалось, что Винсент не бледный, а пугающе, нечеловечески серый. Мгла, окружавшая мага день и ночь, въелась в его черты, омрачила кожу и даже волосы. Из-под темного капюшона на них смотрел призрак с болезненно блестящими глазами.

— За руки, — крикнул он, усаживаясь лотосом. — Держитесь крепко, Алейна, возьми Анну!

Винсент закрыл глаза, сжав руками плечи Алейны и Ричарда. Отрешился от нарастающего безумия, беснующегося все ближе. Сосредоточился.

Он не мог всколыхнуть пространство руками, ухватившись за собственную тень — поэтому уводить в сумрак людей было вдвойне трудно. Мантия услышала шепот хозяина, всколыхнулась и разрослась, охватила сгрудившихся Лисов покровом шелковой мглы. Грохочущий топот нарастал, заглушив все, но внезапно оборвался, словно его выключили. Вязкая тишина дышала в уши, вокруг было полутемно. Они сидели в клубящихся стенах броневагона, вернее, его отражения в мире теней.

— Ох, слава Хальде!

— Причем тут Хальда…

— Как же здесь тихо и хорошо.

— Где Ани?!..

Анны не было. И Дмитриуса тоже.

— Он железный, не живой… Я не смог его почувствовать, чтобы провести.

— А Анна?!

— Наверное, так и не смогла проснуться по-настоящему, сосредоточиться…

— Даже и не думай, рыжая, — рэйнджер схватил жрицу за рукав. — Мы не можем вернуться за ней. Второй раз учитель нас не вытащит.

— Она же умрет!

— Алейна… я правда не смогу… я должен сохранять контроль. Удерживать всех…

Сумрак, извечный и тихий, медленно выталкивал живых, не принадлежащих миру теней. Нужно уметь держать себя в сумраке, с каждым вдохом не всплывать на поверхность, а оставаться в глубине. И тем более, уметь удержать живых, дышащих, разных людей.

— Ани… Прости… Ани… — Алейна зарыдала. Все, что они испытали сегодня, все, что выдержали и преодолели, для бедной израненной Анны было зря. Она погибнет в злопастном, копытчатом, клыкующем зверином аду. И они ничего не способны сделать, никак не могут ее спасти.

Алейна плакала от бессилия и несправедливости, вспоминая надменное лицо Смеющегося бога. Улыбку существа, всегда получающего то, что хочет. Она видела, как Левран выдирает душу из груди Анны и смеется, как вьется по ветру его огромный лунный плащ, как вороны с криками носятся вокруг повелителя — и как душа Анны становится одной из них, вечных пленниц Короля Ворон… Закрыв лицо руками, девчонка рыдала и не могла остановиться.

У Винсента блестели глаза, Кел не скрывал навернувшихся слез. Ричард угрюмо смотрел на них, изнеженных горожан, но в складке меж его густых сомкнутых бровей тоже пролегла горечь утраты, а левая, опорная для лучника рука, непроизвольно прижалась к груди.

Мгла задрожала.

— Что это? — шепнул Кел.

Беззвучный грохот вырос и вздыбился вокруг них, взламывая спокойствие сумрака. Живая лавина обрушилась на броневагон в реальности — и армия теней навалилась на него в измерении мглы.

Маг расставил руки, потоки теней потекли с них в стены, из его головы в потолок, из сложенных в позу лотоса ног вниз, он одновременно врастал всем телом в глубину сумрака и становился частью теневагона. Он держал пульсирующие стены, в которые бился бушующий прибой серых тел, малых и больших, крохотных и огромных, держал их как часть самого себя.

Тень предмета и сам предмет тесно связаны. Не дав разрушить тень, сделаешь хоть немного крепче ее источник… По лицу Винсента текли ручьи пота. Серая материя страшно деформировалась вокруг, повсюду текли ручейки и дымы, в стенах появлялись прорехи.

— Помогите… мне… — выдавил Винсент.

Алейна сделала резкий вдох, утерла лицо.

— Милосердная Матерь, — зашептала она, все еще плача, — помоги хозяину мглы, придай силы рукам его, воли помыслам его, чистоты разуму, чтобы он совершил даже невозможное, во спасение твоих детей.

Тихий свет родился в ее ладонях, Винсент судорожно дышал, отражая удар за ударом, волну за волной, жилы вздулись на багровом лбу; Алейна обняла ладонями его щеки, свет озарил мага, мокрого от натуги, смешался со колышущимся ореолом теней вокруг него, и мгла не отпрянула от света, а приняла его в себя.

Причудливые завитки плыли по дрожащему нутру броневагона, расплетались мимо Лисов узором из солнечного дыма, таяли в тишине. Свет впитался в голову мага, и того словно отпустило — он выдохнул с огромным облегчением, закрыл глаза, мгла потекла к нему быстрее, сильнее, темнея и сгущаясь на ходу. Она вплывала в мага и выносилась из его рук и головы скрученными колоннами, укреплявшими стены и потолок теневагона.

— Спасибо… — прошептал Винсент, — Спасибо…

— Слава Хальде, — тихонько улыбнулась Алейна сквозь слезы.

За бортом броневагона царило нечто невообразимое.

Лисы прижались друг к другу спинами и с ужасом наблюдали. Мглистые стены светлели прорехами, да и тень не материя, присмотрись — и увидишь сквозь нее, особенно когда слабый свет озарил стены изнутри.

Искаженные деформацией морды, копыта, рога, клыки, носы, языки, выпученные глаза. Животная масса билась о сдерживающие стены, сумрак ходил ходуном, серая материя пульсировала, волны тонкой дымки плескались в воздухе. Все было в движении, все взаимосвязано, вибрации передавались волнами, мир танцевал, искаженный судорожной дрожью.

Лисы знали, что будет, если они прорвутся сюда. Вал мглы не причинит серьезного вреда материальным телам. Как приливная волна, разбившись о стоящих, отхлынет обратно, чтобы нахлынуть снова. Но столь мощная волна раскидает их в стороны, разорвет связь с Винсентом, а оторванные быстро всплывут из мира теней на поверхность, и окажутся в уже в настоящих — беснующихся жерновах.

— Смотрите!

Ричард указывал наверх.

В сером небе беспорядочно кружились тысячи птиц. Они вились над последней защитой Лисов, ждали момента, когда стены броневагона падут, чтобы рухнуть небом на обреченные головы. Но теперь… Прямо в центре птицеворота возникла гигантская крылатая тень.

Она брезжила в вихрях сумрака зловещей белизной. Разводя крылья, птица словно смиряла движение вокруг — ровными волнами от нее расходился порядок, птицы выстраивались в единое полотно, зависая с распахнутыми крыльями. Сумрак разгладился, поддавшись эманации, идущей от нее, дымные вихри смело разошедшейся волной силы.

Это завораживало, огромный распахнутый силуэт — и расходящиеся от него ровные армады зависших в воздухе птиц. Словно замедленный момент, пойманный сачком времени.

— Хранитель, — прошептал Кел. — Наконец-то она пришла.

— Мы… можем возвращаться? — спросил слабеющий Винсент.

— Нет!! — в один голос воскликнули остальные трое.

Взгляд серого мага был одновременно дико усталый и непонимающий.

— Неизвестно, — прошептала Алейна, глядя на огромную белую сову, вокруг которой круг за кругом упорядочивалось пространство, — кто страшнее.

Анна очнулась от грохота, который перекатывался вокруг, и у нее в желудке тоже. Было жарко и темно, мелкие вещи подпрыгивали от тряски и стучали по полу, стены скрипели, сотни ударов — слабых, сильных и пугающе-сильных — сыпались на броневагон со всех сторон.

— Что… такое? — выдавило пересохшее горло.

— Хана.

Дмитриус стоял рядом с Анной, но даже так, она едва слышала, что говорит Стальной.

— Что?..

— Низверг поднял толпы зверей. Они как бешеные к нам рвутся.

— Зачем?.. — спросонья и почти без сил, Анна соображала исключительно плохо.

— На рога насадить. Копытами растоптать. Разорвать в клочья, — обстоятельно отвечал Стальной. Усмехаться он не мог, так как не обладал легкими, которые для этого жизненно необходимы. Но научился имитировать хмыканье голосом, поэтому в конце добавил:

— Гым-гым.

— Разве они могут… пробить окованный сруб? С железной-то рамой?

Пол содрогнулся, кто-то крупный, кабан или может лось, врезался в стену, насадив себя на шипы. Судя по истошному визгу, кабан.

— Обычные звери не могут. Холмовые выростки — могут.

Анна вспомнила огромного лося в тумане, который перешагнул Повитуху у них на глазах. Речушка небольшая, да и шагнул он в самом узком месте, всего-то метра три. Один шаг, три метра. Сначала из густого белого марева выдвинулось, царственно выплыло дерево, голое, с короткими толстыми ветвями, только это было не дерево, а его рога. Шкура как кора вековых деревьев. Древонос, нарекли его холмичи.

Анна вспомнила, как в жаркий полдень наткнулась на громадного черного медведя, покрытого длинными иглами, словно дикобраз. Он был сытый и сонный, вывернул самый большой куст черевицы и лениво лизал белый корень. Обычного зверя пара капель утянут в беспробудный сон, за которым придет коварная смерть: алые нити вплетутся в тело несчастного и вытянут из него всю кровь. А этот гигант лизал белый корень и жмурился, довольный. Увидев Анну, застывшую на месте от изумления и страха, он даже не шевельнулся, только издал фырчащий рев, в котором звучало: «Смотри, как мне хорошо!» Позже Анна узнала, что этот выросток страшен, он часто бывает в ярости — или в веселье — и в обоих случаях не щадит никого, кто попадется под руки. Лисам повезло застать его в ленивом настроении, единственном, когда он безопасен. Дикоброзд, звали его.

Много странных существ, порой единственных в своем роде, одиноких гигантов, появлялись на свет и обитали в пронизанных тысячелетней магией Холмах. И кто знает, сколько выростков, одержимые Зовом, пробивались сейчас к стенам броневагона, чтобы сокрушить их.

— Они друг другу сильно мешают, — проронил Стальной, прислушиваясь к грохоту, визгу, рычанию, ударам и прочей вакханалии, творящейся вокруг.

Ходячий доспех видел плохо и недалеко, зато звук чувствовал на сотню метров во все стороны и, если постарается, мог услышать каждый отдельный звук. Вибрации стали его картиной мира, и слух Дмитриуса частенько оказывался прозорливее глаз остальных.

— Так что мы не сразу скопытимся. Сначала слабые помрут. Побьют себя о кромсатели и серпы, потопчут друг друга. Вот тогда сильные, кто останется, без помех за нас примутся. Еще не меньше полпальца ждать. Если сруб выдержит.

— Ох… У тебя нет воды?

— Даже если бы была, какой смысл, гым-гым? Уж до смерти-то дотерпи.

— Даже если через полпальца умрешь, — прошелестела Анна, — сейчас от этого пить меньше не хочется. Ты просто забыл, что значит жажда, железяка.

Дмитриус не отреагировал на издевку, сказанную измученной, израненной подругой. Конечно, она была дико зла. Хотя бы от бессилия хоть как-то повлиять на свою судьбу.

— А где наши? — спросила Анна, заставив злобу уняться.

— Ушли в тень. Пытались и нас забрать, но не судьба.

У черноволосой немного отлегло от сердца. Пусть и не все, но Лисы выцарапали себе еще один день. Избежали еще одной смертельной ловушки судьбы, и будут дальше мчаться по своему извилистому пути. Да и Дмитриус скорее всего выживет, не так-то просто его уничтожить.

Опустошение в груди хоть частично сменилось теплом, хотя все равно было горько. Они столько пережили за последние месяцы, из таких историй выбирались! Но выбирались не все. На равнине Мэннивея, над полноводной Тепрой стоит высокий, покрытый лесом утес — Ветряная гора. С голой вершины открывается потрясающий вид, Лисы обнаружили его случайно, когда прятались от погони и забрались наверх по крутому склону сквозь густой, непроходимый лес. Но встав наверху лагерем, влюбились в это место, оно стало их тайным убежищем. Там ханта хоронила своих мертвых, и три могилы одиноко стояли наверху, обдуваемые ветрами. Теперь их станет четыре.

Может ли быть могила у той, кого заберет безумный бог? Останется ли от Анны хоть что-то, хотя бы тело, изуродованное зверьми? Хоть что-то, с чем смогут попрощаться друзья?

Милосердная Матерь, как же не хотелось умирать… Как хотелось пожить еще, пить сокольский эль, кричать под дождем, отчаянно драться и побеждать, обнимать кого-то надежного, к кому можно повернуться спиной — и чувствовать жадные поцелуи на своем теле. Анне ужасно нравилось, когда ее хотели, когда за возможность обнажить ее и подмять под себя, усмирить, пусть хотя бы в постели, достойные мужчины готовы отдать что-то значимое, сделать что-то решающее — когда она становилась причиной событий. Так уже было, и, боги, как хотелось, чтобы это когда-нибудь произошло снова!

Черноволосая глухо застонала и утерла слезы. Неисцеленные раны страшно болели, несмотря на мази Алейны, несмотря на бережную и крепкую перевязку. В голове мутилось от проливня сон-травы, Анну уже второй раз за день мучала ожесточенная битва между равнодушной слабостью и взбудораженным адреналином, обуявшая с ног до головы. Организм изо всех сил хотел вырубиться, кануть в темноту, но в десяти разных местах дергались нарывы боли, а внутри ходила волна страха и надежды: «А может!.. Ну, может быть!..»

Вдобавок, перевязи зудели и чесались, как адовы прыщи (а тем, кто не знает, что такое адовы прыщи, лучше и не знать), поэтому Анне захотелось отрастить когти и разодрать себе тело в агонии, ускоряя смерть. И кстати, она как-то раз ненадолго побывала химерой с когтями, клыками, светящейся шерстью и перьями, с яростным рыком, повергающим друзей в панику, а врагов в бегство. Поэтому знала, о чем речь. В любом случае, Анна была готова уже практически на что угодно, лишь бы прекратить безумие, царящее снаружи и внутри.

Медвежий рык смешался с ужасным, бередящим сердце козлиным блеянием, вот странное сочетание, два зверя рвались внутрь: остервенелый козел вибрирующе орал и бил копытами и рогами, медведь пытался продраться, вгрызаясь, вскребываясь в уставшие бревна. Безнадежно, будь они единственными и первыми — но, когда такие удары уже пять минут наносятся живой лавиной со всех сторон, даже окованная бревенчатая броня на железной раме начинает трещать.

Анна слышала, как ходят бревна в раме, как гнется железо, лопаются и вылетают заклепки, отгибаются обшивочные листы, и ей вдруг стало ясно, что она погибнет не от копыт или разверстых пастей, а просто от бревен, одно рухнет и вдребезги разобьет череп, другое сломает спину, третье раздавит грудную клетку. Как-то так.

Она слышала, как гибнут кричащие звери, врубаясь, вминаясь, остервенело и бессмысленно вгрызаясь в толщу бревен, ломая голову в ударах о стену — а в большинстве своем, умирая под копытами и когтистыми лапами себе подобных. Кажется, повозка была уже до крыши погребена в живом, ворочающемся месиве звериных тел. В местах, где безумное стадо отодрало куски обшивки, сквозь ходящие ходуном бревна стала сочиться кровь. И без того душная, пропитанная страхом темнота заполнилась горячим и липким запахом смерти.

— Не могу, — прошептала Анна, почти теряя сознание. — Не могу.

Она вскрикнула от боли, но встала, взялась за скобы в стене — и полезла наверх.

— Рехнулась? — спросил Дмитриус, но кажется, в ровном голосе ходячего доспеха отобразилось сочувствие и понимание.

— Да, — рявкнула Анна, сплевывая вкус крови изо рта. — Хочу на воздух. Хочу быстрей.

Он помедлил, соображая. Одной рукой подсадил Анну, а другой зазвенел цепью, открывая люк.

— Прощай.

— Прощай.

Воздух хлынул в броневагон вместе с солнечным светом. Носящиеся сверху тени превратили сноп света в калейдоскоп. Анна поневоле хмыкнула, подумав, что любой ребенок отдал бы за такое зрелище душу. Такое увидишь раз в жизни, даром, что этот раз будет последний.

— Аааа… — заревела она от боли, подтягиваясь и выползая на крышу. Разгибаясь, шатнулась от слабости, но устояла. — Боги, какая…

Она не смогла сказать «красота», глядя на трехметровый вал живых и мертвых окровавленных тел, почти достигший крыши. На двадцатиметровое месиво, шевелящееся кольцо вокруг броневагона, и на сто метров во все стороны, заполненных мечущимися стаями и стадами, не способными прорваться внутрь. На реющие вихри птиц, ждущих, когда броневагон распадется.

Это было ужасно, но завораживающе. А дальше все стало еще красивее и ужаснее, неимоверно красивее и ужаснее.

— Ну?! — заорала Анна. — Давайте!

Увидев ее, лавина снизу и крылатые вихри сверху пришли в единое, взаимосвязанное движение, беснующийся мир вздрогнул, переосознав свой миропорядок — и ринулся всем скопом на нее. Словно стая пираний, скользящая к жертве единым, слитным порывом, разношерстные звери и птицы, волна за волной, бросали свои тела в черноволосую — движением лап, взмахом крыльев, прыжком. Словно многосуставный механизм огромной сложности, живые жернова смыкались в одной точке пространства-времени, и там замерла она.

Анна смотрела, как во сне, на рвущихся к ней ощеренных волков, варгов, гиен, медведей, оленей и лосей, страшных одинаково. Их тела, мокрые от крови, истерзанные, израненные, топорщились всклоченной шерстью, лики искажены бешенством, глаза выпучены, рты раскрыты и ощерены в крике. Она не смогла закрыть глаза и оторваться от зрелища, пробирающего до потрохов.

«Миг до низвержения», так бы назвал картину больной на всю голову художник. Казалось, ничего не могло быть завершённее этой картины: Анна в центре мира, который рушится на нее. Но над ней, в центре птицеворота из ниоткуда выпростался огромный силуэт белой совы.

Ее появление изменило маленькую, взаимосвязанную звериную вселенную, гравитация белой птицы сломала происходящее и перекроила физику безумия на лету. Вихри птиц разбились, как от взрыва, разлетаясь во все стороны разноцветным фейерверком. Словно планета воздвиглась в рое метеоров, и ее властная тяжесть расшвыряла их во все стороны.

Напластывающиеся друг на друга животные сменили вектор движения так быстро, как смогли: как сумели осознать присутствие белой птицы, и отреагировать на нее судорогой своих тел. Быстрый варг, оскаленная смерть, не достал до Анны лишь немного, завизжал, изгибаясь в прыжке и пронесся мимо, обрызгав ее кровью. Спрыгнув на голову медведя и оленя, он рухнул в месиво, с воем вынырнул на поверхность, но скрылся в откатившихся от броневагона живых волнах. Течение унесло его бесследно.

Белая сова зависла над Анной, скрюченные лапы с искривленными когтями подрагивали в метре от ее лица. Тень от птицы, густая и черная, упала прямо вниз, перекрыла солнце, и в маленьком зверином мирке наступила ночь.

Снизу все живое отдергивалось от белой совы и даже от ее тени; словно невидимый огонь пожирал тополиный пух, оставляя за собой расширяющуюся во все стороны пустоту.

Сверху же, наоборот, мириады птиц слетались к ней и вливались в нависший над землей пугающе гармоничный фрактал.

Снова раздался громадный рев. Зовущий из-под Холма стенал, призывая зверей и птиц вернуться обратно и завершить начатое. И звери стали возвращаться назад. Управляемый хаос выворачивался наизнанку, когда мелкие твари шмыгали из-под ног у крупных, опережая их и создавая первую, легкую приливную волну. Вслед за ней шла большая вторая, широкая третья, тяжелая четвертая. Рев торжествующе плыл над равниной.

И сова ответила на него.

Когда прозвенит мрачный башенный колокол, звон от него переливается в воздухе, дышит в ушах и стелется по коже тревожной волной. Этот странный, угасающий звук был бы еще страннее, если бы прозвучал сам по себе, без породившего его удара бронзы о бронзу.

Сова беззвучно распахнула клюв, и мир вокруг загудел переливающимся тоном, который плыл в небе и вибрировал в животе. От него подгибались ноги, слабели руки, Анна сползла на крышу.

Животные жалобно, протяжно взвыли. Зов гнал их вперед, ужас и пустота толкали назад. Часть зверей, особенно мелкие, бросились в бегство, равнину покрыл шебуршащий ковер беглецов.

Чудовищный рев повторился: злой, настойчивый, властный, заглушая стихнувший звон. И поредевшая, отступающая армада наполнилась смелостью и волей; вскидывая опущенные головы, звери зарычали, закричали и бросились к броневагону.

Ни одна птица в небе не шелохнулась, все повиновались сове, игнорируя глас, идущий из Холмов. Сова взмахнула крыльями, и полнеба повторило ее движение. Она опять издала свой странный, переливающийся стон; к нему присоединился единый клекот тысяч птиц. «Смерть. Пустота. Ничто» вибрировал он.

Звери впали в безумие, мечась туда и сюда, сталкиваясь, катаясь по земле, бессильно воя и хрипя. А звенящее дыхание плыло дальше, к Холмам, к владельцу чудовищного рева, предупреждая его: «Замолчи. Отступись.»

Но яростный монстр ответил еще сильнее, чем раньше. От его гнева дрогнули горы, и звук исчез, словно равнина оглохла, все сделалось глухим и мертвым, только в крови пульсировал непобедимый, могучий, первобытный приказ: «Убить. Стереть с лица земли.» Анна почувствовала, как руки тянутся к собственному горлу, давить, душить, ошеломленно почувствовала, как они легли на шею и сдавили, одновременно пытаясь и защитить ее, и убить. Переборол первый инстинкт. Отняв руки от горла, черноволосая рассматривала ладони, не понимая, кому они принадлежат.

Звери измученно и хрипло дышали, но Зов заполнил их целиком. Поднимаясь с земли, они медленно, с трудом, но неотвратимо двигались вперед, к броневагону.

Анне показалось, что против такой мощи нет ответа, что белая птица проиграла. Но она плохо знала сову.

Круглые, бездонные глаза сузились, клюв приоткрылся в клекочущей ярости, и без того пугающее лицо исказила такая ненависть к посмевшим ослушаться ее, что Анна, как испуганный ребенок, закрыла руками лицо.

— Шшшшш, — разлился в воздухе гипнотический шепот. — Шшшшш.

Сова шептала не зверям, те ничего не могли услышать, поглощенные Зовом. Она шептала птицам. Фрактал на полнеба взломался и рассыпался сонмом крылатых осколков. Птицы уносились прочь так же стремительно, как прилетели.

И когда они отлетели, а передние ряды окровавленных, истоптанных и избитых животных взобрались на повозку, смыкаясь вокруг Анны… сова почернела. Гладкая, лакированная ночь разлилась по ее перьям, а как только последний кончик стал аспидно-черным, она разверзлась провалом беспросветной тьмы, разрослась на десятки метров, и сомкнула крылья, поглотив броневагон, зверей. Половину равнины.

Анна оказалась в кромешной темноте, мир вокруг исчез, как и дощатая крыша под ногами. Она канула в бездну, и поняла, что будет падать вечно. Но вся боль покинула ее, все сожаления и страхи, весь смысл и вся воля остались там, наверху, на свету, а здесь лишь тьма и пустота. Она падала в забвение, чувствуя, как вместе с ней падают и гаснут сотни и сотни простых, безмолвных, смирившихся душ.

— Ани!!

Алейна воскликнула, когда увидела, как гигантская черная тень поглощает Анну и все вокруг. Лисы ахнули. Сердце Винсента зашлось в ужасе, в глазах потемнело от прилившей к лицу крови. Нечто более страшное, чем смерть, разверзлось вокруг, и они стали падать в бездну, теряя сумрак под ногами.

Но Алейна прошептала имя Матери, и белый единорог у нее на груди вспыхнул. Ослепительный свет пронизал тьму, пробил и мглу, и реальность, и бездну.

Ничто конвульсивно дернулось и выплюнуло их. Лисы попадали на пол броневагона, в кучу сваленных вещей. Ричард ударился головой о Стального, и тихое проклятие слетело с его губ, но затем он сел, взявшись за голову, и громко, измученно засмеялся.

Анна лежала на крыше, раскинув руки, без сил. Белая сова зависла над ней, нагнув голову и разглядывая ее. Черные глаза смотрели всезнающе, равнодушно.

Затем она глянула туда, откуда приходил яростный Зов. И снова издала свой полный ненависти гудящий звон. «Ничто. Ничто. Ничтожный» звенело в нем. Владыке зверей больше нечем было ей ответить.

Порыв ветра, и сова исчезла, как наваждение, а броневагон вновь осветило солнце.

Алейна взобралась наверх и, всхлипывая, гладила Анну, а сама смотрела на равнину, усеянную тысячами мертвых тел.

Два часа спустя холмичи, за которыми Винсент послал своего ворона, прибыли. Бородатые, измятые жизнью и с ног до головы измазанные землей, они приближались осторожно. Остановились почти в километре, не подходя к зверьим трупам, чтобы не пугать приведенных лошадей, и протрубили в рог. Но их и без того заметили, Ричард уже шел навстречу.

— Чего встали, черномазые, — бросил он. — Давайте к повозке. Все равно надо впрягать лошадей.

Живые камни времен

Глава шестая. Где показано, как величие легенд прошлого легко и незаметно переходит в повседневность настоящего.

А заодно, читатель получает неслабый урок истории великих богов — и города Мэннивея.

Пострепанный броневагон жутко скрипел на ровной дороге и раздолбано лязгал на кочках и камнях. Полу-отодранные куски обшивки скрежетали на ветру, как визгливые старухи, перекрикивая друг друга, жалуясь на злую судьбу. Никто не рискнул ехать внутри: а вдруг пара бревен, явно слишком свободно стучащих туда-сюда, обвалится прямо на голову? Ремонт сходу не сложился: гремлины не любят, когда на них глазеют чужие, боятся открытых пространств, ненавидят солнечный свет — вот же угораздило встретить сразу все вместе взятое! Да и состояние у тварюг было плачевное: череда пережитых за сегодня испытаний оставила шрамы даже на их видавших виды шкурах и даже в их беспечных, диковатых сердцах. Ялвик и Ниялвик тревожно спали внутри Дмитриуса, часто дергаясь от страшного сна, и скрипливо бурчали ругательства, не разлепляя глаз.

Анна с Алейной все же легли на крыше, первой надо было наконец отоспаться, второй присмотреть за этим. Кел с Ричардом шагали на своих двоих, а уставший Винсент облюбовал повозку, с которой брезгливым жестом согнал холмичей. Ему пришлось вылепить толстый матрас из серой материи, чтобы отгородиться от запаха и грязи. Зато теперь он возлежал на колымаге, как маленький гордый серый властелин.

Восемь кряжистых, темных лошадей катили броневагон вперед по равнине, между редких и крохотных рощ, по слабо проезженной дороге вдоль петляющей Повитухи. Речка стала шире, но мельче, потеряла сапфировую синь и взбаламутилась серым илом. Погода слегка испортилась, все небо заполонили драные, клочковатые серые и сизые облака. Солнце давно миновало полдень и теперь приближалось к вечерне.

— Сторожевая, — сказал Ричард, указывая наверх через реку. Процессия шла мимо зубчатой светлой башни, горделиво, но потеряно замершей на вершине скалы.

Башни — те из них, что сохранились со старых времен, — высились по всему периметру Древней земли. Когда-то они были заселены, и в каждой Сторожевой жил маленький, но знающий дело гарнизон. А на вершине, между зубцов, день и ночь нес бессменную стражу всенощный спец: человек, способный спать неделю или даже месяц, не нуждаясь в еде и воде. «Спец должен спать!» гласил закон Изгнателей. Поэтому, сидя на самой вершине в каменной чаше белого лотоса, он совершал утром единственный вдох, а вечером выдох, одновременно глубоко спал и чутко бодрствовал — и обозревал окрестности неусыпным оком. Зрел, где и когда в Холмах происходит непонятное или опасное, и всегда знал, куда направить удар.

Говорят, поистине глубокий спец провидит ближайшее будущее, и может определить угрозу до того, как она впервые проявится. Система защиты Холмов вообще была прекрасно организована в былые времена.

Последние четыреста лет башни опустели, большинство превратились в развалины, в некоторых обитали приблудные изгнанники, другие стали приютом подранных жизнью разбойничьих банд.

— Если переживем пробуждение Холмов и войну, то восстановим Сторожевые, — пообещал как-то раз Хилеон. В его устах это звучало просто. Чего такого, взять да восстановить.

— Хорошо, — улыбаясь во все грязные зубы, прицокнул возница землецких лошадей. — Ой, хорошо.

Он думал об этом все два часа пути, неторопливо, основательно, как и все, что делали холмичи. Торопиться им было всю жизнь некуда, можно было по часу катать под языком одну простую, как вишневая косточка, мысль. Каждые десять-пятнадцать минут улыбка прорезалась через почти черные губы, холмич кивал в такт своим мыслям, но сейчас, видимо, настолько ими проникся, что облек в слова.

— Чего хорошего? — поинтересовался Ричард, шедший рядом.

— Много зверья побилось, много шкур соберем, — он помолчал, словно отдыхая от уже сказанного. — Мяса, кости. Приедем — и сразу назад, все-все, за добычей.

— Если половину хищники не растащат к тому времени, — сплюнул Ричард, хотя он сам знал, что говорит глупость. Просто не жаловал живущих в Землеце, чтоб им кивать.

— Не придут другие, — хитро ухмыльнулся холмич. — Все крупняки там полегли, некому. А кто не полег, страх смертный спытали. Кто живыми ушли, не вернутся.

— Значит, птицы расклюют. Птиц море было, и все живые ушли.

— Ой, хорошо! Птицы побьем, наловим. Пух. Еще мясо, много мяса, сытная будет зима! — измазанный, вонючий мужик довольно расхохотался и выразительно обвел рукою брюхо.

— Полдня на жаре, к ночи домой привезете, самое раннее, — буркнул Ричард. — Пока разделать и начать варить да коптить, уже не свежее будет мясо, с душком. Да и шкуры все рогами-когтями, клыками подранные, потоптанные, дырявые.

Рэйнджер никак не мог смириться с тем, что пережитый ими ужас и жестокая гибель ни в чем не повинных зверей станут в конечном итоге не героической драмой в истории ханты Лисов, а незваным пиршеством и богатством, свалившимся на занюханных, тупых и жизнерадостных крестьян.

— Так это лучшее мясо, — ухмыляясь, уверил возница. — Спелое, с гнильцой. Подземь положишь, к утру достаешь…

Ричард морщился, а холмич шумно втягивал носом воздух, изображая, как с наслаждением нюхает поспелую мякоту с налетной зеленью и приторно-сладким духом. Что касается шкур, земляне так и ходили, в лоскутном.

— Тьфу ты, — не выдержал рэйнджер. — Чтоб вы подземь провалились, крысы.

— Не серчай, серебряный господин, — позвал его старший из холмичей, идущий следом. Это был мужик лет чуть больше пятидесяти, с такой широкой и ровной грудной клеткой, что казалось, на ней можно колья тесать или ткани кроить. — Мы и так в земле живем. Оттого чистоплюям вроде тебя и не по душе. Но ты не волчься, ты лучше нас. И живешь лучше, и сам лучше. Мы это знаем. Но мы ведь… не от хорошей жизни провоняли.

— Отож, — согласился третий бородач. — Подневольные мы, господин белорук.

Ричарда никто в здравом уме не назвал бы чистоплюем и белоруком. Весь пропитанный пылью дорог, он соблюдал чистоту, но никогда не чурался грязи. Залечь на полдня в засаду, ползти сквозь непролазный бурелом, ставить силки и капканы, выпотрошить дичь и прирезать врага, обагрив руки кровью, взобраться на скалу, чтобы стрелять оттуда лежа, обвязаться ветками и слиться с подлеском — чего только он ни делал. Густые, кустистые брови и мрачные, глубоко посаженные глаза, неровные космы, обрезанные охотничьим ножом и уже отросшие, мрачный прищур и прикус, ухмылка человека, знавшего цену пустым словам — все, кроме на удивление грамотной и складной речи, выдавало в нем выходца из низов, далекого от всякой изнеженности и любых привилегий. Серебряная бирка по сути и была единственной красивой вещью, что он с гордостью носил.

Вот кто действительно был чисторуки в ханте Лисов, так это Винсент и Кел. Причем светловолосый не отказывался работать и любил что-то сделать своими руками, но при этом имел сильную склонность к чуть ли не ежедневной бане, большим чистым полотенцам, черепаховому гребню и прочим дорогим вещам, к проглаженной и прогретой лавандовым паром изысканной нижней одежде. Он даже пользовал купленный у модистки маникюрный набор — в отличие от Алейны, которая в силу юности и неотъемлемой пока красоты не придавала красе ногтей ровно никакого внимания; обкусанные, потрепанные и все в растительных пятнах, ее пальчики все равно хотелось взять в руки и бережно целовать. И Анны, для которой уход за ногтями давно стал несбыточной и бессмысленной мечтой, ведь после любой драки ее пальцы походили на встопорщенных мальчишек, покрытых ссадинами, грязью, иногда своей, а чаще чужой кровью. Какой уж тут маникюр.

Винсент же по брезгливости мог дать фору целой семье аристократов, и вкупе с полнейшим уходом в несознанку и отказом делать своими руками хоть что-то, представлял собой эталонного белоручку и чистоплюя.

Но даже так, получалось и вправду: тертые, жилистые и смуглые руки рэйнджера ближе к рукам Винсента и Кела — чем к заскорузлым, ржаво-черным хватам землян. От которых, если присмотреться, передергивает. Кажется, что еще немного, вот-вот, и закопошатся в их потрескавшейся, прочерневшей кожище маленькие жучки да червячки.

Поэтому Ричард смолчал и просто кивнул старшему.

— Да и прибудем скоро, — старший теребил бороду. — Пора о деле уже. Меня Свищур звать.

Борода у него была самая большая и ухоженная, что значило, он дольше остальных присутствующих живет в Землеце. Потому что высланным по приезду брили все тело из-за мясоедной плесени — если не сбрить, она селилась в волосах, въедалась в кожу и принималась выедать плоть. От въевшейся мясоедки даже очищение Матери не помогало, только огонь, но мало кто переживет ожоги по всему черепу. А в волосах, отросших в Землеце, мясоедка уже не приживалась, они росли от местной еды, пропитанные силой земли, которая, видимо, давала к плесени естественный иммунитет. Вот всех и брили, задержись они в Землеце больше чем на пару дней.

Лисы бы в жизни туда не поехали, обогнув поселение с осторожностью, по кривой стороне как минимум на лунн. Но контракт есть контракт, так что придется.

— О каком деле, многоуважаемый Свищур? — слегка удивился Кел. — Мы к вам и так по делу прибыли. По поручению вашего холмовладельца, Вильяма Гвента. Ясно?

— Конечно ясно, как не ясно. Это ваше с ним дело. А наше-то дело, другое есть.

— Вы что, ханту нанять хотите? — не поверил своим ушам светловолосый.

«Чем расплачиваться будут, навозом, глиной, дерном?» брезгливо сморщился серый маг, который сквозь дрему все равно внимательно слушал.

— Нанять, не нанять, — пожал здоровенными плечами холмич. — Не моего ума дела, с золтысом порешаете. Когда откушаем да выпьем.

— Ну рассказывай, — кивнул Ричард.

— Дети у нас, под сглаз попали, под проклятие, — ответил старший и вновь замолчал, отдыхая от тяжелой речи. — Все разом.

Опять умолк. Из них приходилось каждую фразу пинками вытаскивать.

— Что за проклятие?

— Спят круглые сутки.

Пауза.

— Не слышат ничего, не чуют. Не просыпаются.

Интерлюдия.

— Ходят с открытыми глазами.

Промежуточек.

— Да и глаза ихие стали черные, как тьма.

Ну привет, приехали. Все сразу напряглись.

— Алейна! Давай сюда.

Землец был порченой землей, зоной искажения, и как полагалось, из тьмы веков вырастали обелиски, окружившие эту землю кольцом. Привратной силы в них не было, ходи кто угодно туда-сюда, но они ограждали искажение, чтоб не разрасталось. И упреждали беспечного странника: дальше ни ногой.

В день катаклизма, семьсот лет назад, выплеск хаоса создал в случайном месте исток силы тверди. Но не простой, строгий и неколебимый, который бы так порадовал гремлинов, детей земли. А искаженный, смешанный с энергией жизни и воды. Сразу три стихии сплелись в одном месте, и много лет земля пузырилась тут без всякого присмотра. Ступи на нее, и увидишь странное: рыхлые камни вырастают из-под земли как гигантские овальные грибы размером с дома, растут и умирают, как живые. Живые камни тверды и вместе с тем рыхлы: поддаются нажиму пальцев, но с трудом отобьешь кусок даже киркой. Земля вокруг них вздыхает под ногами, пружинит, как густой и единый покров мха…

Минуло почти столетие, и на Ничейные земли в первый раз пришли Изгнатели. Орден спасал человечество, очищал регион за регионом от выплесков и пузырей хаоса, от проклятых, искаженных зон. И от чудовищ, порожденных ими. Изгнатели навели порядок: оградили двойным кольцом Руинделл, страшный проклятый город, который целиком поглотил радужный пузырь. Восстановили брошенные после катаклизма Сторожевые башни и заново устроили присмотр за жизнью древних Холмов. Уничтожили тех, кто за прошедшие столетия выбрался из захоронений, и особо страшных тварей, которые завелись сами по себе, под воздействием магии Холмов. Возобновили транзитное поселение на перекрестке четырех торговых трактов — на его месте и вырос теперь Мэннивей. Двадцать пять лет Изгнатели методично очищали Ничейные земли. В самих землях не было ценности, все делалось ради поддержания торговых трактов пригодными к путешествию, и, главное, чтобы не оставлять без присмотра древние Холмы. Чтобы ни один низверг не выбрался из заточения.

Землец заселили сорок шесть лет назад, в те годы, когда Мэннивей еще не был повсюду известен, но уже буйно расцветал. А началось все еще десятилетием раньше — когда у старых и влиятельных преступных кланов из окрестных королевств затлела под ногами земля.

Хотя нет, любимый читатель, все началось значительно раньше. Сделаем еще один шаг назад, и пусть это будет большой, бесстрашный шаг.

Три империи попрали мир. Они одержали верх в войне, которую смертные вели с самого появления на свет: победили болезни и голод. Они приручили пространство: в руке у каждого поблескивает печать портала, и путь из дома во двор отныне длиннее, чем на другой континент. Они истребили разлагающую бедность, но оставили богатство, для достижения которого нужно работать в поте лица. А тем, кто делает мир богаче, чем себя, даровали бессмертие. Достижения магии и науки затмили мечты; легенды древности с каждым годом бледнеют, колоссы прошлого становятся меньше с каждым шагом здесь и сейчас. Единственное что бросает тень на блистающую мощь трех империй — огромные тени их собственных летающих городов и крепостей. Люди правят миром, а боги правят людьми, вместе они пришли к небывалому величию. Тот век нельзя назвать золотым, потому что золото перестало быть ценным. То время называют эпохой Богов и Империй, а еще Веком Совершенства.

Говорят, после долгих завоеваний и полного передела мира, когда три империи воцарились над большей частью континента, стало так хорошо жить, что даже тюрьмы были упразднены: в них некого стало сажать. Говорят, преступления встречались редко, как вспышки молний в далекой грозе: изредка глухо рокочет и сверкает в отдалении, но вряд ли когда-нибудь в жизни столкнется с тобой. В это трудно поверить, ведь счастье и достаток не изменят человеческой натуры. Но утверждают, что было именно так.

Кто же сумел обуздать нас, со всеми страстями и разрушительным непостоянством, с нашей склонностью к эгоизму и греху? Кто сумел не просто подчинить нас государственной воле, но сделать это подчинение осознанной свободой? Те же трое, кто нас и создали. Гетар, темный гений, милосердная Хальда и совершенная Ардат. Две божественных сестры и их единый муж: тьма, свет и сила, три начала, сошедшихся в семью.

Еще юными, наши боги в жажде творения создали две новых расы, и каждая из них по-своему превосходила старые, владевшие миром в древние времена. Сиды, дети Гетара и Ардат, идеальны каждый сам по себе; люди, дети Гетара и Хальды, превосходят прочие расы как общность, все вместе. Две тысячи лет сиды жили в месте своего рождения, совершали походы во мрак непознанного и взлеты в высоту недостигнутого; люди за это время расселились по всей земле и захватывали одно королевство за другим, оттесняя старые расы или ассимилируя их.

Две тысячи лет спустя, зрелые создатели, уже познавшие жизнь, победившие в череде божественных войн, отгремевших вдалеке от смертного мира, обратились к своим крошечным созданиям во всем сияющем величии. «Мы вернулись, чтобы направить вас», сказали они. Объединив достигнутые сидами высоты и многоликую человеческую мощь, трое богов взяли нас, и создали нашими руками дом, который человечество искало с момента своего появления на свет. В нашем доме стало светло, тепло и чисто. В этом доме мы стали лучше, чем были, пока упорно и угрюмо, шагая по крови и грязи, шли к нему.

Мы верили нашему отцу и нашим матерям, не как самим себе — гораздо больше, чем самим себе. Ведь они были не только неизмеримо могущественнее нас, но и неизменно мудрее. В густом и буйно растущем лесу жизни, чужом для смертных, где сами мы терялись, разменивали жизнь на мелочные склоки, метались во мраке враждебной чащи, вместо того, чтобы идти вперед, меняли дружбу на вражду, страдали от болезней, голода и бедности — отец и матери наши находили путь, настолько смелый, пугающий и невозможный на первый взгляд, настолько желанный на второй. Настолько очевидный на третий. И мы шли теми тропами, которые указали Гетар, Хальда и Ардат; и вслед за первыми из нас шли остальные; и тропы превращались в просторные дороги, а из непроходимых зарослей жизни вздымались наши сияющие города.

Видят боги, как мы любили их. Любили Хальду, которая сама суть любовь, всей душой и всем разумом тянулись к Гетару, который недостижим, как наивысший из сущего, преклонялись перед Ардат, что была и пребудет самым прекрасным созданием (вернее, создателем) на свете. Подчас мы любили их больше, чем собственных отцов и матерей. Как мы верили каждому их слову — потому что их слово всегда оказывалось правым, в отличие от людского, и потому что добро, которое они привнесли в нашу жизнь, было невозможно отрицать, и чем дальше, тем становилось невозможнее.

Казалось, мы живем в чертогах света. Но счастье лишь высшая точка неровной волны. За всплеском неизбежен спад. Однажды вершины треугольника разошлись, сломав царственное триединство наших богов. Из-за чего? Почему, добившись всего, о чем мечтал, Гетар покинул своих жен, бросил империю, оставил свой народ?

«Из высшей необходимости», ответил владыка, вернувшись годы спустя. Из высшей необходимости он решил сотворить небывалое: подчинить все сущее своей воле. Направить весь мир на достижение Цели, скрытой от понимания смертных. Но бывшие жены отвергли Гетара и впервые не приняли его идей. Темный гений не отступился, и разгорелась величайшая война.

Три империи, не имевшие равного врага, воевали между собой. Тьма, огонь и свет расплескались по континенту; все могущество цивилизаций, все открытия, созидавшие жизнь, теперь созидали смерть, и это удавалось им с не меньшим размахом и величием. Мы позабыли, что еще вчера жили в безмятежности, теперь жизнь в любой момент могла оборваться, каждый из нас повис на волоске судьбы над пропастью, в которую падали одна за другим страны и регионы, армии и города.

Ардат и Хальда объединились и сокрушили того, кто всегда был на шаг впереди. Он привык быть лучшим из сущих, но даже лучший не может противостоять всем остальным. Тьма рассеялась и забрезжил свет, смерть отступила.

Казалось, ужасающая война окончена и вновь возвращаются годы совершенства. Но что-то надломилось в великих сестрах, они не были рады победе. Что-то надломилось в народах, населявших империи, и победившие, и проигравшую. Безмятежное счастье ушло из нашей жизни, словно горя стало слишком много, и оно вытеснило все остальное из сменявших друг друга опустевших дней и ночей.

Мы не знали этого, боги не знали этого, но надломился сам мир. И когда жизнь начала медленно возвращаться на круги своя, жажда жизни преодолела горечь опустошения, во всем происходящем вновь появился смысл — мир дрогнул. Раскололся в тысячах мест. И хаос выплеснулся на поверхность.

Пришло Нисхождение.

Все произошло в один день, месяца цвета, двадцатого дня. Хотя агония длилась гораздо дольше, но миропорядок пал за одни сутки. Дрожь прошла по всей земле, от заснеженных просторов Нордхейма до джунглей Гефар. Все сущее дрогнуло в страхе. И мир раскололся. Земля терзалась, вскрываясь лавой, уничтожая все живое. Радужный сок хаоса падал с неба дождем, меняя саму сущность вещей, смешивая все вокруг: горы скручивались в жгуты и лопались от напряжения, взрываясь дождем из скал, леса превращались в танцующие миражи из легионов насекомых, реки становились каменными и застывали; капли радуги обращали зверей в чудовищ, а людей в уродливых искаженных калек, неспособных прожить больше дня, недели или месяца — причудливый хаос каждому отвел свой срок.

Невиданные бури обрушились на просторы империй и остальных государств, разрывы пространства и выплески мировых стихий захлестнули нашу землю: огненный смерч вставал против огромной морской волны, возникшей из ниоткуда и сметающей города. Торнадо высотой до неба крутились вокруг грохочущих гор, воздвигающихся к солнцу. Очертания континента менялись, моря иссыхали за минуты, и взбухали в новых местах. Природа обезумела с такой яростью, что, даже не обращая внимания на смертных, кричащих у нее под ногами, растоптала их и все, что они создали.

В крупнейших городах вспухли радужные пузыри хаоса; все, попавшее в них, переставали быть людьми и на долгие столетия становились врагами рода человеческого. Остальные пытались спастись, но магия отказала служить нам, заклятья разрывали магов на части и обрушивались на людей вокруг. Здания раскалывались нам на головы, мы видели, как рушится наш мир.

Как огненным градом падают на землю летающие города.

Боги исчезли, оставили нас. Погибли или спрятались — мы никогда не узнаем, но в самый страшный день некому было вести нас, некому было заслонить и спасти. Погибли лучшие из нас, бессмертные, их сила была так велика, что привлекла первозданный хаос, и он исказил их, превратив в чудовищ или разметав на элементы. Только Эйрканн удержал магию мира в своих руках, только он сохранил себя, и встал перед Хаосом, ненадолго упорядочив рушащийся мир. Ценой своей жизни позволив выжившим бежать из городов.

Наутро следующего дня не осталось почти ни одного государства, большая часть крупных городов была уничтожена, меньшая искажена, и порченые твари оттуда начинали расползаться, мучимые безумием и ненавистью к тем, кто уцелел.

Нисхождение уничтожило все, чем был наш мир, все, чего предшествовавшие народы и цивилизации, древние боги, наши родители и мы сами достигли за тысячи лет. Связь поколений стерлась. Мир откатился в век камня и дерева, в простейшую магию, которую так трудно обуздать заново, в полную анархию. Не только вселенский хаос клокотал в местах заражений, но и хаос мыслей, поступков, событий бесновался повсюду, где были выжившие, сохранившие человеческий облик.

Ты скажешь, что это ужасно, но не конец. Ты скажешь, все разрушенное можно построить заново, а все утраченное снова покорить и воссоздать. Ты скажешь, главное, что мы выжили, а значит, можем все изменить!

Но нас уже не было, ведь мы, рассказавшие тебе все это, погибли в тот день.

На протяжении первых десятилетий после катаклизма, когда практически всякая прежняя власть рухнула, создавалась новая: мелкая, дробная, свойская. Государств больше не было, а выживать малыми группами страшно тяжело, не хватает системы, разносторонности талантов, охвата ресурсов и возможностей. Выживали только сильные семьи, спина к спине стоявшие лицом к окружающему миру, ощетинившись оружием. Играя поспешные свадьбы, они объединялись в роды, под именем самого влиятельного. Роды укоренялись на захваченной и отвоеванной у порождений земле, вырастали, ветвились, но ветви-семьи оставались преданы друг другу, и постепенно дорастали до кланов. Шансы на выживание у них были гораздо выше, поэтому они стремительно прирастали сторонним населением, шедшим под их защиту, в их закон, и прирост с лихвой перекрывал убыток. Семейное дело становилось делом всей жизни — бесконечная война, власть, политика, деньги неотторжимо переплетались с устройством семьи, с заботами родственников, с теснотой отношений и жестким локтем родных. С семейными принципами построения власти.

Преступные Кланы не проросли в новых государствах — это государства образовались из них.

Шли столетия, хаос отступал, мир возвращался к свету открытого, богатству возделанного, уверенности защищенного. Высшая власть стала отделяться от Кланов, обретая прежние формы государственности. Феодалы, вассалы, сюзерены, ветви власти, законы. Структура общества усложнялась, семейные кланы, даже самые крупные, уже не могли охватить все и управлять населением крупных, год от году растущих государств. Но они оставались плотью от плоти правителей и народа, как тысяча скрытно переплетенных рук, которые связывали воедино верхи и низы.

Никто из историков не называл столетия после Нисхождения «эпохой Кланов», эти семьсот лет зовутся «Новое время» или, на худой поэтический манер, «эра одиночества», с печалью о богах, которые предали и оставили людей. Но ведь и правда, единственной приметой, что пережила все семь с лишком столетий — стали не великие Изгнатели хаоса и не фанатичные носители Чистоты. Очистив континент от заразы, первые канули в забвение, вторые были изгнаны отовсюду, кроме Канзора. Приметой эпохи нельзя назвать и всесильных Мистиков, которые возвысились на столетие, правили половиной мира, а потом были низвержены один за другим. Не короли, не князи, не ученые и не маги были истинным лицом новой эпохи, а Кланы.

В любом городе или селении, из поколения в поколение ты знал, как решаются вопросы, как ведутся дела: правая рука властвует открыто, левая держится в тени; к каждой из рук власти ты припадал с разной мольбой; они боролись друг с другом, но никогда не побеждали, ведь на самом деле, это были две руки одного и того же великана — государственности.

То был мир юности, ловкой вседозволенности. Все сызнова, в первый раз, море условностей, расплывчатый и колеблющийся закон. Мир хитростей, вечного соперничества, благородных воров и уважаемых глав даже беднейших родов. Мир преемственности от отца к сыну, мир скрытых, не названных правил, которые, тем не менее, понимали все. Мир уродливой и пугающей романтики крови и мести, и такой же уродливой чести.

Кланы позволили человечеству выжить, подняться на ноги и вернуть часть утраченного. Но государства взрослели, и осенью 670 года эпоха закончилась, когда Канзор провел беспрецедентную операцию, и за полгода полностью очистил от всех мафиозных кланов столицу и города. Орден чистоты стал красным, а не белым в те дни. И внезапно все правители увидели, что могут обходиться без кланов, вплетенных в систему. Что Кланы уже давным-давно не полезная часть общества, а жадная грыжа, отягощающая его.

Один за другим, государства начинали выживать, выжигать, выбраковывать Кланы. Одних вышибли из засиженных городов и весей сильные короли, других выдавили хитрые. Уходила эпоха.

Эмилион Шеллард, принц воров, в 676 году нового времени объявил общий сход, которого уже пятнадцать лет как не бывало. Множество кланов сошлись там, где руки закона не могли их достать: на диких и полных опасностях Ничейных землях, в тени зловещих Холмов. Казалось, нет сборища более непредсказуемого и распираемого интригами, чем это: крепкая брага из застарелой мести, вынужденных союзов, бродившей годами ненависти и нарушенных клятв, настоянная на лжи и крепко приправленная шантажом, без которого все питье теряло вкус.

Но сход длился всего два дня, потому что решение у Кланов было одно, да и удивительно, что оно вообще было: основать собственное государство там, где семьсот лет не было никакого. История и судьба дали Кланам редкую возможность: Ничейные земли пугали королей, никто не хотел связываться с древними Холмами. Но оставлять их без контроля тоже было нельзя. Поэтому у Кланов появился живой, настоящий шанс. Они ударили руками, объединив силы, чтобы вместе создать торговый город, который станет наследником самому Норсхоллу, погибшему в выплеске хаоса.

Одного короля Кланы запугали, второго подкупили, с третьим договорились, четвертый и пятый были согласны на предложенный расклад, так как извлекали от него одни только выгоды. В результате были подписаны меморандумы, получены международные печати, и над Разнодорожьем установилась практически признанная власть Кланов. Они отвечают за спокойствие в Холмах и за контроль над дикими бандами и племенами, обеспечивают безопасность караванам, идущим по четырем трактам — а короли удовлетворяются торговым налогом и не лезут в их дела.

С тех пор пятьдесят с лишним лет рос город-на-холме, ничья столица, Грязьбург, вор-град, как только не называли торговый город Мэннивей. Кланы правили странной и неприветливой землей Холмов, лавируя между тремя граничными государствами, а после того, как Канзор захватил Лейдсберг — протискиваясь между все более могучими двумя.

Кланы с самого начала жаждали сделать из бедного и заброшенного региона, живущего по неписанным воровским законам и правилам диких племен — приличную и процветающую местность, где сами они, а скорее, их дети и внуки, воссядут на трон уже как короли. И с самого начала с Кланами было несколько особых, ценных людей, которые поверили в бандитскую мечту и сделали многое для того, чтобы она воплотилась в жизнь.

Одним из этих людей стал девятнадцатилетний Вильям Гвент. Безбашенный юноша, падкий на все новое и яркое, он оценивал каждую авантюру по степени безумности и риска: чем безумнее, тем лучше. О похождениях Гвента и его аферах ходили легенды, много раз он бывал при смерти, шесть раз умирал и был оживлен, и всего-то трижды рабом на цепи или заключенным в кандалах. Но из любой западни веселый Вильям выходил с выгодой, так что довольно скоро пройдоха и дипломат стал одним из тех, кто воссоздал теневую сеть Мэннивея, и включил ее в общее полотно контрабанды и открытой торговли, протянувшееся через весь материк.

Не прошло и пары лет с тех пор, как Гвент стал одним из доверенных в Кланах людей и начал ворочать деньгами и товарами, когда он внезапно придумал и по-быстрому создал Холмовладение. Именно он подсказал Кланам, что стоящие в их ведении обременительные, неизведанные и опасные Холмы можно спихнуть на тех, кто вызовется головой отвечать за порядок. И платить этим новоявленным смотрителям жалование из немалых доходов с торговли. Кланы решили попробовать его подход, хотя желавших присмотреть за могилами и тюрьмами низвергнутых владык прошлого — оказалось, ясное дело, немного. Но Гвент, в отличие от остальных, понимал, что на самом деле древние захоронения не только обуза, но и источники будущей прибыли и влияния. Он первым получил во владение тринадцать Холмов и стал властелином темных властелинов, тюремщиком низвергнутых, торгашом великими и могильщиком погребенных. Как его только не называла народная молва. Но очень скоро, получив в управительство Холмы, Вильям обогатился еще и на них.

Сначала он устроил всемирный аукцион, на котором распродал артефакты великих владык прошлого. Шороху было на все королевства, как же он их достал?! Сквозь великую и нерушимую Охранную сеть, сквозь Обелиски, через волю Хранителей, через силу самих низвергов, ненавидящих род людской и жаждущих любой, самой крохотной возможности, чтобы отомстить! Ведь многие искатели наживы пытались пробиться в Холмы, но добились лишь положения хрустящих под ногами путника истлевших костей. Слишком сильны защиты, слишком страшны Хранители, слишком много опасностей в древней земле! Но, как выяснилось, за дело просто не брался Вильям Гвент.

На каждый из его лотов приходилась своя блестящая история.

Хохочущий Жезл громовержных бурь архимага Клавдия Первого и Последнего (про которого уже никто и знать не знал, и слыхом не слыхивал) Вильям попросту взял из-под опустевшего Холма. Тюрьма низвергнутого тирана давным-давно была пуста, потому что захоронили его около четырех тысяч лет назад, и время сделало свое дело. Все истлело, включая даже саркофаг. Артефакты, однако, старению не подвержены, поэтому могучий жезл сохранил свои силы и на аукционе ушел первым лотом, за огромные деньги.

Диадему власти императора Гонория Шестого, Вильям получил из рук самого императора, пользуясь тем, что обелиски вокруг третьего Холма за столетия безнадзорности были повреждены. «Прорыв! Паника!» возвещали смотрители Холмов, и с холмовладельца требовали закрыть брешь. Но зачем закрывать щель, через которую можно влезть в тюрьму ужасающего владыки, когда можно влезть и договориться с ним?! Спустившись во внутренний склеп с солидно обставленной инспекцией, тюремщик-ревизор обнаружил, что из-за нарушения граничной печати, Император уже семь лет как бодрствует, но за два тысячелетия заточения крайне ослаб и выбраться возможности не имеет. А посему мучим несвободой и страшнейшей пыткой — скуки. Вильям живо организовал для низверга пир, увеселения, танцовщиц и шута, комфортное содержание до восстановления обелисков — за что до смерти благодарный безумец отдал свою корону, ведь она уже давно мучительно давила на ослабшую голову…

Конечно, не все затеи Вильяма были настолько удачны и так лихо ему давались. Диадема власти подчинила покупателя, неслабого, кстати, архимага, и тот, в цепких лапах безумия, устроил маленькую победоносную войну, которую тут же и проиграл. Но бед и разрушений причинил столько, что Вильяму пришлось спешно отдать большую часть имущества, чтобы не быть заказанным всем высокооплачиваемым ассассинам прямо тут же, в Мэннивее.

Тем не менее, первый холмовладелец процветал. Он извлекал прибыль из всего, к чему прикасался, как будто руки у него были зачарованы, и то, что он тронет, превращалось в тильсу или, на худой конец, в золото. Все страшные, опасные и бедственные черты региона он умудрился не тащить непосильным грузом на согнутом горбу, а обернуть себе на пользу.

Охраняешь самых страшных, опасных и могущественных заключенных в мире? Наладь отношения хотя бы с парой из них и пользуй доступные крохи их могущества.

Древняя земля пронизана тысячелетней магией и искажениями, полна вылезших из захоронений монстров, неупокоенной нежити и выросших здесь страшных выродков? Убивай одних и разводи других, продавай редкие компоненты магам и алхимикам по всему свету. Пусть выстраиваются в очередь.

Дикие племена грабят караваны и истребляют торговцев, и чтобы завалить сильный обоз, сходятся в целые армии смертельно опасного отребья? Натрави их на территорию соседнего королевства, разоренного войной, стань спасителем, предупредив короля об опасности за щедрую награду, а когда из набега вернется десятая часть «завоевателей», окружи их армией Кланов и поставь ультиматум: побриться в ушельцы и осесть в Холмах, или сдохнуть здесь и сейчас. Сохранившие остатки разума выбрали первое, от вторых по-быстрому избавились.

Из этой философии следовал логичный следующий шаг. Изучи все искаженные места в регионе, выясни, какие могут принести прибыль и выкупи их за бесценок или даже с приплатой, пока они считаются обузой. Измени пользование этих земель. Извлеки прибыль. Наслаждайся своим величием. Странно, но богатейший человек Мэннивея и один из богатейших на всем Севере, и по сей день, будучи семидесяти двух лет, занимался всем перечисленным — но никогда последним пунктом.

Одной из открытых его разведкой странных, проклятых зон, которых все чурались и обходили по широкой дуге, был Землец. Вильям еще юношей разведал искажение и понял, в чем выгода этого протухшего местечка, где и для чего можно применить растущие живые камни. Поэтому, несколько лет спустя, превратившись в молодого дельца, благородно выкупил его за символический золотой герш, и стал полноправным хозяином куска искаженной земли, а новоиспеченные бритые ушельцы стали вынуждены считать его своим домом. Заселив первое поколение трудяг поневоле, которые потеряли всякие права, кроме как работать на своего Землевладельца (в данном случае, с узорной заглавной буквы во всех документах), Гвент рассказал и показал им, как будет организована их новая жизнь…

С тех пор минуло сорок шесть лет. Первые поселенцы давно умерли, а Свищур, старший из пришедших сегодня за Лисами, в ту пору был бестолковым беспризорником из вор-града, за кражу его отхлестали у столба и передали поборнику господина Вильяма, который заплатил за мальца медной монетой. Мальчишка, поджав отхлестанный зад, попал в Землец и, уж конечно, оттуда уже не выбрался. Теперь его плечи стали в ширину как весь он тогда ростом, а борода доходила до пупка, и была уже заворочена, провязана да прикорочена, чтоб уж совсем-то не мешаться. Похоже, он был третьим человеком в поселении, после золтыса и старшего земляка. То есть, человек при деле и решающий, но не самый важный. Оттого и двинул самолично на зов ханты.

— Проходите, господа пригожие, — позвал Свищур. Он с усилием поднял бревенчатый заслон и закрепил его на торчащих из старой сосны железных клиньях, гнутых от тяжести и времени.

За старой и неряшливой, проколоченной заплатками бревенчато-дощатой стеной высился ровный, уходящий вверх сосновый лес с нижним этажом кудрявых, густых кленов. Невысокое заграждение истерто серело посреди буйной зеленой и коричневой жизни, снисходительно взирающей сверху. Оно казалось нелепым и излишним.

Лисы вошли за ограду, и, как нередко бывает в Холмах, сразу почуяли это. Обелиски и правда держали искажение в узде, не давали ему распространяться дальше. По дороге сюда пахло цветущей летней равниной, густыми травами, свежей холодной речкой. Нагретыми солнцем светло-серыми скалами, то тут, то там вырезавшимися из земли. За оградой они словно окунулись в прохладный сумрак землистой норы, из глубины которой тянет сыростью и холодом. Норы не было, а холодящая влажность воздуха и запах свежей, вспаханной, вывороченной земли плыл повсюду. Дышалось густо и тягуче, иеще в воздухе летали мириады зеленоватых былинок, от которых в первые минуты кружилась голова.

— Это еще чего? — прогундосил Кел, с непривычки прикрыв лицо.

— Пыльца живых камней. — отвечала Алейна, выставив ладошку и собирая легкий зеленоватый налет. — Растительная пыль. Чем дальше в Землец, тем гуще будет.

— И чего, мы правда зеленые станем? — удивился Кел, глядя, как рыжие волосы жрицы покрываются легким отливом, словно старая медь.

— Не только снаружи, — усмехнулся Ричард. — Она еще и внутри везде осядет слоем, и во рту, и в горле, и в желудке. В носу и в ушах.

Брезгливость на лице Винсента было сложно описать. Полностью запахнув серый капюшон, он пропускал воздух через сито мглы, благо, в торговых и ремесленных кварталах Мэннивея, с их свирепствующей вакханалией вони, без этого умения благородному человеку не обойтись.

— Вообще-то, они дико полезные, — слегка обиженно произнесла жрица. — Коли пыльца обложит горло, оно только лужёнее станет. Про насморк забудь, да и грудную хворь с кашлем не подхватишь. Желудок крепит, можешь хоть подошву жевать, не стошнит.

Стало ясно, почему местные холмичи не против теплого мяса с душком.

— И пока здесь, дристать не будешь, — добавил косматый рэйнджер, удивленный, что девчонка упустила такую важную вещь.

— Кольцы в череве укрепляет, да, — покраснев до самых веснушек, кивнула Алейна. — Но в нос набивается, так что дышать привыкнуть надо.

Она прикрыла рот Анны тонкой вуалью, чтобы раненая могла все-таки нормально дышать. Но та уже проснулась и оглушительно чихнула.

— Что за дрянь?! — низким, огрубевшим от пыли голосом спросила она.

В общем, краткое знакомство с пыльцой показало, почему живущие в Землеце обладают отменными легкими, зычными голосами и желудками, не знающим расстройств.

— Ну как? — спросила Алейна, подставляя зеркальце.

— Счастье есть, — ответила Анна, со слезами на глазах ощупывая лицо. Чистое, свежее, ровное. — Спасибо, дорогая!

Только что она приняла третье по счету исцеление. Теперь, избавив подругу от тяжелых ран, Алейна взялась за распухшее, потемневшее лицо со сломанной челюстью и сколотыми зубами. Хоть красивое личико почти никогда не помогает в боях, для Анны оно все равно было дороже всего. Она все-таки не выдержала и застонала, когда жизнь вливалась в кости и сломанные зубы вырастали заново, а внутри прорезались обновленные нервы — боль была непереносимая, даже с мирящим светом.

— Ну, девка, — пошутил Свищур, — ты там рожала, что ли?

Анне хотелось ответить что-нибудь грубое, но не было сил.

Лес редел по мере того, как Лисы с холмичами продвигались к поселению. То тут, то там блестели крошечные пруды, клены сменились ивами. И вот наконец показались живые камни, из которых тут и был весь сыр-бор! Малые с собаку в холке, средние коню по загривок, большие с дом и выше — неровные полукруглые или вытянутые вверх овальные валуны то тут, то там росли из земли. Коричнево-серо-зеленые, еще и покрытые густым мхом, они и правда казались похожими одновременно на камни и на гигантские грибы. Было видно, что каменюги твердые, тяжелые, но все время не покидало ощущение, что они мягкие.

Ричард без стеснения подошел и помял жесткими пальцами ближайший большой валун. Камень слегка пружинил, был водянистый и кажется пористый внутри, но чем сильнее жмешь, тем крепче поверхность держит пальцы. Камни очень понравились Ричарду, прежде он не был в Землеце и теперь шел сбоку от тропы, слоняясь между ними, гладил, тыкал кулаком, нюхал и прикладывал ухо, слушая, как они изредка тихо, глубинно бурчат. Рэйнджер был явно очарован.

— Рыжая, — воскликнул он, — чего в крышу вросла, неужто пощупать не хочешь?

Алейна порозовела.

— Да я видала уже их, в Лёдинге, — с сомнением ответила она. — Еще малой.

Хотя все же слезла с крыши броневагона и быстро подбежала к Ричарду, встала рядом и послушно ощупала поверхность мшистого камня, не глядя собрату в глаза. Ее тонкая, грациозная фигурка замерла рядом с нахмуренным, колючим силуэтом рэйнджера. Позади тихо заскрежетал зубцами медленно бредущий Дмитриус.

— А чего они там делали, в Лёдинге? Камни-то? — словно проснувшись, спросил молчавший всю дорогу Кел. Он тоже разглядывал диковинные камни.

— Как чего, — ответил Свищур, раз уж Алейна убежала, — знамо дело, сиятельный Гвент их туда запродал. Навырост, чтобы сады удобрять.

Выросший до огромных размеров, живой камень умирает и распадается на мягкие куски, которые медленно рыхлеют в мокрую, зернистую и очень плодородную почву. Вне Землеца зеленая пыль не плодится, поэтому из этой почвы уже не вырастут свежие маленькие каменья, но сама по себе она как лучший в мире чернозем. Еще бы, напитанная силами стихий земли, воды и жизни; в такой даже самый прихотливый цветок приживется, хозяйка земли, супруга барона или ярла сможет устроить роскошный сад на своей земле. Что до огорода, так посаженное в зеленой земле даст непревзойденный урожай четыре года кряду.

— Камнями торгуете, значит, — уточнил Дмитриус, не в силах молча наблюдать за тем, как рэйнджер берет Алейну за плечо и поворачивает вглубь леса, чтобы показать самый гигантский живой валун, темнеющий впереди настоящей горой.

— Не только, милсдарь рыцарь, еще и травы, коренья. Земля у нас особая, и все живое след магии несет.

— Это ясно, все Холмы особые.

— И пыль зеленую торгуем, из нее настойку дурную делают, от которой богатеи сходят с ума. Ну, не на совсем.

Кел усмехнулся, вспомнив, как один раз пил «Лужёную глотку», настоянную на зеленой пыльце.

— И перекопом горбимся, нет-нет да попадется мерц.

Мерцающие самоцветы были обычные корунды, но насыщенные силой стихий. Такие нередко можно найти рядом с крупным Истоком силы, а в Землеце их переплелось сразу три. Вот крестьяне и ходят круглый год с рыхлями, ситами да лопатками, перекапывая землю, даром что земля здесь живая и сама после раскопок затянется да заживет. Нет-нет, да найдется блестящий камешек: синий, водой напоенный, темный как гранит, или изумрудный, как свежая листва. Любой алхимик или маг дадут за него цену, ведь с таким камнем заклинание сильнее, а зелье или мазь и того подавно.

— Вот кстати, — встрепенулся Винсент, — мерцы я бы посмотрел. Вы же дешево отдать можете.

Свищур глянул на мага в прищур. Все самоцветы принадлежали, известное дело, мастеру Вильяму Гвенту. Как и вся земля, все, что она производит, и сами крестьяне: вписанные по вписке, а урожденные тут — как часть урожая. Хотя за найденные камни известный скряга давал премию в медных грошах, а торгануть из-под рукава значило потерять руку. Но выгода манила своим блеском даже не вылезавших из местных грязей крестьян.

— Посмотреть-то можно, господин хороший, — сказал холмич. — Против глазу нет наказу. Главное, хех…

Анна перестала слушать их разговор. Черноволосая восседала в повозке, которую уступил ей Винсент. Утопала в роскошном сером кресле, смотрела на мшистые, такие спокойные и надежные живые камни. И думала. Некоторые из них росли всего по двадцать-тридцать лет. Но встречались и долгожители, например, спереди слева виднелся огромный, выше кленов, валунище, ему как минимум триста лет. Большинство так не вырастают, но некоторые… Интересно, стоит ли здесь где-нибудь, в глухой сосновой чаще, живой камень, который начал расти в тот самый день?.. Месяца цвета, двадцатого дня, когда мир раскололся и взорвался радужным ливнем и огнем? Был ли здесь живой свидетель Нисхождения и всех столетий, прошедших с тех пор?

Люди сражались с взбесившимся миром вокруг и смутой в своих рядах; племена сходились в поселения; поселения разрастались в города; города возглавляли лены; лены складывались в земли, а земли — в государства. Бесконечная война на выживание сменялась спокойствием и миром, мир срывался в пропасть новой войны, год шел за годом, как угрюмые воины в походном строю, роды шли за похоронами, все по кругу, десятилетие за столетием, события нарастали, как снежный ком, как лавина, как бушующее море пенных волн, где каждая волна — что-то важное, произошедшее с миром и людьми за семьсот тридцать два года созидания и борьбы, а пена — люди, свидетели и участники событий. Сколько же было этих волн, и как высоко взлетали некоторые, гигантские гребни. Даже боги успели вернуться! Даже незыблемая Охранная сеть рухнула в одночасье от титанической силы Просперо… и все это время, один незыблемый живой камень, возвышаясь посреди шторма событий, неторопливо, размеренно рос.

Лисы своим непредсказуемым и извилистым путем мотались и скакали по Разнодорожью всего-то полгода, даже меньше. И хотя они стали заметными фигурами Мэннивея, но по правде говоря, что они и их деяния были в сравнении с долгим кружевом годовых колец внутри такого камня!.. Капля в море, даже не волна.

Анна воображала, как найдет этот старый камень, встанет перед частицей древности, перед призраком смерти предыдущей эпохи и жизни всей новой. И даже так, в воображении, остро чувствовала, как тесно все это связано. То, что было задолго до ее рождения, то, чего она никогда в жизни не встречала. Легенды и мифы древности, окутанные тайнами. Отец наш Гетар, матери наши Хальда и Ардат. Три великих империи, покорившие мир и достигшие невозможного. Расхождение и Нисхождение, гибель и смех. Сотни лет истории — и ханта «Лисы», чередой хитросплетений судьбы попавшая сюда. К концу и началу долгой петли.

Анна закрыла глаза.

Она пропустила дальнейший путь и очнулась в липкой влажной дреме, тяжело дыша, только когда они подъехали к Землецу. Он был выстроен вокруг трех Истоков, поэтому камни здесь высились многолетние… Огромные и замшелые, с возрастом каждый грубел, все меньше оставаясь растением, и все больше скалой, но влага все равно циркулировала в пористом нутре камня, поэтому то тут, то там блестели стекающие из трещин чистые ручейки. Но не это поражало и притягивало взгляд пришедшего. А то, что сверху на самые крупные камни пристроились ладные деревянные дома.

Черные глаза Землеца

Глава седьмая, в которой Лисы знакомятся с необычным образом жизни земляков, которые им вовсе и не земляки.

А после не справляются с задачей сытно пообедать, но расследуют загадку проклятия черных глаз…

Аккуратные мостики между ними, дощатые платформы, где играли дети — наверху вылепилась какая-то зажиточная, непогрязшая жизнь. Притом, что снизу воняло испарениями, мутнели темные ямы с болотистой водой, ветвились карликовые деревья и буйно разросшиеся кусты, а вокруг из-под земли торчали верхи как минимум полусотни скособоченных мазанок и землянок. И повсюду копошились чернолицые земляне, кто просеивал землю рыхлями, кто копал и сажал, кто рубил и строгал. А между ними бегали, тявкали, копались в земле или просто лежали без дела, десятка два мохнатых собак непонятного цвета, покрытые грязью с носа до хвоста.

Два мира, большой, шумный и грязный нижний, и тут же над ним аккуратный, чистый, резной — казались такими разными, но были так близко. Анна присмотрелась и заметила, что внизу почти нет детей, зато их немало сверху.

— Вот это да! — искренне удивилась и обрадовалась Алейна.

— Здорово, — улыбка осветила измученное лицо Кела, он пригладил торчащие вихры.

— Гнилья кровь, — сплюнул Ричард, — не ждал от вас, грязножопых.

— Думали, милсдарь Лис, земляне испокон веку будут как черви в грязи колупаться? — усмехнулся Свищур. — Мы-то и будем, как дядья да отцы. Дети мои будут. А вот внукам и правнукам уже… поменьше придется.

Винсент с любопытством глядел на резные домики, мостики и платформы, едва заметно улыбнулся и покачал головой.

— Хорошо, что вы такие работящие, — кивнула Алейна.

Рэйнджер посмотрел на нее, как на прелесть какую глупенькую.

— Хорошо, что, оказывается, мастер Гвент не такая бездушная сволочь, как все шепчут, — тихо сказал он.

— Ханка!.. Ханка! — прикрикнул Свищур. — Спускай подъемник, господ возвышать! Стол накрывай, и баню топи.

— Уже истоплена, дед, — ответила свесившаяся сверху черная коса.

— Тогда пожалуйте со мной вон туда, господа пригожие.

— Я наверх не пойду, — глухо решил Дмитриус. — Где у вас тут мерцы и что еще на продажу, покажите.

Не дожидаясь ответа остальных Лисов, он зашагал в сторону шумных пил и топоров. Алейна проводила его слегка опечаленным взглядом и тихонько вздохнула.

— Итак, что мы имеем, — разгладив карту древней земли, и попутно сверяясь с раскрытой Книгой Холмов, констатировал Кел. — В нашей оконечности всего шесть захоронений, а кто в них запечатан, известно про два. В шестьдесят девятом Холме лежит Ареана, демон видений, триста с лишним лет уже.

Светловолосый все-таки взял себя в руки, спрятал бледное, осунувшееся лицо под маской уверенного в своих силах ученого, и вернулся к своим обязанностям в ханте: руководить исследованием, как и пристало жрецу Странника… странно и страшно было смотреть на человека и понимать, что у него обрублена примерно половина сущности.

— Под семьдесят третьим Холмом захоронен некто Ордиаль, почти пятьсот лет, и есть мнение, что он бессмертный. Но вырваться никогда не пытался. Еще, многие считают, что Семьдесят первый холм давно мертвый, кого-то там погребли восемьсот лет назад, видимо, погребли не запечатанного, и он просто от времени умер… Но там обелиски очень сильны и не пускают никого внутрь, биркам не подчиняются. Поэтому пустой Семьдесят первый или нет, не проверено, не доказано.

Он водил пальцем по участку карты вокруг семидесятого Холма.

— Про наш Семидесятый ни в карте, ни в Книге Холмов ничего нет. Причем из всех местных, Гвенту принадлежит только он… Хотя скоро придет смотритель, может у него в книге что есть. Все-таки недалеко живут, за полвека должны были столкнуться с малыми тварями, с явлениями…

— Вы откушайте как след, добрые господа, — просящим голосом вымолвила Ханка, невысокая пухляша лет восемнадцати с круглым лицом, всегда полуоткрытым роточком и аспидно-черной косой. Сгорбленная младенцем, спящим в лубке у нее на спине. В отличие от Свищура и других землян, Ханка не была темнолицей и темнорукой. Какая-то грязь в нее все равно неотмывно въелась, но не так много. Она казалась смуглой и загорелой, но нормальной, хотя руки все равно были очень натруженные, больно смотреть.

— Да мы откушали уже, — отмахнулся светловолосый (вымывшись, он снова им стал). — И еще откушаем, хозяюшка, вы отдохните пока.

Не привыкши к такому обращению со стороны хантов, тем более, серебряных, внучка Свищура была слегка сбита с толку: то ли свойские господа, то ли так веселятся и потом накажут. Лишний раз не открывая рот, она послушно скользнула в угол, к прядильному станку, и стала вытягивать тонюсенькую нить из кучи линялой и очень пушистой белой шерсти. Толстая и мягкая нить тянулась вниз, к раме, вплетаясь в будущее покрывало или, может, платок.

Младенец у девки за спиной недовольно заскрипел в такт ходившей раме станка, Ханка, не прерывая ход коленей и плавный ток нити, сдвинула плетеный короб наперед, без всякого стеснения высвободила из лифа полную, светлую грудь, налитую молоком, и сунула малышу в рот. Тот сменил скрип на чмоки.

Анна знала, как сложно провернуть такое одной рукой, столь быстро и совсем не сбившись с такта. Даже с ее великолепной координацией движений, отточенных в постоянных тренировках и боях, черноволосая сходу бы так не сумела… Почему-то ей стало жаль Ханку. Что, если бы девушка жила в Мэннивее и училась, скажем, на мага огня? Крепкая, выносливая, она могла бы уже освоить исконную магию и стать полезным членом какой-нибудь начинающей ханты. Швырять во врагов маленькие, но опасные сгустки огня, сбивать пылающей плетью заклятия. Заработать железные бирки, перебиваться с дешевого контракта на бесплатный, но путешествовать по всему Мэннивею и за его пределы. Выжить в боях, перейти в бронзовую ханту, оставив менее трудолюбивых и удачливых товарищей позади, покорить более мощные заклинания академической магии, став настоящей магичкой пламени. Опасной, сдержанной, всегда озаренной внутренним огнем, который отражается в глазах и манит заглядевшихся мужчин. Совершить много полезного на службе у Кланов и людей Мэннивея, на защите Холмов. Годам к тридцати получить серебро. Стать сильной, обеспеченной женщиной, выйти замуж за одного из своих, родить детей, но остаться хозяйкой собственной жизни. Знать, что даже никогда не став золотой хантой, не будучи знатного рода или особо богатой, она все равно может рассчитывать на свободу, уважение и достаток. В известных границах, конечно. И если не будет войны и мобилизации. И если твари из-под Холмов все-таки не полезут на свободу один за другим. Если Канзор не придет в Мэннивей тем же катком из огня и металла, каким прет сейчас по просторам славного княжества Антар. Если… Ладно, понятно. Но ведь все равно, огненная жизнь была бы совсем иной, чем земляная, уготованная Ханке судьбой…

Анна заметила, что темно-карие глаза девушки нет-нет да глянут на обрамленное медью лицо Алейны. Стройная, как цветок, девчонка была и моложе, и красивее, и гораздо важней молодой матери — сидела на равных со старшими, с боевыми господами, вместе с ними совершила ратные подвиги, борола монстров и спасла целые поселения людей. Они слушали и оберегали ее, уважали и, даже можно сказать, преклонялись перед нежностью и красотой, потому что в руках девчонки в любой момент мог родиться спасительный божественный свет, который поборет саму смерть! Как не уважать и не беречь такую? Как не усаживаться вокруг нее, словно она была центром группы, светочем в полной мороков ночи? Лицо Ханки, размеренно тянущей белую нить, ничего не выражало, но Анна чувствовала все за нее.

Внучке Свищура предстояло горбатиться с утра до вечера, большую часть дней в году. Родить еще пятерых, или шестерых, потерять двоих. Из зимы в зиму кутаться в одинаковые белые платки из пёсьей лини, носить строгое светлое платье, а по праздникам надевать еще одно, с слегка растрепанной синей вышивкой. Редко-редко она сможет покидать замшелый Землец. За всю жизнь она не увидит и сотой доли того, что рыжеволосая уже видела, касалась, пробовала. И все это будет хорошей жизнью, которой она обязана гордиться, за которую обязана благодарить предков да отцов-матерей — ведь им жилось не в пример хуже.

Ханке повезло, если они с мужем будут уважать друг друга, тогда даже местная жизнь будет в радость. Но если не повезло? Кто знает, каков ее муж, и каким он будет с ней лет через пять.

Чем склоненная голова с черной косой хуже высоко поднятой головки под каскадами блестящих медных локонов? Она просто родилась на сотню луннов левее.

— В общем, что получается, — Винсент встал и стал тихонько расхаживать по горнице, как всегда бывало, когда он напрягал извилины и выдавал умные мысли. — Мы обследовали Семидесятый, и столкнулись сразу с тремя вещами. Внутри сидит огненный смерч, его отгораживает зачарованная каменная чешуя, а к нам явилась ужасная, вот реально, ужасная тварь, безликое существо, — он метнул в Кела виноватый взгляд, — и отняло у Кела… ну, вы знаете.

Никто не просил описать Безликого и другие подробности: за два часа пути в Землец, лисы обсудили друг с другом все детали. Ричард в бешенстве ударил кулаком о броневагон, осознав, что не обыскал пленных как следует и едва не погубил тем самым своих. Алейна улыбнулась и исцелила разбитые костяшки пальцев, прощая его. А Дмитриус передал Анне поясную сумку, которую содрал с бессознательного снайпера, и в ней нашлись все принадлежности к огнестрелу, включая три десятка тяжелых свинцовых пуль.

— Из этих троих сущностей, понятна только каменная чешуя. Это защита, ее строители поставили, так что камни отлично держат огненный вихрь, который бесится внутри.

— Не особо и отлично, огонь сквозь камни и землю прорывается. Пытался нас не выпускать.

— Ну а чему ты удивляешься, если охранная Сеть теперь исчезла, а некоторые обелиски огонь уже себе подчинил.

— И не нас не пускал. А конкретно его, — Дик, совершенно уверенный, указал на Кела.

— Про огонь что-то было в свитке, — сказал тот, — но я не успел перевести, а потом он сжег свиток.

— Ну, у Гвента еще раз попросим. Надо это выяснить.

— Непонятно две вещи. Если в Семидесятом запечатано что-то огненное, то причем здесь Безликий? Он явно порождение нокса, а не огня. И второе, причем тут все произошедшее после: ветер, ужасный Крик, варги, звери. Управить ветром, призвать зверей и подчинить монстров мог владыка природы. Что за существо под Семидесятым, если оно умеет делать все подряд?

— Так вот и ответ, — сказала Анна. — Существо отбирает способности. Разные. И потом использует их.

Все задумались.

— Если так, то это нереально круто, — недоверчиво покачал головой маг. — Если оно может и стихией жизни управлять, и ноксом, и огнем, а теперь еще и судьбой да временем… Что ж это за тварь такая, и почему она тогда до сих пор не выбралась. Когда был запечатан семидесятый?

— Тысячу лет назад, — сверившись с Книгой, ответил Кел. — Ровно тысячу.

— Ну вот, силы применяет сквозь защиты, а за тысячу лет так и не выбралось?

— Ну, Охранная сеть не давала. А как она исчезла, так тварь и стала через защиты влиять, — предположила Анна. — Это не тысяча лет, а всего три месяца.

— Логично. Но как-то… не верю все равно.

— А в день какой запечатали? — тут же с интересом спросил Дик. Все поняли, что он имеет ввиду: иногда бывало, что печати работали неравномерно. Узор Лун на небе менялся день ото дня, и бывало так, что некоторые дни в году защиты ослаблялись. Обычно это случалось в самые дальние дни от дня наложения печатей. Например, если тварь запечатали в холодный месяц пустель, то печати могли слабеть к середине жарна.

— День не указан. Да может и год неверный, после Нисхождения большинство записей о Холмах были утрачены. А когда восстанавливали, может так, примерно написали.

— А кто вообще заполнил эту страницу в Книге? — спросила Анна.

— Подписано, что «Дети Берга», — ответил Винсент, — я даже видел, как они писали, про соседний Семьдесят второй заполнял, смешно получилось.

Он вспомнил, как, увидев, что они корпят над Книгой одновременно на соседних страницах, невидимый коллега написал «Привет, лисий хвост», и они полчаса переписывались, обмениваясь новостями, чтобы потом по-быстрому стереть все написанное ночным концом кисти.

— И где они эту информацию взяли?

— В Гластоне, в библиотеке. Их посадили прочесать все летописи Смотрителей и Изгнателей, вот они собирают и заносят все, что найдут.

— Тогда доверять можно.

— Короче, ничего не ясно. То ли внутри Холма сидит Безликий, то ли откуда-то извне пришел. То ли все это, и огонь, и темная фигура, и звери, и Крик — одно и то же. Способов понять, как на самом деле, что-то не видно.

— Зайдите к кобыле сзади, — снова встрял Дик, который предпочитал слушать разговор со стороны, и изредка вставлять весомые фразы. — Когда Гвент дал нам контракт, об этом тут же узнали канзорцы, и тут же узнал низверг. Найдем предателя, сразу многое выясним. И теперь я уж сам его допрошу…

— Да может панцеры низвергу и сообщили. Они же пытаются его пробудить, значит в любом случае с ним в сговоре.

— Вот тоже важный момент, — ухватился Винсент. — У Канзора разведка лучшая на всем Севере. Думаю, никто спорить не станет.

Никто и не спорил. У Канзора было очень многое «лучшее на всем Севере».

— Если они будят конкретно этого низверга, значит он чем-то важен. Какой-то конкретный на него приказ и план.

— Мы все равно не поймем, какой, пока не узнаем, что же это за чудище.

— Самое важное, — тихо сказала Алейна, — узнать, что же оно с Келом сделало. И как можно ему память вернуть.

Все замолчали. Произошедшее со светловолосым по-прежнему плохо укладывалось в головах. Кел настолько сросся с образом странствующего жреца, настолько свободно и широко использовал силы, дарованные Странником, что представить его без них было невозможно.

Как мог древний и мудрый бог позволить, чтобы какая-то, даже могучая тварь, забрала силы, которые он дает своему жрецу, и саму память о нем? Одно дело, забрать из мага его канал в грань огня или воды, или чего там еще будет маг. Другое дело, забрать силу, которую дает божество. Впрочем, боги далеко не всесильны. Они слишком далеко от материального мира, чтобы напрямую влиять на него. Еще и законы равновесия… Лисы не слишком хорошо о них знали, это высшее знание, и даже в Янтарном храме о нем преподавали только высоким посвященным, Алейне до высокой было еще расти и расти. Но эти законы влияли на богов, ограничивая их власть.

И если бог не мог своим своеволием защитить жреца, например, от смерти, то и память его защитить не мог. Тут уж кто как действует, мантикора голову оторвет, а Безликий отнимет дарованные силы…

— Я спрошу у Матери, — не допускающим возражения тоном сказала девчонка. — Что делать с Келом, как ему вернуться к Страннику.

— Конечно, спросишь, — закивали все. Алейна могла обращаться напрямую к богине нечасто и только по важному поводу, но с Келом, без сомнения, был именно такой.

— Только сначала давайте всю информацию воедино соберем, — продолжил Винсент. — Итак. Несколько дней подряд с Семидесятого шел рокот, испугал всех в округе. Рокотали черные валуны, каменная чешуя. Она чуяла, что огонь пытается вырваться наружу, и не давала ему, а грохотом привлекала внимание Хранителей и смотрителей.

— Так почему же эта чертова Сова не проверила Семидесятый и не решила вопрос еще до нашего появления? Оглохла что ли?

Да уж, Винсент многое бы отдал, позволь ему судьба посмотреть на противостояние двух одинаково страшных тварей: Безликого и Совы.

— Ну вот почему-то на сигнальный рокот она не реагировала. Или реагировала, но никто не знает, как. В итоге, местный смотритель позавчера сообщил господину Гвенту, что с его холмом творится какая-то дьявольщина. Тот через бирки выяснил, что мы поблизости и дал нам контракт. Тут же кто-то известил об этом канзорцев и низверга, тот заранее вызвал железных волков. А когда мы справились и с церштурунгами, и с варгами — прибег к кое-чему покрупнее…

Анна вздохнула, на мгновение смежив веки. Увиденное во время встречи с живой лавиной вставало перед глазами серией ярких, будоражащих картин.

— Надо выявить, кто у Гвента информацию сливает, и допросить. Сразу начнет складываться. А у Милосердной спросить про Кела.

Против такого плана действий никто не возражал.

— Давай пройдемся по Холмам вокруг, — сказал Винсент. — Что про какой известно. Если Безликий не с Семидесятого, то может поймем, откуда он.

— Да, что там за Ариадна была? — с интересом спросил Дик.

Кел кивнул и зашелестел тяжелыми страницами Книги Холмов.

— Под шестьдесят девятым запечатана Ареана, — сказал он через минуту. — Демон видений, белая мистрис. Брала людей под контроль и жила как всенародно возлюбленная баронесса в одном из уделов Патримонии. А на деле высасывала из влюбленных в нее жизнь, разум, превращала в бездумные куклы, исполняющие ее волю. Ну и развратом всяческим увлекалась, каждый год в канун Бельтайна оргию на все баронство устраивала, тайные ночи… Это когда по тысяче человек, в едином порыве, крестьянка с бароном, отец с дочерью, рыцарь со свиньей…

Анна заметила, что Ханка прядет с широко раскрытым ртом. Что, интересно, так пленило ее воображение? Мезальянс рыцаря со свиньей, или все-таки непререкаемая власть белой мистрис над мужчинами своего поселения?

— Гм, и когда ее запечатали? — спросил Дик. — Эту возлюбленную всем народом?

— В триста шестьдесят третьем. То есть…

— Три с половиной сотни лет, даже больше. Вроде никак не похожа на то, с чем мы столкнулись.

— Да, не особо.

— Что за бессмертный под Семьдесят третьим?

— Ордиаль, странное существо, вроде и не особо разумное, — ответил Кел, вчитываясь в Книгу. — Может менять форму вещей. Явно попал в наш мир случайно и не знал, как вернуться на родину. Откуда попал, так и не выяснили, отправить назад не удалось. Сначала он делал дырки в горах, менял формы вершин. Интересные получались конструкции, многие сохранились до сих пор. Но один раз он закатился в город… он круглый, что ли?.. и устроил из города… Ого! Громадный лабиринт. Дома все перемешал и склеил, улицы свернул-перегнул… Наблюдал, как люди пытаются выбраться и иногда менял лабиринт. Вроде как делал его более совершенным. Немало народу покалечилось в завалах, были и погибшие, хотя специально Ордиаль никому не вредил. Хронист был прямо там, среди бегавших по городу и, как все, пытался выбраться из лабиринта. Пишет, что существо было гигантское и любопытное. Напоминало краба и скарабея, только лап много.

Младенец в коробе уже некоторое время хныкал, а теперь и вовсе заревел. Наверное, сочувствовал людям, с детства знакомые дома и улицы которых вдруг превратились в неизведанный лабиринт.

— Убить его не смогли, потому что все материальное он меняет, сам по себе крупный и в панцире, а магия на него действовала очень слабо. Собрали против него мега-элементаля, ростом в двенадцать метров, типа раздави жука. Но он взял его и изменил, сделал неподвижным и дырчатым. Вроде до сих пор стоит статуя где-то на территории Браннига. А на атаки он совсем не отвечал, только рассматривал…

— В общем, явно не наш кандидат.

— Да, не похожий. Он порождение тверди и, думаю, хаоса. Про остальные холмы ничего не известно?

— Как я раньше и сказал, семьдесят первый вроде мертвый и пустой.

— Может, Безликий как раз оттуда и приходит?

— Да все может быть.

— Ясно, что ничего не ясно. Ну что, ждем землеца? А потом связываемся с господином Гвентом?

Младенец все надрывался, а линь сама себя не сплетет, поэтому Ханка, убедившись, что малыш чистый, опять его спеленала, затянула лубок перевязью, после чего поддела носком защелку в полу, отчего тут же приоткрылся люк, через который уходил вниз толстый канат. В канат были вставлены железные крюки, хладнокровно продев сквозь них веревку, молодка подняла люк в сторону и быстро, цоп-цоп-цоп, потравила люльку с ребенком вниз, под дом. Свесив его метров на шесть в высоту, она преспокойно захлопнула люк обратно и стала работать дальше, благо крики теперь были гораздо глуше и тише. Анна многое повидала, скитаясь по Ничейной земле, и многому перестала удивляться, но как холмичи обращались со своими (и чужими!) детьми, до сих пор приводило ее в ступор.

Дожидаясь местного старшего, Лисы решили обстоятельно перекусить, благо им накрыли прямо-таки праздничный стол. Но за горой мисок и горшков крылось разочарование, причем, в прямом смысле горькое. Кроме куриного пирога, который они сразу по приходу из бани и умяли, вся еда была с привкусом полыни, да и в целом весьма паршивая. Подопрелое мясо мало того, что отдавало душком, так еще и оказалось собачьим, что сразу же по вкусу определил Дик (после чего Кел глянул на него с острой неприязнью, на которую рэйнджер ответил довольным оскалом). А пареные клубни, закуска из корневищ, кислая настойка на болотистой мути с лишайником, варенье из паслена и лепешки из зеленоватой муки… Анна с еще большим сочувствием глянула на черную косу.

Так же среди избалованных нормальной едой Лисов не снискал популярности суп из короедов, хоть это были и не жуки, а вполне себе жирные кроли, обитавшие на живых камнях и потихоньку глодавшие их «кору». Единственным, что с уверенностью можно было назвать вкусным (кроме памятного, но недолго прожившего куриного пирога), оказалась грибная жила. Прессованные и густо перченые волокна грибов, которые жевались, как вяленая говядина.

И ведь не сказать, что в Мэннивее было хорошо с едой, чего стоила стряпня в большинстве трактиров Разнодорожья! Но будучи серебряной хантой и имея возможность пообедать в «Алой жемчужине», привыкаешь к хорошему.

— Сытно ли вам, служивые? — голос первого из вошедших был весел, будто спрашивал нечто забавное.

Лисы нестройно промычали в ответ, стараясь выглядеть довольными, хотя физиономии у них были кислые, а мысли горькие, в приправу к местной еде.

— Сойдет, — сказал Дик, ковырявший иглой-бронебойкой в зубах.

— Ох и ладный стол для вас свищуровы собрали! В Землеце завсегда так, защитников Холмов с дороги привечаем, коней-людей посылаем, последним делимся. А то и понятно, как не делиться, что б мы без вас делали, спасители!

Бесстыже льстящий золтыс оказался плюгавеньким мужичонкой. И не только из въевшейся грязи с ногтей до волос, но из нескладной низенькой фигуры, клочковатой жидкой бороденки, из старой одежонки, которая была ему велика. Из манеры двигаться шаг-впришаг: сделал шаг, переступил с ноги на ногу, будто не уверен, стоило ли вообще сюда идти, или лучше повернуть в другую сторону. Узенькое лицо тоже было с таким вот бесхитростным выражением и одновременно очень понимающее: мол, ну что вы, вижу-вижу, о чем тут говорить. В общем, странный был человек. Тем не менее, Ханка при его появлении сразу сжалась и опустила голову еще ниже, чем раньше.

— Пора о делах перемолвить, уважаемые, — вкрадывал золтыс. — Девка, рыбоньку свою из проруби вынь, да поди в светлицу.

Черная коса быстро, молча и ловко исполнила: вытянула люльку и захлопнула люк в полу. Обойдя печку с надрывающимся дитем в руках, открыла неприметную плетеную занавесь и шмыгнула за нее. В большую, просторную комнату с окнами, где, оказывается, что-то шили и перебирали другие женщины.

Со старостой пришли трое: слева мялся неуверенный, лысеющий смотритель Холмов с большим родимым пятном на лице и новенькой, дорого сделанной Малой Книгой в руках. Посередине замерла подтянутая, седая алхимичка — лет пятидесяти, в фартуке, который не оставлял сомнений в ее роде деятельности. Справа стоял молодой мужик, крепкий, как и большинство в Землеце, в короткой бороде. Светлые, блеклые глаза выделялись на почти черном лице.

— Это Френ, господа хорошие, наш смотритель. Готов денно и нощно вам вспомогать в деле семи-надесятого Холма. Вот Илза, по науке старшая, а вдруг пригодится. И Беррик, над юнцами хозяин.

— А тебя как звать, староста? — с плохо скрытой антипатией поинтересовался Дик.

— Да так и зови, луковый человече, старостой, — ответил золтыс, оглядывая рэйнджера с головы до ног. — Не молод я.

— Что с детьми? — сморгнув все эти сотрясания воздуха, прямо спросила Алейна.

— Не с детьми, милостивая жрица, с юнцами, — тут же ответил Беррик, выступая вперед. Видно тоже волновался и не хотел попусту тратить время. Голос у мужика был зычный, сразу слышно, что привык перекрикивать гвалт. — Прокляты тьмой, плохо дело. Так не расскажешь, надо вам посмотреть, внизу…

— Чего же вы сюда тащились с делегацией, время теряли, — сказал, вставая, Кел. — Ведите к вашим проклятым.

Земляне глядели на Лисов каждый по-своему озадаченно. Взбираясь вверх по лестнице, они тянули нелегкие сумы, где доверху набились: приторная лесть, напускное участие, деланые улыбки и поклоны; в обмен ожидали обычного: горделивой похвальбы, апломба, мелочной торговли. И никак не готовности приступить к чужому делу без лишних просьб.

Впрочем, они еще плохо знали Лисов, у которых каждая голова думает и тянет в свою сторону.

— Господин хочет сказать, — перевел рэйнджер, — что наша ханта не против оказать услугу вашему поселению. Особых церемоний не надо, мы люди простые. Ведите.

— Господин не хочет сказать, что ханта будет работать забесплатно, — с усмешкой поправил его Кел. — Но прежде, чем решать и бить по рукам, надо посмотреть.

— Меня вообще ваши дети не интересуют, — резко и утомленно выдохнул Винсент. — У нас серьезная беда, у всего Мэннивея! Кто-то чрезвычайно могучий и, судя по всему, хитрый, рвется на свободу, каждый час промедления может привести к тому, что он вылезет из-под Холма. А вы со своим деревенским сглазом…

— В общем, пойдемте, — отрезала Алейна.

Хмуро сколоченный барак топорщился на небольшом возвышении чуть в стороне от стены поселения. Даже цвет его, мокро-серый, почти черный, отдавал ветхой, угрюмой тоской. Тяжелый дух распухшего дерева дышал в лицо. Вокруг теснились густые зеленые ивы — и полуголые паучьи, с легкой белесо-розовой бахромой, которые росли только в Холмах.

— Мы свели их в заплёт, чтобы других не пугали, — пояснил Беррик негромко. — Будто они второй день корпят безвыходно… И там же спят. А они только и делают, что спят.

Маленькая дверь вздохнула, отворяясь. Сначала вошедшим стало темно, потом глаза привыкли. Оказывается, не особенно и высокий, заплёт был трех ярусов. Вытоптанное, углубленное дно барака перекрывали спереди и сзади два настила, на них громоздились горки длинных ивовых прутьев и неочищенных ветвей. В утоптанную землю посередине между настилами были вкопаны две длинных столешницы и две таких же скамьи, рабочее пространство кустарей. Четверо стариков и трое старух согнулись над молчаливым плетением, и даже не подняли на вошедших голов. Локти их двигались, а зады будто приросли к скамьям. Им светили косые лучи, падающие из росставней в крыше прямо на столешницы. Сверху под росставнями блестели зеркала, по-умному подвешенные, чтобы с рассвета до заката тянуть веревку и поворачивать их вслед за солнцем. Не сам для грязной заштатной деревни, видно у Гвента здесь был прибыльный промысел, впрочем, уж это стало понятно, когда Лисы вошли в Землец и увидели чистенькие, недавно отстроенные дома на камнях.

Второй ярус настилов шел в полутора метрах от пола, был сработан на совесть, хотя и стар, но, главное, сух. Там теснились корзины и короба, плетеные из ивового прута, а из них торчали предметы помельче: вазы, сумки, блюда, метелки, куклы, шапки. Напротив, над входом в заплёт, на втором ярусе лежали плетеные ковры и коврики, подстилки, занавеси, кто знает, чего еще. И вот на этих коврах да подстилках сбились в кучку, как встопорщенные воробьи, два десятка детей, которые в поселениях холмичей после десяти лет уже детьми не считались.

Они расположились кто как: на корточках или привалившись к стене, кто растянулся на полу, а кто стоял. Маленькие худые фигуры терялись во мраке, поскольку косые лучи заходящего солнца шли между настилами и почти совсем не освещали то, что расположено на них. Зато был виден третий ярус над головами детей, состоящий из длинных бревен и перекладин между ними. Там кустари растянули рыболовные сети, висели и верши из темного, неочищенного прута, и много других вещей, которым сухость и свежий воздух нужнее всего.

От детей не доносилось ни звука. Изредка кто-то из них менял позу, распрямляя затекшие ноги или спину. Двое или трое медленно раскачивались, давая ход задеревеневшим мышцам.

— Четыре дня назад странные стали, — прошептал Беррик. — Еле добудишься, вялые, все из рук валится. Лещил я их, ругал, все бестолку. Следующим утром вообще ополоумели, ходили, как гули… только мирные. А позавчера ни один не проснулся.

— Ты что, хочешь сказать, они без еды и питья четыре дня? — не поверил Кел.

— Два, господин. Когда как безумные бродили, пили и ели, только не понимали ничего. А два дня почти без питья. Тощают, слабеют, но не так, как вживой. Сердце бьется редко-редко. Видать сон волшебный жизнь в их жилах усыпил.

— Чувствительность к своему телу они сохранили, — сказала Алейна, внимательно глядя, как мальчик лет одиннадцати очень медленно и, казалось, бездумно приседает и встает, держась за перекладину, упражняя руки и ноги, уставшие от бездействия. — Но ты прав, ток жизни замедлен, вон тот паренек уже две минуты как выдохнул и ни разу не вздохнул.

— И кровь из порезов еле течет.

— Ты их резал?

— Конечно. Двоих. Чтобы проверить. Едва сочилось. Не проснулись.

— Поить их пытался?

— Да, госпожа. Когда понемногу, то не отрыгивают. А еду не берут, не жуют, не глотают.

— Если они в замедленном сне, то пить уже захотели, а есть еще нет, — пожала плечами Алейна. — Для них может всего пара часов прошла.

Она проворно полезла наверх, мелькая подолом короткой юбки поверх походных штанов.

— Началось одновременно с грохотом? — Дик указал в сторону холмов.

— Нет, раньше на день.

Версия с Семидесятым холмом не особо складывалась. Но ведь вряд ли два странных события случились так близко друг от друга и в пространстве, и во времени?

Сверху разлился слабый, спокойный свет. Алейна боялась спугнуть спящих, но никто из них не дернулся, не издал ни звука. Словно мрачные сгорбленные тени, дети хранили молчание. Было страшновато смотреть на неподвижные, бледные лица, безвольно висящие руки и волосы. Длинные тени балок и перекладин разлеглись на слабо освещенном потолке и стенах. Что-то было не так со светом, но никто не понял, что именно.

Все влезли вслед за жрицей, стараясь не шуметь. Беррик предоставил приезжим взбираться по лесенке, а сам в два счета оказался наверху; Винсент нехотя вышагнул из тени Ричарда и в скучающей позе встал в углу, отгородившись капюшоном мглы. Золтыс с хранителем и алхимичка остались внизу.

— Чего толпень-то создавать, — шепнул старейшина, не моргнув глазом.

Алейна развернула мальчика лет тринадцати, неподвижно стоящего на краю настила. Свет, слабо сияющий вокруг, озарил его бледное, исхудавшее лицо. Глаза проклятого были полностью черные и даже не блестели, не отражали ничего, а только клубилась в глазницах непроницаемая темнота. Одно за другим, Анна и остальные выхватывали взглядами все новые и новые лица детей с глазницами, полными тьмы. Они стояли и сидели, как умертвия, не реагируя на жизнь и свет. Лисы поежились, страх холодил даже их бывалые сердца. Все казалось нереальным.

— Как его зовут? — спросила Алейна, придерживая мальчика.

— Углик, — прошептал бородатый. Идеальное имя для худого, грязного мальца с черными, как уголь, волосами и острыми чертами лица.

Алейна прижала ладонь к груди спящего, и закрыла глаза.

— Черен как уголь Углик; черны его глаза, спеленато мраком тело и сокрыта душа. Мать людей, позволь заглянуть ему в душу и тело, отыскать источник тьмы и очистить его.

Ее глаза засияли прямо сквозь веки, и светящийся взгляд медленно заскользил по фигуре мальчика, поднимаясь от ног к голове. Проникая чутким духом в тело больного, жрица Хальды искала и находила источник болезни, причину страданий и боли, а опыт помогал ей понять, в чем беда. Она могла снять даже редкий и сложный диагноз, простояв минуту со светящимися глазами, видя несчастного насквозь, общаясь напрямую с его печенью или сломанной костью, и при этом чувствуя все, что чувствует он. Не всегда, но в большинстве случаев, совмещая медицинские познания и дар богини, девчонка точно определяла, какую хворь или напасть ей предстоит побороть. Не просто так жрицы Милосердной были лучшими лекарями в подлунном мире.

Секунды тянулись в тягостном ожидании, призрак тьмы замер под руками призрака света. Иногда Алейна останавливала взгляд, приложив ладонь к новому месту на его теле, прислушивалась к шепоту плоти, крови или костей.

Наконец девчонка открыла глаза.

— Углик ничем не болен, — сказала она твердо. — Нет проклятий, сглаза, ведьминой магии и злочар. Нет отравления и яда, нет искажения, следов хаоса, сотрясения, ушиба, увечья. Здоров, совсем. Несколько истощен. Но здоров.

Пара вдохов тишины потребовалось всем, чтобы осознать это известие. Беррик крякнул, не сдержав удивления.

— Ток его жизни замедлен, сознание обращено вовнутрь, причину не внемлю, хотя что-то в нем шептало мне… но очень тихо.

— А чего с глазами-то? — спросил Кел.

— Не знаю. Ничего ненормального с глазами нет.

— Мы как бы видим обратное.

— Мы видим видимость. А я говорю о сущности. По сущности, у них все нормально с глазами. А что там сверху…

— Если у них сердце бьется раз в минуту, а вдох-выдох раз в две, это никак не может быть нормально, — развел руками Кел.

— Может, вообще-то! Я про такое читала, ушельцы из Кедхеймских гор умеют замедлять сердце и жить внутри, раз в день выходя наружу. Отрешающая медитация, так это зовется. Еще лучше умели делать всенощные спцы, тело спит, разум бодрствует и витает вокруг.

— То есть, они все сейчас медитируют?

— Нет. Это сложные практики, им нужно учиться, на неподготовленного человека они не сработают… без принятия сильных настоев и трав.

— Аа, — нахмуренный в недоумении Кел мгновенно просветлел лицом, — Так они отравились? Накурились все вместе, выпили?

В происходящем наконец-то появился смысл.

Алейна задумалась, но отрицательно покачала головой:

— Нет. Если бы все они чем-то отравились или укурились и из-за этого ушли в отрешение, я бы нашла следы. А никакой инфлюдии в Углике нет. Если отравление было, а затем флюиды в нем распались, и поэтому я их теперь найти не могу — тогда они уже и не действуют, он должен был проснуться. А он не движим к пробуждению, внутри него… все закрыто. Значит, трав или настоев изначально не было. Это духовная кондиция, не физическая, не магическая.

— Как же она может быть не магической, если у обычных людей такого, без сильных веществ, не бывает?

— Потому что это ответ на магическое воздействие, — раздался из угла глухой голос Винсента. — Магия экстраординарна для обычного состояния организма человека, человек существо магически-нейтральное. Поэтому в ответ на многие волшебные воздействия организм выдает реакции, которых ты не встретишь… там, где магии нет. В обычной медицине.

Кел пристально посмотрел на серую фигуру и кивнул.

— Точно! — кивнула Алейна. — Термин есть, как тело на магию отвечает… Димантия… Деменция… Не помню.

— Значит, духовная кондиция. Беррик, — спросил светловолосый. — В чем твое хозяйствование над юнцами заключается?

— Учу их, уму-разуму, всему поделью, общему, не мастерству. Играм учу. Слежу, чтобы не разбегались, не ленились, пользу приносили, в беду не попали. Главное, учу всем воедино быть. Община у нас.

— Ну и? Ты их учил хоть чему-то подобному? Духовным практикам?

— Чего? — здоровенного мужика прошиб пот. — Вы в чем этаком меня подозреваете-то…

— Ни в чем дурном, Беррик.

— Я, господин, половины ваших слов не… внемлю. Духовым не учил. Учил руками работать, ногами, ну, головой. Поддерживать друг друга.

— А ты одновременно и с мальчиками, и с девочками занимался? — немного удивленно спросила Анна.

— Ну. Пока девчушка не закровит, разницы нет, мы все братья во земле. Я только днем и вечером с ними, утром до полудня они каждый при своем ремесле… Да и Марет мне помогает, с девчонками-то. Только она тоже под проклятье попала! — он с отчаянием указал рукой на старшую из замерших в тени, стройную и вроде-светловолосую девушку лет пятнадцати.

— Вот когда они с тобой, вы в одном месте? Или по всему Землецу размазаны?

— Ну, бывает, все сразу соберемся, у костра или в жижне.

Ну конечно, подумала Анна, куда в краю пузырящейся земли без целебных грязевых ванн.

— То есть, какое-то воздействие магии могло пасть на всех детей сразу?

— Ну, наверное, могло.

— Вспоминай. Тень посреди бела дня. Ветер необычный подул. Звуки странные. В голове помутилось. Что угодно еще?

Беррик утер мокрый лоб.

— Нет, господин, не было ничего такого. Все бы запомнили, обсуждали бы, спрашивали. Не было.

Рассеянный свет исчерпался и медленно угас, все погрузились во мрак непонимания.

— Итак, они в трансе, — суммировал Кел. — Это естественный ответ на какое-то магическое воздействие, которое на них оказали четыре дня назад. Или два дня назад. Оно прошлось конкретно по отрокам, с одиннадцати до четырнадцати лет. Других не затронуло. Но есть еще тьма в глазах, что с этой…

— Рыжая, — оборвал его Дик. — Посвети-ка еще.

И многие бы обозлились на ту бесцеремонность, с которой охотник прервал жреца. Но Лисы знали, что Ричард не скажет слова без надобности. Алейна послушалась, коснулась белого единорога, висящего на груди, и вокруг нее разгорелся бледный рассеянный свет. Все снова стало странным, не от мира сего, тени балок и людей разметались по стенам, черные провалы мрака смотрели снизу, а сверху лились алеющие закатные лучи солнца… Что-то было не так со светом, но никто не понимал, что.

— Отойдите в стороны, — сказал Дик, отступая в угол к серому магу.

Все послушно разошлись.

— Ну? Увидели? — рэйнджер указывал на освещенные бледным светом темные фигуры детей.

— Что, — спросил Кел, слегка сбитый с толку.

Затем все практически одновременно заметили это. Поняли, почему свет казался таким странным. Ни один из детей не отбрасывал тени. Они стояли неподвижно, как древние идолы, облитые светом с одной стороны и укутанные темнотой с другой. Ничто не нарушало потусторонней гармонии изваяний, не бросающих друг на друга тень.

— У них исчезли тени! — воскликнул Беррик. И закрыл мощной ладонью рот, словно сказал что-то непотребное.

Он хотел было подступить обратно к юнцам, но Винсент словно ожил. Он резко отстранил холмича, не рукой, а выросшим, удлинившимся серым рукавом. Мантия взвилась, шелестя по настилу от быстрых шагов, переливаясь по доскам, как живая. Маг застыл посреди детей, возвышаясь над ними, царственно повел рукой, и она окуталась клубящейся мглой. Серая длань выплыла из рукава, подплыла к девочке, стоящей рядом, и легла ей на лицо, закрыв глаза, нос, рот. Секунды она висела неподвижно, затем отдернулась обратно и растворилась в мантии хозяина.

— Их тени ушли в пятки, то есть, спрятались в глаза. Поэтому кажется, что в глазах тьма.

Хор выдохов и тихих возгласов прозвучал ему в ответ.

— И это реакция на какое-то магическое воздействие? — уточнил Кел.

— Да. Помнишь, что бывает, когда мне не удается отнять тень у врага?

— Она ненадолго съеживается, и пока съежилась, ты не можешь отнять ее, в принципе.

— Да. Здесь защитная реакция зашла гораздо глубже. Тень каждого полностью втянулась внутрь своего хозяина, и не покидает его даже с угрозой здоровью, держит на грани материального мира и сумрака, в сумрачном сне. Значит, воздействие было очень сильно.

— Можешь понять, какое?

— Через мглу. Попробую.

Винсент скрылся под мантией и растворился в темноте, ушел в мир теней. И как только он сделал это, дети дрогнули. Словно проснувшись, все они медленно и в полном молчании поворачивали головы с черными глазами в то место, где только что стоял маг. Где по-прежнему стоял маг, только не в мире людей, а в мире сумрака. Тонкие руки поднимались одна за другой и тянулись к Винсенту, дети сгрудились вокруг него, обступили, охватив ивовой сетью переплетенных рук.

Мгла вздулась над ними легким полупрозрачным колпаком. И внезапно мириады тончайших нитей протянулись от одного к другому, от другого к третьему, словно запеленывая детей и Винсента в кокон, увязывая их воедино. Все больше становилось нитей и связей, все гуще смыкалась вокруг них тень.

Лисы придвинулись вперед, выжидая знака, чтобы броситься на помощь товарищу. Но тень Алейны внезапно изогнулась и помахала им ладошкой со стены, мол, спокойно, все путем. Переглянувшись, Лисы улыбнулись. Беррик стоял и смотрел на все это, едва дыша.

Анна понимала его очень хорошо. Еще месяцев пять назад она с открытым ртом глядела на крутые ханты и на то, чего они вытворяли в бою и в быту… сколько же всего произошло за это время. Как же все изменилось.

Мгла стала съеживаться, впитываться, вкручиваться в наливающуюся весом и тьмой фигуру. Винсент проявился из сумрака, необычно-темный и большой, высокий, как монолитная статуя. Медленно, черная мантия начала светлеть, возвращаясь к серой, и привычно укладываться у него на плечах. Сеть худых рук вокруг мага распалась, дети пришли в движение. Они охали, оседали на пол, кашляли, хрипло жаловались или даже подвывали от ломоты во всем теле. Проснулись.

Ни один из них по-прежнему не отбрасывал тени, и от этого, вправду сказать, у смотрящих был мороз по коже. Тем более, с ивовых прудов да болотистых луж уже потянуло ночным холодом. Но хоть бледные юнцы и остались немного жуткими, глаза у них теперь были карие, серые, карие, зеленые и снова карие.

— Пить! Пиить… — раздался нестройный хор слабых голосов.

Беррик подскочил к ним, пытаясь загрести как можно больше в свои ручищи. Губы его дрогнули.

— Ах вы мелкие твари, — проговорил он, обнимая прильнувшие к нему усталые фигурки, — куда вы влезли, а? Чего наделали? Неси питье, Илза, что стоишь?!

Внизу зашелестела, забубнила суматоха, Ричард кинул Беррику свою поясную флягу с водой, снизу какой-то старик подал наполненный квасом ковш. В нем плавали мелкие мошки и зеленая пыль.

А Лисы уставились на Кела. Светловолосый улыбался, радуясь возвращению детей, и не задумываясь, развел ладони в красивом жесте, полном жизни и свободы, чтобы сотворить воду из воздуха и напоить мучимых жаждой. Привычным порывом из осколков утраченной памяти. Но изнутри ему ответила лишь пустота. Секунда, и стало понятно, что в руках только воздух, улыбка стала гаснуть, ладони застыли, глупо вскинутые, и мелко задрожали, а в глазах набухала тяжесть осознания. Как изувеченный калека впервые понимает, что лишен не просто руки, но тысячи привычных и любимых возможностей и дел, так сын Странника всем существом чувствовал, что потерял целый мир вокруг, с которым был накрепко связан. Он неловко опустил руки и голову, пряди светлых волос упали, закрывая глаза, Кел отступил назад. Шмыгая носом, спустился по лестнице вниз, чтобы никого не видеть, чтобы никому не мешать. Алейна хотела броситься за ним, но Дик сжал ее плечо.

— Только хуже ему сделаешь. Не поможешь.

Анна подумала, что рэйнджер просто плохо знает девчонку… Но все-таки он был прав, сейчас не время и не место.

Винсенту, чтобы выйти из круга измученных детей, понадобилось бы перешагивать через их худые ноги или животы. В свойственной ему манере, серый маг побрезговал таким приземленным способом, шагнул в собственную тень, скользнул ей по стене заплёта вниз, к двери, и выступил там.

— Пойдемте, — сказал он снизу, снимая капюшон. — Я кой-чего выяснил, расскажу.

— Но как же, милсдари… дело поселенской важности… я же золтыс земельский…

— А вот так же; да хоть вселенской важности; да хоть император небесный; свали отсюда и нос не суй, — процедил Ричард, выталкивая старосту взашей из комнаты. — Проследи, чтобы еды наконец принесли господам человечьей, а не то, что вы, грязежопы, на стол спасителям-благодетелям побросали! Зарежьте поросенка да запеките живо, и хлеба принесите чистого, иначе, клянусь, заставлю завтра метнуться в Рынку, привезти муки и выпекать… Ээй, стой!! Вино раскупорь из твоего подвала, на праздник выменянное, или не праздник мы вам сегодня устроили, детей от голодной смерти спасли?!

Золотыс с досадой топнул кривенькой ногой, затем утвердительно икнул и скрылся.

— А ты, книгочей, сядь смирно на лавку и жди, скоро спросим, — продолжал лютовать Ричард, посверкивая серебряной биркой и суровостью из-под нахмуренных бровей.

Лысоватый Френ, волнуясь, уселся в уголок, возбужденно поглядывая на сиятельных господ, которые одним махом справились с великой звериной лавиной (о которой он уже был наслышан от Свищура, в красках изложившего суть да дело), а потом играючи сняли проклятие низверга! подземного владыки! с землецких юнцов. Помогать таким с Малой Книгой — честь для любого смотрителя. Только вот… засмеют же сейчас, за малограмотность, за кривознание. За полупустые листы… Скажут, чего ж ты, Френ, старый хрен, небо коптишь, раз такой никчемный? А ну пошел из смотрителей! И прости-прощай спокойная, ненатужная жизнь… Работать придется! Руками! В ужасе очертив знак от нечисти и беды, Френ тихонько уселся, поджав ноги, и старался дышать ртом, чтобы своими соплями не отвлекать благородных господ от важных пересудов.

Лисы собрались в уже немного знакомой горнице Свищуровой семьи.

— Эй, черная коса, — позвал рейнджер.

Ханка выскользнула из-за занавески, видать прямо там и стояла, ждала, пока позовут.

— Да, охочий? — осведомилась девка, давая понять, что настоящие господа тут Лисы, а он у них заместо цепного пса, и это всем ясно.

— Ххе, — ощерился Ричард, который против роли пса ничего не имел. — Ну ладно, ты руки-то в боки не упирай.

Глаза у Ханки так и хлопали, мол, я чего, я ничего, охотничек. Малыша при ней теперь не было, небось одна из мамок наконец дошила дневную меру и избавила от слюнявой рожицы на час-другой. Стало видно, что молодка не только ладная, но и статная.

Таких, подумала Анна, любят прижать да увести в спальню заезжие господа. Хотя, судя по быстрому взгляду из-под опущенных ресниц, с таким заезжим, как Винсент или Кел, Ханка была бы и не против. Но этим двоим разве сейчас до нее! На светловолосом лица не было, куда уж до всего остального; а их маг всегда изволил возбуждаться иными, серыми материями. К немытому же рейнджеру Ханка дышала ровно, хоть Ричард еще этого не расслышал. Но дело понятное: к чему ей снова черствый ржаной хлеб, уже напробовалась, хочется и знатную булочку с изюмом и корицей. Хотя бы понюхать.

— Сделай доброе дело, — доверительно попросил Дик. — Сыщи нам не этой грязно-болотной еды с полынью, а того, чем можно угостить баронского сынка! И не остаться битой за такое угощение. А то мы трудимся-трудимся на ваше благо, а что в ответ?.. — он окинул кислым взглядом стол, а затем глянул на молодку, сурово, мужественно хмуря густые брови.

Ханка скользнула снисходительным взглядом по его «броваде» и кивнула. Ей, видно, хотелось спросить, что там стряслось внизу, зачем они ходили, и какое бремя землецкое разрешили так скоро, чем теперь такие гордые. Но не спросила, а растворила люк в полу, тесно зажала подол между бедрами, чтоб не колыхался, ухватилась за канат и скользнула вниз.

— Ну! — Алейна уже извелась, ожидая, пока все лишние уйдут. — Так что с было с детьми?

— Во-первых, не было, а есть, — негромко, но веско сказал серый маг. — Во-вторых, давай по порядку. Дней шесть или семь назад юнцам стали сниться сны. Нечто яркое, сногсшибательное, но проснувшись, не помнили ничего. При этом, что-то внутри не давало им обсуждать сны друг с другом, какой-то затаенный, но сильный страх. Через пару дней один парень, Кочка, все же преодолел это чувство и поднял разговор. Тут же стало ясно, что хрень творится с каждым из них. А значит, происходит что-то странное. Решили поутру рассказать Беррику, но поутру было уже поздно, в ночь четыре дня назад что-то «упало им на головы», они сказали, как гора на лоб свалилась. Разум отнялся, могли только ходить, тупить и отзываться, как в полусне. Ничего не соображали, весь день провели, как в лихорадке. Ночью третьего дня воздействие достигло пика. Что было, никто из них не помнит, но голова словно разваливалась, и кто-то истошно всю ночь их звал. Кажется, зовущий что-то хотел от них, вот тогда и произошла реакция: тени спрятались внутрь своих хозяев. Это реакция организма на сильнейшее магическое воздействие, а почему именно тени — потому что воздействие на юнцов шло именно через тени. Через мир сумрака. Низверг пытался дотянуться до детей через их тени.

— То есть, наш низверг еще и серый маг? — удивился Дик. Маги мглы встречались редко.

— Не обязательно, — покачал головой Винсент. — Через сумрак, но не факт, что магией сумрака. Сквозь мир теней можно многие стихии проводить, они только с огнем по-настоящему несовместимы.

— Диламенция! — воскликнула Алейна, наконец вспомнив. — Мы в основах магической медицины учили. Стихийное тело человека или животного может уйти внутрь него, затаиться. При угрозе человеку от враждебной стихии или, наоборот, когда угроза идет через стихийное тело. Если твое стихийное тело становится угрожающим каналом, через который тебе можно причинить вред. Тогда оно как бы втягивается.

— Ну да, тени-то втянулись.

— Тени видно. Глазами видно. А диламенция на любые стихии распространяется, если тебя попытается огненный демон прямо из замирья поджечь, то твое огненное тело съежится и на время отрешится от грани огня. Прервет прямую связь, и сжечь он тебя не сможет. Ну, в большинстве случаев…

Наступила неловкая пауза. Рэйнджеру-то понятное дело, все сказанное было в новинку, но тут и Винсент, Анна и Кел уставились на Алейну с недоумением.

— Ты хочешь сказать, что у каждого человека по двенадцать стихийных тел? — негромко уточнил Винсент. — Не только серое тело, но такое же от каждой стихии?!

— А ты не знал? — подняла медно-рыжие брови жрица. — Это же основа.

— Вот давайте не сейчас, а? — поморщился Кел. — В нашем случае, детей пытались… не знаю, чего пытались, оприходовать через тень. Тени отключились, и связь с сумраком прервалась, так ты говоришь?

— Да.

— Почему ж тогда они наполовину во мгле были?

— Значит, их пытались утащить туда целиком! — воскликнул Винсент. — И только за счет отключения от сумрака — не смогли.

Теперь все более-менее сходилось.

— Вот странно, — Алейна морщилась и кусала губы. Так всегда бывало, когда она пыталась вспоминать страницы учебников и хроник. — Я плохо помню, но… Диламенция вроде не должна быть такой… синхронной. У них у всех получилось одинаково, разом отключиться. Одинаково, разом уйти на грань между материальным миром и первым слоем мглы.

— А должно было как?

— А должно было, что с каждым выйдет по-своему. Один отключится, другой не успеет, третий уйдет полностью в сумрак, четвертый останется полностью в сознании. Кто-то лучше воспротивится воздействию, кто-то хуже. А тут все ровно, как под одну гребенку.

— Значит, еще какой-то фактор есть, — пожала плечами Анна. — Который мы не учитываем.

— Есть, — проронил Винсент. И продолжил свой рассказ. — Когда тени съежились, юнцы наконец проснулись. Только проснулись не здесь, а в мире теней. Пытались звать взрослых, но естественно, не дозвались. Пытались идти в сером тумане, но не могли сойти с места, потому что полностью привязаны к своим телам здесь. Вот и стояли так двое суток, зато смогли наконец вдоволь друг с другом поговорить. И выяснилось важное: старшая девушка все-таки помнила сны. Марет, дочь Выдера… не смотрите на меня, я понятия не имею, кто это такой… видела во снах дворцы, сияющие залы, королевские приемы и балы, рыцарские турниры, в общем, все, от чего деревенской девушке может захватить дух. И она была на тех балах, конечно, главной.

— То есть, детей пытались заманить в мир теней посулами? — уточнил глубоко нахмуренный Кел, на лице которого напряжение сочеталось с брезгливостью, не сулящей злоумышленнику ничего хорошего.

— Похоже на то.

— Все-таки не под одну гребенку, — сказал Дик. — Одна вот вспомнила.

— Не совсем, потому что это еще не все, — возразил серый маг. — Они мне быстро рассказали главное, и я просеял тени у пары мальчишек, и у этой Марет. И увидел… что тончайшие нити идут от юнцов к девочке. Решил всех проверить, и у всех идут. Как будто она центр паутины.

— Поэтому она и помнит сны? — спросил Кел.

— Поэтому они и ушли в сумрак так синхронно? — спросила Анна. — Что все связаны между собой.

— Да, — кивнул маг. — Я думаю, это и есть неучтенный фактор этой твоей диламенции, Алейна.

— А если, — сказала Алейна звенящим голосом, — низверг пытался утащить в сумрак именно ее? А остальные просто… вцепились и не дали?

Анна вспомнила слова Беррика про общину, про братство. Про то, чему он учит юнцов.

— Но как же они это могли почувствовать? Неужели они настолько тут дружат, что у них даже сны общие?

— Низверг мог снами всех прощупывать. Искать того, кто ему нужен, — сказал Кел. — А когда нащупал девочку, то общность уже создалась. Если мальцы здесь дружные и стоят друг за друга горой… Потянули за нее одну, а другие во сне почувствовали, вцепились и не дали.

— Красивая история, — даже без сарказма, вполне серьезно, но тем не менее, осадил его Дик. — Хочется в нее верить. Но как-то уж совсем красиво.

— Главный вопрос, зачем низвергу именно Марет. Как это связано с тем, что он отнял дар Кела. С криком на все горы и лавиной зверей. С тем, что канзорцы пытались освободить низверга и при этом знали про нас.

— Итого уже пять главных вопросов.

Лисы замолчали, обдумывая все сказанное.

— Еще, почему у них тени после пробуждения не проявились. Почему остались? — Алейна озабоченно поджала губу.

— Все в порядке с их тенями, — уверенно ответил Винсент. — Не беспокойся об этом.

— В порядке?

— Да, поверь мне.

— Ну, что будем теперь делать? — спросил Ричард. — Отчитаемся уже Гвенту, учитель?

— Еще немного погодим. Мы так и не выяснили, как один низверг может делать такие разные вещи. Теперь еще и через сумрак в разумы спящих детей проникать…

— В разумы, — повторил Кел. — В разумы.

Все уставились на него.

— Смотритель! — позвал светловолосый. — Встань передо мной, как камень земляной. Открой свою книгу и читай про семьдесят… а, нет. Про шестьдесят девятый Холм.

Френ с прытью вышагнул на середину горницы, привычно поставил одну ногу на скамью и уложил книгу на колено. Овитая черной кожей, скрепленная бронзовыми накладками, книга была о белой бумаге, вся насквозь ухоженная. Тисненые шелковые заклади в количестве не менее десятка, защелка на боку и клапан для письменных принадлежностей у книги на спине — любо-дорого смотреть, в первую очередь дорого.

Толщины она была невеликой, страниц на сорок. Оно и понятно, смотритель Землецкой области обязан записывать и при необходимости выдавать хантам важные знания и приметы всего про шесть Холмов, сгрудившихся в этой оконечности древней земли. Более того, книга была на три четверти пустая. Данных про эти Холмы сохранилось не особенно много.

— «Ареана, белая мистрис, страстоликая госпожа, запечатана под сиим Холмом, дня седьмого, месяца грянца, года триста шестьдесят третьего от Нисхождения. Багряный месяц принес избавление от стыда скверны и безумства похоти баронству Лендорф и всей Патримонии, мы славим сиятельную баронессу Хельгу, восславим и несгибаемых рыцарей Канзора и Гундагара, и Корпус Чистоты…»

— Пропусти это, — усмехнулся Кел. — Ты же наизусть свои хроники знаешь, давай сразу туда, где она разум честным людям смущала. Слышал наш разговор?

Френ закивал, торопливо повел пальцем по строкам, дерг, дерг, нащупал нужное:

— «Всенародная страсть, денно и нощно обращенная к лже-баронессе, истоки свои питала в демонизме оной. Являясь в мысли подданным и преследуя их с хохотом, мистрес вторгала в одних ужас, в других боль; верных ей награждала наслаждением, а в предметы любовного интереса, обоего полу, вселяла неодолимую похоть! Сильнее всего она безумствовала в ночи, и в каждой семье благочтивые отцы и матери баронства со страхом отходили ко сну. А те, кто могли, спали дни напролет, а работали и бодрствовали ночами, только чтобы не оказаться в кошмарном сне, полном разврата и порока, в который белая демонесса погружала все королество!»

— Оно.

— Ну разумеется оно. Воздействие через сны.

Лисы столпились вокруг смотрителя, зажав его вспотевшую залысину в тесном кругу, и сами стали читать страницы, посвященные Ареане Безвестной, в замужестве Лендорф.

— «Всенощные оргии», ага-ага.

— «Королева сладостных истязаний».

— Ну вот смотрите, к Генриху Раммельдину во сне пришла, но он был инквизитор Корпуса Чистоты, и не дался, развеял морок.

— А когда вошла в сон молодого Рональда Белобрового, победителя рыцарского турнира, инквизиторы учинили ловушку, истыкали рыцаря рунными иглами, чтобы демона на них нанизать… только демона поймать не получилось, а вот Рональд от сношения с иглами по всему телу помер…

— Она всегда через сны действовала. Вот только про мир тени не вижу.

— Ну как же, — робко вставил Френ. — Смотрим раздел «Явление народу». Вот тут. «Вьюжной зимой шестьдесят первого года, в голодное время для всей Патримонии, Ареана, еще не будучи уличенной в демоничестве и разврате, устроила невиданный пир, куда съехалась многая окрестная знать. Однако, пир был сорван, когда обнаружилось, что богатые столы лишь мираж, фантом, из мглы сотканный, и все яства лишь насмешка и повод привлечь в замок побольше честных людей. Распростерши объятия, белая мистрис окутала мглою гостей и погрузила весь зал в пугающий мир теней. После чего всем пропавшим пригрозила, что оставит в глубинах сумрака умирать голодною смертию, если не усладят ее взора и не распалят ее грудей славным зрелищем! И пришлось честным людям, ради своего выживания, совершать вещи неописуемой ужасности, о коих мы благонравно умолчим». Выдержка из хрониста-современника этой белой госпожи.

— И снова общность, — сказала Анна, подавив неуместный смешок. — Она не к каждому отдельно в голову залазила, а ко многим сразу. Поэтому юнцы и ушли в сумрак все вместе, поэтому и удержали Марет, она сама общий сон на всех создала.

— Когда пыталась найти подходящую девушку.

— Для чего?

— Ну, не понятно разве? — удивилась Алейна. — Вселиться в нее.

— Вселиться и знатно повеселиться, — мрачно сказал Дик. — Не может покинуть Холм, так побалует себя развлечением. Сумела-таки дотянуться, тварь, раз охранной сети теперь нет…

— А там, глядишь, и армия преданных поклонников у ее инкубины подберется, и все вместе отыщут способ саму демоницу из-под Холма вызволить, — подвел итог Кел.

— Получается, не связано с нашим Семидесятым? — спросила Алейна.

— Получается нет. У нас одно, в Землеце другое. Просто рядом стоят холмы. И по времени совпало.

— Так мы герои, — довольно сказал Кел, по-господски усаживаясь за стол и закидывая сапоги. — Детей спасли, из мглы вывели. Коварный план Ареаны не просто пересекли, но и срезали, не удалось ей девочку захватить. И раз мы установили ее намерения, силы и способы, то теперь и не удастся, надо сообщить Хилеону поскорее, ну и Гвенту заодно, раз его людей коснулось…

— Серая нить-то осталась! — резко возразил Винсент, который был вовсе не доволен происходящим. — Я не смог отследить, куда она идет, вернее, не рискнул пытаться. Чтобы не попасть в логово низверга. И прерывать ее не стал, пока мы с вами все не обсудим. А если эта мистрис все-таки вселилась в девушку, пока мы тут обсуждаем?!

Дверь в горницу растворилась. На пороге толпились староста и другие мужики, те, что не уехали за мясом и шкурами. Только благодушный и вечно уверенный в собственной неотразимости Кел мог подумать, что селяне всей толпой пришли благодарить Лисов, и развалился на стуле еще вальяжней, готовый получать хвалу и дары. Остальные сразу напряглись. Позади толпы был Беррик и еще один мужик с бородой до середины груди, оба держали в натруженных руках небольшой резной столец, а на нем, как на маленьком троне, с улыбкой положив руки мужикам на плечи, по-королевски сидела красивая светловолосая девушка.

— Покарать наглецов унижением! — голос Марет был звонкий и повелительный. Она сияла чистотой, как никто в Землеце, свеже-отмытые волосы ровной волной сходили на плечо, а синие глаза лучились надменным довольством по меньшей мере царицы.

Бородатые вопросительно приподняли подбородки. Не разумели приказа. Девочка поджала губы и объяснила:

— Валите их, тварей!

Тут уж земляки, не раздумывая, рванули вперед слитной толпой. Топоры, ножи, дубины замелькали в многорукой свалке, посуда взлетела к стенам и потолкам, в горнице во мгновение ока воцарились теснота и дикий шум.

Обольстительница

Глава восьмая, где простым смертным встречается самая обольстительная женщина в их жизни! Но это не делает их счастливее, совсем.

Анна могла по часу молчать, пока говорили остальные, считая, что умные и без нее разберутся — но всегда очень быстро соображала и действовала, как только доходило до заварухи. В ней словно включалось что-то отдельное, затаенная внутренняя пружина срывала боек, и врубившийся механизм брал на себя все движения, которые необходимо совершить. Прыгнуть вверх, чтобы уйти от двух тычков и одного удара сразу? Пожалуйста, тело взвилось в воздух, дубина, нож и топор просвистели там, где девушки уже не было, она перекувыркнулась через стол, оттолкнувшись от него руками в прыжке (левая, еще не до конца исцеленная, мстительно рванула болью), и приземлилась за спинами у рванувших в бой земляков. Не оборачиваясь, наклонилась вперед, выбрасывая ногу назад, и вломила сапогом точнехонько в столец, со всей силы. А сила у Анны была примерно как у Винсента и Дика вместе взятых — маленькая скамейка с треском сломалась надвое, девушку, восседавшую на ней, снесло назад. Она с визгом упала спиной в прихожую, Беррик и бородач как цепные псы метнулись за ней, так что черноволосая спокойно захлопнула за их спинами дверь в горницу и задвинула засов.

В бою внутри Анны вместо одного человека становилось как бы два: первый наблюдает за ситуацией сверху и решает, что в целом происходит и как лучше поступить. А второй сосредоточен лишь на том, как быстро и ловко оказаться в нужной точке, как нанести самый убойный удар. Два решающих центра смекают параллельно, один руководит стратегией выбора цели, другой направляет тактику колена, локтя и кулака.

Увидев, мягко говоря, нетипичное поведение деревенской девушки, Стратегическая Анна поняла, что Лисы опрометчиво ушли от детей. Ареана и не думала отпускать жертву, попавшую в ее паутину, просто не могла ничего сделать, пока Марет застряла между миров. А когда Лисы благородно вывели ее оттуда, белая мистрис поглотила испуганное и ослабленное дитя. Оставшись наедине с мужиками Землеца, демоница пустила в ход свои чары. Сила ее без сомнения была велика, иначе как бы она оказалась в числе бессмертных владык, запечатанных под Холмом. Даже бледной тени ее былых сил, пробившейся через обелиски, хватило, демоница без труда подчинила волю простодушных трудяг.

Стратегическая Анна поняла, что поселенцы действуют как пешки, и главное — не калечить их, а максимально нежно вырубить, чтобы не натворили бед, находясь во власти стервы из-под Холма. И наконец, стратегическая Анна нашла простейший способ вывести девочку из боя хотя бы на время: вытолкнуть с двумя подопечными за дверь и задвинуть засов.

Тактическая Анна все это уже сделала, а теперь нахлобучила ближайшему земляку тяжелой глиняной кружкой. Тот схватился за голову и упал.

Остальные Лисы тоже без дела не сидели. Все они, разумеется, сделали те же выводы, в свете полученных знаний было сложно по-другому оценить происходящее. Ареана не дура и знала, что Лисы сообразят о ее причастности, поймут, что она вселилась в земляцкую девушку, и придут ее выселять — это лишь вопрос времени. Демоница не стала ждать, пока подготовленная ханта во всеоружии подступит к ее инкубине, а устроила импровизацию и нанесла удар первой. Притом, оказалась находчива и притащила похватавших оружие мужиков наверх, чтобы драка прошла без участия Дмитриуса, который сделал бы и так малоперспективную попытку нейтрализовать серебряную ханту с помощью топоров и дубин — вообще нереальной.

Но даже без Дмитриуса, даже когда их застали врасплох и в неглиже, то есть без доспехов, в мирной одежде и с убранным в сумки оружием — Лисы все равно на порядок превосходили навалившихся землекопов.

Впрочем, не все. Винсент, выжатый и обессиленный битвами и испытаниями этого дня, уже не мог сделать ничего радикального, он просто ушел в сумрак, предоставив разбираться тем, кто в силах. Ричард стал невидимым и откатился куда-то то ли в угол, то ли под стол. Могло показаться странным, что на передовой остались две девчонки и потерявший все силы жрец, в то время как неслабая мужская часть ханты поджала хвост. Но ситуация есть ситуация: от лучника мало пользы в тесном помещении, когда его лук разобран и убран в чехол; кромсать ни в чем неповинных поселян палашом было бы смертельной ошибкой, а в рукопашную Ричард не настолько сильнее землекопов, чтобы ввязываться в драку одному против двоих-троих. Так что его главная задача в этом бою, как и у Винсента, была уцелеть, а не проявлять ненужный героизм.

А вот Кел не отступил. На лице его был мрачный сосредоточенный вызов, мол «Вот сейчас и проверим». Он шагнул вперед и принял на себя двоих. Один пырнул светловолосого ножом в живот, а второй врезал коротким мастеровым молотом в грудь.

И вот теперь, в отличие от остервенелого боя с варгами, все, кто смотрел в ту сторону, смогли увидеть, что произошло: молот отскочил от Кела, словно тот был каменный. А нож сломался! Светловолосый всегда не прочь подраться и нередко оказывался в гуще боя с врагом «на кулачках». Но такого за ним никогда не видели! Анна понятия не имела, что произошло, но сейчас было и не до того; краем глаза она увидела, как Кел хватает со стола кувшин с вином и бьет изумленного поножовщика по макушке.

На Алейну навалились сразу пятеро! Видно, демоница опасалась юную жрицу больше остальных. Конечно, ведь та могла вышвырнуть ее из Марет очистительной молитвой изгнания. Рыжая не смутилась, подняла волну гипнотически переливающегося огня, взмахнула ей, словно плащом перед мордой быков, накрыв их лица — и свет парализовал сразу троих. Селяне застыли в нелепых позах, с занесенными в ударе руками и широко раскрытыми глазами, с запечатленной на лицах незамутненной народной свирепостью. Анна подумала, что уже второй раз за день Лисов пытаются убить управляемые низвергом существа. Удары еще двоих селян разбились о щит света, откинув мужиков назад, причем, было явно видно, что щит не особо ослаб и сможет защищать девчонку еще несколько драгоценных секунд. Увидев это, черноволосая врезалась в самую гущу оставшихся на ногах земляков, благо, их осталось немного.

Дав заднему под колено, вывела из равновесия, дернула за рубаху и повалила, после чего смачно припечатала ногой. Даже без армированных поножей и обкладок, сапоги у Анны были тяжелые, получивший в живот согнулся и застонал, временно позабыв о драке.

Черноволосая увернулась от удара дубиной, тут же кто-то заехал ей локтем в лицо, успела отшатнуться, но по носу все же пришлось. Вот ведь! Получи, плотницкая морда, с азартом подумала девушка, ушла от руки с топором, поймала ее, заломила кисть и выдавила топор из побелевших пальцев, врезала коленом в солнечное сплетение, мужик осел.

На третьего обрушился горшок гнева: густой короедный суп потек по его лицу, куски мяса и овощей застревали в бороде, мужик стал медленно отступать на подгибающихся ногах. С ошеломленным видом попробовал языком, чего течет, вроде понял, что это не кровь, а суп, и словно с облегчением завалился на пол, упав на кого-то из уже лежащих.

Один из двоих оставшихся заехал Анне дубиной по плечу, второй мазнул ножом по поддоспешнику, но не прорезал его, нож был слишком тупой, а удар слишком неправильный.

— Съешь еще… этих мягких… землецких булок, — рявкнула Анна, в конце сентенции со всего размаха съездив второму подносом по лицу. А так как сентенция была длинной, аж на три вдоха, то первый к тому моменту уже валялся на коленях с вывихнутой рукой и выл, ухватившись за плечо. Немного не рассчитала.

Повалив его на распростертую кучу-малу из тел, грязных не только от суровой крестьянской жизни, но и от ругани, звенящей в воздухе, Анна уперлась коленями несчастному мужику в грудь и вправила сустав, от чего он хрюкнул и замолк, испуганно на нее глядя. Боль всегда хорошо перебивала чары и доминацию, Анна выучила это довольно быстро, попав в Мэннивей.

— Я в порядке, — Кел поднял слегка окровавленный кулак, но кровь явно была не его, судя по разбитому лицу осевшего рядом мастерового. Молоток светловолосый отобрал от греха подальше.

— Отбились, — кивнула Анна, потирая левую руку, которая нарывала болью все сильнее.

Винсент вышел из сумрака, посмотрел на учиненный раскардаш, опрокинутые лавки и упавший стол, груды битой посуды и осклизлые яства, спорадически усеявшие пол, на стекающий по стенам густой суп, вино и какую-то подливку, а также кружева салата из кислой капусты. На земляков, вповалку матерящихся сквозь грязные бороды… Брезгливо покачал головой.

— Лучше б в тени остался, — пробормотал он.

— Легким ветром несён, зачарованый сон, — негромко и певуче произнесла Алейна, накрыв ладонями свои глаза. — Ты печали забудь, и приляг отдохнуть.

Она всегда использовала старую лёдскую колыбельную для этой молитвы. С родными с детства словами, сонный дым получался гораздо лучше. Под ладонями девчонки родился свет, совсем не такой, как раньше. Легкая лунная дымка поплыла по горнице, зыбким покрывалом стелясь по головам и лицам земляков, те запрокинули удивленные лица, как волки навстречу лунам. Их стоны и ругательства стихли, через несколько секунд тишины послышалось неровное сопение спящих. Освобождая парализованных одного за другим, Алейна отпустила их на пол легким движением руки.

— Славно, славно, — вместе с кряхтением донеслось из-под стола. — Но отчего милосердная госпожа их сразу не усыпила? — поинтересовался староста, выползая оттуда.

— Потому что во время драки люди не внемлют зову сна, — улыбнулась Алейна, рассматривая его. — А когда охолонули от боевитости, и хотят, чтобы боль из ран утихла, сон получается в самый раз.

И повернулась к Анне, исцелять многострадальную руку.

— А вот отчего ты пришел сюда с демонессой, а теперь, вроде как, и не в ее власти? — подозрительно спросил Дик, становясь видимым и спрыгивая со стола.

— Я притворялся, луковый человек, — застенчиво объяснил староста и утер платком запачканный кашей лоб. — Ну куда мне под ее-то власть, в моем-то возрасте?

Дверь слетела с петель, Беррик с четвертой попытки выбил ее сильным плечом. Два мужика вломились в раскуроченную горницу, но, выполнив роль тарана, расступились и пропустили Марет. Девушка вошла по-хозяйски. На лице ее, как ни странно, не было и следа гнева, лишь удовольствие и живой интерес к происходящему.

— Кто это у нас, что за крикливые пташки? — спросила она.

— Мы не пташки, мы Лисы, — хмуро и с вызовом бросила Анна.

— И сейчас мы тебя вышвырнем из девчонки обратно под Холм, — пообещал Кел, указывая Алейне, чтобы молилась об изгнании.

— Да неужели, — расхохоталась юная красавица, — вот прямо вышвырнете?

— Чуждое миру, мерзкое телу, враждебное духу, изыди! — воскликнула Алейна. — Возвращайся в родную грань, покидай наш мир!

Демоница выпятила грудь, подставляясь под изгнание, но гневный и яркий луч света прошел сквозь нее и исчез.

— Ой, что такое? — изумилась девушка. — Не сработала молитва, может, твоя богиня не согласна, лиска? Не хочет меня из девицы гнать? В конце-концов, богиня жизни, а страсть и есть жизнь, цветок алеет, пора окунуться в любовь по самое горло, как же давно я не имела куски этой похотливой человечьей плоти, не утоляла судорогами горящую жажду НУТРАААААА.

Лицо ее деформировалось при этих словах, сквозь нежную кожу проступили резкие, нечеловеческие черты, отпечаток столь явных похоти, злобы и наслаждения собой и своей силой, что Лисы вздрогнули. Им доселе не приходилось встречаться с высшим демоном, а Ареана, даже пронзенная обелиском и заточенная под толщей Холма, даже в теле жертвы, пусть в десять раз слабее — оставалась сильна. Голос ее раздвоился, зазвучал отвратным, бурлящим грудным стоном.

Не говоря ни слова, Лисы бросились на нее. Жмякнуть тварь по нежной девичьей головке, вырубить. Связь одержимой с низвергом не прервется, но хотя бы делать она ничего не сможет, без сознания-то.

— ПАДИ! — хлестнула Марет таким голосом, от которого все фибры души, все связки внутренностей сжались в кромешном ужасе, и Лисы, как один, жестко попадали на пол, закрывая руками головы.

Легкий, издевательский смешок зазвенел, как колокольчик.

— Ах, как давно не было этих простых, милых сердцу утех, — сказала Марет таким невинным голосом, каким обычная девочка радуется сладости, красивому цветку. — Ну-ка, потискай меня, здоровяк.

Краткий всплеск парализующего ужаса быстро прошел. Лисы, чертыхаясь, пытались встать с пола, но если их воля сопротивлялась приказу Ареаны пасть и не подниматься, то вот ноги дрожали, бессильно разъезжались, словно испугались крепко и надолго…

Юница тем временем смаковала глубокий, долгий поцелуй от Беррика, сладко постанывая от удовольствия. Шершавая ладонь земляка мяла нежную девичью спину, вторая накрыла грудь, а преклоненный Бородач благоговейно целовал ее идеальную ступню.

— А ты чего прячешься, мышонок, выползай из норки, — промурлыкала Марет, отыскав взглядом выпучившего глаза золтыса и глядя на него, как на таракана, забавно склонив голову слегка на бок. — Что в тебе сильнее, отеческая забота о юном чаде своего племени, или жажда водрузить ручонки на податливую грудь, раздвинуть слабеющие ножки и втиснуть себя в узкое горлышко наслаждения?.. — она бесстыдно подставляла Беррику все более нежные округлости и все более жаркие изгибы своего, то есть, совершенно не своего тела.

— Оставь девчонку, дрянь, — побагровевший Кел сумел одолеть волю демоницы, нарушил ее приказ и встал, пошатываясь на слабых ногах. Вслед за ним поднялись и остальные Лисы.

Юная красавица глянула на них восхищенно и весело, и показала розовый язычок. От ее беззаботного и дружелюбного лица в голове происходил полный диссонанс, Лисы тяжело дышали, пытаясь преодолеть очарования владычицы, собраться с мыслями и предпринять хоть что-нибудь! Марет отвернулась от них с торжествующей улыбкой, и строго глянула на старосту.

— Чего молчишь? В твоем, с позволения сказать, теле, хоть что-то отозвалось при виде моих красот?

— Без сомненья, госпожа! — затараторил староста. — Твоя краса затмила мне очи, разожгла, ммм, желанье в членах… Твой лебяжий… стан…

— Лжец неверный! — глаза девушки вспыхнули, сузились, она отстранила ласкавших ее холмичей и окинула морщинистое лицо золтыса презрительным взором. — Мой вид не пробудил в тебе желания?! Старость не помеха страстному огню. Изо всех сил стисни чресла, почувствуй огонь в них и вспомни, был ли ты мужчиной хоть в молодости?!

— Не особо! — почти фальцетом выкрикнул совсем испуганный староста и на карачках ломанулся вон из горницы, в светлицу, под защиту спрятавшихся там матрон.

А вот Беррик и Бородач стояли к девушке вплотную, тяжело дыша, буравя ее фигурку тяжелыми взорами, словно готовые сорваться с поводков псы. Да и у Ричарда, внезапно заметила Анна, лицо покраснело, а на висках блестели бисеринки пота. Кел смотрел на все это в смятении, а Винсент с испуганной брезгливостью.

— Марет, моя жемчужинка в глубине земляцкой навозной кучи, — мурлыкала девушка, тонкими пальцами поглаживая свои роскошные светлые волосы. — Мы вдоволь наиграемся с этими пташками, которые мнят себя хитрыми лисами.

Алейна усмирила стучащие зубы и выкрикнула молитву изгнания снова, но и второй яркий луч прошил девушку насквозь.

— А вы настырные. Раскидали моих подданных, — с чувством произнесла красавица. — Что вы вообще себе позволяете?!

— Хмм, может у тебя крыша поехала, за триста пятьдесят лет под Холмом? — хрипло предположил Кел, растягивая секунды, чтоб остальные пришли в себя и сообразили, чего теперь делать. — Бабуся, ты правда считаешь, что тут Лендорф и местные землекопы твои верноподданные? Это Мэннивей, детка.

— Еще и сквернословишь, смерд, — она сладко улыбнулась. — Последний шанс, на колени и смиренно вымаливай, то есть, вылизывай прощение. Иначе умрешь в муках. Хотя, муки-то будут в любом случае, — девушка медленно провела языком по пухлой нижней губе.

— Размечталась, старая грымза, — не моргнув глазом, отпарировал Кел. — Я со старухами не сплю. Надела новое платье, думаешь, оно скроет, какая ты древняя?

— А платьице и правда хорошо, — ответила Марет. — Пора показать его во всей красе.

И медленно потянулась, выгнулась, демонстрируя свое тело, облокотившись о косяк. Легкая ночная сорочка, заранее развязанная и уже примятая усердным Берриком, скользнула с ее плеч на пол, и девушка осталась только в рушнике, обернутом вокруг бедер и едва прикрывавшем самые тайные и желанные ее места. Она стыдливо спрятала нежные грудки, сомкнув перед ними локотки, и смотрела на мужчин круглыми голубыми глазами, будучи настолько беззащитной и невинной, насколько это возможно. Взгляд ее говорил извечное: «Вы же не сделаете мне плохого, сильный господин?»

Марет была как раз в том возрасте, когда стройная фигурка уже налилась женственностью, но еще избавлена от малейших излишеств в точеных чертах, как дитя мрамора, с которого отсекли все лишнее. Когда взгляд, скользящий по ее линиям, разгорается от восхищения. Но когда любой разумный человек сразу понимает: яблоко еще не поспело, грех будет его сорвать.

Девушка словно светилась, замершая в дверном проеме, ее абрис был настолько четкий и ясный, настолько близкий к совершенству, что все уставились, не в силах отвести взгляд. Каждый из мужчин увидел ту самую женщину-мечту, что в юности вспыхнула в его душе и навсегда осталась тлеть там, в сокровенной, закрытой от всех и часто от самого себя, глубине. Возмужав, они успели позабыть ту мечту, но теперь внезапно она стояла напротив, на расстоянии вытянутой руки, практически обнаженная. Чистая прелесть, но и воплощенная желанность, при виде которой жадный взгляд никак не может насмотреться, а руки сами собой тянутся ощутить, ощупать, удостовериться, что она существует — и уже никогда не отпускать.

Кел сглотнул и резко отступил назад, пытаясь сбросить наваждение, но споткнулся о сопящего мастерового и свалился спиной за опрокинутую лавку. Ричард остолбенело присвистнул, Винсент замер с полуоткрытым ртом, Беррик и бородач смотрели на хозяйку с собачьим обожанием и словно прислушивались к голосу в своих головах. Щеки Алейны заалели от гнева, не от стыда, а Анна поймала себя на том, что несмотря на неприкрытую очевидность манипуляции, ей хочется поверить в образ слабой, беззащитной девушки, дрожащей перед сильными господами. В образ чистой и прекрасной девы, которая вместе с тем желанная и жаркая. Все разом позабыли недавний ужас, искаженные черты, мерзкий голос и сказанные слова — все это ушло на задворки сознания, а впереди стояла, сияя, ее желанная красота.

Чары действовали даже на разгоряченные боем головы. А может, на разгоряченные как раз сильнее? Тогда понятно, зачем демоница бросила мужиков в безнадежную атаку — то был всего лишь разогрев зрителей перед грядущим спектаклем.

Винсент поспешно провел рукой сверху-вниз по лицу, серая маска соткалась из мглы и скрыла его; капюшон опустился чуть ли не по самый подбородок. Все чтобы никто не увидел, как густо он покраснел!

— Дик, — взволнованно позвала Марет, то есть, Ареана, делая маленький шажок вперед, грудь ее вздымалась под слабой защитой дрожащих локотков, — как я ждала тебя!

И хотя сила ее обольстительного голоса, взывающего к самому мужскому естеству, была направлена на Ричарда, остальные тоже ощутили, как от этих слов вибрирует в солнечном сплетении и туманится в глазах. Рейджер сильно вздохнул, подался вперед, замер, словно в сомнении или в борьбе с самим собой.

В воздухе плыл неуловимый запах ванили и шафрана, еще чего-то знакомого и незнакомого, он мешал думать. Хотелось поймать его и вдыхать, вдыхать, не вспоминая больше ни о чем.

«Что вообще происходит?» пронеслось в голове у Анны, но слабо и где-то далеко, она по-прежнему не могла оторвать глаза от девушки, завороженная совершенством ее красоты.

Кел попытался встать, но как на зло, поскользнулся в потеках супа и пятнах каши. Да на него никто и внимания не обратил.

— О, Дик, пожалуйста! — вымолвила девушка, вздрогнув от кстати раздавшегося грохота. — Не оставляй меня, защити… — руки ее разошлись, небольшие, упругие груди умоляюще дрогнули. Вся поза была настолько искусно выдержана, что кричала Ричарду: хватай меня прямо сейчас, иначе будет поздно, я твоя, хватай и неси отсюда!

И Анна поняла, что сейчас так и случится, Дик потеряет голову окончательно, схватит девчонку и потащит ее вниз, забыв обо всем. Беррик с бородачом прикроют их отход, а дальше демоница имеет все шансы сбежать в сопровождении отныне преданного ей охотника, оставив Лисов без проводника по Древней Земле. Но все эти мысли пронеслись в голове у Анны замедленно, как-бы отдельно от тела. Тело думало о другом.

Все происходило одновременно: вслух Ареана обращалась к Дику, а в мыслях шептала на уши остальным. Призрачные, сладострастные стоны неведомых женщин и мужчин доносились со всех сторон, ухо едва различало их — но тело с готовностью внимало каждому. Невесомые голоса кружились по горнице, проникая в головы, будоража воображение, Анна слышала слова, которые обычно произносятся в сумраке спальни, и эти слова помимо воли вызывали в ней привычный отклик. Черноволосая внезапно поняла, что внутри нее все дрожит от желания сомкнуться с горячим и сильным мужским телом, здесь и сейчас.

Алейна во все глаза уставилась на Беррика, шагнувшего к ней навстречу, словно впервые его увидела. На его молодое, заботливое лицо, сильные руки; внутри нее шептало «Какой хороший и несчастный, одинокий, как его любят дети, ему можно доверить, он не подведет, спаси его от одиночества, ему так нужна помощь, посмотри в его печальные глаза», девчонка смотрела, и внутри нее колебались отзывчивость и приязнь, ведь старший над юнцами ей сразу понравился, а у Ареаны глаз меткий.

У Беррика с ног до головы стучало в крови: «Она красивее всех, кого ты видел, а как на тебя смотрит, как смотрит! такой шанс выпадает раз в жизни, ты будешь не муж, а пес шелудивый, если упустишь ее, ах, хороша, какие ножки, какое лицо, блаженство, а если зарыться в эти рыжие локоны…»

Демоница играючи заменила в сердце земляка образ одной девушки на другую, светлая головка уступила место рыжей, в конце концов, все женщины похожи, правда? Да и жрица, как парализованная, забыла о своем Дике, соблазненном другой, ведь образ мужчины в ее глазах внезапно заполонил хозяин над юнцами…

Бородач, приземистый и плотный, по мановению мизинца Марет уже оказался рядом с Анной, которая отвлеклась на плывущий в воздухе аромат и против воли прикрыла глаза. Глубоко вдохнула его. «Бери ее, видишь, она готова, бери, сожми покрепче, не убежит, ах, как изгибается, какая шея, какой упрямый рот!» Бородач как во сне погладил черноволосую мозолистой рукой по плечу, словно пытаясь понять, реальна ли она.

— Мой милый, милый, — прошептала Марет с такой благодарностью, с таким чувством, обвивая шею Ричарда. Ведь он уже держал ее в руках. Кончик носа девушки почти касался сурового, нахмуренного лица рейнжера.

Анна открыла глаза, увидела это и хотела, честно, хотела броситься вперед, но встретилась взглядом с замершим перед ней бородачом, который смотрел ей в глаза потрясенно, словно увидел свою единственную любовь и не мог тому поверить. Прямой взгляд глаза в глаза всегда силен, а сегодня до дрожи. Стоны и сладкие вдохи кружились вокруг, а голоса шептали: «Какой трудяга, не скажет лишнего, пусть в него въелась грязь, ты же всегда хотела грязного, незнакомого мужика, на одну только ночь, и потом прочь отсюда, один палец кривой, наверное, смело дрался, вот и зубы выбиты, заячья губа, ты никогда не пробовала, родимое пятно с бородавкой, такое умильное, подбитый глаз так и манит, а его борода, она такая, такая…»

— ЧТО?!! — возопила Анна, как-то разом выходя из ванильного дурмана и, задохнувшись от гнева, выдыхая весь чёртов шафран. Желание и морок схлынули с нее, а осталась только опустошение, брезгливость и желание кому-нибудь хорошенько вломить. Ополоумевший крестьянин еще пытался заграбастать черноволосую своими кривыми граблями, отчаянно выпучив глаза, но Анна вывернулась и дала ему смачный поджопник, от которого бородач встретил макушкой бревенчатую стену и осел, что-то растеряно бормоча.

Алейна тем временем уже потерялась и нашлась в руках Беррика. Их лица склонялись друг к другу, взгляды были неразрывны, а губы раскрывались навстречу губам, как два цветка — грубый и нежный. Но прежде, чем Анна успела кинуться туда и высвободить девчонку из цепких лап наваждения, в горницу ворвалась Ханка.

Увидев Беррика в объятиях у юной жрицы, землячка взвизгнула от злобы и, подскочив к ним, закричала:

— Совесть в Холмах оставили?! Разврат загнули средь дня-бела!

Хоть за окном была уже ночь, дом-на-камне освещали сразу несколько светлин, не поскупились хозяева для благодетелей и господ.

— А ну убери руки от нее, бесстыжий! — вцепившись в Беррика и дернув его на себя, свищурова внучка будто разорвала порочный круг. Алейна и земляк отскочили друг от друга, хлопая глазами. Яркую, проступившую на их лицах страсть сменили ужас и замешательство, затем пылающий стыд. Видать, были основания для стыда, и эти двое потянулись друг к другу не только под действием чар… у демоницы глаз наметанный.

— И куда это ваш охотничек Марет понес?! — надрывалась Ханка, продолжая трясти мужика за плечо. — Ей пятнадцать всего, бессовестные!

Ареаны с Ричардом уже не было в комнате, только скрипел подъемник, уходящий вниз. Не было и Винсента, а когда он успел исчезнуть, никто не заметил.

— Открывай люк, — рявкнул Кел, наконец встав из лужи, весь в какой-то осклизлой каше, но с очень свирепым лицом. Глядя на него, Анна поняла, что всего времени с момента, как Марет скинула с себя рубашку, прошло секунд двадцать! Ну тридцать, не больше.

— Да что вы тут вообще учинили??!! — распахнув глаза шире золотых гершей, ошалело воскликнула Ханка, оглядывая, какой в их горнице беспорядок, и как вповалку на полу валяются сонно бормочущие, побитые и измятые мужики.

— Тихо, жена! — прикрикнул Беррик, схватив ее за плечи. — Под чары мы попали, с госпожой жрицей! Злая демоница в Марет вселилась и свела нас с ума…

Он подскочил к люку, распахнул его, но заколебался, ехать ли вниз. Кел уверенно отстранил холмича и, не раздумывая, соскользнул по канату. Анна тоже бросилась к люку, чтобы съехать следом.

Ханка уставилась на мужа, перевела взгляд на рыжую, сбитая с мысли. Не могла в толк взять, это настолько странная правда, что в голове не укладывается, или настолько наглая отговорка для разврата и кутежа? А вдруг мужики валяются потому, что уже перепились, хотя ее не было-то всего ничего… Тогда почему от мужа не разит пойлом?

— Правда это, — торопливо закивала Алейна. — Низвергша в вашу девушку вселилась и всех одурманила. А ты от заклятья освободила!…

— Если б ты моего мужа целовать вздумала, — процедила Ханка, — я б тебя еще и не так освободила.

Продолжение их разговора Анна не слышала, потому что уже лихо съезжала по канату вниз. Ну как, лихо. Без перчаток шершавое вервие обожгло ладони, впрочем, терпимо. Ей даже хотелось почувствовать хоть что-то простое, приземленное, но реальное, после морока и чар.

Чистые резные домики, освещенные светом из окон, уехали вверх, мшистые каменные бока вздымались и раздались вширь. Анна погрузилась в поддомье, царство мрака и пузырящейся земли.

Грязь под ногами хлюпала аж на треть сапога, а ведь на дворе разгар лета, что же здесь будет осенью. Гигантские камни в центре поселения стояли кругом, и свои нечистоты жители чистеньких верхних домов сливали со внутренних дверок прямо в центр Землеца. И хоть лестницы из домов, канат, да подъемник располагались снаружи, но судя по запаху, слитое вполне просачивалось и сюда. Воняло как если бы Великая Отхожая река впадала в Большое Едогнилье озеро, а Лисам будто пришлось встать на ночевку у самого бережка…

Кел уже вприпрыжку мчался вперед, к спуску с подъемника, каждым прыжком поднимая фонтан вонючих брызг. Он за секунды успел замарать грязью не только штаны, но и свою любимую светлую рубаху навыпуск. И даже, кажется, свои недавно отмытые и начесанные вихры.

У схода с подъемника толпилось множество людей, да еще какое множество, почти сотня человек, возможно, большая часть взрослых Землеца — исключая не вернувшихся из недалекого похода мужиков. В руках столпившихся горели факелы и светлины, один из них даже держал в руках магический фонарь на длинной жерди, с дневным светом.

Наверняка кто приметил, как Марет взяла мужиков под свои чары и отправилась в Свищуров дом. Видя странное, люди побежали звать соседей — живущие вокруг Холмов всегда настороже. Другие шли к ужину и услышали грохот боя наверху. В итоге гомонящая толпа остановилась у подъемника, меньшинству была дорога наверх, остальным по мазанкам да землянкам, вот только расходиться никто не спешил. Ханка помчалась проверять, в чем дело, тут подошли свидетели странного поведения мужиков, покорно шедших за юницей. И вот, обменявшись слухами, холмичи уяснили, что происходит неладное. Поэтому демоницу встретили всей общиной. Тем более, она еще на полпути вниз соскользнула с рук Ричарда, тот послушно и преданно отступил назад, теряясь из вида в ночной темноте.

— Разойдись! — закричал Кел, замахал руками, чтобы земляки поняли опасность и отступили подальше.

Большая, взволнованная толпа была демонице только на руку; чем больше людей, тем проще выставить их живым щитом и не дать Лисам помешать ей уйти. Но было поздно: Ареана, хоть еще только опускалась на платформе вниз, гордо развела руки в сторону и воссияла всей мощью своих чар. Ярко-розовый свет вихрем взметнулся вокруг тонкой и почти обнаженной фигурки, сборище зашумело, хор охов и вздохов пронесся по рядам сгорбленных тяжкой жизнью холмичей. В них слышался ропот, испуг и даже страх.

Свет вокруг Марет запульсировал, привлекая внимание, и внезапно вспыхнул. Все разом ослепли, раздались вскрики и шум, толпа всколыхнулась, но никто не успел побежать, потому что на руки и ноги навалилась слабость и неуверенность, словно пудовые мешки с рыхлой землей. Анна еще неслась, быстро нагоняя Кела, когда яркая вспышка обрушила тьму ей в глаза. Сразу закружилась голова, подкатила тошнота, руки и ноги задрожали от неуверенной слабости. Споткнувшись, она упала в грязь, едва успела выставить руки и теперь стояла ладонями и коленями в грязи и землецкой вони. И если даже она, испытанная в сотнях стычек и боев, получившая или отразившая великое множество боевых заклинаний врага, не преодолела действие этого заклятья, что говорить про не умеющих сопротивляться магии холмичей…

Впрочем, слабость и тошнота владели людьми совсем недолго, через пару ударов сердца Анна уже пыталась вставать, потому что уверенная волна силы прошлась по всему телу и смела дурноту. Теплый, ласковый ветер овеял лица, спереди и сверху шел одобряющий, радостный зов, неразличимое, но жизнеутверждающее: «Подними голову, посмотри! Радость пришла!»

После дрожащей во всех членах предательской слабости, эта волна была такой обнадеживающей, что против воли поднялось внутреннее ликование. Да и глаза стали видеть: мягкий ночной свет возвращался, вместе с ним завораживающее розовое сияние… с мириадами золотых блесток, тающих в воздухе. Анна встала из грязи, вместе с Келом и половиной Землеца глядя на то, как с небес, на украшенной сияющими неземными цветами платформе, освещенной танцующим светом, медленно спускается… королева.

Не может быть столь красива обычная девушка; кожа крестьянки не способна мягко светиться изнутри, волосы простых смертных не мерцают отблеском неведомых звезд. Дивные каменья тихо, торжествующе переливались, уступая сиянием лицу хозяйки, но подчеркивая ее величие своей строгой и вечной красотой. Узоры золота и серебра послушно оплетали тонкую шейку и запястья, блестели на пальцах, сверкали в ушах. Тончайшая диадема серебристо перевивала лоб. Платье цвета взбитой зари, темно-розовое с длинными проблесками небесно-голубого и неотделимым, но так хорошо заметным солнечным блеском, ниспадало волнами и складками королевских шелков.

Земляки стояли, задрав головы, и выглядели настолько живописно, насколько это возможно: выщербленные желтые зубы; словно короедом порченые веки, щеки и носы — лица, траченные мясоедной плесенью; и наоборот, кустистые, невероятно разросшиеся брови, могучий лес ресниц и густой темный пушок над губами у всех женщин, даже молодых. Щедра ты и плодородна, зеленая пыль. Но в то же время облезлые рты с потрескавшимися губами, по месяцу не мытые пакли волос. Зеленовато-грязные, бесформенные в одежде и позах, мокрые в лучшем случае по колено, земляки, казалось, будто и не люди, а снорги, обитатели глубокого леса и чавкающих мокрых нор. И дух почти у всех был соответствующий, да речь не про тот дух, что силен в Анне-воительнице или Алейне-избавительнице. Про другой.

Сгорбленные фигуры, старики и старухи жались друг к другу с узловатыми палками в руках — попробуй поброди без опоры по чавкающей скользкой земле. Пожилые и молодые увешаны ведерками с ситом вместо дна, граблями-землеройками да тройкой потертых пустых сум, малая под мерцы, средняя под коренья, большая под горькую землецкую репу, лихо растущую в грязи. Молодые только разогнулись под весом землекопных и древорубных инструментов, да мешков с малыми камнями для пересадки, стоящих у ног. Стар и млад, мал и велик — все в длинных сапогах выше колен; в старых одежках, шитых-перешитых, криво-косо пригнанных и нелепых. Даже «приличные» земляки, то есть, попросту одетые в более-менее подогнанные по размеру и подходящие друг другу крестьянские манатки из простейших тканей — с ног до головы погрязли в гущине местной жизни.

Поэтому, не видавшие в жизни ничего красивее серебряного лиора да тусклых необработанных мерцев, земляне ошеломленно смотрели на щедрое и драгоценное чудо, явленное им свыше. Смотрели, не в силах отвести взгляд.

— Мои подданные, — ласково сказала Ареана, протягивая руки, опускаясь к ним, подъемник глухо стукнул о землю, а цепь пронзительно звякнула. Звяканье казалось трагическим и звонким, как вскрик, как утвердительный аккорд к обращению высокородной королевы. У Анны внезапно даже слезы на глазах выступили от этого звука…

Да это же просто чёртова железная цепь! Как демоница умудряется использовать каждую деталь окружения, каждый звук вплетать в свою магию и усиливать ее?!..

Завороженная толпа приблизилась на шаг, послушная и единая, словно во сне.

— Да что б тебя! — возмущенный Кел пробивался к подъемнику сквозь аморфную толпу, великолепие новой Марет не произвело на него впечатления. Ну и понятно, иллюзии, фантомы, видения, Анна вспомнила Малую книгу местного смотрителя. Впрочем, какая разница, настоящее платье или только видимость, если крестьяне застыли в восхищении, поразевав рты.

— Отстань от землекопов, разбирайся с нами! — негодовал Кел.

Марет подняла брось, мол, сдурел что ли, а как же веселье? чуть повела средним пальцем, и светловолосый обратился в чудовище. Грубая растрескавшаяся шкура темно-красного цвета, отвратительные мясистые щупальца вместо волос, когтистые лапы размахивают в воздухе, а на загривке огромный бесформенный нарост, в котором то тут, то там вздуваются выпуклые пузыри с зеленым дымом, громко лопаясь один за другим.

Толпа с криком отшатнулась от бывшего жреца, который еще не понял, что происходит. Отовсюду слышались возгласы:

— Хаот!.. Тварь холмовая!.. Потравит всех, отступай!

— Спаси, королева! — призывно воскликнул кто-то из женщин, десятки голосов поддержали ее.

Марет великодушно кивнула и тут же взмахнула рукой, пузыри на Келе разом лопнули, он окутался несуществующим зеленым дымом.

— Ядовитой отравы больше нет, — крикнула демоница, и, разумеется, весь дым тут же растаял. Как же удобно играючи владеть магией видений, поразилась Анна, невероятное разнообразие возможностей в любой ситуации!

Светловолосый подскочил к «королеве», уповая на свою недавно приобретенную неуязвимость, и с размаху пытался ударить ее кулаком по голову под вскрики людей, уже хватавших его за локти и ноги, но тут в грудь ему врезалась оглушающая стрела Дика, и от силы удара Кел опрокинулся в толпу.

— Взять его! — звонко приказала Ареана, и люди, словно окрыленные ее приказом и почуявшие свою силу, набросились на светловолосого и повалили его, утопив в грязи.

Дело принимало дурной оборот. Анна, даже без опыта драки с мастером иллюзий, понимала, что, если в руках у демоницы полностью управляемая толпа и возможность быстро создать любой фантом, чтобы при необходимости обмануть самих Лисов, они вряд ли с ней справятся. Потому что совершенно непонятно, как. Хотя всего-то было, добраться до девушки и вырубить ее одним ударом по голове!

Но попробуй доберись через послушный живой щит. Даже с силой Анны, толпа холмичей утопит ее в грязи, как драную кошку. Но отступать нельзя, Кел задыхался, вжатый лицом в грязь, ему оставалось совсем недолго трепыхаться, так что черноволосая плюнула и, пригнувшись за спинами холмичей, помчалась в обход толпы к могучему боку живого камня. Чтобы бочком протиснуться к чертовой «королеве», а дальше будь, что будет.

— Сиятельная королева Ариана Лендорф приветствует своих подданных! — крикнул Дик. Голос его был грубый и страстный, будто чувства ломали рейнджера изнутри, и он всеми силами старался угодить госпоже.

Марет развела руки, и смотрела на крестьян с сияющей улыбкой, причем сияющей совсем не фигурально. С ночного неба, кружась, падали лепестки роз, толпу накрыло мягкое дыхание изысканных цветочных ароматов, а золотые блестки вспыхивали и таяли вокруг, словно крохотные звездочки.

— Вы жили в грязи, как черви, каждый день трудились в поте лица, и не знали награды. Я же — награжу вас. Отныне вы не будете работать. Никогда. Вы будете только праздновать мое появление и вкушать от моих щедрот.

Восторженные возгласы и радость бедных земляков были столь искренни, сколь же неудивительны. На радостях обнимаясь, кто-то с улыбками, кто-то в счастливых слезах, они поверили во внезапный и полный жизненный разворот для малого земляцкого народа, и наперебой тянули руки к госпоже. Со всех сторон стекались новые и новые сонные или едва плетущиеся жители, выгнанные из постелей иллюминацией и шумом. Они вливались в ликование и быстро становились его частью, глаза загорались восторгом, а руки тянулись к прекрасной и доброй хозяйке. Даже грязно-белые собаки, етахи, сбегались со всех сторон, лаяли, кружились на месте от радости, что вокруг так много веселящихся людей, сновали в толпе и виляли пушистыми хвостами.

— А завтра мы пойдем в другое поселение, и принесем радость туда. Когда нас будет так много, что никто не остановит, отправимся в мой замок и освободим вашу королеву. От злых чар.

Земляки словно в сказку попали, радость и вера в сумасшедших глазах, одухотворенные улыбки щербатых гнилых ртов, ликование грязных рук и поеденных плесенью рож. Каждый надеется, что придет его черед быть счастливым, и жизнь воздаст за все мучения и труды.

Ну конееечно, никто вас не остановит, зло бормотало внутри Анны, пока она быстро протискивалась между холмичами, прячась в тени живого камня. Нарветесь на Сову, и все просто умрут.

Деревянная подпорка вырастала из земли и упиралась в здоровенный отесанный столб, правый из двоих, на которых крепился подъемник. Воительница была в самой тени камня и быстро, оттолкнувшись от чьего-то плеча, взобралась на подпорку, схватилась за столб. Ареана маячила прямо перед ней, в метре ниже и двух впереди. Только вот… прямо в упор Анне в грудь целился Ричард, который ведь, схарровы потроха, прекрасно видел в темноте.

Стрела ударила в черноволосую, но прежде, чем девушка успела осознать, что сейчас умрет, щит света вспыхнул перед ней и принял удар. Алейна присматривала сверху и спасла! Стрела вошла с такой убийственной мощью, — еще бы, из Кронского лука почти в упор, — что пронзила щит, разметав его на гаснущие куски, и все-таки воткнулась в Анну, правда, совсем неглубоко, как на излете. Пошатнувшись, девушка удержалась на столбе, выдрала и отбросила стрелу, резко сконцентрировалась для прыжка — вот он, прямо перед глазами, прямой бросок на платформу, а уж лицом к лицу с Ричардом она разберется.

Тот накладывал новую стрелу, а демоница, скользнув быстрым взглядом по черноволосой, глянула вверх, на Алейну. Словно перспектива оказаться с разъяренной воительницей наедине ее совсем не пугала.

Тут платформа по-настоящему зацвела, густые заросли сковали Ричарда вместе со вздернутым луком, он даже не успел наложить стрелу. Теперь не постреляет, пока не высвободит руки и лук, а это займет какие-то время. Ареану растущие ветви огибали, будто чумную, словно боялись ее. Тем лучше! Ее не сковать надо, а оглушить, и как можно скорее.

— Беррик! — воззвала демоница таким голосом, что все вокруг стихли. Пальчик крестьянской королевы указывал вверх. — Убей ее.

Старший над юнцами, ни мгновения не колеблясь, ударил Алейну обеими руками в грудь, Ханка в ужасе взвизгнула, рыжую выбросило с платформы, и она камнем рухнула вниз, к верной гибели, с шестиметровой высоты.

Анна не знала, как смогла сделать это, но она смогла. Изготовленная к прыжку, черноволосая сорвалась с места именно в тот момент, когда было нужно, снесла летящую Алейну в трех метрах над землей и вместе с ней свалилась прямо в толпу. Удар вышиб из обеих дух, их разбросало, кого-то они придавили, кого-то, кажется, покалечили. Лежащие под ними стенали от боли: кровь, открытый перелом руки, кость торчит сквозь драную одежду, другой держится за ногу и орет, снова кровь, разбитые рты, раскрытые в крике, Алейна без сознания с запрокинутой головой, Анна наконец сумела вдохнуть воздух в сдавленные словно глыбой легкие, и выдохнула короткий крик. С огромным трудом поднялась на трясущихся ногах, сжав кулаки, но тут же упала без сил. Тело было словно все вывихнутое, выжатое, провернутое через мясорубку.

— Ко мне их! — выкрикнула демоница со всей страстью и повелением, на какие была способна. Толпа многорукой гусеницей зашевелилась, изогнулась, Анна с Алейной поплыли по грязным рукам.

Их подтащили к Ареане и бросили в грязь у ее ног. Навалились со всех сторон, держали в двадцать рук. Воительница с ужасом заметила, что Кел неподвижно лежит в трех шагах от них, утопнув в грязи лицом вниз, а на его теле, как на скамье, уселась парочка старух, и кричат что-то злобное их беззубые раззявленные рты. Внутри черноволосой все скрутило от ярости и страха за друга. Она взбрыкнула, как обезумевшая лошадь, вырвала ногу, ударила кого-то в лицо, почти вырвалась, но легкое прикосновение сзади, Марет провела ей пальчиком по шее, и Анна внезапно утратила все чувства, клокотавшие внутри. Словно кто-то вылил их через дыру в позвоночнике. Упав на колени, безвольная, как кукла, вся измазанная в вонючей жидкой грязи, опустошенная, девушка потеряно смотрела на тела своих друзей. Кел захлебнулся в жиже, прощай, сын Странника. Алейна без сознания, бледная, пока еще жива.

— Поднесите ее ко мне, — сладко приказала Ареана. Глаза красавицы лучились довольством, светлые волосы шелково блестели в пурпурных и золотых лентах, улыбка играла ямочками на нежных щеках.

Многорукая толпа, одновременно и чудовище, и жертва, подобострастно придвинулась, подняла жрицу. Рыжие волосы, измазанные в земле, свисали с хрупких плеч, грязь капала наземь.

Но между двумя девушками, белой и рыжей, возникла понурая, истрепанная серая тень. У серого мага не осталось почти никаких сил, слишком многое он сделал сегодня. Но он все же вышел из мрака на свет.

— Надменный вернулся, — узнала демоница, внимательно его разглядывая. — Или как тебя лучше звать, Брезгливый? Гордец?

— Меня зовут Винсент, — глухо ответил тот из-под маски.

— Аморфный, как твои слуги-тени… в тебе слишком много мага и слишком мало мужчины, — с неудовольствием произнесла Марет, на мгновение закусив губу. — В тебе нет чувств ни к кому, это совсем нездорово, знаешь?

Она осуждающе покачала головой. Подумать только, демон разврата наставляет за здравие.

— Чувства есть, — возразил маг. — Правда, не мои.

Дверь в сумрак распахнулась, невысокие тени юнцов хлынули из-под его потускневшей мантии — яркие, быстрые, черные. Юркие, проворные, злые. Углик, Комлик, Вира, Манатка, Камуш, Заноза и Валун, град землецких имен. Два десятка теней набросились на демоницу, погребли ее под мельтешащей черной пеленой.

— ВООООН! — заорала Ареана, согнувшись в три погибели, пытаясь не допустить юнцов к самому сокровенному месту своего тела, к серой нити, ведущей под холм. Но одна за другой, тени хватали нить и тянули ее, а потому через секунду она лопнула. Крик оборвался, и тени рассыпались ворохом черных листьев, тающих в ночи. Наконец они были свободны и вернулись к своим носителям.

Наступила невероятная тишина. Словно комки етаховой шерсти набились в уши.

Винсент дрожащей рукой стянул маску и снял капюшон. Он был весь блеклый, как тогда в сердце содрогающегося броневагона. Блеклый, но счастливый.

Люди замерли в тишине, всех начало отпускать, и только Ричард, выдравшись наконец из ветвей, с палашом наизготовку, озирался с ревностным блеском в глазах. Кажется, он остался всецело во власти хозяйки и был готов отыскать ее где угодно, достать из-под земли.

— Что?.. — звонко воскликнула Марет, полуголая, согнувшись, пряча себя от чужих глаз. — Что?!

— Не бойся, девочка, — прошелестел серый маг. — Твои друзья опять спасли тебя, вернее, их тени… Они снова не дали демону забрать твой разум… — Он неловко потянулся, чтобы снять мантию и накрыть ее испуганные обнаженные плечи.

— Госпожа моя! Вернись!! — закричала Марет истово и пронзительно, протягивая руки к ночному небу и благоговейно держа тонкую серую нить. — Заклинаю тебя тактом двенадцати сфер, памятью женской утробы, похотью прародителя, чревами земли!..

Надо было подскочить к ней и все-таки оглушить. Винсент внезапно понял, что Марет, дочерь Выдера, никогда и не хотела быть спасенной. Что чертовы дружные, верные дети не дали ей уйти во власть госпожи, не дали шагнуть из никчемной деревенской гнили — в жизнь прекрасной властительницы, королевы балов, а позже, когда удастся вернуть свободу хозяйке, ее самой верной фрейлины.

— Владей моим телом, как чистым плащом, носи меня, как пожелаешь! Заклинаю тебя полуночью Огнарёка и светом Живицы, зеленой луны!

Надо было хотя бы ударить ее по губам, кричащим заклинание. Конечно, хитрая и мудрая Ареана научила девочку древним словам. Первым делом научила, ведь знала, что кто-нибудь может оборвать их связь, выкинуть ее из свежего юного тела обратно под Холм. Но знала и то, как ей вернуться.

— Госпожа моя! — орала Марет. — Вернись в меня!

И никто, ни одна живая душа не смог в эти секунды сдвинуться с места: холмичи просто не понимали, что происходит, не пришли в себя, не вспомнили, что они люди, и могут управляться сами, а не ждать, пока хозяйка вдохнет в них свою волю. Анна сейчас была одной из них — полностью без воли и без сил, Кел захлебнулся в грязи, Алейна без сознания, Винсент в шоке от того, как его выстраданная, выдержанная победа обращается нелепым поражением — ведь больше у Лисов нет козырей в рукавах.

Винсент не привык и не умел бить сам. Зачем, когда стоит указать пальцем или отдать мысленный приказ — ударит воин-тень? Однако, сил призвать тень уже не было. А когда он все-таки неловко замахнулся, Ричард прыгнул вперед и рубанул мага палашом наискось по груди. Захлебнувшись от боли и крови, тот рухнул в грязь.

Свет воссиял над юницей, она смеялась, хохотала, раскинув руки, бесстыдно трясла сосками, не страшась больше гнева мамок, бабок, дедов и мужчин. Розовое сияние сплелось с золотым, лица людей, освещенных им, казались застывшими масками обреченных. Личико Марет, искаженное заклинающим экстазом, медленно разгладилось. Взгляд обрел смысл. Королева шагнула в грязь, во всей красе, скрыв иллюзией платья и блеском драгоценностей нищету своей инкубины…

— Мои чудесные игрушки, — проговорила девушка, нежно вглядываясь в дрожащих людей, успевших осознать свое положение, но не успевших вернуть себе волю. — Сколько же удовольствий и чувств вы доставили мне сегодня. Триста пятьдесят, — голос ее дрогнул, — пустых, мертвых лет я висела в каменном мешке. За что? За полноту жизни, которой так боялись мои мучители. Но сегодня, хоть одним глазком, одним поцелуем, хоть пальчиком я дотянулась до жизни. И как же мне это нравится… Я хочу наградить вас немного, заставить почувствовать.

Она вытянула маленький, чудесный пальчик и коснулась Ричарда. Тот взвыл от боли, содрогаясь, осел, закричал.

— Не держи в себе! — утробный голос демоницы взвился, раскатистый, словно отражаясь от невидимых сводов каменного мешка. — Поделись!

Ричард схватил стоящего ближе всех холмича, тот скривился от режущей боли и заорал, ухватился за соседнюю бабку, та вцепилась в двоих дочерей, мгновения спустя вся толпа была охвачена агонией. Люди хватались за соседей в надежде облегчить страдание, но только ширили круговую поруку боли. Кто-то прижался к Анне и судорожно выл, а она лишь подергивалась, почти не чувствуя спазмов, так сильно осушила ее Ареана, выпив почти до дна.

— А вот и мой дар, вижу, вам нравится, — кивнула безупречно уложенная, чистенькая королева минуту спустя. Толпа перед ней рыдала и стонала от счастья, что боль наконец закончилась. — На чем мы остановились?.. Ах да, жрица Милосердной. Давайте ее сюда.

Алейну послушно подняли и снова, второй уже раз, жертвенно протянули хозяйке.

— Пробудись, моя прекрасная сестра! — позвала Марет чистым, юным голоском, и ласково провела по Алейновой щеке. Импульс эмоций и чувств ушел в девчонку, разбередил ее обморок. Долгие секунды спустя она очнулась. Закашлялась, открыла потемневшие от гнева зеленые глаза.

— Привет. Ты тщетно думаешь, что поможет кто-то из друзей, — с сочувствием, медленно произнесла демоница, вглядываясь в напряженное лицо Алейны. — Никто из них не поможет. Больше того, я велю, и любой, кого ты считала другом, убьет тебя. Потому что их сердце принадлежит мне, а ты лишь маленькая и жалкая помеха на моем пути к безраздельной власти над сердцами смертных.

Алейна смотрела на Дика, который с готовностью, торопливо шагнул к хозяйке. Мрачные глаза на сведенном судороге лице, их родной рейнджер словно надел маску преданного и истового служения совершенной твари.

— Ах вот что, — с восторгом поняла Ареана. — Ты любишь его. Кто бы мог подумать. Такая юная, чистая и светлая, такого грубого, темного человека вдвое старше тебя самой.

— Хальда, — прошептала жрица, — пусть падет с ночного неба золотой звездный дождь…

Но новое прикосновение нежного пальчика, новый импульс беснующихся, обуревающих чувств, и Алейна вскрикнула, прервав молитву. Чужие эмоции бушевали внутри нее, и это оказалось ударом не слабее латного кулака Анны прямо под дых. Красивое лицо девчонки дергалось от муки, страха, наслаждения, ярости, всего-всего-всего сразу, в ее глазах пронесся калейдоскоп чувств.

— Ааах! — Алейна повисла на держащих ее руках, тяжело дыша.

Анне было уже все равно, чувства так сильно выгорели в ней, что не возвращались назад. Все было серым, бессмысленным, как пузырящаяся вокруг вонючая грязь, вся ее жизнь была грязью, как и жизнь остальных Лисов, давно пора было отдать ее Смеющемуся Богу и кануть в небытие.

— Мой маленький Ричард, — ласково сказала Марет, погладив лучника по плечу, отчего тот встрепенулся и с обожанием посмотрел на нее. Обожание на его обветренном лице смотрелось удивительно чужеродно. — Ты питаешь к этой девушке какие-то чувства? Скажи нам правду, заклинаю тебя, мой милый слуга.

Лицо Дика исказилось в борьбе. Он никогда не раскрывал своих пристрастий остальным. Если только свои сильные чувства к Келу.

— Да, — тяжело ответил рейнжер. — Питаю.

— Какие же? — широко раскрыв удивленные голубые глаза, вкрадчиво спросила демоница. Народ внимал, потому что это было интересно хозяйке, и даже дышал теперь синхронно, вдыхал и выдыхал. Вдыхал и выдыхал.

— Я… — проговорил рейджер, — оберегаю ее.

Зеленые глаза Алейны смотрели в его нахмуренные мрачно-карие.

— Не любишь? Нет?

— Нет, — ответил Ричард, моргнув, словно удивленный. Словно никогда и не думал о жрице с такой стороны.

Девчонка силилась совладать с собой, но губы ее задрожали. Алейна знала, что любящий одолеет чары демоницы, если та прикажет убить ее. А не любящий — убьет без раздумий. Она получила ответ на вопрос, который никогда бы не задала Ричарду сама.

— Тогда, — улыбнулась Марет, поправив светлый локон, — уничтожь жрицу светлой богини. Лиши ее жизни, для меня.

Алейна с расширенными глазами рванулась, пытаясь высвободить руки, но холмичи слишком крепко держали ее. Она не могла сотворить щит света.

Анна не шевельнулась, чтобы спасти подругу, ей было все равно. Капризный Бог примет их души, Смеющийся Бог с хохотом вырвет их сердца из груди.

Дик ухватил палаш двумя руками и вскинул в ударе. Задумчивость на его лице так быстро сменилась абсолютной уверенностью в своих действиях, как будто только что рядом с ними стоял их Ричард, такой знакомый и настоящий, а теперь включился совсем другой.

Железный прут с лязгом выстрелил из вытянутой руки Дмитриуса и вошел Марет в живот. Стальной возвышался над раболепно склоненными людьми, и ничто не мешало его выстрелу. Королеву отбросило назад, в пузырящуюся грязь. Толпа дрогнула.

Ричард издал странный, воющий полу-шепот, полу-визг, за долю секунды совладав с собой и уведя свой удар в сторону. Он косо резанул по рукам, держащим Алейну, веер кровавых брызг взлетел над распадающимся клубком тел, а за ним следом настигли крики пораненных холмичей. Ричард в ступоре смотрел на свои обагренные кровью руки, людская масса, словно очнувшись, пятилась, отступала, ломалась на отдельные островки, кто-то голосил, кто-то озирался, кто-то резко сорвался с места и побежал прочь, в темноту. Етахи выли, захлебывались лаем. Тиски Ареаны ослабли, будто их уже почти и не было. Но тут же они вернулись.

Марет рывком поднялась из жижи, прекрасное платье, идеальные волосы, ленты, золото и серебро, драгоценные камни и цветы — все это моргнуло и исчезло, и все увидели девушку пятнадцати лет, с искаженным от страха и боли лицом, обеими руками стиснувшую торчащий в окровавленном животе тяжелый железный прут. Но тут же моргнуло снова, и из грязи возвысилась, восстала Ареана, сверкающая королева, царственный фантом.

— Предатели, — ее голос скрутил всем внутренности, словно она перебирала их холодной, безжалостной рукой. — Маленькие комочки плоти.

Люди застыли на местах, хватаясь за животы, будто там и вправду шевелилась когтистая лапа смерти, госпожа гневается, прости нас, хозяйка. Многие опять повалились на колени, упали лбом в грязь.

— Я выпью ваши чувства, одно за другим. Я выдавлю ваши эмоции, весь сок жизни из ваших нелепых тел. Я заставлю вас хрипеть в оргазме, умирать, но отдавать мне всё, что в вас есть. Всё.

Дмитриус заскрежетал и двинулся сквозь толпу. Его стальной корпус плыл через сбившихся людей, как нож сквозь масло, пустая прореха оставалась позади. Он шагал к Алейне. Та застонала и попыталась встать, а Ричард в ужасе отступал назад, осознавая все, что произошло. В глазах его, направленных на Ареану, был страх, он боялся, что в любой момент демоница снова завладеет им. Лучник качал головой, нет, нет, слишком опасно, и пятился назад. А Дмитриус шел вперед.

— Иди ко мне, воитель, — прошептала Марет, теряя силы. Ее платье моргало, ее лицо сменялось плачущим детским и снова царственным девичьим. — ИДИ.

Анна вернулась из забытья, поднялась и тоже двинулась сквозь ряды оцепенелых земляков.

На что надеялась Ареана? Неужели, видя всех и каждого в их сути, способная узнать имя человека с первого взгляда на него, она не разглядела, что на нее наступает пустой, не знающий телесных слабостей доспех? Неужели она, столь опытная, не понимала, что испытанную в боях сталь не соблазнишь, будь ты сколь угодно желанной и прекрасной?

— Помогите… — умоляюще прошептала Марет, сползая вниз, падая на колени, но тут же исчезла. Безупречная красавица закрыла собой умирающую девочку и надменно смотрела на них.

Алейна встала.

— Ты спасешь ей жизнь, сестрица, — усмехнулась Ареана. — Не дашь бедному дитя умереть. Но как только она перестанет умирать, я снова буду править вами. Ваши жалкие тела и недалекие умы опять будут в моих руках… Поэтому выбирай, или моя победа, или ее жизнь.

— Мне не нужно выбирать, — сказала Алейна. — Дмитриус даст тебе по башке, и ты отрубишься. Так и будет.

— Ты настолько доверчива, — идеально красивые глаза смотрели с умилением. — Снова веришь, что твой друг принадлежит тебе, а не мне?.. Думаешь, я владычица плоти и взываю к низменным инстинктам смертных, а он бестелесный разум, заключенный в сталь… и я не смогу овладеть им?

Дмитриус уткнулся в ее вытянутую руку, дрогнул и замер.

— Но я демон видений, — ласково произнесла Ареана, улыбаясь. — Я повергала людей целое столетие. И открою тебе секрет, который поняла давным-давно: не плоть владеет человеческим разумом. Напротив, только разум владеет плотью. Все в плоти происходит от разума. Думаешь, я не смогла проникнуть в мысли Дмитриуса сразу, с самого начала, только потому что его тело железное?

Она погладила исчерканную следами мечей и кинжалов, палиц и копий, и стрел стальную грудь.

— Думаешь, я не построила все таким образом, чтобы он сам ко мне подошел и отдался в мои руки, когда остальные из вас будут уже бесполезны или мертвы?..

— Нет, — ответила Алейна. — Я просто думаю, что Дмитриус любит меня.

Стальной воин коротко ударил рукой вниз сверху-вниз. Очень сдержанно, соизмеряя силы. У него было достаточно времени, чтобы примериться.

Воздух вокруг словно сменили целиком, он снова стал нормальный, чистый, ночной. Кто бы мог подумать, что Анна так обрадуется возвращению землецкой вони?

Девочка скулила в грязи и крови, Анна с трудом подковыляла к ней, она знала, что делать. У Дмитриуса не хватало контроля над стальными руками для таких точных действий; у остальных недоставало силы, чтобы вытянуть прут одним кратким рывком. А железные прутья Дмитриуса были гладкими специально. Чтобы, когда Лисы будут спасать жизнь своим поверженным врагам, не причинить им лишних страданий. Анна сильно прижала прут, плавно рванула вверх и чуть-чуть вбок.

Свет Ареаны погас, словно смытый, и воцарилась чистая, как провал бездны, ночь.

А затем в ночи воссиял свет Хальды.

Алейна молилась за жизнь умиравшей девочки, Ричард, Анна и Дмитриус обступили ее. Жители Землеца задвигались, загомонили, приходя в себя, и взбаламутили суетой чистую, беззвездную, сомкнувшуюся над поселением ночь.

Винсент резко сел и закрыл ладонью лицо. В голове шумело, грудь адски болела, но, как всегда, мантия зарастила рану мглой, не дав хозяину истечь кровью. Серая материя защищала хозяина, льнула к телу, словно уговаривая: не покидай сумрак, мастер, не выходи на свет. Маг замер над телом Кела, и холодный ветер трепал полы мантии, обвод капюшона. Но через непроницаемо-серую маску не было видно выражения его лица.

Счеты судьбы

Глава девятая, где Лисы скалят зубы, играет ветряная арфа, Вильям Гвент проявляет невиданную щедрость, но сильнее всего удивляет золтыс.

— Что же делается, земляне! Что делается!

Собаки носились и лаяли. Оставленные в землянках и домах дети плакали от шума и страха, высовывались из-за пологов и дверей, звали родителей. Кто-то поспешил убраться, но большинство земляков не расходились.

— Демон это был, демон! В девку вселился…

— Не только в девку, во весь Землец…

Сбившись в гудящие кучки, холмичи жались друг к другу, бурлили, выплескивая пережитый страх, стыд и гнев, пытаясь прийти к единому ответу: что было, и кто виноват. Общий гомон и гвалт усиливался. Отдельные фигуры перебегали туда-сюда, как брызги из котла в котел, висящие над одним костром. Крестьяне пытались собрать в уме простую и понятную телегу, в которую можно свалить весь итог. Им нужны были простые и однозначные выводы.

— Это все пришлые… Пришлые виноваты… — сначала ворошилось в кучках шепотом, исподлобья, с опаской. — Пришлые… чужаки, — повторяли землекопы, пробуя такой вывод на вкус, и вкус им нравился. Он был куда слаще, чем горькое понимание, что их землецкая девчонка предала человеческий род, отдалась демонице, а сами они вмиг поработились властной красотой и склонились, внимая приказам низверга. Позор навечно, который будет виден даже на их несмываемо-грязных лицах и руках. Если крикнуть «Чужак!» погромче, то голос совести будет не слышен, и сразу уйдет оскомина, перекривившая рот.

— Это все пришлые! Пришлые виноваты! — выкрикнул, заводя стоящих рядом, тощий, рябой мужик. Черной масти, с примесью южной крови, наверняка сын каторжника или раба с юга, которого когда-то между делом купил Вильям Гвент.

Гидра вскинула сотню голов и смотрела на Лисов сотней пар глаз. Надо было видеть, как на этих лицах боролись опаска и неприязнь. Как справа мялась юлящая оправдательная улыбка, слева испуг перед гневом господ, а с задних рядов прятался звериный оскал. Как неуверенность металась косыми взглядами по толпе, туда-сюда, как взгляды находили друг друга, и, чувствуя взаимную поддержку, наливались кровью. Как твердели желваки и сжимались кулаки, а затаенная злоба всплывала из-под сукна, словно пятно крови. Надо было видеть, как, не встречая внешнего сопротивления, желанная злоба и ненависть к чужим разрастались и оттесняли вечный страх маленьких людей.

— Низверга с холмов принесли! — голосила лысая баба, хватаясь пятерней за траченую плесенью макушку. В давке она потеряла платок, и теперь редкие, седые волосы длинно трепетали по ветру, как нитяные ветви змеиной ивы.

— Твари поганые, нарочно! Нарочно погубить хотели!.. — то ли причитала, то ли наскакивала девка с туго увязанными на затылке косами, в другое время молодая и красивая, но не сейчас.

Остервенелые лица надвигались на Лисов со всех сторон, щербатые рты все громче поливали грязью ханту, и без того измазанную с ног до головы. Как из-под земли появился староста.

— Тише!.. Тише, землеводы!.. — махал он руками, семенил вокруг. — А ну разойдись, а то господин Гвент будет недоволен. Его это люди, его!

Имя холмовладельца воздвиглось вокруг Лисов, словно невидимая стена. Страх хозяина оказался гораздо сильнее опаски нарваться на гнев серебряных бирок. В земляках все так же бурлила злоба, они выкрикивали обвинения в адрес пришлых, распаляя себя, сжимали кулаки, топали ногами, негодовали, шумели. Но ни один из них не пересек невидимую черту. Конечно, тому причиной было и то, что Стальной воин никуда не делся, а молча ждал — попробуй, подойди. И то, что Алейна согнулась над распростершейся Марет, и прилагала все силы к тому, чтобы та осталась в живых. Рядом с девицей сидела ее мать, сжимая тонкую белую руку дочери, Алейна молча, сосредоточенно черпала жизнь из матери и вливала ее в обескровленное дитя.

— Они демоницу забороли, проклятую низвергшу в Холм обратно отправили, — выкрикивал золтыс, широко жестикулируя маленькими руками. — От нее все беды, твари подколодной, от нее! Честных людей обидела… Честных!

Беррик, бледный, как полотно, жался в пяти шагах от Алейны, но все не мог к ней подойти, чтобы упасть в ноги и оправдаться. Юнцы, вопреки наказу родителей не высовываться из землянок и домов, повылазили наружу, залезли на деревья, смотрели, как взрослые с чужаками решают дела. Учились, каждый своему.

— Сыну да зятю мому руки заранили! Мужу палец перерубили! Кормильцу! — надрывалась дородная баба в богатом, по местным меркам переде с росшивью и с малой, бедняцкой, но все же кичкой на голове. Мать семейства, небось сверху сошла, не из нор вылезла! Но теперь тоже вся в грязи.

— Маво сына избили наверху… — причитала осунувшаяся, нездоровая женщина, взгляд ее был безумен. — Безвинного! На потеху себе.

— Рвать их, разодрать на части, прикормышей низвергских! — донеслось изнутри толпы сильным, низким голосом, кто-то из глав семей ярился, бил себя в широкую грудь, а стоящие вкруг него мужики поддержали, рычали, как цепные псы.

— Кишки на вилы, тащи со всей силы! — заверещал, выпучив глаза, тощий старичонка, по-паучиному раскинув руки. Грязь пузырилась у него на губах. Словно пес в бешеной пене, он подскакивал все ближе и ближе, сейчас кинется, да и вцепится редкими зубами в горло.

— Заткнитесь, мрази!! — не выдержал Дик. Он не просто дико заорал, а шагнул вперед и замахнулся на старика окровавленным палашом. Тот с безумно вытаращенными глазами пытался ответить, мол, не отступлю, не уступлю! Выпятил впалую грудь, но получил ногой по яйцам и сник, захрипев. Народ заорал, комья грязи полетели в рейнджера, мужики двинулись вперед с набыченными лицами, но Дик молниеносно бросил палаш, который воткнулся в грязь, выхватил свой лук и нацелил стрелу в лицо первому из них.

Толпа резко отдернулась назад. Внезапно каждый ощутил уязвимость живота своего, лук не дубина и не кинжал, от стрелы не отпрыгнешь и не увернешься.

— В вашу суку низверг вселился! А когда мы выгнали, она сама обратно зазвала! Вот кто подстилка низвергская! Из-за вашей девки нашу светлую жрицу чуть не убили! — орал Ричард, подавшись вперед и переводя лук направо, налево, выцеливая то одного в толпе, то другого. Люди шипели и прятались друг за друга, дергались вниз, чтобы уйти с траектории выстрела. — А кто ползал на брюхе перед ней, в грязи?! Вы, черви поганые, ползали! Как вам, землежуям, и положено! — бешенство, слюна, грязь и кровь лучника, все смешалось в одну отвратительную брагу, размазанную по его искаженному в крике лицу. Рейнджеру тоже было нужно заглушить голос совести, переложить свой личный позор на кого-то еще.

— Кто ваших детей от проклятия спас?! Кто?! Мы спасли! А в благодарность что? Святую жрицу сверху скинули, в жертву низвергу ее принести хотели… и утопили! нашего! жреца!! А теперь смеете глумиться?! Да вы, твари… — Ричард захрипел, сорвав голос, засипел, задохнулся от ненависти. Согнулся пополам, глотая воздух, но никто из холмичей не воспользовался этим, чтобы наброситься. Низвергская погань, отдалась вражине рода человеческого, стыд несмываемый, ооох…

Анна уже давно взяла у рейнджера нож, а теперь подняла палаш и просто повела плечами, внимательно оглядывая злобное стадо вокруг. Особой приязни к землякам она не испытывала, теперь — тем более. За убийство Кела, даже под контролем демоницы, им придется ответить, это черным камнем нарывало на сердце. Анна ненавидела карать, она не фанатик чистоты, но в данном случае придется. Придется. Ну давайте, драные петухи, попробуйте.

Умом она понимала, что этого делать нельзя. Нельзя пускать кровь. Нельзя ухудшать и без того тупиковую ситуацию и подводить одного из самых могущественных заказчиков в Мэннивее. Нельзя убивать и без того несчастных людей. Но в данный момент, глядя на лежащего лицом вниз сына Странника, она не могла отпустить клинки ярости и взяться за ум. Слишком многое Лисы перенесли за последние сутки, чтобы их всех не мучало желание хоть кому-то за все это отомстить. И слишком дорого стоило потерять Кела. Самоуверенного красавца, харизматичного сукиного сына, под плащом бравады которого, под манерой раздувать каждый пустяковый конфликт прятался по-настоящему благородный странник, всегда помогавший тем, с кем столкнула Дорога…

Винсент кривился с мрачной злобой, его презрение было так велико, что отразилось даже в маске, она исказилась в уничижительной гримасе, а мрачная мантия ощетинилась шипами и пастями шипящих змей, глаза которых светились красными огоньками ненависти. Вот уж кто не ставит жизнь и довольство простого народа ни в грош, и никогда не ставил. Чернь есть чернь, сорняки под ногами у стоящих людей. Останься у него силы, особо наглые холмичи уже получили бы по самое горло. Становится не до криков, когда тебя душит собственная тень. Но увы, магу нужно как следует отдохнуть.

Дмитриус стоит как всегда спокойно и молча. У Стального разговор короткий. Он скорее всех из Лисов причинит любому встречному что потребуется и глазом не моргнет. Наверное, потому что моргать нечем. Даже Ричард предпочтет разрешить дело миром там, где ходячий доспех может просто взять и… Левая стальная рука была поднята и нацелена в толпу. Анна вернула ему железный прут, задвинула обратно в локтевой сустав, но и без этого, у Дмитриуса по четыре таких в каждой руке. Попробуйте суньтесь, крестьяне.

Впрочем, злые мысли о мести клокотали в головах не у всех. Некоторым было не до того. Мать умирающей, белая, как полотно, завалилась на бок. Алейна вскочила, распрямившись, как тростинка, повернулась к холмичам бледным лицом, на котором горели темно-зеленые глаза.

— Нужна кровь! — громко выкрикнула она. Толпа еще отступила. Никто не хотел давать своей крови подстилке низвергской, проклятой твари-предательнице, пусть имя ее сотрется из памяти, чего ее вообще в живых оставлять, эту чертову Марет!.. Вон, бесстыжая, с голыми сосцами валяется, у всех на виду! Смотрите, люди — а люди смотрели.

— Беррик, — Алейна выхватила взглядом замершего здоровяка. В ярком сиянии светлин, бронзовые волосы жрицы блестели сквозь запятнавшую их грязь, как что-то благородное, драгоценное. Белый единорог на груди приковывал взгляд — единственная абсолютно чистая сущность на мили вокруг…

Старший над юнцами словно очнулся и решительно подошел к ней. Взгляд его вмещал столько чувств, что сжатые, побелевшие губы Алейны слегка дрогнули, не в улыбке, но в намеке на усмешку. Конечно, она простила его. Пускай теперь заслужит.

— Сожми руку. Вот здесь.

Ланцет сверкнул в пальцах целительницы и лег ей в подол, но, безупречно острый, прорезал его и упал в грязь. Алейна явно устала. По тыльной стороне локтя Беррика потекла густая, темная кровь. Девчонка накрыла разрез рукой, другую руку положила Марет под левую грудь. Кровь холмича вливалась в жрицу, проходила сквозь нее, превращаясь в чистую энергию жизни, выходила из другой руки Алейны и впитывалась в плоть умирающей. Получив такой дар, тело само распределит как нужно: если нужна кровь, сделает кровь. Неудивительно, что энергия, солнечно просвечивая сквозь ребра и кожу Марет, стекалась ей в правый бок.

Ланцет блестел в грязи, но капли крови уже бесследно стекли с него, а черная жижа не лепилась на невероятно гладкие, совершенные изгибы. Все же, белый единорог не был единственным чистым в Землеце. Святой символ Матери и кровавое орудие страшнейшей ведьмы, проклятой даже своими сестрами на долгие века — два столь разных средоточия чистоты, в шаге друг от друга, орудия одних и тех же спасительных рук… это многое говорит о мире, о жизни.

Наконец Алейна кивнула. Отстранила Беррика. Тянулись секунды, но стало понятно, что девочка не умрет. Хоть и несладко ей придется, после всего совершенного…

Жрица спрятала ланцет в костяной футляр и убрала пузырьки с отварами, из которых чем-то поила спасенную. С трудом разогнулась, тихонько замычав от усталости. оперлась о вытянутую руку Дмитриуса, мягко и спокойно, будто та не была орудием смерти, нацеленным в холмичей. Улыбнулась в их скривленные лица.

— Марет будет жить. Она не виновна. Ее совратила владычица Ареана, как и всех вас. И некоторых из нас.

В голосе жрицы не было обвинения, констатация факта.

— Вот и славно, — зачастил староста, — расходись уже, честный люд, отдыхать пора, синяки глиной мазать. Завтра будем думать, судить, да рядить, утро вечера светлей. Расходись, расходись, покончено с демоницей, под Холмом она.

Он семенил вокруг Лисов расширяющимися кругами, проваживая земляков по домам. Беррик взял Марет на руки и понес ее в дом Выдера. Бледная мать плелась за ней, ловя спиной проклинающие взгляды соседей.

— Милосердная жрица, — взбулькнула дебелая молодка с вытянутым и вдавленным, как молодой месяц, да еще и бледным как месяц лицом, подступая маленькими шажочками. За спиной у нее жалась все та же семья, мужик с отрубленными пальцами, посеревший, завернувший руку в тряпье, двое других с пораненными ладонями, да дородная баба в расшитом переднике, с кикой на голове. — Соизволите ли… раны исцелить… вашим воином нанесенные… по вине демоницы…

Голос девки заплетался и затихал, по мере того как взгляды Лисов сходились на ней. Испугавшись, она резко попятилась, по привычке подбирая длинное платье с узорами, хоть и бестолку, оно было полностью в грязи.

— Не соизволю, — сказала Алейна, отвечая не молодке, а хозяйке семьи. — Вы меня в жертву демону принесли и отдали. А только что кляли и грязью кидались. Завтра может подумаю, а сегодня пошли прочь.

— Брешут все про твою Матерь, — презрительно бросила баба и сплюнула. — Нет в ней святости! Пошли.

Анна и Ричард одновременно повисли на руке Дмитриуса, которая в ту же секунду сдвинулась и уставилась матроне прямо в голову. Оба Лиса гнули стальную длань вниз, сбивая прицел и шикая:

— Стой!

— Перестань!

Но стрелять и не понадобилось, холмичи припустили, мелькая ногами, злобная баба испуганно мычала на бегу, а дебелая молодка нелепо и высоко вскидывала колени. Каждый из Лисов смотрел им вслед по-разному: Дмитриус с оценкой, если выстрелить в хамку, какая вероятность, что попадешь удачно, и она дотянет до утра? Анна с жалостью и стыдом, Винсент с удовлетворенной улыбкой, Ричард уже спокойно — народ как народ, что с них взять, брехливых.

Жрица закрыла глаза, прижав руку к символу Хальды на груди.

— Ареана так и сидит в девочке? — тихо спросил маг, провожая взглядом расходящуюся толпу.

— Так и сидит, — кивнула Алейна, не открывая глаз, обнимая Дмитриуса за плечо и тихонько пытаясь усмирить дрожь усталости.

— Когда проснется, так и будет развлекаться с людишками?

— Так и будет.

— И когда проснется? — спросила Анна.

— Она у врат смерти побывала, а как вернулась на землю, я ее усыпила так сильно, как только можно было. Ну, чтобы она все-таки проснулась когда-нибудь… Дня три точно будет без сознания. Скорее дней пять, сначала в отрубе, потом в бреду.

— Все это время, используя разум девчонки, Ареана сможет проникать к местным в сны, и играть с ними, — мрачно и пророчески предостерег Винсент, кутаясь в мантию от надвинувшегося холода. — Кто знает, чего эта изощренная тварь сумеет добиться даже таким образом. Может, прямо сейчас они лягут спать, а проснутся уже порабощенные, и точно нас поубивают. Или мы их.

— Надо забрать ее из Землеца и увезти туда, где смогут изгнать демоницу.

— К Хилеону?

Светоносный мог бы вышвырнуть Ареану одним движением руки, в этом никто из Лисов не сомневался. Не после тех чудес, или ужасов, которые он при них сотворил. Не только изгнать, но и запечатать деву так, что большее никто в нее не войдет, до замужества точно.

— В идеале да, к Хилеону.

— Ну, пока-то мы не можем в Мэннивей уехать. И лошадей теперь нет, можно, конечно, отобрать у местных в счет расплаты… Ты же не вернул еще тягачей местных? — Ричард отрицательно покачал головой, мол, не вернул еще. — Но и заказ мы пока не вполне завершили.

— Значит, надо ее просто унести подальше от поселения. Посадить старую бабку ее выхаживать где-нибудь в лесу, и пусть живут как ушельцы.

Алейна вздохнула.

— А давайте, — сказал Винсент довольно резко, — не взваливать на себя очередных пейзан. Все это не наши проблемы.

— Ну как не наши, — в тон ему возразила Анна, — мы бирки носим для чего, чтобы и таких вот защищать. Оставим Ареану в Землеце — хана Землецу, а если с помощью этой толпы она из-под Холма вылезет, то и нашим биркам хана. Готов снова ходить с железом вместо серебра? И это в лучшем случае, трибунала никто не отменял.

Вряд ли их, служащих лично Хилеону, осмелятся бросить под трибунал. Но никто из Лисов в жизни не стал бы проверять.

— Я не о том, что надо все бросить на произвол судьбы, — покачал головой маг. — Я о том, что у этих убогих есть свой владелец. Вот пусть он с их проблемами и разбирается. Пора уже сыграть господину Гвенту песню ветра, и пусть сам прикажет холмичам увести Марет отсюда подальше.

Здесь серый был совершенно прав. Все замолчали и повернулись к телу, распростертому в грязи. Ветряная арфа была поручена Келу, и хотя она лежала в тайнике внутри броневагона и воспользоваться ей мог каждый, но настраивать как следует умел только он… Как ни оттягивай этот момент, все равно он все ближе и ближе, жрица на деревянных ногах приблизилась и склонилась над сыном Странника. Едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Остальные взяли себя в руки и тоже подошли. Ричард перевернул его, и все смотрели в белеющее из-под стекавшей грязи холодное лицо. У всех внутри замер тяжелый, неповоротливый ком. Даже у Дмитриуса.

— Да что б тебя!! — завопила Алейна. — Гребаный Келя, огрый хер тебе в жопу!!

Лисы онемели. За все время их знакомства и все невероятные испытания, перенесенные ими вместе, рыжая ругалась только второй раз.

— Он жив! — воскликнула девчонка, смахивая слезы с лица. — Жив, сволочь!

— Он не дышит, Алейна… Лицо белое и весь холодный, — осторожно сказал Дик, глядя на нее как на поехавшую.

— И чего теперь? — ехидно оскалилась рыжая, глянув на него снизу-вверх. — А час назад об него нож сломался! И утром железные варги ему ни царапины сделать не смогли. Это те самые, которые лапой полбашки сносят.

— Лапой это одно! Ну вышла у него как-то защита, может Странник благословил беднягу-сына. Но как же можно не умереть после того, как захлебнулся?!

— Ой, ну захлебнулся и захлебнулся. Да, внутри везде грязь, нет, не дышит. А потому что не надо ему дышать!

Теперь уже все смотрели на Алейну, как на сумасшедшую.

— Бессмертный он, — совершенно наплевав на взгляды собратьев, отрезала Алейна. — Физически его убить нельзя. Ничего не напоминает?

— Низверг.

Всех пробила дрожь.

— Но как же?..

— Не знаю, как же. Вы говорили, Безликая тварь у него служение забрала? Получается, забрать-то забрала, но в обмен и дала кое-что. Бессмертие.

— Охренеть.

Даже Дмитриус резко скрипнул.

— Зачем ей вообще чего-то давать?

— Ну, на факультете низверговедения нам говорили, что в месяц Багровой луны низверги становятся добрыми, вылазят из-под Холмов и дарят подарки первому встречному! Этот праздник называется День добрых ни…

— Все-все, мы поняли. Ты совершенно уверена, что он не мертв?

— Я совершенно уверена, что он жив, — невозмутимо ответила жрица.

— Ты чувствуешь это? — переспросил Ричард, все никак не в силах поверить в невозможное.

Но с Лисами постоянно случалось что-нибудь невозможное. Жизнь такая, и мы такие, говаривал вот этот самый Кел. И теперь он распростерся перед ними, с полными легкими и полным желудком грязищи, но, по словам Алейны, удивительным образом не погибший. Бессмертный.

— Чувствую, — кивнула она. — Только как его в себя-то привести… Когда дыхание остановилось, он как-то отключился. Не мертвый, но и не в сознании. Он не сможет все это вырвать, ну даже если сможет, то в груди-то…

Стальной скрежетнул и наклонился, навис над Келом и замер в такой позе. Постучал себе в живот.

— Владыки тверди, — гулко сказал Дмитриус, и это, кстати, были первые его слова за весь вечер. — Давайте там. Тяните мать землю-сыру. Из сына дорог.

Гремлинские лапки высунулись из темноты берлоги в холодный ночной мрак, зябко перебирая когтистыми пальчиками.

— Гррр, мррр, — промурчал Нирявик.

— Хррр, — отрезал его собрат.

Скрючив лапсы, братья стали потягивать, подергивать невидимую грязь в теле жреца.

— Переверни его и положи на колено животом. Чтобы голова вниз свисала, — устало приказала Алейна. Ричард сделал это, удивленно качая головой.

Ялвик и Ниялвик зацепили магией тверди послушную им, хоть и жидкую, землю, и потянули наружу, исторгая ее из неподвижного тела. Грязь выплеснулась из бездыханных носа и рта, она лилась и лилась неровными толчками, сначала обильно, потом все меньше, все судорожней и слабей. Под конец гремлины выскребывали остатки из Кела, как муку из сусека, когда ее осталось еще немало, но вся рассыпана по углам и еле зачерпнешь. Стрекоча и вращая руками, они прилагали все больше усилий, чтобы вытягивать землю по капле, и под конец, удовлетворенно хрюкнув, плюхнулись обратно в свое железное дупло. Дмитриус как ни в чем не бывало распрямился и захлопнул дверь.

— Очищение бы, — задумчиво произнес серый маг, который смотрел на этот эксперимент. На его маске из мглы клубилась сумрачная улыбка. — Все равно у него вся слизистая в местных ммм нечистотах.

— Конечно, — улыбнулась Алейна. Свет уже мягко разгорался в ее руках. — Уж на это меня еще хватит сегодня…

Анну всегда завораживало смотреть, как работает очищающий свет. Исконная магия, слабая, но какая чудесная! Попав в котелок с грязной речной водой, он как-то вытравливал из нее всю грязь, за мгновения вода становилась чистой, родниковой, только сверху шел слабый сизый пар, а внизу темнели твердые крупицы, осадки. Окутав плесневелый хлеб, очистительный свет истреблял всю плесень, и хоть краюха не становилась особо вкусной и свежей, но ее вполне можно было есть. Особенно, если слегка опалить над костром. Даже несвежий окорок можно вернуть к свежести, если он сомнительно запах не так давно. Но больше всего Анне нравилось, когда рыжая девчонка, играясь, касалась светящимся пальцем грязного пятна на рубахе, или вела полной ладонью по запыленному дорогами платью, и грязь испарялась темным дымом. Только надо было после стряхнуть невесомую черную пыль.

Алейна пыталась уложить безвольную голову себе на колени и напоить Кела светом из ладоней, дать ему вдохнуть сияние, чтобы омыть все внутри. Но он не пил и не дышал.

Тогда девчонка выпила свет из обеих ладоней, аж вся голова засияла, наклонилась и поцеловала Кела в губы, вдыхая в него выдох за выдохом. Сын Странника дрогнул, руки его поднялись и вновь опали, но потом снова поднялись и легли Алейне на плечи. У всех что-то всколыхнулось в груди, у Анны помутилось в глазах.

Светловолосый отстранился от девчонки и дернул ее за нос.

— Нет уж, — весело сказал он, — хоть у тебя и ого-го буфера, сестренка, но нам не быть вместе. Апчхи!!!

Лисы смотрели на него молча, и это был самый радостный и светлый миг за весь изматывающий, убийственный, ужасающий день и прилипшую к нему адскую ночку.

— Мы уже всех победили и всех спасли? — уверенно осведомился Кел, садясь и безобразно высмаркиваясь. — Сколько можно совершать подвиги, пойдемте наконец отдыхать!

— Вот, господа хорошие, ежели такой постой вам удобнее… — золтыс указал на сорванную с петель половинку старых деревянных ворот, которая теперь выполняла роль настила перед входом в большой, покосившийся от старости амбар. Он давно уже не был амбаром, весь нижний уровень облюбовали белые собаки, добрая половина из которых уже спала, а вторая укладывалась. Настоящее лежбище, куча мохнатых морд, боков и хвостов. Клоки линялой шерсти смешались с кучами грязного сена с равнинных лугов — в густом землецком лесу такая трава не особо и росла, ее везли оттуда же, откуда приехали Лисы.

На средний ярус, и, тем более, под аккуратно залатанную крышу етахам было не добраться, а стоящий на пригорке амбар оказался хоть и развалина, но сухой, поэтому здесь по-прежнему хранили сено для местного скота. Оттого и конюшня рядом, длинное приземистое строение тянулось справа, но за высоким забором, чтобы отгородить коней от собак. Средний настил был под завязку забит горами уже высушенной травы, а на верхнем, под самой крышей, сушилась недавно привезенная.

Странный, но больше приятный дух шел от амбара: снизу ожидаемо дохнуло прогорклой псиной, Кел снова оглушительно чихнул, но зато сверху веяло глубоким развалом томленых трав с щедрым оттиском медвяных цветов. Алейна-травница сразу улыбнулась и полезла туда.

— Удобнее здесь, — кивнул Дик, спрыгнув с броневагона и распрягая коней, чтобы привязать их прямо у входа. — Гостеприимством твоих земляков мы сыты по горло.

Прискорбно кивнув, замученный староста махнул рукой и заковылял к себе. После всех этих страхований надо бы и поспать часка два-три. Перед тем, как на мясной привоз к рассвету подниматься.

Оставшись одни, Лисы разлеглись наверху. Как же здесь пахло, как хорошо было, словно не мягкие горки сена, а живой ковер и ласковая родная кровать. Да и чертовы крестьяне не подкрадутся: собаки спят чутко и будут с радостью привечать своих. А уж как их Лисы приветят, если чего…

Сил не было, как хотелось спать. Но нельзя, сначала ветряная арфа. Слишком многое происходило в этом углу Древней земли, и даже вне ее, в Землеце. Слишком многое надо срочно доложить Вильяму Гвенту.

— Так и скажем ему все? — зевнул Кел.

— Так и скажем, — в три голоса отозвались Анна, Винсент и Алейна.

Улыбнувшись, светловолосый подтянул большой, почти метровый в высоту футляр из чуть скрипучего дерева и дешевой кожи, но прошитый несносной нитью и едва заметно проклепанный железными зажимами да скрепами.

— Свет.

Алейна молча осветила пространство вокруг.

Защелка мелодично открылась, и взглядам Лисов явилась деревянная арфа, лежащая в пушистом овечьем меху.

Высокая и стройная, она была сделана из двух колковых рам красноватой ольхи, одна выгибалась вправо, другая влево, вместе по форме как ваза. Верхние концы сходились друг к другу как два запястья, а из них шли деревянные ладони, повернутые внутрь и образовавшие чуть разомкнутый верх арфы. Мастер выточил деревянные руки аккуратно и выразительно. Пальцы тянулись друг к другу, но были расставлены так, чтобы к каждому крепилась струна и струны не смешались между собой. Это выглядело точь-в-точь как руки мага при сотворении сложной магии, когда энергия исходит из ладоней, и от точной конфигурации пальцев зависит мощь и чистота получившегося заклинания.

Девять струн тянулись снизу-вверх, от основания к выгнутым пальцам, и эти струны были прозрачные, как из застывшего стекла, только это было совсем не стекло. Сгущенные нити ветра, филигранно свернутые в натянутые струны: слева темный ветер бури, клочья туч, пронизанных жилами мрака. Наверняка пойман где-то в полярной ночи Утланда, а может на бурном побережье Гаральда, где океан хлещет в изрезанные скалы, а сверху сверкают молнии — вот крошечная искра промелькнула в глубинах струны, озарив ее на краткий миг. Следующей шла струна затяжной непогоды, туч и дождя, вся мутная, серая; потом сизый, неопределенный, тепло-холодный ветер Холмов, насыщенный импульсами всевозможной магии, ставший для Лисов родным; следом остальные струны, все более чистые и прозрачные. Предпоследней подрагивала струна свободных ветряных фронтов с равнин Израима, странной земли далеко на юге, где море не покоится в вековечных берегах, а летает с места на место, гонимое ветрами. А последней светлела, выделяясь в здешнем воздухе, чистейшая струна: разреженный ледяной поток с прозрачной выси Та-Гарди, великого хребта, хребта самой земли, вознесшегося до самых небес. Вон эти горы, едва виднеются вдалеке, светлеют призраками древности, видны отовсюду на севере, хоть и стоят далеко, но уж очень высоки.

Внизу обе рамы сходились в искусно переплетенную стойку, по центру которой сверкала хрустальная призма с голубым отблеском, сейчас она была темна. Кел поставил арфу перед собой и отщелкнул внизу зажим с синей бархатной нашивкой, державший струны прижатыми. Ветер сразу же заиграл, перебирая струны, звенящая мелодия разлилась в воздухе партитурой здешних сквозняков. Свет преломлялся в струнах и бросал ворох отсветов и бликов, плывущих вокруг вместе со звуками.

Все расселись в ряд, но перезвон не становился осмысленным, а блики и отсветы не складывались в образ собеседника, сидящего перед парной арфой в десятках лунн отсюда.

— Искажение, — кивнул Кел, — мы рядом с сильным истоком силы, даже тремя.

На каждом деревянном пальце было по серебряному кольцу, светловолосый мягко потянул первое и повел его по струне, та неуверенно вибрировала, глухо тренькала, как вдруг издала на удивление мелодичный звон. Оставив кольцо висеть где-то посередине струны, Кел принялся искать идеальное положение для остальных. Каждому ветру требовалась стабилизация в своей точке, чтобы настроиться на парную арфу и одолеть искажение, идущее от истоков.

Довольно быстро все девять колец нашли свои места, но Келу еще пришлось повращать их, синхронизируя звон, и вот когда все пропели единым аккордом, хрустальная призма внизу разгорелась голубым светом, все отсветы и блики сошлись в нее, а звуки на секунду исчезли. Связь была установлена. Кел переполз на сторону остальных и теперь взирал на арфу с таким же нервным ожиданием.

Ветер заиграл струнами, но вместо звона послышался шорох ткани, шаркающие шаги, кто-то закряхтел и со скрипом опустился напротив Лисов. Свет из призмы сложился в сутулую фигуру старика, кажется, сидящего среди множества подушек на мягкой софе.

— Наконец-то, — кашлянул Вильям Гвент. — Докладывайте.

Старику было больше семидесяти лет, и смотрелся он не то чтобы хорошо. С одной стороны, у Гвента был доступ к почти любым средствам омоложения и, может, даже бессмертия. С другой, он родился в день, когда над миром властвовала Пепел, черная луна. Многим из рожденных в тот день она ниспослала свои дары, а вот Вильяму Гвенту досталось ее проклятие: магия жизни отторгалась им, и чем старше он становился, тем сильнее. В юности и молодости Гвент умирал шесть раз, и столько же, очевидно, был воскрешен. Конечно, это само по себе экстраординарно, но говорят, прагматичный холмовладелец относился к жизни и смерти как к еще одному способу вести дела, как к инструменту достижения новой, интересной цели.

Но чем дальше, тем больше оживление для него становилось невозможным. В последние двадцать лет он не мог получить даже простое исцеление витаманта, выпить зелье исцеления болезни даже лучшей травницы Мэннивея, крикливой Ченги; не мог одеть амулет регенерации. Вернее, одеть-то мог, но бестолку. Великий искатель приключений, искусный комбинатор и лучший управитель в полувековой истории Мэннивея, а по совместительству самый богатый человек в этих землях, он не мог перенести себя в новое тело или даже стать нежитью — ведь и работа по сумраку, и ритуалы некромагов все равно требовали участия виталиса, а любое воздействие зеленой энергии уже давно отвергалось его телом. Так половину жизни ему и пришлось идти по узкой тропке неспособного к воскрешению и даже исцелению.

Как же, наверное, это нечеловечески обидно — создать столько всего, владеть стольким, стоять на пороге еще больших открытий и достижений, но быть уже не в силах воплотить их. Владеть ресурсами, что могут позволить почти любое безрассудство, исполнить любой каприз, но не иметь возможности прожить еще тридцать или, если повезет, пятьдесят лет. Когда люди твоего ранга и куда как меньших талантов снова молоды и полны сил, а ты угасаешь, и дело твоей жизни уйдет вместе с тобой, будет разодрано кем попало… причем, не наследниками. Ведь из-за череды оживлений и проклятия Пепельной луны у тебя нет детей. Жизнь несправедлива.

Вильям не мог даже выпить шипучий отвар дымника, чтобы справиться с головной болью, поэтому довольствовался лишь россыпью обычных народных средств. Наверное, он неплохо понимал сынов Канзора, обреченных на чистоту.

— Подведем итоги, — сухо сказал Гвент, одернув халат. За время рассказа, который Лисы вели, передавая слово друг другу, он перебил их раз пять, уточняя сказанное и медленно потягивая горячее вино со специями, греющее его жилистое, болезненно-холодное тело. Но ни разу не высказал оценки происходящего, не похвалил и не поругал ханту.

В руках его появились маленькие счеты, деревянная рама, тонкие спицы и разноцветные камушки-минералы. Счеты были известные. Друзья, враги и подчиненные Гвента называли их «счеты судьбы», на них вот уже лет сорок Вильям взвешивал цену любых ситуаций и решений, а когда он отщелкивал баланс, назад дороги уже не было.

— Разведка с засадой, при всех доступных дивинациях использовали только ворона и «предчувствие Странника». Понадеялись на то, что обелиски не пропускают чужаков и случайных людей, беспечно зашли за их линию, поднялись на Холм и едва выжили. Прискорбно. Понижающий коэффициент, непрофессионализм, минус пять камней, — сухо отщелкнул он, переводя пять камушков в минусовую зону. Лисы, затаив дыхание, слушали.

— Уверенная победа над церштурунгами, повышающий коэффициент, плюс восемь камней. Допрос с подвохом, получение информации об информаторе и том, что засада была целевая. Похвально. Плюс три, — старческие пальцы с пигментыми пятнами на коже точным движением отправили прежние пять камней на середину, а шесть в плюсовую зону.

— Обследование Холма, внятных данных нет, в единицу, — к заслугам Лисов добавился седьмой камушек.

— Встреча с низвергом и поражение жреца, наказание исполнителю само по себе, для заказчика не имеет последствий, в ноль. Однако, проявленное свойство: низверг отнял целый пласт личности, память и связь с богом… затем выявлено свойство бессмертия, — Гвент помолчал, — пять в плюс. С учетом всех возможных дальнейших свойств, которые раскроются при следующей атаке низверга.

Что?! Все уставились на Кела. Тот легонько развел руками, хотя было видно, что мрачная дума сильно отяготила красивое лицо. Но ведь старик прав: древний монстр, враг рода человеческого, запечатанный под Холмом в незапамятные времена, своим нападением на жреца имел какую-то цель. Он явно пока не добился ее, а значит… он вернется.

— Упустили средства алхимического саботажа, оставили жрицу наедине с нультом и церштурунгами, с одним защитником, позволили пленникам вырваться. Вопиющий непрофессионализм. Удивительно, что все выжили, хотя заказчику и все равно. Результат: ни одного языка, которого можно рассмотреть с полным дознанием. Минус восемь.

Лисы вздохнули.

— Бегство с Холма, из древней земли, попытки низверга остановить ханту и не позволить ей донести всю собранную информацию, явно любой ценой. Выживание и факт первого отчета, превосходно, — Гвент слегка удивленно качнул головой. — Плюс девять.

Тринадцать камней справа. Лисы едва слышно выдохнули с облегчением. Пока они были в явном плюсе.

— Землец, проклятие черных глаз, простая, но эффективно решенная задача, плюс три, если это является частью уже взятого контракта, заложим плюс еще три, если позже выяснится, что не является, — старик добавил три камня направо, и еще три камня направо вверху.

Что он имеет ввиду, удивилась Анна, как демоница с шестьдесят девятого холма может являться частью заказа по расследованию происходящего на семидесятом, который лисы взяли у Гвента?

— Землец, обладая информацией о попытке демона захватить ребенка, не предприняли все возможное, чтобы этому помешать и предотвратить дальнейшие события; занялись менее важным, что привело к неприятному и опасному низъявлению… Печально. И обошлось без жертв только в силу общей безобидности низверга Ареаны.

Безобидности, мать твою. Лица Лисов потемнели, но никто не проронил ни слова. Гвент и здесь был прав, Ареана в сравнении с типичным низвергом душка и прелесть: половина селения не превратилась в кровавый фарш или не стали гхулами с неистребимой жаждой плоти, не отрастили щупальца и гнойные язвы по всему телу, не начали гореть заживо, агонизируя на протяжении недель, даже с ума не сошли. Так, побесились немного.

— Непрофессионализм, понижающий коэффициент три.

Шестнадцать камней все еще в плюсе. Вроде бы все?

— Все в ханте выжили, для заказчика не важно, в ноль. Спасли ребенка, похвально, плюс два.

Мало же он ценит жизнь своего поселенца. Но, в отличие от большинства лордов, ценит.

— Потеряли лошадей, возмещение за мой счет. Шесть лошадей, минус шесть камней.

Значит, спасение ребенка стоит двух тягловых? Хм, я была неправа, подумала Анна. Ну и дорогущие дети пошли!

— На сегодня все, — сказал Гвент. — Состояние дел удовлетворительное.

Двенадцать камней лежало справа на весах. Старик сложил сухие руки на коленях и спокойно продолжал с математической скрупулезностью:

— Первая задача заказчика, вычислить шептуна. Вторая задача, используя полученную информацию о трех низвергах, вычислить каждого из них с помощью имеющихся дипломатических связей и средств… воздействия. Третья, отвести ребенка из Землеца, или, лучше, изгнать демона окончательно. Задача ханты: отправиться на девятый Холм, к Презрителю. Выяснить с помощью пророчества, в чем сущность происходящего? Что замыслили низверги?

— Кто такой Презритель? — спросил Кел.

— Вот заодно и узнаете, — ровно ответил Гвент.

— Погодите, — не выдержала Анна. — Вы все время так говорите, что это три разных низверга. Ну, Ареана еще понятно. А почему вы решили, что остальные действия идут от разных? Еще одно совпадение, сразу три низверга пробуждаются в трех холмах в одном месте?..

— Никакого совпадения, — пожевав губами, пояснил старик. — Что низвергов три, ясно по примененным силам. Ареану вы вскрыли, Безликий сам к вам явился. А зверей с таким феноменальным мастерством, что они не послушались саму Сову, направлять мог только какой-то высший вожак или архи-друид. Ничего общего ни с силами Ареаны, ни с силами Безликого. Очевидно, их трое.

Лисы кивнули. Действительно, в его трактовке все как-то сразу стало очевидно.

— И само собой, погребенные под Холмами действуют не по-отдельности. Иначе зачем пробудившемуся вожаку вскрывать себя и пытаться всеми силами не допустить бегства ханты из древней земли? Ханта ничего про него не знала, а выяснила только про действия канзорцев по пробуждению семидесятого Холма. Значит, этот факт был столь важен для всей тройки низвергов, что они изо всех сил пытались помешать ханте уйти: Безликий поразил жреца, вожак спустил живую лавину… Их действия были совместны, это результат сговора.

Анне хотелось хлопнуть себя ладонью по лбу. Как они сами не поняли этого? Ведь сразу уперлись в полную невозможность одного низверга владеть набором столь разных стихий, но почему-то все равно считали, что он владеет. Ясно, почему: пробуждение твари из-под Холма бывает редко, и никогда не случалось у нескольких низвергов сразу. Но теперь, когда Просперо снял великую охранную сеть и древняя земля всколыхнулась от неподконтрольной, неупорядоченной магии, питающей ее, начинается новое время…

— Скорее всего, — подумав, уточнил Гвент, — инициатором и начальным движителем сговора выступает Ареана, владычица видений и снов. Только она из перечисленных могла проникнуть под другие холмы, не телесно, но мысленно. Отыскать за месяцы, прошедшие с момента своего пробуждения, ближайших к ней владык, которые также вышли из столетнего или тысячелетнего сна. Возможно, она помогла им пробудиться. Сама по себе Ареана не сумела вырваться из-под холма, хоть и попыталась через ребенка, но ее попытка оказалась далека от успеха. Вожак так же далек от возможности освободиться, скорее всего, в противостоянии с Совой он истратил накопленные силы и залег копить их заново. Это я проверю. А вот Безликий, низверг семидесятого Холма, пугающим образом близок к освобождению. Он сопротивляется цепи обелисков. Он сумел выйти из глубины на поверхность и поразить жреца… Пока он не может покинуть пределов Холма, но это вопрос времени. А когда он освободится, то поможет выйти на свободу и двоим другим.

Старик помолчал.

— Трое низвергов могут выйти на свободу. Это самая опасная ситуация в Холмах за много лет, — сказал он наконец. Тихая, довольная улыбка скользнула по сухому, покрытому пигментными пятнами лицу. — Я извещу Кланы. Извещу ханты и всех смотрителей. И вашего, — он поморщился, — Светоносного. Если к завтрашнему утру не будет других инструкций, отправляйтесь к Девятому холму.

Старик отложил счеты и легонько кивнул кому-то за пределами их видимости. И тут же исчез. Кристалл арфы погас.

Лисы с охами и вздохами падали на спины и нежились в густом сене. Обсуждать было нечего, Гвент разложил все по полочкам. Надо было просто выспаться и трогаться в новый путь.

Прогретые за день, к середине ночи сеновалы уже овеялись прохладой, но изнутри них поднималось тепло. Кел зарылся поглубже, укрывшись россыпью сухих васильков.

— Я низверг, — сказал он грустно, — тварь из-под сенного Холма.

Утро давно прошло, залитый солнцем полдень принял Лисов в свои объятия, и первым делом ослепил.

Их барак обходили стороной. Отовсюду слышался стук-перестук да крик-перекрик деревянников, две части которых работали в лесу вокруг поселения, а три части на высоких камнях, строили дома или настилы-переходы межу ними.

По счастью, Лисам не пришлось просить местных строителей залатать броневагон. Они пришли ни свет, ни заря, и сами сделали это — подмастерья Выдера, отца Марет. Говорят, вчера его не было в Землеце, ночью прибыл и уже через час снова куда-то отбыл, уже с дочкой. Так Лисы его и не встретили. И что примечательно, никто из них не проснулся под резвый стук молотков и мерный визг пил.

Гремлины утром произвели инспекцию и остались довольны починкой. Остервенело щелкая пальцами и с трудом сращивая старое мореное дерево со свежим, для дополнительной крепости, Ялвик с Ниялвиком наконец справились с этим. И теперь наводили порядок уже на внешней, металлической части повозки, где деревянники особо помочь не могли. Последним, что вправили гремлины, был тот самый болтавшийся, наполовину выдранный лист брони.

Быстро позавтракав принесенной едой, проспавшие, но такие счастливые Лисы запрягли землецких коней и, ни с кем не прощаясь, покинули это странное место, где в яме пузырящейся земли сидеть было приятнее, чем за богато накрытым обеденным столом.

Грязно-белые собаки сопровождали мерно подрагивающий броневагон, весело лаяли и махали хвостами. Жители Землеца отворачивались и прятали взгляды. Впрочем, к подобному результату знакомств с жителями самых разных мэннивейских поселений, ханте было уже не привыкать.

Золтыс ждал их на выезде, совсем один. Плюгавенький, как и раньше, весь несоразмерный, держал обеими руками маленькую сумку из видавшей виды лини.

— Чего еще? — осведомился Дик, раз уж у них со старостой сложились воистину трепетные отношения.

— Благодарствую, Лисы, — сказал золтыс с поклоном. — Примите, за неравнодушие ваше. За детей.

Винсент откинул перехлест, и отвернул внутренний холщовый карман, затем второй, потом третий. Лисы с любопытством смотрели на едва заметно мерцающие самоцветы: синие, как глубокая вода; коричневые, как темная земля; зеленые, как молодая листва.

— Руки же отрежет, сиятельный Гвент, — усмехнулся Ричард.

— Отрезать велено за продажу камней на сторону, — развел пока еще целыми руками золотыс. — Про дарение ничего не сказано.

— Что, серьезно? Об этом он не подумал, не предусмотрел?!

— Кто в здравом уме будет дарить камни, — улыбнулся холмич морщинистым ртом, — каждый из которых стоит как здоровая молодая свинья?..

— Удивил, плюгавый, — покачал головой рэйнджер. — Ну, бывай.

— Прощай, золтыс, — улыбнулся Кел. — Тебя как хозяина над золой называют, но бывает, и золотом блеснешь.

— Прощевайте. А мож до свидания, кто знает, как дорога повернется? Все тропы в земле протоптаны, а все земли в Землеце скомканы!

— Нет уж! Прощай! — наперебой засмеялись Лисы.

Два часа спустя броневагон выкатился за пределы влажной, дышащей зоны искажений, оставляя позади километры пузырящейся земли, и столетние сны замшелых живых камней.

Анна посмотрела назад, на отодвигающийся с каждым шагом клок лесов, который вместил столь многое, а был при этом так незначительно-мал. Пять минут, и даже с неторопливым ходом броневагона, Землец скрылся с глаз, только вершины высоких сосен, да пара самых старых камней еще виднелась позади.

Но вскоре и они пропали. Лисы ехали вперед, и на них надвигалась только совсем недавно оставленная, мрачная, взбугренная Древняя земля Холмов.

Невидимые следы

Глава десятая, где броневагон размеренно катится по неровной колее, мы слышим отголоски мудрости Хальды;

где Алейна берет обратно слова, но дает ягоды, Ричард идет путем долга, а Кел — путем Странника.

И где Безликий улыбается.

Броневагон размеренно катился по неровной колее, приближая Лисов к стене мрачно-зеленого леса, к границе Древней земли, которую еще вчера они покидали в такой спешке. На правом борту красовалась наглая лисья морда, она полиняла на солнце, отчасти стерлась и будто ехидно подмигивала прохожим. Хотя ни одного прохожего сегодня с утра еще не повстречалось. Чуть левее от ухмыляющейся лисы темнело маленькое и глубокое зарешеченное окошко с занавеской в зеленый горошек и бронированной задвижкой, сейчас откинутой наверх. Из окошка змеилась вплавленная в обшивку цепь с якорем, снятым с одной неудачливой рыбацкой ладьи. Дальше по правому борту теснились трофейные щиты, которые Лисы копили последние месяцы и вешали на бок своей берлоги на колесах в качестве украшения — и устрашения.

Щиты были разные: и пара круглых рондашей, привычные всадникам Княжеств, свободных от излишеств, окованных шершавым железом с редкой россыпью выпуклых заклепок и выступающим умбоном посередине. И грубые деревянные щиты ринданов, круглые и с выемками по бокам, с полустертым рисунком рун и мифических морских существ. И легкие, обитые кожей пелты разорителей, лихими набегами терзающих караваны, идущие через Мэннивей. Тех, что приходят с бесплодных Кротских пустошей или с предгорий туманных гор, в изломах которых так легко уйти от погони и затеряться.

Был щитовой наруч воина тени из клана Найрин, черный овал с двумя темно-синими полосами наискось, а если внимательно посмотреть сбоку, в нем проявлялась бледная, но зловещая тень, навсегда пойманная в этот щит. Он очень задорого достался Анне, но все-таки достался. Рядом красовался старый, но все еще вызывающий восхищение турнирный тарч необычной формы, в виде занавеси, сдавленной с боков, с прорезью-углублением для копья и ярким рисунком: милейшая высокородная дама — и черный козел, выпрыгивающий с желтого щита прямо на нее. И не особо заметным девизом рыцаря: «Во славу баронессы Меренгской, бее, меее».

Было и несколько баклеров, каждый своего цвета и формы и по-своему украшен. Один церемониальный, с ярким рисунком каких-то разноцветных змей или даже гидр, а внутренняя сторона обита мехом, который неровно торчит из-под начищенного металла. Анна уже и забыла, откуда они взялись, скорее всего, были в свалке трофеев броневагона, когда тот достался Лисам. Кто знает, чьих рук было дело сначала создать эти щиты, чьих рук затем носить их, и чьих рук, наконец, убить владельцев, снять баклеры и свалить в подпол.

По центру красовались важные трофеи: три широких, заостренных книзу четырехугольника канзорской пехоты. Два средней тяжести, из отрядов цвайдеров, и один от панцера, солдата элитной тяжелой пехоты; именно их название теперь приклеилось ко всем бронеголовым без разбора. Каждый из канзорских щитов носил по два герба: отрядный знак во весь рост и малый в левом верхнем углу, герб дивизии. Что характерно, малый герб на всех трех щитах был один и тот же.

Лучшим украшением коллекции служил вытянутый и тяжелый миндалевидный капелий, висящий по левому краю. Полностью окованный бронзой, пришедший в Мэннивей откуда-то с далекого юга: он был украшен выступающим рельефным изображением льва и ящера, вставших на задние лапы и сошедшихся в смертельном бою, вокруг них вился замысловатый орнамент с проблесками маленьких ярко-зеленых лепестков, а глаза геральдических зверюг сверкали алым, как и капли крови у них на боках от нанесенных друг другу ран, но это были не изумруды и рубины, а всего лишь застывшие вкрапления блестящей алхимической краски, намертво впаянной в металл.

Лисы давно заметили, что капелий всегда выглядит как новый, потому что разглаживает царапины, выпрямляет вмятины и заращивает расколы, даже возвращает утраченную форму. Сняв его с тела не в меру наглого вожака шайки очень самоуверенных разбойников, Дик сказал, что много за оплавленный и согнутый щит не дадут, потому что его крепость нарушена мощным ударом Дмитриуса, а затем огнем с перчаток Анны. Но уже через неделю, когда его достали из закромов, чтобы продать на лом, щит был целехонек и выглядел на все сто ринов. Продавать его конечно не стали, магическая вещь стоит гораздо дороже, поэтому рачительный и домовитый Кел ждал подходящего покупателя.

Но по-настоящему центральный экспонат темнел чуть выше центра борта, в окружении трех канзорцев. Немного зауженный, в какой-то мере изящный, книзу заостренный острием, а сверху рогатый изгибами двух полумесяцев, он радовал совершенными узорами без малейшей неровности или скола. Их явно сплела властная ладонь мага, а не сработали натруженные руки ремесленника: по центру вился сложный клубок черных роз, шипы короткими иглами ощетинились наружу. Щит старшего офицера клана Шеллардов, черненая лехтовая сталь, ему не нужно быть тяжеловесным, чтобы защищать как лучшие из тяжелых стальных щитов.

Вот только этот несгибаемый лехтовый красавец был расколот — одним ударом, нанесенным прямо в центр. Щит треснул сверху до середины, а в месте удара осталась огромная вмятина от самого страшного молота, который Лисы встречали на своем пути. В глубине вмятины отпечаталась марка «Х», и восстановить щит Эзры Шелларда не могли даже гремлины, их магия стекала с потерявшего силу предмета, не в силах справиться с маркой ярости, с зарядом нульт-энергии, навеки засевшем в щите. Ведь удар по нему нанес Хаммерфельд.

После живой лавины, покорежившей всю повозку, щитов осталась половина, причем, еще с утра большинство из них были треснуты или разломлены надвое, натрое, в общем, находились в самом плачевном состоянии. Но добросовестные сборщики дармового мяса под предводительством Свищура, подобрали все отодранные и разбитые трофеи и принесли их к броневагону — вместе с куском свежезакопченой оленьей ноги и корзинкой из маленьких ощипанных и продымленных птичьих тушек.

Гремлины с их властью над стихией тверди, умели сращивать камень и сталь, менять их форму, достигая нужного быстрее и вернее, чем мастеровые или алхимики. Нехотя, с трудом, их цепким рукам поддавалось и дерево. Причем, чем старше и мертвее оно было, тем охотнее меняло форму под давлением мозолистых лапок и острых коготков. Хотя им было сложнее согнуть бревно, срубленное даже двадцать лет назад, чем сделать из первого попавшегося камня затейливый кувшин. Но одно дело изменить форму предмета, а если речь шла о сращени и того, что еще недавно было единым целым, — то есть, починки сломанной или разбитой вещи, — их магия действовала почти безотказно. Память вещи всеми силами стремилась помочь магии. Наскрежетавшись с поврежденными щитами до полного их восстановления, Ялвик с Ниялвиком еще и прирастили все трофеи к броне повозки, для надежности.

Так броневагон и ехал, красуясь щитами с одной стороны, и полупустым боком с другой. Сзади качался и изредка позвякивал неброский колокольчик со сложной резьбой и сломанным язычком; часто, но еле слышно постукивали о броню почти два десятка железных и бронзовых бирок. Тоже своего рода устрашение, но на самом деле, большинство бирок были лисьи, ведь когда-то они ходили в железе, потом в бронзе, и лишь недавно надели на плечи серебро.

По левому борту повозки приглушенно перестукивались друг с другом звенья невольничьих цепей. А на бортиках крыши висели, обсыхая, постиранные рубахи, штаны да подштанники, два платья и фартук. Алейна истратила все запасы линь-сока, чтобы Лисы могли отстирать со своих манаток землецкую грязь. И то, отстиралось лишь потому, что грязь была свежей и еще не въелась.

Наверху торчала полутораметровая мачта, на починку которой у гремлинов ушло полчаса. В давние дни на ней развевался устрашающий флаг Крушеломов, чтобы и разъезды Кланов, и охочие до чужого добра разорители издалека видели, кто едет, и не приближались к броневагону и не пересекали его путь. Флаг подрался, и с недавних пор на самом верху красовался флюгер — фигурка бегущего Лиса на холме, в окружении сосен и елей. Тонкой работы вещица, окисленное специальным раствором серебро, отливающей ртутным и радужным налетом; с ним гремлины и провозились полчаса сегодня утром. Флюгер назывался «ловец радуг», потому что алхимическое покрытие преломляло свет, и после каждого дождя, вокруг броневагона прозрачно искрились невесомые дуги, возникая и исчезая, ненадолго превращая его в сказочный приют.

Учитывая еще две крутящихся, но сейчас закрепленных и зачехленных малютки-баллисты, несколько бойниц, как сверху в бортиках, так и в каждой из стен, включая заднюю стенку, броневагон выглядел как обжитая походная крепость о шести колесах, с массой деталей, к которым можно долго присматриваться, находя все новые и новые интересных мелочи.

Для Лисов все это было уже совершенно привычным, да и занимало их сейчас совершенно иное.

— Мы трижды облажались, — сказал Ричард, закинув огрызок яблока подальше в чистый, скошенный луг, — пора начинать как следует думать над тем, что делаем.

— Ой, который раз ты это уже повторяешь? После каждого нашего дела, — раздраженно поморщился Кел, который сидел с ним рядом и, для разнообразия, правил лошадьми. — Мы и так все думаем.

— Да? И о чем мы думали, толпой поднимаясь на Холм? Идти должен был я один, метрах в двадцати спереди. Проще пареной репы, а мы забыли, что вообще может быть какая-то угроза, расслабились и поперли гурьбой, как толпа баранов.

— Угу, только если бы рядом не шло ходячее Предвидение в виде дяди Кела, вовремя заоравшего «Назад!», тебя бы разорвало на куски, — усмехнулся светловолосый. — А так, мы сделали может и глупо, но в итоге выжили. Потому что червяк может все в жизни распланировать, но он видит только прямо и не может заметить птицу, летящую сверху. Зато он может довериться дороге, и она его выведет.

— Опять ты со своими неисповедимыми путями Странника! — взвился Дик, которого всегда доставала преувеличенная вера Кела во всемогущество его бога.

Светловолосый заморгал, потом пожал плечами.

— Странника не помню, — сказал он как-то виновато, — а про неисповедимые пути помню.

— Это все заумь, — отрубил Ричард. — Если бы твой Тиат заранее знал будущее и мог предопределять судьбы, он бы давно правил миром.

— Если бы он хотел править миром, — вставила Алейна, сидящая, свесив ноги, наверху.

— Какая разница, как это называть, у него же есть цели? Он бы всегда их добивался и побеждал. Ведь он добрый бог и всегда хочет помочь людям.

— Такой бог мне нравится, — холодно отметил Кел, чуть потягивая поводья.

— По твоим словам, еще и всесилен, потому что знает будущее и может менять судьбы. В мире с таким божеством почти не останется зла, любое действие противников он знает заранее и всех добрых спасет, проведет по ДОРОГЕ СУДЬБЫ, а всех злых угробит… Да будь так, жрецы Странника никогда бы не умирали, темные боги и низверги не достигали своих целей, храмы Тиата не повергали бы враги. Ничего из этого мы вокруг не наблюдаем. Вспомните руины в болотах или беднягу Линдона. Значит, твой загадочный бог такой же, как остальные: что-то видит, что-то нет. Помогает своим жрецам предчувствовать, иногда предвидеть ближайшее будущее или увидеть прошлое. Но не более.

— Что ты всем этим пытаешься доказать? — мрачно взглянув на него, спросил Кел, в необычной для себя манере, молча слушавший длинную тираду, с который был явно не согласен.

— То, что твой бог не вытащит нас из беды многомудрой задумкой хитрых, беспроигрышных путей. Если мы по глупости свалимся в ловушку, там и погибнем. А если нам пару раз повезло, это не значит, что мы все сделали правильно и «дорога нас хранит». Это значит только, что нам повезло, или наших сил в этот раз хватило, едва-едва, — Ричард кашлянул, охрипшее накануне горло напомнило о себе, и закончил уже сипло, — А правильно было пустить вперед не меня, а мою тень. Она бы и подорвалась у обелиска.

Вот с этим сложно было поспорить.

— Сделай мы все совсем правильно, мой ворон прочесал бы весь Холм, а не просто облетел его сверху, — пожал плечами Винсент. — И все-таки отыскал бы засевших в засаде.

— Нульт бы его почуял и развеял, — все еще слегка раздраженно ответил Кел.

— Тогда бы мы еще на подходе узнали, что там засел нульт, — улыбнулся маг.

— Короче, теоретики, — рассмеялась Анна, — давайте решим, что нам сейчас-то делать? Чтобы потом не было мучительно, уж поверьте мне, мучительно больно?

— Ворон летает вокруг, высматривает опасности и все неожиданное. Я иногда смотрю через него. Как обычно. Могу пустить вперед тень Дика, пусть бежит налегке. Хотя пока она просто бежит, никакую засаду не обнаружит. А начнет лазить по кустам, отстанет даже от нашего черепашьего хода.

— Что еще можно сделать? — Анна продолжала стоять на своем. — Чтоб в следующий раз получить от господина Гвента полные счеты камней? Вдруг похвалит, тогда и умирать не стыдно.

Все искоса посмотрели на Кела. Будь тот посвященным, он бы уже знал кратчайший путь до Девятого холма, и получил бы вдобавок смутное предчувствие: ждет ли серьезная опасность на этом пути? А в случае, если все-таки ждет, уселся бы в транс и невидимым духом слетал на разведку. Все эти невероятно полезные дары Странника, не раз спасавшие им жизнь, теперь были недоступны ханте, и это резко снижало ее потенциал.

Алейна не зря сказала светловолосому, что он архи-важен. Если ее можно назвать сердцем Лисов, Винсента мозгами, Анну — когтями, Дмитриуса зубами и броней, а Ричарда глазами и острым жалом, бьющим издали (странный получался лис: бронированный и с луком наизготовку, но жизнь такая, и мы такие) — то Кел был ногами ханты и ее пушистым рыжим хвостом. Благодаря нему Лисы находили скрытые тропы и верные пути, уходили от погони, путая следы. Хвост балансирует на резких поворотах, когда резвый бег заносит несущегося зверька.

Вся лисья хитрость сходилась к Келу и Ричарду, потому что Алейна с Анной и Дмитриусом слишком прямодушны, Винсент, напротив, слишком изощрен, и только рейнджер со жрецом регулярно проявляли правильную, жизненную изворотливость, в итоге позволяя ханте оправдывать свое название. При этом, Кел был еще и лицом отряда, переговорщиком, который с готовностью брал на себя любую встречу и любой разговор. «Стеснение» одно из редких слов, о которых он слыхом не слыхивал. Языкастый, напористый, обаятельный, статный — Кел был всегда уверен в блестящем разрешении переговоров с его, красавца, участием — даже когда переговоры проходили далеко не блестяще.

Теперь от всего великолепия их Кела осталась треть, притом, что как человек он ведь совсем не изменился! Всего лишь пропали дары божества и уверенность в своих силах, а перед ними бледная тень. Как много значило посвящение, подумала Анна, и ее это напугало.

Винсент, сидящий рядом, поймал ее мрачный взгляд, приподнял маску и тихонько, невесело сказал:

— Чем выше силы, которые дает тебе божество, тем выше твоя зависимость от него…

Серый маг опасался не просто так, в своих изысканиях и помыслах он давно уже тянулся к безжалостной Ардат. Но это была скорее идеалистическая и строго теоретическая страсть, какую, наверное, он только и мог питать в принципе. Его платонический интерес пока не угрожал ханте, благо Совершенная находилась на другом конце мира, где восседала на алом троне из застывшей крови поверженных врагов, и Север пока не входил в ее сферу интересов. Ей бы разобраться с соседями, огромными пространствами древней империи Ассирит, где безумные боги истязали целые народы. Нисхождение не убило их, но искалечило и сделало еще более больными и страшными, чем они были в прошлом.

— Я могу призвать волка, — сказала Алейна, видя, что других предложений у друзей нет. — Приручу его и пущу бежать впереди, если он почувствует опасность, по нему будет видно.

— Это было бы неплохо, тени Винса запах не ловят, — кивнул рейнджер, — только никого ты теперь не призовешь.

Девчонка сначала удивилась, потом вспомнила, что все большинство крупных зверей на десятки лунн вокруг остались на той равнине вокруг истерзанного броневагона, и удрученно кивнула.

— Тогда обращусь к Матери, — решила она. — Нам надо понять, как спасти Кела. Давайте сложим верный вопрос!

И вот над этим все дружно призадумались.

Три рассвета спустя с последнего обращения, любой жрец может снова прикоснуться к мудрости своего бога. К неимоверным познаниям о мире и жизни, тысячелетнему опыту, к необъятности взора, что в один миг видит больше, чем может за всю свою жизнь познать обычный смертный.

Анна только вчера спаслась, не скончалась от ран лишь благодаря Исцелению, поистине драгоценному дару богини. Но она все равно считала, что самый ценный дар Хальды — именно ее Мудрость. Хотя, все-таки нет. Самый ценный Воскрешение. Возможность вернуть невозвратное, отвратить неотвратимое, перевернуть законы природы с ног на голову. Поменять все правила игры.

Исцелить, зарастить раны, одолеть болезни и очистить от яда может маг виталиса. В силах магистра этой стихии отрастить руку или ногу, или даже восстановить уничтоженное тело — если сделать этот тут же, пока душа еще не покинула его, и если тело хоть в какой-то сохранности. Но только жрец Хальды, в ранге высокого, сможет вернуть ушедшего за грань, потому что это уже не только магия жизни, но и магия смерти, и магия душ. Вернуть не как другие магии жрецы, не в виде нежити или пленённых душ, не на время, не вселяя уходящих в новые тела, как случилось с Дмитриусом, — а самым чистым образом возвращая к жизни и даруя новый шанс. Воссоздать тело и вложить в него душу.

Сложно не оценить такое сокровище. Но на втором месте в мысленной табели о рангах Анны, и почти так же бесценна — возможность спросить бога о чем угодно, и получить от него ответ. В истории ханты, возможность Алейны и Кела задать ключевой вопрос своим богам уже не раз спасала Лисам жизнь. А полученные сведения меняли всю ситуацию с проигрышной или тупиковой — на с трудом отвоеванную победу.

Ведь любой из богов на порядок умнее любого из смертных. Даже безумные твари, властвующие в Ассирите — каждый из них нечто гораздо большее, чем человек. Личность бога многослойна, устроена совсем по-иному, и восприятие тоже: в том месте, куда бросает взор, божество не только видит настоящее, но сразу понимает ключевое прошлое и провидит ближайшее будущее. Все это единым взглядом, как некую цельность бытия. Поэтому небожитель понимает лучше и видит дальше: где человек осознает лишь костяк причинно-следственной связи, только главные вехи «это потому, что…», божество видит весь процесс целиком, в каждой его мелочи. И знает, на какую из этих мелочей повлиять, чтобы изменить весь исход.

Беда лишь в том, что и другие боги знают. И когда один из них воздействует на события мира людей, все другие получают возможность подобного воздействия, но уже бесплатно, без последствий. Так устроено космическое равновесие: любое вмешательство свыше в материальный мир дает карт-бланш на такое же вмешательство остальным небожителям. Поэтому каждое, даже крошечное влияние сверх тех даров, которые положены жрецам по рангу, качает весы судеб и является разменной монетой в интригах богов. Тем ценнее жрецы, их руками боги обходят вселенское равновесие.

Вторая беда в том, что божество хочет и может подарить своему смертному служителю любой дар, а вот он способен осознать и принять лишь жалкие крохи.

Хочешь взять великую силу из рук Ардат и обрушить на врагов? Но если ты непосвященный, твои руки и воля не удержат дар. Смертоносная волна разойдется вокруг, сметая все на пути, и ты станешь первым, кого она уничтожит. Если ты посвященный и связан узами поклонения с Совершенной госпожой, то поймаешь хотя бы каплю из этой волны, и сможешь показать врагам, что ошибкой было встать на твоем пути. Если ты истинный посвященный, высокий жрец Ардат, твое понимание богини за годы служения кристаллизовалось, а воля многократно возросла, ты возьмешь полные пригоршни дара Совершенной — и враги ужаснутся, увидев, что значит Ее мощь. И только высший сын богини, десятилетия поднимавшийся все выше и выше по лестнице к совершенству, сумеет принять хотя бы десятую толику этой Силы, но и ее хватит, чтобы содрогнулись горы.

Хочешь не воевать, а стать счастливым, прожить жизнь не зря, понять самого себя и прийти к вершинам? Спроси у Хальды — и богиня ответит. Ведь она знает, как. За тысячи лет жизни и сотни лет, которые милосердная управляла империей Хор, она изучила людей, их натуру, пристрастия, силы и слабости. Да схарровы слезы, она создала людей, вылепила нашу расу рука об руку с Гетаром, сумрачным гением, отцом человечества. Хальда выносила первых из нас и отпустила на свободу, в мир, жить. Конечно, она знает людей, каждый из нас для Матери как открытая книга.

Жизнь человека состоит из череды несовершенств лишь с редким проблеском правильных, вовремя принятых и верно исполненных решений. Те, кто научился чаще поступать правильно, добиваются невиданного успеха. А с мудростью Хальды, жизнь станет ровной дорогой вверх: шаг за шагом к воплощению мечты. Ты никогда не совершишь ошибок, которые остальные совершают каждый день, каждый час, мудрость Матери станет частью твоего восприятия… Но увы. Хоть богиня и может вложить в тебя свет истины — ты не сможешь внять ему, потому что ты всего лишь человек. Ее мудрость никогда не станет твоей, потому что твое сознание не способно воспринять ее во всей полноте. Как если бы ты вручил книгу дикарю, не способному читать: он может оценить лишь обложку, но никогда не получит истинных богатств, что у каждой хорошей книги скрыты внутри.

Поэтому боги живут отдельно, а смертные отдельно, в разных мирах, далеких друг от друга, связанных нитями веры и верными сердцами жрецов. Но даже воздействия через служителей, в рамках жесткого закона равновесия — достаточно, чтобы изменить образ жизни всех нас. Даже малой толики мудрости хватает, чтобы увеличить число правильных и своевременно принятых решений жрецом и людьми вокруг него. И этот, общий для всех богов дар своим жрецам, пожалуй, все же круче, чем их отличительные, уникальные силы: Воскрешение Хальды, такой многогранный дар Тиата, как Плащ странника, убийственное Зеркало боли Ардат или Ярость воина, что дает берсеркерам неукротимый Дагоррат.

По крайней мере, так считала Анна, которой уже приходилось сталкиваться с мудростью Хальды и убедиться: богиня никогда не ошибается в своих советах.

Но чтобы уловить малую толику мудрости из безграничного по человеческим меркам океана, нужно задать самый верный вопрос. Выбрать точные слова, которые нужны в первую очередь самому жрецу, они помогут сознанию сориентироваться в момент прикосновения к разуму бога. А уж небесный покровитель всегда старается передать своему посвященному лучшее, что тот способен принять.

— Давайте спросим, что именно с ним происходит? — приценился Ричард, предлагая для затравки примерный вопрос.

— Мы и так знаем, что, — качнул головой серый маг. — Низверг отнимает у него… не важно, что отнимает, память или части души. Точное знание ничего нам не даст.

— Для вопроса Хальде не важно, а вот для него самого очень важно! — вскинулась Анна. — Если отнимает только память, то связь с Тиатом можно восстановить! Кел, попробуй помолиться. Даже если ты не помнишь Странника, он помнит тебя!

Светловолосый кивнул, лицо его было рассеянным, непривычная неуверенность пряталась в углах губ и глаз. Передав поводья рейнджеру, он отвернулся и глубоко задумался.

— Может лучше так: кто может спасти Кела?

— И это мы знаем. Кто сильнее всех на сотни лунн вокруг? Разумеется, Хилеон, — пожал плечами рейнджер. — Если бы мы могли р-р-раз, и свалиться ему на голову, так бы уже и сделали. Но кстати, ведь Гвент наверняка передал Хилеону, что произошло.

— Тогда где же он? — горестно вздохнула Алейна. — Ани, попробуй позвать?

Вообще-то, у Анны был способ привлечь внимание Светоносного. Неверный и неясный, потому что подарок Хилеона не предназначался для этого. Но однажды он уже спас ей жизнь.

Вытянув из-за пазухи крошечное стальное зеркальце, девушка попыталась пускать солнечного котенка, но свет растворялся в зеркале, и оно отражало на колени и руки только смутный, туманный блик. Солнечный котенок не появился.

— Небось бродит по темным мирам и ищет Первый обелиск, — пожал плечами Ричард. — Потому и не слышит, что тут у нас, наверху.

— А может, просто без сил уже, — пожалуй, излишне резко вступилась за Светоносного Анна. — Сколько можно решать проблемы всех вокруг? На это не хватит и божественных сил! Кланы сбежали, бросили свой народ, остались только ханты да Хилеон. А он же не бог какой…

Алейна согласно кивнула:

— Говорят же, только недавно порвал многоножку, которую армии всех княжеств пятьсот лет назад не смогли разобрать. Сколько же сил он, наверное, потратил!.. Вот и не отзывается.

От появления Фариаллы, гигантской кольчатой твари из-под семнадцатого Холма, содрогнулась вся Древняя земля, все Ничейные земли, да что там, все королевства вокруг. Низверги не вырывались на свободу уже как минимум лет двести, но эта неразумная и почти неуничтожимая тварь была слишком могуча, и как только Охранная сеть пала, принялась разрушать свою тюрьму. За несколько месяцев подточив и обрушив все внутренние обелиски, Фариалла выбралась на поверхность и билась в гигантских огненных цепях, пронизывающих ее насквозь и предназначенных при любом движении прожигать ее плоть, чтобы свалить искалеченную, обездвижить, пока она снова не регенерирует и не предпримет новую попытку выбраться из пут. Но за столетия мучений, погребения тварь зарастила обугленную плоть двойной броней изнутри, и огненные цепи, поймавшие ее, сами оказались пойманы в бронированных кольцах ее тела. Обматывая их вокруг старшего обелиска на своем Холме, который разрушал всю враждебную магию — многоножка крушила друг о друга обе последних преграды, удерживающие ее.

Лисы в то время были глубоко под землей, во владениях древнего владыки Хорады, и искали семь артефактов-колец, которые он создал своим ученикам. И только выбравшись на поверхность (без единого, кстати, кольца), узнали, как все разрешилось.

Весть облетела окрестные королевства за час, корабли небесных флотилий возникали в небе над Холмами и реяли, пестря разномастными парусами, высматривая детали происходящего. Весь континент встал на дыбы (а Лисы все пропустили!). Магистры стихий, бароны и короли собственной персоной выступали из порталов; королевские ханты, в платиновых бирках, оккупировали Гершин, богатый район Мэннивея, прижав всех к ногтю и координируя план атаки — но атака такого масштаба могла повредить защиту окружающих Холмов. Как и действия самой многоножки, которая могла выбраться на свободу с минуты на минуту. Ситуация была близка к безвыходной: атаковать — значит повредить защиту соседних низвергов и в конечном итоге дать им шанс выбраться; не атаковать — значит рискнуть все той же защитой, которую Фариалла в силу одного только размера (чуть ли не в милю длинной!) может смести на своем пути; а затем она выйдет в жилые регионы, и устроит там ад, какой устроила пять столетий назад в поселениях канзов.

Хилеон возник на совете и сказал: «Я знаю, как ее убить». Не загнать обратно под Холм, он сказал, а убить. Убить низверга. Все заткнулись и стали слушать. Откуда знает? Потому что участвовал в предыдущем упокоении Фариаллы. Да, пятьсот лет назад. Да, это он создал огненные цепи, они не огненные, это разящий свет. Нет, тогда не мог уничтожить тварь, был молод. Да, с тех пор стал гораздо сильнее, и теперь может. Да, стал гораздо сильнее, находясь в заточении, хватит вопросов, она уже вырвалась.

Архимаги и боевые корабли обрушили на тварь все сдерживающее, что могли. Вздыбленные скалы, тиски тверди, оледенение рек, титанов ветра, силовые купола. Их задача была не пытаться убить тварь, а пытаться удержать ее на семнадцатом Холме. Размер многоножки был столь велик, что попытки раскрыть арку в грань Огня и выдавить ее в царство стихии так же не удались. В арку не влезал даже ее хвост.

Хилеон и еще два магистра нокса, сильнейших магов распада и пустоты на всем Севере, шагнули туда сквозь пространство. Дальнейшее не поддавалось описанию, говорят, что на Холме сплелась бесцветность ничто и ярость света, Нокс и Аурис, две противоположных мировых стихии соединились, а соединившись, привели к сильнейшим разрывам реальности. В обычном случае это просто уничтожило бы весь Холм, несколько десятков километров вокруг, и всех находящихся поблизости живых существ. Но Хилеон направил силу стихий так, что все разрывы пространства сошлись в Фариалле, ее тело разорвало на тысячи кусков. А когда ошметки и обрывки ее тела, каждый размером с дом или с небольшой холм, низверглись в разверстый провал, недавно бывший холмом, Светоносный сказал магам распада отступить. И обрушил на останки многоножки свой разящий, а вернее, испепеляющий свет.

Когда пламя угасло и съежилось вокруг горы намертво спекшегося пепла, Хилеон вышел оттуда серый, блеклый и бессильный, как тень. Не объясняясь с королями, он сгинул куда-то в свои тайные чертоги. И вот, видимо, до сих пор не вернулся.

Говорят, что второй консул Руниверситета, архи-магистр Аврелий Грецин, покидая координационный совет, высказался резко, в сердцах: «Отступник вернул свои силы за два месяца. Он явно в сговоре с Богиней. Дальше будет хуже». Официального подтверждения или опровержения этих слов Руниверситетом дано не было, но Лисы знали, кто такой Аврелий Грецин, и почему он так говорит про Хилеона. Они были в тот жаркий полдень на сорок третьем Холме…

— Тогда давайте спросим, как мы можем его спасти.

Мысли Анны вернулись к молитве о судьбе Кела.

— Ну… да, — ответил Винсент.

Все обдумали этот в общем-то очевидный вариант и признали его самым верным.

— Упор именно на то, что в наших силах, — уточнил маг. — Что нам делать вот прямо сейчас, чтобы вернуть его?

Алейна кивнула и сосредоточилась. Анна с Винсентом тихонько отодвинулись, чтобы дать ей больше свободного пространства, не стеснять своей тенью в яркий солнечный день. Минуту наверху была тишина.

— Твой сын в беде, Мама, в смертельной ловушке, пожалуйста, помоги! — взмолилась Алейна. — Позволь стать частью твоего знания, подскажи, что нам делать, чтобы спасти его? Что мы можем, что должны прямо сейчас и потом, чтобы вызволить его и вернуть?..

Молчание воцарилось над броневагоном. Скрипели колеса, деревом и железом отдавалось на ухабах все тело лисьей крепости, негромко звенели цепи, позвякивал колокольчик, молчали люди.

Черноволосая видела, как Алейна резко побледнела. Закрытые глаза дрогнули и зажмурились, ладони вскинулись и укрыли низко опущенное лицо. На сердце у Анны стало паршиво, как давно уже не было. Даже сегодня ночью, когда он лежал, лицом вниз, в грязи.

— Низверг скоро придет снова, — сказала Алейна, поднимая голову и опуская руки. Она с трудом смотрела друзьям в глаза. — Хальда сказала… лучшее, что мы можем… мы должны… быть с ним до самого конца. Не оставлять его.

— Так как его спасти?..

— Никак. Нам не справиться с низвергом. Мы ничего не можем сделать.

Все уставились на Кела, который молча сидел, глядя в сторону, и лишь тихонько вздохнул, услышав ее слова.

Броневагон окутало мрачное раздумье, и хотя он продолжал катиться по дороге вперед и вперед, ощущение было, что Лисы заехали в тупик. Каждый мрачнел по-своему: Алейна уставилась в одну точку, разбитая и отчаявшаяся; Кел смотрел вперед отрешенно, утонув взглядом в извивах дороги.

По Дмитриусу сложно было сказать, мрачнее обычного он или нет. Иногда он вообще выпадал из реальности, потому что когда ты весь день, всю неделю и весь месяц безвылазно в железном гробу, не чувствуешь ни рук, ни ног, ни голода с жаждой, ни холода, ни тепла, вообще ничего, кроме узкого кольца вокруг бледным, черно-белым зрением и широкой сферы невероятно острым слухом, избыточно чувствительным к любой вибрации, ты поневоле регулярно отключаешься от внешнего, впадая в тишину. Более того, когда у тебя нет гормонов, исчезает половина эмоций, а вторая половина становятся псевдо-эмоциями, фантомами разума, у тебя становится все наоборот, не как у живого. Живой сначала чувствует, а потом осмысляет. Ты сначала осмысляешь, и вспоминаешь или задумчиво решаешь, что должен по этому поводу чувствовать. А затем это чувство, вернее, воспоминание о нем, проявляется внутри. Забавно и жутко.

Еще, когда у тебя нет мозга и нервов, то твоя память уже не глубокий лоскутный поток, не обрывистый хоровод цельных и многогранных образов, а нечто двумерное, четкое и послушное, как просмотр галереи картинок, одной за другой, щелк, воспоминание, щелк, где же оно, а, вот, слева по линии времени, тысяча сто семнадцатое, исчисляя назад. Зато вся память абсолютна, ты внезапно вспоминаешь всю свою жизнь, включая те самые ранние годы, которые не сохраняются в осознанной памяти — но все равно не исчезают, и теперь, когда они не разложены на составляющие в глубинах мозга, а отсортированы по картинам в бесконечной стопке твоей жизни, ты можешь вернуться к любой из них и вспомнить, а вернее, узнать, каково было тогда. Или тогда. Или тогда.

Стальной шел как шел, размеренно переставляя ноги, а гремлины внутри него как обычно спали. Яркий день был им не по душе, и, если ситуация не требовала иного, они выходили охотиться и вести светскую жизнь строго по ночам.

Винсент напряженно думал и искал выходы из безвыходной ситуации, его мантия подергивалась какими-то замысловатыми тенями, словно на серых полах рисовался один план спасения за другим, но каждый из безумных помыслов вскоре стирала раздраженная резкая рябь. Выхода не было.

Анна впилась пальцами в обитый железом бортик, потому что иначе руки сжимались в кулаки и это мешало думать. А мысли были о том, что друзья могут дать человеку, которому осталось быть на свете ну, например, один день. Истерично-фальшивый праздник, все тебе, все ради тебя? Кто сможет смеяться и радоваться, зная, что скоро верный товарищ умрет? Даже если это нужно для того, чтобы отвлечь его от тяжких дум.

Вести себя как ни в чем не бывало, затеять длинный душевный разговор? Но это те же самые попытки отвлечься от правды, от нее невозможно отвернуться и спрятаться, она всегда будет стоять у тебя перед глазами и строго смотреть.

Проявить ласку и любовь? Конечно да, но не сидеть же, обнявшись, десять часов подряд. Прекрасные чувства не могут длиться, повседневность погребет их под кучей рутинных событий и дел.

Хотя бы просто позволить ему спокойно побыть наедине с самим собой? Но как быть с их задачей, походом к девятому Холму, со всей архи-важностью и срочность этого похода. Холмы трещат по швам, низверги рвутся на свободу, а теперь, оказывается, тысячелетние пленники общаются между собой и заключают союзы. Во что превратится мир, если они сумеют выбраться?.. Лисы не могут ради Кела остановиться и провести день в глухом лесу, как не могут и отпустить его куда глаза глядят, попрощавшись заранее — это и бесчеловечно, и против мудрости Матери, которая недвусмысленно дала понять, что друзья должны быть вместе с гибнущим до конца.

Так что же делать? Попытаться вернуть ему долг? Те улыбки и заразительную веру в себя, те искры смеха, которые носились над ночными кострами лисьих привалов, когда он смешил всех шутками и историями? Было бы здорово, но Анна плохо умела шутить, смешить и рассказывать были да небылицы. Сложно стать душой компании, коли ты никогда ею не был.

Черноволосая не видела ни одного настоящего, правильного выбора. Получается, и здесь они подведут Кела, не могут ни спасти его, ни даже как следует провести с ним последние часы!

Мысли Ричарда, еще более взбудораженные, метались меж двух огней: то обращались к спокойной фигуре светловолосого смертника, и бились в безвыходную стену в поисках хоть какого-нибудь пути; то возвращались к сгорбленной и потерянной Алейне, и рейнджер все не мог забыть ее лицо: встрепанные волосы, потемневшие зеленые глаза и жалобно поджатые уголки обычно смешливого рта. Ее губы трепетали, руки жались друг к другу, а кончики ушей стали совсем алые, когда девчонка сказала: «Ты был мой охотник», глядя ему в глаза. Такой недавний и такой недолгий разговор казался ему таким старым, и засевшим так глубоко внутри. Как странно понимать, что несколько сказанных фраз навсегда ломают одну судьбу и воздвигают другую.

Всего час назад Алейна встрепенулась, увидев замелькавшие по левой стороне дороги ярко-красные ягоды.

— Сахра! — тонкая шейка, немногим толще ее же косы, изогнулась, в рыжих завитках на затылке заиграло солнце.

Ричард послушно притормозил лошадей. Все знали: если юная травница приметила полезное, нужно остановиться и дать ей время, пусть соберет ценную травку или редкий корешок. Из них Алейна сотворит мази и отвары, от которых в нужный момент окажется премного пользы.

Груз вины давил на рейнджера, и когда стройная девчонка соскочила вниз, подоткнула подол платья, из-под которого торчали штаны, и навесила на пояс свои травничьи сумы, он двинулся вперед, раздвигая для нее густые, колючие кусты со сладкой алой ягодой. Остальные с пониманием промолчали им в спины.

— Алейна, — сказал он, когда броневагон скрылся за зеленью густых сахровых зарослей и колоннами сосновых стволов. Рыжая, пригибаясь, скользила под колючими ветками, двигалась вперед, уходя от своих, чтобы они не услышали того, что они с Ричардом собираются высказать друг другу.

Теперь она удержала взволнованный вздох, остановилась, облюбовав хорошо висящую, тяжелую ветвь, густую гроздьями красных ягод. Тонкие пальцы летали туда-сюда, аккуратно выкручивая сладкие сахры из раскрывшейся и уже подсохшей на солнце кожуры, опуская их в берестяной кузовок.

— Я виноват, — сказал Ричард. — Поддался этой мерзости и чуть не убил тебя. Ты можешь подумать… что я тебя предал.

Его грубые ладони сомкнулись одна на другой, руки не знали, куда им деться и жались, потерявшись на чужой, неизведанной территории — ведь разговор о чувствах находится за десятки лунн от привычных рейнджеру весей: поляны, где удобно поставить шалаш, речки, где ловится рыба, сухолома, из завалов которого так просто наломать веток, чтоб развести костер. Или высокого пригорка, с которого любо-дорого стрелять, легко и точно посылая в цель стрелы, одну за другой.

— В чем ты себя винишь? Это такая же магия, как песня сна, — сказала Алейна напряженно, не глядя на него, только резко срывая ягоды, одна из них лопнула и обдала ее руки красным соком. — Кто-то преодолел и не уснул, кто-то поддался и уже не может встать. Тут нет твоей вины.

Девчонка утерла руку о замшевый наколенник.

— Это другая магия, — покачал косматой, нечесаной головой Дик. — Сну поддается тело. Изнеженный, привыкший к пуховой перине, не закаленный в походах человек. А этому наваждению поддается разум, душа. Я… был уверен, что она самое главное в мире. Что ради нее можно сделать что угодно, даже убить себя. Даже убить тебя.

Алейна смогла посмотреть на него, на секунду, сложно было понять, что выражает ее ровный взгляд и скривленная, прикушенная губа.

— Но когда я пришел в себя, то сразу понял, какое это ненастоящее. Оно как прорастает изнутри, и подменяет все чувства, все исчезает и остается один тупой восторг. Она красивая? Восторг. Властная? Восторг. Она презирает тебя? Все внутри… хочет еще. Получается, что человек как механизм, нажми рычаг, будет работать, хочет того или нет… Больно? Пусть будет больно, хочу служить… госпоже. Только это и важно.

Лицо рейнджера потемнело от стыда. Он говорил с большим трудом, но говорил, словно скрежетали мельничные жернова, и в пыль истирались мужская гордость, достоинство, уверенность в себе. Но Ричард был и без этого тертый малый, кто знает, сколько таких унижений он уже перенес, поднялся, отряхнулся и зашагал дальше в глубь леса. Алейна смотрела, как ее охотник наказывает себя за малодушие, но ведь малодушия не было. То, что в его сердце не было любви к ней, это итог их встречи. А не его вина. Нельзя винить человека в том, что он не любит тебя.

— А когда тот восторг исчезает, остается пустота и ярость, — сказал Дик. — И теперь я все время чувствую пустоту. Нет чего-то, хотя ведь раньше ничего и не было, но пустоты не чуял…

Он был сбит с толку, широкая ладонь скребла куртку на груди.

— Пустота там, где нет любви, — ответила девчонка, утерев тыльной стороной ладони лицо. — Когда она есть, сильная любовь хоть к кому-то, Ареане в тысячу раз сложнее заполнить это место собой. Прорастить там свой образ и затмить человеку разум. Но если любви нет, если там, где она должна быть, только пустота — демонице легко овладеть человеком. Будь ты хоть десять раз мужественный и сильный, ты перед ней не устоишь.

Она замолчала и только собирала ягоды, они алели одна к одной, заполнив уже треть до того пустого туеска. Ричард, как зачарованный, следил, как сосредоточенно движутся ее руки, такие слабые, но смелые и подвижные; ему захотелось поймать ладонью ее ладонь, как мальчик когда-то любил накрыть рукой порхающую бабочку, поймать и тут же отпустить, пока она не повредила крылья, пусть дальше летит. Зачем тогда ловить, если не поймать, если она даже не успеет махнуть крылышками и пощекотать тебе ладонь? Чтобы на краткую секунду стать ближе к чуду.

— Я никогда, — сказал он хрипло, — не смотрел на тебя так, Алейна. Ты еще девочка, я уже… Ты из своего храма, ты из света. А я из кустов, из лесу, из шалаша. Ты из высокородных, а я из грязи. Я думать не думал, что ты… я… Мне надо защищать тебя, как остальных. Больше остальных. Я дал себе слово, защищать тебя.

— Почему? — она впервые за сегодня посмотрела на него открыто и прямо, с глазами, в которых светлело распахнутое зеленое небо. — Почему защищать?

— Потому что ты из света, — просто повторил он. — Потому что ты заботишься обо всех, о друзьях и врагах, а так никто не делает. Ну, почти никто.

— Лисы так делают, — легкая, едва заметная улыбка коснулась ее губ.

— Поэтому я и путешествую с Лисами.

— И я.

Алейна кивнула. Прерывисто вздохнула и снова спрятала взгляд, отвернулась, медно-солнечно поблескивая косой. Туесок был полон на две трети, и руки ее сосредоточенно порхали туда-сюда, изредка подравнивая ровно уложенные ягоды.

— Я не из высокородных, — сказала она наконец. — Просто меня в детстве взяли в Янтарный Храм, чтобы учить. Мама Элинка у меня швея, а отец мой Бриньольф, охотник. Мы жили в бору, но на склоне белой горы, там, где сосны и ели переходят в березы. У лёдов всегда так, испокон веку мы, рыжие, живем в лесном королевстве, и муж всегда охотник, кто бы он ни был, а жена всегда швея. И сказки наши всегда про охотника и швею. Охотник подстрелил медведицу, а это заколдованная дева, он ее выходил и колдовство распалось. Она сшила из медвежьей шкуры куртку для него, из волос своих сплела оберег, он прошел весь лес и принес птицу-золотицу, она украсила перьями платье, и в золоте вышла к нему.

Алейна посмотрела в глаза Ричарда и побледнела, а кончики ушей покраснели, как ягоды сахры.

— Ты был мой охотник. Я была девочкой, когда смотрела на тебя в поисках сказки. Но ты не из сказки. Ты из жизни. Ты из другого леса, из лесорубных поселков Мэннивея, где ругань и дым, из степных рощиц Ничейной земли, где кочки да камни, да прячутся грабители и беглецы. Ты заражен мрачным лесом Холмов, где неслышно ходят древние тени, звенит и гудит сплетенная магия, где искажение обступает со всех сторон и проникает в тебя, как не прячься, как не старайся закрыться от него…

Ричард молчал, что-то теснилось в него в груди и не давало дышать. Сдвинутые к переносице брови, нахмуренный взгляд, он будто пытался не дать ее словам проникнуть в его сердце, будто хотел закрыться щитом от солнечных стрел правды, которые втыкались в него одна за другой. Но как не закрывайся, ее слова проникали в него.

— Я задержалась в девчонках, — сказала Алейна, гордо вскинув подбородок. — Хватит сидеть на берегу ручья и мечтать, глядя, как бежит и играет на солнце вода. Я далеко ушла от дома, поэтому, — голос ее дрогнул, — забираю обратно свои взгляды и свои слова. И улыбки, что тебе раздавала… без всякой меры. Забираю.

Туесок был почти полон, Ричард вдруг почувствовал, что в том месте внутри него, где весь день тянула непривычная пустота, теперь алеет сахра, лежащая одна к другой, чистыми и ладными рядами. Но Алейна закрыла ягоды крышкой и затянула сверху шнурком. Утерев лоб, она снова глянула рейнджеру в глаза, и там было виноватое, неловкое, но доброе, детское, но уже взрослое, улыбчивое и прощающее, грустное и решительное. Как же все это разобрать!

— Забираю обратно, и ты ничего мне не должен. Как и не был должен.

Посмотрев на него и не увидев попытки возразить, девчонка тряхнула головой, рпешительно развернулась и двинулась к дороге, к своим.

Ричард смотрел ей вслед, на стройные, не знающие устали ноги, на ее старательные руки, замершие, придерживая поясные сумы. На узкую спину и беззащитные плечи, плавный скат кожаной юбки поверх штанов. На медно-золотую косу-сокровище, которую она так берегла, которую так привольно, наверное, расплетать и заплетать, а еще намотать на руку и держать, ласково, но крепко, когда целуешь ее спелые губы, поднятые к твоим. Ричард смотрел на вплетенную в медь вышитую зеленую ленту, которую он купил ей в Богатке, на ярмарке месяца Цвета. Которую она не вспомнила снять и вернуть.

И все переворачивалось внутри, там, откуда он всю жизнь старательно выметал сорняки, где царили тишь да гладь, а после вчерашнего тянула холодная пустота. Если то были не сорняки? Те голые колючие ветки, если бы он дал им налиться силой, зазеленеть и расцвести, смогли бы они подарить полное сердце алых ягод?

Пригоршня сахры тяжелела в груди у Ричарда, ягоды не выросли там, но оказались внезапно, уложенные парой ее старательных, чутких рук. И все переворачивалось внутри, теперь, когда она уходила прочь, теряясь в зарослях и траве. Как та беспечная маленькая косуля бежала на зов матери, а он стоял, целясь в мелькающую в ветках гладкую спину, но так и не выстрелил, отпуская ее — потому что она была из светлой стороны леса, не стоило бить ее ради шкуры, мяса и жил.

И он отпускал Алейну, не позвал ее, не издал ни звука ей вслед, потому что так было правильно, для всех. В конце-концов, у меня есть долг, закрыл глаза Ричард, стараясь дышать, как его и учили, размеренно и глубоко. В конце-концов, я обыскал солдат Штайнера и ничего не нашел, чтобы они смогли сбежать.

Сбежать, Ганс, не пытаться завербовать или убить девчонку, а просто сбежать, тупой и упертый ты сукин сын, не понимающий, что реалии важнее установок. А я понимаю. Алейна дороже низкоранговых собратьев-церштурунгов, но как бы бесценна она не была, я должен оставаться на пути долга. Во славу Чистоты.

Ричард давно уже заметил бледно-серого ворона, замершего в гуще сосновых крон. Винсент не чурался лезть в дела собратьев и подслушивать их разговоры, просто чтобы быть в курсе. Маг не страдал чистотой морали, и Ричард его за это ценил, зная, что это пригодится в будущем; а пока изучал особенности серой магии, чтобы в нужный момент эффективнее преодолеть ее. И даже называл мага учителем, что тому очевидно льстило. Но Дик уже давно просчитал серого интригана, поэтому знал, что где-то в ветках сидит ворон. И сейчас он отвернулся, шепча так, чтобы ворону не было не видно и не слышно:

— Во славу Чистоты.

Старые, такие родные и значимые слова успокоили его. Когда вспоминаешь о великом и огромном, о том, чем живет и без чего гибнет мир, любые личные ценности уменьшаются в весе, отходят на второй план. Уже не так больно, что ты отпустил ее, и она ушла навсегда.

Рейнджер развернулся и двинулся вслед за жрицей, возвращаясь к… своим.

— Лес такой пустынный вокруг, — сказала Алейна, поежившись.

— Еще бы, — кивнул Винсент. — Кричавший собрал всех зверей и погубил большую часть из них.

— Их Сова погубила, — сжала губы рыжая. — Что за Хранитель такой, уничтожает все, что встает у нее на пути.

— Погубил их именно тот, кто кричал, — не согласился маг. — Нельзя переть на порождение нокса и тьмы, живого стража ночи. Низверг должен был понимать, чем все кончится: он глубоко под землей, в плену, дотянулся наружу малой частью силы. А Сова здесь во всей полноте права, все Холмы ее место силы. И, по-моему, она самый могущественный дух, которого мы видели. Хотя, конечно, много ли мы встречали духов… В общем, он или глупец, или сознательно пожертвовал зверьем. Там, где он мог только направлять животных, она может раскрыть портал в бездну. И что звери могут против бездны? Да и мы бы в ней, уверен, не выжили.

— Слава Матери, — искренне и тихонько сказала жрица. Остальные кивнули, соглашаясь и вспоминая спасительный свет, расколовший ночь.

— По-моему, — сказала Анна без всякого выражения, и все взглянули на нее внимательно, потому что помнили о ее немом разговоре с ужасающей Совой после того, как та убила все живое вокруг и едва не сбросила Лисов одно из бесчисленных измерений тьмы. — По-моему, эта тварь посильнее половины низвергов. Ну ладно, не половины. Но многих из них.

— И почему она вообще защищает Холмы? — спросила Алейна, глядя на рейнджера. Он все-таки был местный и мог знать.

— Да ничего про нее особо неизвестно, — пожал плечами Дик. — Лет восемь лет назад появилась, говорят, сама из-под Холма. Может Гвент что-то об этом знает, но вроде это были высшие силы. Те, кто ее вытащил и поставил здесь служить.

— Боги?

— Богов тогда еще не было. Они только готовились к возвращению.

Анна кивнула, вспоминая бесконечно презирающий и равнодушный взгляд бездонных черных глаз. «Я ночь», сказала ей Сова, глядя сверху-вниз. Будто Анна это и без нее уже не поняла.

Что-то поставило Сову на службу в Холмах, и с тех пор она возглавляет духов, оберегающих древнюю землю. Наводит ужас на мародеров, рискнувших пограбить Холмы, хотя такие редко встречаются.

— А бедных, ни в чем не повинных животных ужасно жаль. Что же за вождь стаи такой, так безжалостно всей стаей пожертвовал? Все друиды и зверьмастеры заботятся о жителях леса, а этот…

Зверей вокруг действительно не было. Скорее всего, все более-менее крупные бежали из этих мест, объятые сильнейшим инстинктом и ужасом. Ушли в чужие ареалы, в нарушение привычного порядка вещей. Кромешный ужас, который они испытали, пересилил.

— Зато птиц полно, посмотри на этих наглецов?

Птичье пение вокруг было главной темой в шумящей кронами музыке леса. А на борту броневагона сидело несколько зубарей, которые совершенно не боялись людей. Двуногие в Холмах бывали нечасто и, разумеется, практически не охотились — пришедшему за кольцо обелисков не до охоты, он старается сделать все, ради чего решился войти в страшные земли, и убраться отсюда как можно быстрее. Поэтому примерно пять тысяч лет здешние птицы не знали опасности, которую несет с собой человек. Это сколько птичьих поколений?..

— Счвирк, — просвистел-проклекотал зубарь. И примерился к обшивке броневагона, стукнул мощным клювом. Оценивающе наклонил голову, прислушиваясь к отзвуку, мол, что там внутри, есть лакомые залежи? Зубари своими сверх-крепкими клювами дробили камень выколупывали из камней вкрапления слюды или кремня, и лесной бог знает, чего еще. — Счвирк?

— Шшшррр! — тут же выскочил из амбразуры Ниялвик. — Шшшррр!!

Старший по рангу сын той же стихии, земли. Птичек как ветром сдуло.

— Вот что, — сказала Анна, внезапно устав от унылости всех вокруг. — Давайте-ка сыграем в «Королей и низвергов».

Эта идея была встречена одобрительным ворчанием и возгласами со всех сторон. Даже Дмитриус оживился (в почти буквальном смысле слова, выпадая из спячки) и немного невпопад сказал: «Хочу».

Винсент уже формировал длинными пассами странное существо из тени, вот сгорбленный балахон, горестное лицо с бледными горящими очами, вот скрюченные руки, кандалы и цепи, свисающие с них.

— Хозяин, о, Хозяин дорогой! — горестно проронил карлик из мглы, еще не до конца завершенный, но уже осознавший себя. — Титаном мысли и усильем рук, меня воздвиг ты днесь из вечной ночи. Из смерти пробудил и жизнь вдохнул. И как ты можешь быть таким жестоким?!.. Как здесь ужасно, шумно и светло… Свербит в ушах от ветра, ну а солнце — меня сжигает карою небес. О боги тьмы, сгуститесь темнотой! Пусть Ночь разрушит нити жития. О мастер мой, верни меня домой — в чарующий покой небытия…

— Лошади, — холодно приказал Винсент. — Быстро.

Охая, шаркая стоптанными сапогами по воздуху, звеня цепями и причитая пятистопным ямбом, карлик перетек с крыши броневагона прямо на козлы, пройдя сквозь железную обшивку бортика и бревна стены, словно ватное темное облако. Флегматичные грузовозы холмичей вздрогнули от звона кандалов и занудного, подвывающего голоса карлика, и Алейне пришлось успокаивать их мановением рук и алыми ягодами сахры, впрочем, это было на пользу всем, девчонка снова почувствовала себя полезной и приносящей в мир что-то доброе.

Половину туеска уже разобрали на лакомство, даже гремлины проснулись и вытребовали награду за все ратные и трудовые подвиги. Распихав сахру за обе щеки, Ялвик и Ниялвик, довольно гундося, вперевалку скрылись в недрах броневагона, где царила изрядная жара и духота. Впрочем, детям тверди, рожденным на глубине нескольких километров, перепады температуры и давления были что едва заметный сквозняк. А вот счастья и сладости полный рот.

— Дайте и мне ягодки, — внезапно сказал Дмитриус. Все заржали, но оказалось, он не шутит, а всего лишь хочет засушить с десяток алых сахр, и спрятать их на будущее в сейфе, чтобы выдавать гремлинам за особые заслуги.

— Ну и чего я лазила, собирала, — улыбнулась Алейна, — когда почти не осталось уже. В следующий раз все пойдут.

Кел тем временем сдержанно улыбнулся, ведь ягода была такая свежая и сладкая, что улучшала даже самое паршивое настроение. Отряхнул руки и вытащил из своей бездонной походной сумки колоду черных карт с серебряными оттисками на них. Рубашка была красива, как картина: на ней восемь разноцветных лун Инрана летали вокруг девятой, Ржавой луны.

Вообще-то, это были карты луномантов, какая-то гадательная мистика, причем, высокого ранга — умеющий человек с их помощью мог бы провидеть настоящее и предсказывать будущее. Говорят, несколько таких людей еще оставалось в мире, где-то они жили, неузнанные, колесили дороги земли, но ханте ни один из них не встретился. А вот колода прибилась Лисам в лапы, совершенно неожиданным образом, и теперь они таскали ее с собой и не продавали, соблюдая данное хозяину слово: если они еще когда-нибудь встретятся, старик сможет выкупить у ханты свою колоду.

Руки светловолосого ловко тасовали большие черные карты.

— Раздавай!

— У меня Нищий, — сказал Ричард, демонстрируя, чего ему досталось.

— Смерть, — фыркнула Алейна, показывая костлявую серебряную фигуру с двумя черными крыльями и серпом в костяной руке.

— Калека, — пробасил Дмитриус. — Гым-гым.

— Принцесса! — Анна вскинула руки, получив любимую карту.

— Дух болота, — приподнял одну бровь серый маг.

— А я Пес, — удивился светловолосый, и даже повертел карточку в руках. — Кому-нибудь раньше выпадал Пес?

Все качали головами. Колода была здоровой, больше ста карт, и многие из них Лисам в игре пока не встречались.

— Первым ходит Калека, — напомнил Ричард. — Как самый несчастный.

И правда, вокруг бедняги без ног и с одной лишь левой рукой было две маски, и те белые. Практически слабейшая карта в игре, слабее только Низверг, у которого масок много, но все мертвы и черны. Хотя, если есть даже одна живая маска, то чем ты слабее, тем проще тебе расти, а чем сильнее, тем проще падать.

— Давай кости, — потребовал Дик, и светловолосый вывалил на крышу три десятигранника.

— Ну, ходи, Калечный!

Эйфория захлестнула Лисов, как всегда бывало с этой удивительной игрой. Черные карты сверкали серебром, алые и белые маски на них подмигивали игрокам, и то алели, то белели, исходя из событий, происходящих с героями.

— Я воевал за Эдмунда Ланкастера! — сообщил Калека с карты. — Знатно мы побили канзорских псов!

Увы, канзорские псы вернулись пять лет спустя, когда изобрели огнестрел, и роты штрайгеров вломили ланкастерской коннице так, что их потомки до сих пор помнили. Самих Ланкастеров сожгли на синих кострах, а их детей вполне милосердно определили в рабочие лагеря. Было это лет шестьдесят назад, но, как ни странно, карты создали гораздо раньше. Лисы не знали, когда именно, но может и до Нисхождения. Они переходили из рук в руки — и воспоминания игравших, их чаяния, откровения и мечты запечатлевались в мистических черных листах. Когда-то старый ланкастерский солдат проигрывал последние крохи жалования в задымленной таверне со сломанным очагом, и его хриплая одышка и сбивчивые ругательства передались Калеке. Хотя эта карта говорила и другими голосами, рассказывала и другие истории…

Калека встретил Лекаря, и, исцеленный, внезапно обратился в Купца. Вот уж повезло.

— Лучшие кошельки и пояса! — убеждал он. — Вы мне деньги, я вам кошелек!

Дух заманил первого встречного Странника в болото и утопил его, получив Слугу. Однако, Слуга нарвался на разбойников и погиб. Пес попал в бродячий Цирк, и сразу стал на обе маски счастливее, видать, хозяин попался хороший. Две белых маски покраснели прямо на карте Пса, стоило положить ее на карту Цирка. Черные прямоугольники сами знали, как реагировать друг на друга, а игроки не исчерпали пока и десятой доли комбинаций, и каждая партия приносила пригоршню новых открытий. Что будет, если Низверг встретится со Смертью? Пока никто в ханте не знал. А ведь Смерть была самой сильной картой в игре, наравне с Драконом. Но и Низверг, если пробудить его сердца, им не уступал.

И вот, костлявая повстречала Солдата, глупо растратила свои козыри и проигралась в пух и прах. Что поделать, Алейна совершенно не умела играть, а может, не желала подыгрывать Смерти и боролась с ней даже так, даже здесь. Со вздохом фигурка на карте превратилась в Крестьянина — задрожала, линии зазмеились и перерисовались в бородатого оборванца с сохой. Тяжела ты, ноша перерождений.

— Надобно пахоту однако сталбыть начинать, — почесал в тугом затылке труженик.

Принцесса попалась к Разбойникам, и, не сумев заплатить выкуп, превратилась в Шлюху. Ну вот, пробурчала Анна. И хотя следующим ходом она нашла Клад, и сделалась свободной Крестьянкой, особых перспектив пока не грозило. Хотя свой главный козырь, Волшебный цветок, бывшая принцесса еще не использовала.

Болотный дух вселился в Алхимика и стал производить лучшие зелья в королевстве. Тут его сначала обокрали, а потом засадили в тюрьму, видать зелья варил паленые.

Жизнь шла своим чередом, Пес внезапно встретил Мага, и тот превратил его в Вора. Такие вот фортели судьбы. Нищий за это время стал Шпионом, а потом встретил Инквизитора, и не смог откупиться или убежать. Его казнили, и Ричард, сплюнув, выбыл из игры. Жаль, что Смерти уже не было, она получает черную маску могущества за каждую смерть игрока.

Купец внезапно пошел в гору, после трех удачных сделок ему встретилась Принцесса, и у торгаша хватило богатства, чтобы жениться на ней! Анна аж заскрежетала зубами от зависти. Самой ей пришлось выйти замуж за Лекаря, что, в общем-то, неплохо, и придало ей одну красную маску, но замужество (золотое кольцо появилось на карте в нижнем углу) обрезало ей выгоду от большинства событий, а способа уйти от мужа пока не было.

«Короли и Низверги» были настолько странной и непредсказуемой игрой, что каждая партия завершалась по-своему, и пока на памяти Анны не было ни одной одинаковой истории. Хотя похожие бывали. Все как в жизни — и эта пестрая, несправедливая, веселая и горестная река судеб представала перед игроками во всей бурлящей полноте.

Внезапно пришла Чума, у всех поубавилось на одну маску счастья, а игрок с наименьшим числом красных масок оставил этот жестокий мир. Это был разорившийся Алхимик, только недавно переживший пожар. Пока, сказал Винсент и упал в свою тень, скользнув бледным контуром под жаркими лучами солнца. Видимо, спешил отлить.

Игра разгоралась. Купец взял взятку, а Король узнал и не одобрил, ждало бы Дмитриуса свидание с Палачом, если б не супруга-Принцесса. Хорошо быть родственником власти! Но тут же его обокрал Вор, который к тому времени поднялся в иерархии преступного мира и получил возможность воровать у игроков.

— Что ж ты делаешь, падла, — пробурчал Стальной.

— Вор должен красть, — развел руками светловолосый.

— Вор должен сидеть в тюрьме, — отрубил воин.

Лекарь Анны помер от болезни и, свободная, она внезапно встретила Дракона. Приручив его волшебным цветком на два хода, отыскала в колоде карту Королевство и напала на него. Победив, она заняла трон и снова стала Принцессой, а так как предыдущая принцесса погибла в драконьем огне, Купец потерял свои связи и был-таки посажен в тюрьму. Где заболел и умер.

— Мда, — сказал Дмитриус гулко, — глупая игра случая. И что от меня зависело?

Так Анна и Кел остались втроем с Алейной. Крестьянин под управлением рыжей тем временем превратился в Старосту, а затем нашел Исток силы и вовсе стал Духом. Вор вырос в главу Клана, встретил Архимага и купил у него одно оживление. Про запас.

Анна покачала головой оттого, насколько часто эта игра проходила по грани с реальностью, с историей кого-то из лисьих знакомых или их самих.

Тут же грянуло вторжение демонов, такой карты Лисы раньше не встречали. Каждый терял одного слугу, а если слуги не было, то смещался на ранг ниже. Пришлось Алейне стать Дриадой, слабейшим из духов, а жестокий глава Клана подослал к ней наемных Дровосеков, прощай, рыжая.

— Ты меня убил, — пригрозила Алейна, мстительно сощурив глаза, — так что исцелять следующие три дня не буду!

Принцессе Анне пришлось снова выбирать себе мужа, лучший из доступных кандидатов был всего лишь Рыцарь. Хотя, не так уж и плохо, с Рыцарем всегда идет Слуга, а слуги это такая удобная штука, когда нужно кем-то пожертвовать. Ведь регулярно нужно кем-то пожертвовать.

Кел превратился в Короля Воров, Анна стала Королевой, но вместо того, чтобы выяснять отношения, они решили заключить союз и зажить как в старые добрые времена, Клан и Королевство, дружба навек. Карты отреагировали с насмешкой: поднявшееся Восстание черни смело Анну с трона и превратило в Принцессу (в третий раз за игру), после чего ее укокошило Покушение, но когда ты умираешь, а в игре есть супруг или ребенок, то ты играешь дальше за него — так Анна заделалась рыцарем.

— Практически, сравнялась сама с собой, — усмехнулась она, любовно поглаживая лежащие рядом перчатки. Восстанавливаясь от ран, она разумеется не носила даже поддоспешник, но расстаться с перчатками было выше ее сил.

Кел принес в жертву первого встречного Барда на темном алтаре, и стал нежитью, после чего выяснилось, что если у тебя больше пяти красных масок, и ты нежить, то тебе хана: колода выплюнула карту Изгнатель Хаоса, и опытный охотник за врагами рода человеческого упокоил Кела под Холмом.

— Я снова низверг, — тяжело вздохнув, развел руками светловолосый. — От судьбы не уйдешь.

— Карты правду говорят! — не преминул поддеть его Дмитриус.

Кел лишь вытер выступившие на глазах слезы и по своей традиции оглушительно высморкался.

Анна, как победившая, мешала колоду, завершая игру. Это было важно, победитель должен прервать связь людей с картами, а карт с людьми. Наконец последняя рубашка, сверкающая короной из разноцветных Лун, скрылась в шкатулке, обитой черным бархатом, и Кел убрал ее глубоко в недра своей походной сумки. Все сидели, переполненные сонмом чувств и воспоминаний об игре, и выжатые, словно после полудня тяжелой работы — или стремительно прожитой чужой судьбы. Перипетии жизни, ломавшие героев игры, оставили свой след и в игроках. Лисы еще не скоро достанут черные карты снова…

Броневагон ощутимо тряхнуло. Карлик тут же заголосил:

— О, будь ты проклят, камень на дороге! Пусть кары гнева на тебя падут, пусть попадешь ты Князю тьмы под ноги, и этой тьмой тебя навеки проклянут!

Винсент улыбнулся и царской интонацией проронил:

— Дух уныния, приказываю. Спой нам песню про что-нибудь счастливое. Спой так, чтобы нам стало радостно и хорошо. А если не выполнишь приказ мастера, я оставлю тебя семенить за повозкой на цепи, и буду каждый день обновлять густоту твоего серого тела, чтобы ты еще долго не вернулся в свою любимую серую тишину.

Угроза возымела действие, Винсент всегда был строг со слугами.

— Счастлииивое, — испуганно задумался карлик, его светящиеся белые глаза забегали, руки задрожали, цепи затряслись, словно спутанные и далекие перезвоны кладбищенских колоколов.

— Выпьем, — без предисловий сказал Дик. — Немного, вдруг бой. Но все-таки…

И снова из походной сумки рачительного Кела возникла припрятанная бутылка «Рубиновый змей» из фирменного магазина с тем же названием. Крохотная, прозрачная, с почти черной жидкостью и хитро закрученным горлышком. Все плеснули себе в кружки воды. Тонкая густая нить лениво ползла по горлышку как змея, заглядывала головой вниз и капала в подставленные стаканы, окрашивая воду рубиновым цветом. Пять капель на кружку, вокруг броневагона повеяло винным духом и сложным букетом трав.

Анна поняла, что глупо было перебирать варианты, что делать с Келом, и пытаться найти идеальный. Надо просто делать все подряд. Она подсела к светловолосому, обняла его и положила голову на плечо. Его рука бережно погладила черные волосы, нос уткнулся ей в макушку, и Кел прогундосил:

— Шпашибо, шештра.

Почему-то к ним не подсаживалась Алейна, девчонка съежилась в углу броневагона и думала о чем-то своем.

— Кха, кха, — решился наконец карлик, театрально разводя руки. — Откройте уши с душами пошире, спою балладу вам о Рианнон. Нет повести печальней в этом мире. Но слово Мастера для карлика закон! Я буду петь ее не по канону… И будет вам кроваво, но смешно!

Слушая безнадежную песнь о любви и выборе княжны, Алейна вернулась мыслями в раннее утро. Пока остальные дрыхли, истерзанные произошедшим накануне, она по привычке встала рано, чтобы поймать первый рассветный луч. Это было у девчонки в крови: как бы ее не измотал предыдущий день, она всегда просыпалась перед рассветом, чтобы встретить новый.

В Янтарном Храме их приучили к этому с первого дня: дети, притихшие от красоты и величия сводов и колонн, сели с учителем на просторе открытой балюстрады, глядящей с высоты горы на раскинувшийся мир. И вот светлеющий горизонт пробило яркое солнце, как будто кто-то огромный протянул руку и открыл шкатулку с ликующим светом и огнем.

Шли месяцы и годы обучения, и в будущей жрице поселилась радость каждого нового дня. Позже, став посвященной, Алейна убедилась, что эта радость не случайна: первый рассветный луч, дотянувшийся до ее, обновляет связь с богиней, возвращает потраченные силы и дарит тепло прикосновения Матери.

Стоя перед алеющим небом, занявшимся огнем, девчонка раскинула руки и замерла, принимая дар Хальды, и первый луч упал ей на макушку, скользнул по лицу, как ласка любимой руки. В жилах потекла сила, наливаясь из божественной длани в смертный в сосуд. Приняв столько, сколько смогла, Алейна поклонилась и сказала:

— Спасибо, Мама. Я донесу все до тех, кому нужнее, не расплескав ни капли.

Слова были ритуальные, но девчонка каждый раз имела ввиду то, что говорила.

Сзади скрипнул створкой недремлющий Дмитриус.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответила она.

Подойдя к Стальному, коснулась выцветшей желтой улыбки у него на груди. Желтую рожицу было уже почти не видно.

— Надо подновить твое лицо. А то совсем стерлось.

Растирая резеду и чистотел, благо, первое было у нее в сундуке, а второе росло на севере в изобилии, Алейна смотрела на него и думала, как быть.

— У тебя сердце бьется сильнее обычного, — сказал Дмитриус.

— Потому что я думаю о тебе.

— Что думаешь?

— Ты спас меня, и наверное нас всех.

— Не впервой.

— И мне очень радостно. Что ты смог победить соблазн Ареаны, потому что в тебе есть любовь. И конечно я рада, что эта любовь… ко мне.

Она понемногу сыпала в желтую жижу протертый яичный порошок, и равномерно взбивала ее.

— Но ты любишь другого? — с насмешкой сказал Дмитриус. Он всегда защищался насмешкой и ехидством там, где дело касалось чувств. Из него вышел бы замечательный гремлин, неожиданно подумала Алейна, и улыбнулась внутри.

— Это не важно, — ровно сказала она снаружи. — Важно, что я не люблю тебя.

Стальной еле слышно вздохнул. А так как вздыхать ему было нечем, то звучало это как тихое, едва слышное:

— Ыыыыыхых.

— Стой-ка ровно, — сказала она, окуная в плошку с желтой массой большую кисть. И стала рисовать желтую мордочку у него на груди. Кляксы глаз, круг лица, изгиб большой и залихватской улыбки. Требовалось по четыре раза обвести все это, чтобы бледно-желтая краска стала ярко-желтой.

— Это потому что я железный? Не живой?

— Я не знаю, почему. Любовь не формула заклинания. И даже не молитва.

— Живой я был еще хуже, — прогудел он.

— Прекрасно помню, — засмеялась Алейна. — Невысокий, тощий, вечно сгорбленный, весь рябой, зубы желтые и серые, как будто всю жизнь жевал гашиш.

— Не жевал, а курил, — в железном голосе все же слышалась обида.

— В любом случае, совсем не идеал девушки. Но ведь ты герой, а для любой девушки это важнее.

— Герой?

— Сколько мы уже совершили, Дмитриус. Сколько еще совершим? Скольких людей мы спасли от жестокой участи? Только потому, что мы сильнее, по меньшей мере половины из тех, с кем сводит судьба. Раз мы сильнее, у нас получается менять мир в нашу сторону, а наша сторона добрее. Мы не нападаем первые, мы заботимся о слабых, проявляем милосердие к врагам. Даем второй шанс.

— Слишком часто даем второй шанс, — проронил Дмитриус.

— Все это возможно только потому, что мы сильные. Мы справляемся, пусть не со всем, что встречаем на пути, но со многим. Поэтому мы герои. Вот ты. Ты же ни разу не отступил перед всем, что нам выпало. Не взял свою часть трофеев и не ушел жениться на какой-нибудь лавочнице и сидеть в мирной лавке, торгуя помаленьку и щелкая орехи. Ты предпочел погибнуть в бою и стать железным, и снова идти в бой. Мы все понимаем, как тебе туго, — сказала Алейна, приложив ладонь к его груди. — Но ты не сдаешься. Потому что ты не тот сутулый и, прости, совершенно невзрачный парень, которого я встретила. Ты ходячий панцирь, воин-крепость и герой.

Дмитриус молчал. Он услышал то, что хотела сказать девчонка, а объяснять, что думал сам, было слишком муторно и долго. Ну не мастер он говорить речи.

— Вот, другое дело, — сказала жрица, глядя на улыбающееся ярко-желтое лицо. Непроницаемая фигура Стального стала немного человечнее.

— Еще бы «Смерть врагам» на спине.

— Ладно.

Обойдя его, Алейна вывела и четырежды обвела ярко-желтым: «Привет, друг».

Теперь она ехала и вспоминала об этом. О том, как они были вдвоем с утра, пока все спали, пока плотники Выдера правили шестиколесный лисий дом. И думала, почему не любит его. Почему любила лесного человека. Почему вообще люди любят один другого.

— Чевоо? — вскинулся Ричард, озираясь по сторонам.

Вслед за ними пришли в себя остальные, выпадая из молчаливых дум.

Кружки, падая, стучали по крыше, все уставились наружу, видя, как мир вокруг слегка поблек, сделался полупрозрачным. Словно сразу много реальностей слоились вокруг, а на самом деле, это была одна и та же дорога к Девятому холму, просто все ее отрезки, лежащие впереди, наслоились друг на друга. Густой лес сосен четырежды накладывался сам на себя, и трижды — на склоны поросших травой холмов, один раз на лес мертвых почерневших деревьев с закрученными ветвями. Под колесами лежало сразу несколько слоев дороги, а в небе смешались друг с другом сразу множество полупрозрачных облаков. Звуки стали едва слышны, и тоже смешались между собой в один ропщущий, неразборчивый шелест, словно шершавый звук камней и перекатывающей их морской волны.

Броневагон ехал сразу по множеству дорог, преодолевая сразу множество лунн пути, чтобы за краткое время оказаться в нужном месте.

— Кел? — воскликнул Винсент, глядя на замершего жреца, который сидел ровно, спокойно, глядя вперед. Рука его сжимала песочные часы, а глаза мерцали звездным светом. Броневагон двигался сквозь пространство, шел эфирным коридором к девятому Холму.

— Я искал Тиата, — ответил Кел. — А нащупал путь. Потянулся к нему, и вот…

— Ты вернулся? — боясь поверить, спросила Алейна.

— Как вынырнул из глубины, к вам, на поверхность.

— Надо было сразу выпить, — неловко пошутил Дик, но сам даже не улыбнулся. Все обступили светловолосого, кто-то положил руки ему на плечо.

— Низверг, — сказал Кел каким-то темным, нехорошим голосом. — Низверг заставил меня выбирать, тогда, на Холме.

— Между чем и чем? — тут же спросил Винсент.

— Выбирать, что отдать ему, из самого ценного. Отдать вас, себя или Странника. И я не мог выбрать, — светловолосый оглядел всех, и взгляд его, подсвеченный звездами, все равно был страшный, черный, из глубины мучавших его горечи и сомнений. — Я не мог отдать ничего из этого. Но оно отдалось само, не знаю, почему и как. Наверное, все же, Странник менее важен для Кела, чем друзья или я сам… — жрец низко опустил голову, полный тяжелых мыслей и стыда.

— Нет, — убежденно сказала Алейна. — Это не ты отдал Странника. Это Странник отдал. Он сделал выбор за тебя.

Глаза светловолосого сверкнули. Радость промелькнула там, но тут же сменилась страхом.

— Я тону, — хрипло сказал он. — Я снова забываю его. Помогите. Я тону.

Лисы схватили его за руки, за плечи, не зная, что делать. Алейна призвала звездный свет, вливая его в друга, передавая свои силы, чтобы он сумел справиться. Но лицо потемнело, а затем разгладилось, стало спокойным. Жрец ушел в никуда, а на них смотрел новый знакомый Кел, к которому они уже начали привыкать. Не помнящий Странника, но все такой же самоуверенный, харизматичный и веселый друг.

— Ну все-все, — сказал этот Кел. — Чего прилипли-то, обнялись и будет. Тпру, приехали.

Броневагон стоял посередине зеленеющих холмов. Леса вокруг не было, потому что это были самые обычные холмы, без захоронений. Хотя сложно назвать обычным хоть что-то в древней земле, тысячелетиями пропитанное магией. Вот, например, на соседнем склоне шуровала семья зайцев-выростков с тонкими рогами, размером с небольших кабанов. Да и спереди, уже совсем неподалеку, виднелись рунные вершины, окруженные кольцами непроходимых лесов. Где-то среди них был и нужный Лисам девятый Холм.

— Нет, — прошептал Кел. — Уйди.

Впереди посреди дороги все сильнее чернела плывущая на них тень.

Винсент подался назад, прежде чем успел подумать, инстинкт был сильнее воли. Ричард преодолел страх, вскинул лук и послал в Безликого одну, две, три стрелы. Тетива пела, и стрелы пели ей в тон, уходя в никуда. Алейна ударила по нему изгнанием, Дмитриус стал между черной фигурой и Келом стальной стеной. Анна вдела руки в перчатки, спрыгнула и ринулась вперед. Посмотрим, как ты встретишь огонь, читалось у нее на лице.

Никто из них не успел еще понять, что Низверг пришел к ним в десятке лунн от своего Холма, и ужаснуться этому. Низверг гулял на свободе. Они видели, как стрелы канули в черноте и пропали там, как молитва Алейны погасла, а сама девчонка побледнела и упала на колени, мгновенно лишившись сил. Лисы только начали осознавать, что все их усилия равны одному когтю на любой из его бесчисленных, вырастающих из тела и тут же втягивающихся обратно рук.

— Человек. Отдай.

Лошади хрипели, мелко бились в упряжи, рвались, в стороны, запряжка крепко держала их. Но от пронизывающего шепота они замерли, оцепенели.

— Нет, — помотал головой Кел, весь мокрый от пота, сжав кулаки и вставая. Он отстранил Дмитриуса и шагнул вперед так решительно, будто и вправду мог сказать твари «Нет». — Не отдам. Не получишь. Не имеешь права.

Он спрыгнул с козел на землю, не пытаясь убежать, а сделал еще шаг вперед.

— Мое. Отдай. — Безликий прошел сквозь Анну, она рубанула кулаками, выпуская яростный огонь, но тот погас с болезненным воем, словно высосанный в бездонную дыру холода и тьмы. Перчатки бессильно потухли, мерцающее в них пламя выветрилось полностью, а сама черноволосая рухнула на землю, как младенец, без сил. Словно сквозь нее прошли годы, а не мгновения черноты.

Владыка нокса, великого распада и ничто, неотвратимо плыл на Кела, и лисы увидели, как на безликом лице проявляется улыбка. Уверенная, обаятельная, знакомая. На груди у Безликого рельефно выступили песочные часы.

— Не отдам, — прошептал Кел блеклым голосом, словно теряющий сознание и уже готовый на все. — Нельзя отбирать… такое… лучше убить…

Дмитриус попытался отбросить Безликого назад, рухнул грудой железа на доски крыши. Вся магия вышла из ходячего доспеха. Только бы не навсегда, беззвучно шептали губы Алейны, только бы не навсегда.

Черная фигура подплыла вплотную к Келу и с усилием вонзила в его тело сразу пять клубящихся тьмой когтистых рук, одну за другой, словно пытаясь вырвать сердце.

— Не отдам, — прошептал Кел, содрогаясь, замедленно кромсая руками вязкую клубящуюся тьму. — Уйди.

Когтистая лапа твари выдрала из него светящийся образ, марево воспоминаний и чувств. Алейна увидела собственное смеющееся лицо, отблески костра, руки друзей. Почувствовала тепло глубокой привязанности, радость родства.

— Нет, — застонал Кел, и светящийся образ ввергся обратно в него. Но две жаждущих пятерни вонзились снова, и вытащили у него из груди образ крупной собаки и мальчика, он бился светом и звенел далеким детским смехом.

Кел содрогнулся.

— МОЕ, — сказал низверг, улыбаясь безглазым, безносым, пустым лицом. — ОТДАЙ.

Винсент схватил друга за плечо и попробовал упасть с ним вместе в сумрак — хоть это было и бессмысленно, ведь он уже видел, что тварь способна плыть сквозь грани стихий. Но он все же попробовал, ведь делать было совсем нечего. Но магия поплыла и рассеялась просто от того, что рядом был Безликий. Даже темная мантия дрогнула и разошлась аморфным туманом.

Лисы ничего не могли сделать, как и ответила Богиня.

И тогда Алейна вспомнила, что именно Она сказала.

— Отдай нас! — воскликнула девчонка, хватая Кела за руку. — Ты можешь отдать нас, как отдал Странника! Потому что даже после этого, и Странник, и мы останемся с тобой.

Расширенные от ужаса глаза светловолосого смотрели на нее сверху, его трясло, по щекам текли слезы. Но все-таки он кивнул, словно прощаясь, и посмотрел твари в лицо.

— МОЕ, — сказал Безликий удовлетворенно. Улыбка уверенно играла на его губах.

Величаво развернувшись, он растворился в воздухе.

Только когда он исчез, Лисы осознали, как вокруг тихо. Но затем им стало не до этого, потому что Кел был белый, неестественно, алебастрово-белый, светлые волосы выцвели в бесцветные, губы потемнели. Глазные впадины словно стали глубже и налились чернотой. Тело его стало худее, костлявее, череп проступил сквозь лицо. Кости локтей и пальцев рельефно проглядывали сквозь побелевшую кожу рук. Он выглядел жутко, как нечеловек, как жертва распада, шагнувший в мир нокса, пустоты, и вышедший оттуда, но уже полупустой.

— Матерь милосердная, — прошептала Алейна, обнимая его, пытаясь побороть слабость и вызвать целительный свет. Хотя как могло помочь ее исцеление против этого…

— Держись, — сказал Дмитриус, с лязгом поднимаясь. Винсент дрожащими руками вызвал мантию, без нее он казался себе голым.

Все столпились вокруг Кела, который медленно приходил в себя. И ни один из Лисов не удивился, когда, оглядев друзей с непониманием, белокожий спросил надтреснутым, нечеловеческим голосом, сквозящим словно из бездонной дыры:

— Вы кто?..

На убой

Глава одиннадцатая, где Лисы сначала ругаются между собой, а потом с готовностью идут на убой. И случается первый хайп.

— Кто вы такие? — озираясь, повторял Кел. Голос был чужой: низкий и нечеловеческий, в него словно вплетался подвывающий ветер, сдавленный в узком бутылочном горлышке. Повадки и движения жреца стали какие-то звериные, хищные, он пригнулся, выставил руки вперед, готовый ударить первого, кто подойдет.

Но увидел свои побелевшие руки, выступающие кости, обтянутые кожей, потрескавшиеся темные ногти. На белом, как мел, лице, явственно отразился страх.

— Что я здесь делаю? Что… случилось?

Груда металла, лежащего на земле, пошевелилась и с лязгом поднялась.

— Мы друзья, — уверенно гулкнул Дмитриус.

Два странноголосых уставились друг на друга: один с широкой и ярко-желтой улыбкой на груди, второй с маской напряженного недоверия на лице.

— Ты заколдован, Кел, — Алейна не пыталась к нему приблизиться. — Низверг отнял твою память.

Судя по тому, как расширились глаза, он еще помнил, что значит «низверг». Все путешествия Лисов, их задания и контракты были так или иначе связаны с Холмами. Если Кел потерял друзей, клочьями выдранных из его изувеченной личности, он мог позабыть и реалии древней земли. Но нет, Холмы в его памяти остались. Видимо павшие низверги и их тысячелетний плен были выше повседневности, больше, чем просто задания, огромная и довлеющая часть мира вокруг.

— Ты сейчас не помнишь, но мы друзья. Путешествуем все вместе, — Алейна указала в сторону броневагона. — И следим, чтобы чудовища из-под Холмов не вылезли наружу. Не причинили зла людям. Мы ханта!

Белый пытался вспомнить и не мог. Жрица внимательно смотрела в выцветшие, зияющие отчаянием глаза, и замечала повадки, несвойственные человеку: он быстрыми, короткими движениями озирался, принюхивался, протяжно дышал. Как дикий зверь, Кел чувствовал, что глубоко ранен, и каждое мгновение ожидал, что его добьют. Лошади косили глазами на мертвенно-бледного человека и старались не издавать звуков, не привлекать внимание хищника.

— Тебя зовут Кел.

— Я знаю, кто я.

— Уже не знаешь, — покачала головой Алейна. — Ты был мне собратом-жрецом, пока низверг не отнял твою память.

— Я… жрец?

— Ты был посвященным Странника. И в глубине души остался его сыном.

— Что это значит?.. Быть жрецом этого Странника?

— Значит приходить туда, где беда и раздор, и помогать людям услышать и понять друг друга. Помогать заблудшим искать свой путь в жизни.

Глаза Кела сверкнули, она даже выпрямился немного, человеческое перегнуло звериное.

— Кто вы такие?

— Алейна, посвященная Матери.

— Ричард, ваш проводник по земле Холмов, — рейнджер склонил голову.

— Я Анна, воин. Твой друг.

— Дмитриус. Друг.

— А я Винсент, — сказал маг из-под надвинутого капюшона, — и там спереди, в лесу, нас ждет засада из шестнадцати головорезов.

— Што? — если бы только Дмитриус мог поперхнуться. Но и стальное горло дрогнуло от удивления.

— Две крытых фуры, с десяток лошадей, — ответил серый из-под маски, сверяясь со своим вороном, зашедшим на новый круг. — Встали лагерем воон за тем холмом, видите, дымок. Но там только двое женщин, скажем так, потрепанной наружности. Готовят в двух котлах. А остальные ушли в лес, и сейчас поджидают нас впереди по дороге. Хотя не уверен, что именно нас, до них с полчаса пути, мы скрыты за холмами, наверное, еще не приметили.

— У повозок отрядные девки, — не задумываясь, сплюнул Ричард. — Какого цвета тенты?

— Грязного. И подранного. Одна со свежей заплаткой из красного… с каким-то гербом!

— В Ничейных землях ни у кого нет красных стягов. Зато алый — цвет Ройенов, — быстро соображал рейнджер. — Там рука скелета внутри венца?

Винсент пригляделся и кивнул.

— Даника Ройен объявил восстание против правящей династии Леборже, хочет отвоевать свое королевство. Ройенов поддерживают Краузе, отколовшиеся своим баронством от ленов короля, а Леборже заручились поддержкой Стайнборнов, эээ, чего вы на меня так смотрите.

— Кто все эти люди? — суммировала Анна.

— Ну ясное дело, не местные, из высоких родов Севера. Речь о крупном государстве Гундагар, вон там, за Туманными горами, — пояснил Ричард, указав на восток.

— Я уж думала, это беглецы с Антарского фронта сюда притопали, — неуверенно кивнула воительница. — Прорвались из окружения бронеголовых.

— Да нет, это не наши и не из Княжеств. Вообще не с той войны. Антарский фронт далеко на западе от Холмов, дезертирам оттуда проще бежать во Фьорды или на западное побережье, в города-жемчужины. Например, в Кэрниваль. А Гундагар к нам гораздо ближе, просто он за горами. Но горы не зря называют Туманными: нырни в дымку, преодолей не особо и сложные перевалы, и если тебе повезет не попасться одной из шаек разорителей, то зацепишь край леса Грутхайм и въедешь по Белому тракту в самые Холмы.

— Я и не знала, что там тоже война…

— Разве ж это война. Обычное дело для Патримонии, там тьма баронств и свободных ленов, все время кто-нибудь грызется. Хотя Гундагар самый крупный лен, почти настоящая страна. Больше Мэннивея.

— Как же эти заезжие через заставы прошли? — удивилась Алейна.

— Какие заставы, рыжая, наши Кланы тю-тю. Большей частью, кстати, в тот же Гундагар и сбежали. Большинство застав сняли, вычистили как метлой. А в оставшихся по десятку человек, им не до контроля границы. Сидят у себя затворившись и ждут, чего случится, а когда случается, бегут в рунный колокол звонить за подмогой… Не до патрулирования им, в общем. Вот любой хожий-перехожий и проскочит, было бы желание.

— В здравом уме ни у кого такого желания и не возникнет. Какой перехожий в Холмы пойдет, только очень сильный.

— Или очень глупый. Как наши орлы. Вернее, шакалы.

— Откуда ты все это знаешь? — раздался непривычный, пугающий голос Кела. Он внимательно слушал весь разговор и теперь впился испытующим взглядом в лицо рейнджера.

— Я следопыт, из местного братства. Навидался всего тут вокруг, а где не был — знаю по рассказам братьев. Это вы здесь пришлые, а я в Ничейных землях смолоду.

— Нет, как ты понял, что они… шакалы?

— Заплатка из стягов, благородное знамя на фуру переводить? Человек чести до такого не опустится. Засада на дороге в лесу? На кого, войны здесь нет, значит, грабить мирное население. Шакалы. Сброд из низов, как сразу заметил учитель — головорезы.

— Видок у них тот еще, — качнул головой Винсент. — Хотя не страшные, это вам не Меченые с Крушеломами.

Кел молча впитывал выстраивающиеся реалии, переводя взгляд с одного на другого и кажется, пока еще не принял четкого решения. Лисы постарались не бросать на искалеченного друга напряженные взгляды, и вести себя так, будто мороз не продирает по коже всякий раз, когда смотришь на этот обтянутый кожей череп с провалами глазниц и сжатой линией черных потрескавшихся губ…

— И кто эти мародеры? Люди Ройены? — спросила Анна.

— Наоборот, на стороне Леборже воевали. Бойцы Даники, даже беглые, не стали бы его алые стяги лепить на вшивую повозку. Это не только отвратно, но и самоубийственно, потому что Даника некромаг высшей ступени. Узнает, нашлет проклятие, не скроешься, выблюешь гнилые внутренности, да не умрешь при этом, еще с год будешь терзать свою плоть в агонии… А тут видать даже не умысел, а непрошибаемая тупость. Как говорят в Холмах: дурак двухвостой змеи не боится. Это наемники, и скорее всего, бежали из огня боевых действий. Вопрос, почему. Какая именно нелегкая занесла в Ничейные земли. Я думаю, в силу глупости совершили военное преступление, из тех, за которые в лучшем случае на рудники. Все бросили и подались в дезертиры.

— Решили бандой переезжей заделаться? — предположила Алейна. — Размер подходящий, скарб для походной жизни есть. Что еще делать на чужой земле, которую почитают за мирную.

— Не знают они, что у нас тут бывает похуже, чем на войне, — кивнул Ричард.

Серый маг тем временем молчал, потому что его ворон залетел в лес и, осторожно перелетая из кроны в крону, осматривал место засады. Винсент смотрел сквозь него, и наконец-то увидел достаточно:

— Шестеро с одной стороны засели, семеро с другой. Есть лучники. Еще трое дерево будут валить. Причем, не сами, смотри-ка, исхитрились.

— Как?

— Друду поймали.

Алейна вздрогнула и словно очнулась от необязательного и непринужденного разговора. Уставилась на Винсента:

— Какую, древесную?

— Да, зеленоволосую. Заставят обрушить дерево — чисто, быстро, и топорами стучать не надо. Не откажешь в находке ребятам, — усмехнулся маг.

— В какой находке, — шикнула жрица, — совсем обезумели, малый народ трогать. Если не мы их примерно накажем, не жить дурачью.

— Ого, — сказал Винсент. — Это не все. В глубине леса развалины, совсем заросли, и там еще четверо этих. Один здоровый, борода такая, в кольцах, и единственный нормальный доспех. Наверное, главный. С ним два мага вроде. Один точно огненный, выжег все заросли вокруг такой штуки каменной. Второй маг молодая девушка… какой стихии, пока не понятно. И еще там, воин с двумя мечами.

Анна посмотрела с интересом, хотя и немного скептически. Два меча?..

— Стоят и… ну точно им хана. Сизую друду в жертву принесли. Эта штука посередине, что-то вроде алтаря, окропили друдской кровью. Слушайте, там взаправду старинный алтарь, вокруг него сила дрожит, теперь, после жертвы. Что это за руины, Дик?

— Ну… не особо я вглубь Холмов залазил… заставы, даже старые, вокруг идут, а мы внутри. К любому из рунных Холмов они через обелиски не пройдут, ну не верю, отребье же…

— Они и не у Холма, а просто в гуще леса. Недалеко. Камень руин темный, не серый как тут везде. По форме вроде как купол над четырьмя… статуями, на головах у них, сейчас все наполовину обрушилось. Алтарь как раз посередине. Вокруг кольцо из малых обелисков, но я его даже сразу не увидел, все давно мертвые и сильно заросли.

— Акрополь Изгнателей Хаоса, — услышав описание, в момент понял Дик.

У всех резко зачесались руки. Между Лисами аж невидимые искры проскакивать стали.

— И чего они туда полезли?! — воскликнула Алейна.

— Там реликвия в алтаре! Изгнатели когда уходили, окружали свои акрополи защитой, привязанной к Охранной сети. Их штук шесть на все Ничейные земли. И в каждом алтарь стихии ордиса.

— Стабилизирует местность вокруг, — кивнул Винсент.

— А в алтаре реликвия, которая его питает.

— Какой-то предмет?

— Понятия не имею. Что-то, связанное со стихией порядка. Это к учителю, он в магии разбирается.

— Придем и посмотрим, — отрезал Винсент.

— Значит, Охранная сеть рухнула, еще и эти шесть акрополей обнажились, — с азартом подбила итоги Анна, почуявшая добычу. — Никто про них и не вспомнил, потому что кому сейчас до того. А тут дезертиры.

— Ну, — кивнул Дик. — Холмов не знают, краев не ведают, и надо же, напоролись на сокровище.

— Их маг почуял эманации, — пожал плечами Винсент. — Если бы я при стоянке посидел в медитации, тоже учуял бы исток силы. Вот они и повадились в лес.

— А там наткнулись на друдов, и решили, что раз их здесь толпа с вострыми ножиками, то они и хозяева.

Анна молча встала, потянулась, разминаясь, и начала облачаться в доспех. Ох, спину-плечи ломит, ноги что деревянные. Как не старалась Алейна исцелять подругу осторожно и равномерно, все равно перебрала живительной силы, многовато виталиса влилось в израненное тело за два дня. Эффект получался противоречивый: руки-ноги жесткие, неразмятые, мышцы распирает от нерастраченной силы, все ноет и зудит, зовет двигаться, но резкие движения причиняют тупую боль в зажатых мышцах; при этом голову кружит эйфория, энергия пульсирует по жилам, внутри недовольно ворочается зверский аппетит, хочется бежать, драться и любить, в животе вьются бабочки, хорошо хоть не буквально. Хотя кто его знает, виталис переливается под кожей, чистая энергия жизни, может и бабочки уже завелись. Утром от неловкости в деревянных руках порезала ладонь, царапина затянулась так быстро, что теперь была не видна, а привкус у крови оказался сладковатый, ну точно, нектар. Ногти отросли как за неделю, наверняка и волосы удлинились будто за месяц. Зато кожа бархатная, безупречная, лоснится как после дня в салоне «Бархатный рубин» Мерцы Сириан. Ох, как же ломит спина.

Винсент, не дожидаясь просьбы, поднял тень Анны и отдал ей в распоряжение. А тень и без подсказок знала, как помочь хозяйке, не в первый раз облачались.

— Массаж! Сначала массаж!

Сероволосая послушно мяла плечи и спину черноволосой мглистыми кулаками. Они чуть просвечивали на солнце, но были твердые, как живые. Сила мага напитала тень, сделав ее осязаемой и материальной, хотя и ненадолго, постепенно она распадётся — от света, ветра, дождя, от собственного движения. С каждым часом будет более рыхлой, бледной и прозрачной, пока не расползется с легким хлопком в облако туманной мглы, и в конце концов тень вернется к хозяйке, быстрым бледным призраком скользнув ей в ноги. Если Винсент на отпустит ее за ненадобностью раньше.

У готовящихся к бою Лисов внезапно раззуделось в головах, всем передалась эйфория воительницы. Если бой неизбежен, то нужно свято прочувствовать, что наше дело правое. Тем более, что так и есть.

— Как пойдем? — спросила Алейна, которая думала о помощи пленным друдам.

Она мало понимала в тактике боя и всегда следовала плану старших товарищей. К горю Лисов, четкого плана действий у них часто не получалось. Иногда им удавалось напасть как стае варгов, слитным и слаженным броском — но чаще царапали и кусали каждый по-своему. И это была реальная беда, из-за которой нередко приходилось цепляться за жизнь, обламывая когти — вместо того, чтобы проходить препятствия с бокалом вина, исполняя умные, предусмотрительные планы без сучка, без задоринки.

Все беды от отсутствия признанного командира, но что поделать, если ни один не подходит на роль главного?.. Впрочем, общее планирование у ханты конечно было, иначе как бы они дожили до серебряных бирок.

— Устроить бы засаду на их засаду, — задумчиво прикидывал рейнджер. — Судя по этому сброду, если я подлечу под покровом тишины и невидимости, и засяду на дереве, они и не заметят. Если будет хороший прицел, а он скорее всего будет, убью главаря. Половина тут же разбежится.

— Нам не надо, чтобы половина разбежалась, — напомнила Анна. — Мы ханта, бирки носим, чтобы ловить беззаконный сброд.

— Да и разбегутся они сработанными группами, как по Патримонии скитались. И будут грабить поселения Мэннивея, — кивнул Винсент. — Мне-то все равно, но Алейна нас заставит по полям и лесам рыскать в их поисках. Поэтому надо их сразу вычищать.

— И как вы будете их «вычищать»? — тут же осведомился Кел. — Убьете?

— Может убьем, и что? — удивленно поднял бровь маг. — С какой стати тебя заботит судьба грабителей и убийц?

— Я их не видел, не знаю, что за люди, — белое лицо с темными провалами глаз скорчилось в неприятной гримасе. — Про грабителей и убийц это домыслы нашего любителя пострелять.

— Я тебе объяснил уже, светлый ты наш, — терпеливо, но с вызовом и издевкой ответил Дик. — Что это за люди. А хочешь, сходи к ним сам, проведай.

— А кстати, не самая плохая идея, — хмыкнула Анна, которая собственными глазами видела, как о друга ломается нож. — С ним же низверг бессмертием поделился. Что они ему сделают? Если поймают, Кел убедится в том, что они отписные негодяи. А если они не самые плохие люди, просто вляпались и теперь в бегах, то опять же, наш языкастый их разговорит.

— Я готов, — тут же сказал Кел. — Даже негодяю нужно дать шанс. Пойду туда один и проверим.

— Они даже пытать его не смогут, — с оценивающей улыбкой кивнул Винсент. — Не больно ему.

— Давайте-ка удостоверимся, — с удовольствием и готовностью предложил Дик.

Ткнув Кела острием ножа, Лисы убедились, что невероятный и непонятно-щедрый дар Безликого никуда не делся. Дмитриус слабенько врезал ему под дых, худую и страшную фигуру отбросило, но особого дискомфорта он не ощутил. Тогда Стальной придержал его и вдарил уже со всей силы, от таких ударов кости ломались и люди становились калеками. А Келу было хоть бы хны, только отлетел кубарем метра на три.

— Ты вообще боли не чувствуешь? — поразился рейнджер. — Даже дыхалку не перебивает, когда он со всей дури в живот бьет?

Судя по ровному дыханию белого, любое рукоприкладство ему было глубоко безразлично.

— Ну, я пошел?

— Нет, — сказала Алейна.

От неожиданности все повернулись к ней.

— Если они не потерянные души, то и на всех нас не нападут. А если головорезы, и легко убьют ради повозки и вещей, какой смысл нам терять одного из ханты? Убить его не убьют, но к дереву привяжут, и вот он уже в бою на нашей стороне не поучаствует.

Винсент и Анна, не раздумывая, синхронно кивнули. Вслед за ними, как всегда с задержкой на осознание, весомо кивнул Стальной.

— Верно говоришь, — согласился Дик. — Разведка Келом дело хорошее, он их в самом деле разболтал бы. Но по мне, у нас и так прекрасная разведка: ворон садится на ветку и все их разговоры слушает, и учитель через него. Пока мы медленно ползем в их сторону, все уже будем о них знать, всю подноготную. И все их построение, где кто заляжет, где кто спрячется. Тогда и решим, как и куда бить. И бить будем всей пятерней, то есть, шестерней. А не кулаком без одного пальца.

Кел вздохнул, но промолчал.

— Значит, так и поедем в броневагоне? — спросила Анна.

— Так и доедем, в броневагоне. Будто мы ни сном, ни духом, — уже не задумчиво, а твердо предложил Ричард, проверяя налуч и перевязь, перебирая стрелы и перекладывая все четыре хлопушки из сундука в колчан. — Лучники нас не достанут, а когда бойцы окружат, мы их вобба! Из бойниц перестреляем. Стальной, сможешь править?

— Ты курил? — спросил Дмитриус, потому что все знали: для чутких и отзывчивых движений его руки не особо пригодны.

— Я сахры наелся, — усмехнулся рейнджер, чем-то весьма довольный. — Ну а чего, поводья тебе нацеплю, держи да сильно не дергай. Большую часть я сам проеду, перед въездом в лес уйду под покров, и на позицию.

— Подкатывает к засаде броневозка, — произнес Дмитриус, словно начал рассказывать уморительную историю. — И кучер в двойном тяжелом доспехе… Вы откуда, ребята, с холодных краев?

— А ты такой весь из себя тпруу, ноо, они тебя фьюить, фьюить, об тебя стрелы кланц, кланц, ты так здрымм повернулся и кррпш-тыыыщ из руки! Одному грудак пробил навылет, дальше можно врукопашную.

Все смотрели на Хмурого Ричарда удивленно.

— Гым-гым. Тоже сахра?

— Пьянит, как вино.

— Вы там под сахровым кустом не целовались часом? — Анна подозрительно вскинулась, сурово стреляя глазами в обоих. Словно старшая сестра, она пеклась об Алейновой невинности, и в ее сестримональные планы уж точно не входило отдавать рыжее сокровище косматому вылежню из темной гущи лесов.

— Часом мы там и не были, — взвешенно возразил Дик и поскреб спутанные нечёсаные лохмы. — Пару ладоней да ноготок, не дольше.

— Смотри, чтоб эти твои ладони не лезли куда не надо, — все же высказала Анна.

— Это мы бронированные да защищенные приедем, а они лошадок беззащитных постреляют! — словно и не слыша подругу, Алейна волновалась судьбой животинок, неповинных в лисьем раздрае.

— Не станут они неоседланных лошадей валить, больные что ль, — оторопел рейнджер. — Если бы всадник был, весь из себя опасный, тогда еще можно лошадь под ним подстрелить, а тягловую? Себе же потом возьмут. Ну, они так думают. Какой дурак выкинет два десятка собственных полновесных лиоров? Это же два месфца можно пить-есть или месяц дневать-ночевать в бедняцкой корчме с полным постоем. Для таких оборванцев вечно голодных, два месяца при жратве — вечность. В общем, самый верный вариант: в повозке прямо вплотную к ним подобраться. А потом как повыскочим, да как жахнем.

— Только их огнемаг шарахнет внутрь броневагона пламенным смерчем, — скривился Винсент. — В тесном пространстве мало не покажется.

— Ну какой смерч, откуда тут сильный маг в отряде? С бандитами скитается? — не согласился Ричард. — Вместо того, чтобы на барона или дюка работать, сокольское вино из серебряной чаши попивать?

— И для этого он должен в амбразуру попасть, — добавила Анна.

— Во-во. Пущай попробует. Я его поведу, а вы остальных на себя берите.

— Ну вообще-то, — возразила Анна, — огненного лучше давайте мне.

И покачала здоровенными броне-перчатками из опаленной стали.

— Ты чтобы его на грудь принять, должна вовремя перегородить и поймать заклинание!

— Ну и поймаю.

— А если не поймаешь? Поджарит всех изнутри.

— А если ты стрелой промахнешься? То же самое.

— Хватит спорить, мочите его оба, — глухо воззвал Дмитриус. Но в обоих смыслах, глухо.

— Мочить будут нас, потому что вторая магичка водная, — Винсент по-прежнему вел разведку. — Она зачем-то дождь над алтарем соткала.

— Хм, тогда я водяную, — задумался Ричард. — А ты огнивца.

— Я так сразу и говорила, что я его, а ты второго мага!

— Сразу ты не так сказала.

— А вы в курсе, «друзья», что вы ужасные спорщики? — приподняв одну выцветшую бровь, подвывающим хриплым голосом спросил Кел.

— Кто бы говорил!! — воскликнули в один голос сразу четверо, и Анна добавила:

— Если б ты остался в своем уме, мы бы еще спорили, стоит ли с ними вообще идти драться или нет.

— Я до сих пор и не понимаю, почему мы вообще должны идти к ним и драться.

— Гым-гым.

И вот так у Лисов регулярно.

— Потому что другой дороги к девятому Холму нет, вокруг дикие холмы и леса. Нам в любом случае придется ехать через их засаду, — усмехнулся Дик.

— Потому что мы защищаем Холмы, а патрулей сейчас нет и не предвидится, — вздохнула Анна. — Это и есть наши обязанности защищать Холмы и жителей окрестных земель. А сейчас некому вычищать мародеров, кроме нас.

— Потому что они взяли в плен друд, — добавила Алейна. — Надо вернуть их малому народцу. А почему это, кстати, «друзья»?! — возмутилась Алейна.

Кел опустил бровь.

— Потому что я еще не решил, доверять вашим словам или нет, — убийственно спокойно отозвался он. — Может, это вы меня заколдовали и прокляли, лишили памяти, а теперь с помощью манипуляции пытаетесь использовать в своих целях.

— Какой еще «манипуляции»? — не понял рейнджер, хоть и удивительно грамотный для лесохода, но с шибко умными словами все-таки не знакомый. — У нас есть маг мглы и жрица-целительница… но такого они не могут.

— Для этой способности волшебные силы не обязательны, — покачал головой маг, укоризненно глядя на Кела.

— Вы можете просто не понимать, что манипуляция возможна лишь с простыми людьми, — рассуждал тот, словно взвешивая эту неслабую гипотезу наедине с самим собой. — А попытка использовать того, кто сам умеет использовать, выйдет вам боком…

— Ээм, ты сейчас намекнул, что сам манипулятор и при случае собираешься нас обхитрить, — удивилась Анна. Хотя, свидетельствуя самоуверенность их Кели уже в течение долгого времени, могла бы и не удивляться. — Но как же ты сможешь это сделать, если ты уже вслух об этом заявил?

— Предпочитаю честное соперничество, — помолчав, буркнул Кел. — Потому что настоящему мастеру и не такие преграды по плечу.

Даже когда он едва не пересек смертельную черту, даже когда от его личности осталось так мало — но уж хвастовство-то осталось!

— Вы, светлые жрецы, все такие, — буркнул Ричард, слегка задетый за живое. — Всегда видите в людях плохое, потому что сами не так уж и чисты. Ты, между прочим, один раз содрал с крестьян в две шкуры, когда мы с учителем, совсем не светлые, им помощь оказали и всякой награды не требовали. А ты сказал, что раз у них есть возможность, то пусть помогают, чтобы мы не разорились и дальше творили добро.

— Даже если ты не врешь, то используешь вырванный из контекста один частный случай, в попытке спроецировать на меня ложную логику своего постулата, — не моргнув, сказал Кел.

— Чего, мать твою?

— Пытаешься вызвать во мне чувство вины и тем самым заставить поступить, как тебе нужно. А это само по себе уже подозрительно.

— Я просто пытаюсь показать, какие глупые у тебя мысли.

— Мои подозрения совершенно рациональны, — убежденно ответил Кел, обходя броневагон и рассматривая висящие на нем экспонаты. — Вот, например, ваши боевые трофеи, воинские щиты. Даже их наличие говорит многое о характере хозяев повозки. Если они отняты у побежденных врагов в качестве расплаты, то в лучшем случае, отъем такой важной и глубоко личной для каждого воина вещи, как его щит, характеризует вас как людей не кристальной доброты, а скорее недобрых и злопамятных. Если же, хуже, щиты сняты с трупов и развешены напоказ, что вы тогда за люди?

Все уставились на него с открытыми ртами. Нет, ну серьезно, что ли?!

— Совершенно рациональны, — повторил белый, словно убеждая сам себя.

— Слышь, рацион хренов, — покачал головой рейнджер, — глянь каждому из нас на правое плечо. Теперь глянь себе. Приметил?

Кел умильно косил глазами на серебряную бирку, взял ее двумя пальцами и подозрительным взглядом сравнивал с бирками остальных. Даже понюхал.

— Что это? Какая-то воинская отметка? Или награда?

— И то, и другое. И третье, знак братства, — ответила Анна, невольно сжав кулаки, ей внезапно и совершенно некстати вспомнилось, как два дня назад она умирала на Холме, чтобы могли жить остальные. — Мы «Лисы», ханта Мэннивея, одна из лучших, ну ладно, из неплохих хант. Это наш отрядный знак, и ты один из нас. Ты пришел в себя не без сознания, не валяясь на земле, а стоя на ногах, поэтому мы не могли навесить ее на тебя, пока ты валялся. Да и так просто ее не навернешь, она закрепляется, чтобы в бою не слетала. Подергай.

— Ты помнишь все из своей жизни, кроме всего, что связано с нами и со Странником, — добавила Алейна. — Потому что эту память и часть жизни отнял у тебя Безликий. Низверг. Сразу же после того, как мы пытались тебя защитить. Но он нас легко раскидал, выдрал из тебя кусок и ушел…

— Что за слово такое, «ханта», глупо звучит, — с раздраженным подвывом бросил Кел, зажатый в угол. Он не нашел в изложенном явных белых ниток и слабых мест, а потому переключил внимание на другое. — Но «Лисы», говорящее название, значит хитрые, пройдохи, в своей стратегии делающие упор на обман. Название так же вас выдает.

Это было уже слишком. Подвывающий меловой белец в поисках правды покусился на святое. Ну, почти святое, истинно святым была не ханта и даже ее название, а тот, в чью честь Лисы назвали себя.

— ЧТО? — возмутилась Анна, вот теперь уже реально заводясь. — За Лиса можно и в морду! Тем более, что ты к ударам нечувствительный, так что я с удовольствием!

— Спор!!! — гулко воскликнул Стальной, который помимо громогласной перепалки слышал, как учащенно стучат их сердца, а возможно, и как зудит уязвленная гордость.

— Мы не спорим, — отрезал Кел. — Мы дискутируем.

Но было видно, что он в замешательстве и понял, что перегнул палку. Если это действительно друзья, и они только что пытались его спасти, то нехорошо получилось. Какой бы незнакомой и странной не казалась эта компания и все происходящее, нужно не испытывать их терпение, а попробовать заново найти свое место. В этой, как ее… ханте.

— Пока мы тут дискутируем, они там лесной народец в жертву приносят, — Алейна закончила разговор самым простым способом из возможных: развернулась и прошла по дороге вперед, к лесу. Проходя мимо коней, щелкнула пальцем, переключив внимание на себя, чуть присвистнула, и тихим зовом повела их за собой. Тягловозы смирно двинулись за девчонкой, пофыркивая и глядя на нее с искренней привязанностью. Хотя и алая ягода сахры в награду за послушание питала симпатии коняг, но к Алейне звери тянулись как правило и без награды.

Ричард был рад уйти от спора, живо сел на козлы и слегка притормозил повозку, чтобы не способный к быстроходности Дмитриус залез и уселся рядом с ним. Анна уже давно была на крыше, но Книгу Холмов отодвинула, чтобы в нужный момент спрыгнуть внутрь. Винсент флегматично оставался на обочине до последнего, потом вошел в свою тень как в дверь, она скользнула по земле и втекла внутрь броневагона, где он спокойно и вышел, улегшись на собственную кровать.

Кел постоял немного, пожал плечами, догнал повозку, благо ехала она весьма небыстро, и спросил:

— А мне куда?

— Вот койка, — Алейна указала на верхний ярус. — Там в изголовье сундук с твоими вещами, поройся, может что-то вспомнишь.

— Кстати, чернобурка, — сказал все еще слегка покрасневший Ричард. Чернобуркой он звал Анну, которая чаще всего носила длинные волосы собранными в тугой черный хвост. — У тебя же трофей от герртруда. Можешь из бойницы кого-нибудь так шарахнуть, что мозгов не соберет.

— Не люблю беспорядок, — огрызнулась Анна, в прошлом прилежная домохозяйка, все еще не утратившая инстинкты того времени, когда фанатично боролась за чистоту с хаосом, извечно проникающим в дом.

— В лесу убираться не обязательно.

— И это говорит рейнджер. Но ты прав. Покажи, как заряжать эту штуку?

Ричард едва не вскинул руки, чтобы взять огнестрел Ганса Штайнера и старым, заученным движением упереть в колено, да зарядить, как в учебке, за четыре секунды. Руки дернулись, удержались в последний момент, лицо дрогнуло. Комок скверны! Стоило выйти из себя, как уже выпадаешь из образа. Вот почему так опасны чувства. Забудь тренировочный лагерь, ты рейнджер братства; забудь распорядок, ты гордый сын Севера; забудь инструкции, ты лучник и презираешь штрайгеров и огнестрел.

— Еще я этот паскудный кусок железа в руки не брал, — сплюнул Дик. — Мы честные стрелки, а не панцеры с шлемом вместо мозгов. Он еще бежать на расстояние выстрела будет, а я уже до него достану. Пока он заряжает, я восемь стрел пущу!

Кудахтая по-лесному, как правильный глухарь из бродяжьего братства, не признающий иных друзей, кроме своего тисового, он украдкой глянул назад, будто проверяя дорогу, и мазнул взглядом по Анне. Девушка неловко возилась с лучшим огнестрелом, что Ричард видел в жизни. Сын поколений мастеров, их проб и ошибок, озарений и разочарований, унижений и трудов, истинный сын Канзора лежал в ее руках, решительных, но слепых. Анна не станет ему матерью, не поймет и не полюбит его, как всем сердцем любил Дик — граненый шлифованный ствол длинной с полтора локтя, гладкий приклад, пропитанный дымным соком; запах огненной соли, резкий звук выстрела, эхом разносящийся над Холмами, жесткую отдачу, которую нужно правильно принять на плечо. Суровый, преданный характер и послушную умелым рукам мощь, которую обуздало лучшее государство на свете.

— Ну а как заряжать-то, — растерянно спросила Анна, не зная, что делать с этим оружием.

— Ладно, — буркнул он. — Дай посмотрю.

Ричард любил и луки. Как не любить плоть от плоти вольных древ, тугие в натяге, с силой разгибающие плечи, гордо вибрирующие после выстрела в сжатой руке. Дети леса и ветра, поющие песню тетивы под вторящий ей посвист стрел. Натянувший лук — един с природой, он слушает ветер и развитым за годы шестым чувством осязает ландшафт. Щурится от солнца, хмурится под дождем, знает, как поведет себя прихотливая стрела. Стреляющий из длинноствольного штрайга, напротив, отключается от мира и сливается в первую очередь с замершим в руках стволом; мощь выстрела преодолевает силы природы и пробивает доспех, от которого бессильно отскакивают стрелы. Хотя расстояние невелико, но за последние годы оно выросло, Дик в юности стрелял из старых штрайгов, а на коленях у Анны новый, лучший на сегодня образец. Как же хочется взвесить его в руках, рассмотреть, прочистить, никуда не торопясь, засыпать огненную соль, заложить круглую свинцовую пулю, упереть гладкий приклад в плечо — и снова ощутить рявкающую мощь настоящего огнестрела. Почувствовать, как мгновенная нить связует тебя с жертвой, и как эта нить завершается ударом прямо в цель.

Возможно, он еще сделает это.

Низкие зеленые холмы с пологими склонами остались позади, броневагон снова вкатился в густой сосновый лес, как будто и не покидал его. И, мирно поскрипывая колесами под сенью крон, неторопливо ехал в объятия коварной западни.

Лисы готовили себя к бою и насвистывали песенку про лихого короля Робуса, которую принято петь, отправляясь на безрассудное дело, но будучи уверенным, что это дело удастся в лучшем виде:

«Сир Робус был младой король,

Один на всю страну,

И так любил он свой народ,

Что пропил всю казну!

Когда же утром он пришел

С похмелья весь больной,

Народ толпой к нему вошел:

„Дай денег нам, родной!“

Ну ладно, отвечал Король,

Коль царство на кону,

Чтоб злато полилось рекой,

Я съезжу на Луну!

Ведь на небе висит ничей

Огромнейший Опал.

Я отколю большой кусок,

Чтоб к замку он упал!

Я съезжу на небо, друзья,

Мне это по плечу,

И всех, народ мой мне судья,

Я вмиг обогачу!»

Дорога в этой части древней земли оказалась вымощена крупным старым камнем, и сработана великолепно, так, что без всякого ухода сохранила форму больше трех столетий — с тех пор, как Изгнатели окончательно покинули Холмы. Зачем тут замостили дорогу, и каким образом неизвестные мастера добились такой прочности, Лисам было уже не узнать. Но ехать по этой дороге оказалось приятнее, чем обычно. Хотя броневагон и по колдобинам ехал не так уж и тряско — благодаря стараниям одного из Лисов, инженера, который погиб два месяца назад. Впрочем, даже погибший, он остался в ханте, правда, уже в роли в основном воина, а не механика.

Дмитриус в дожелезной жизни был механиком и изобретателем с большим потенциалом. И когда ханта получила в изумленные, но жадно затрепетавшие руки такой подарок судьбы, как броневагон, лисий инженер прикатил ее к лучшему из мэннивеских каретчиков-мастеров. Был это Брон Брыдван, блеклый человек с очень длинными и ловкими пальцами и необычно сильными для своего сложения руками, за что получил прозвище Брон-Две-Клешни.

Каретчиков в торговом городе, стоящем на четырех древних трактах, ясное дело, достаточно, чтобы Дмитриус мог выбрать действительно выдающегося. Через Мэннивей идет по сотне крупных караванов в год, то есть, по жилам города громыхает по несколько тысяч повозок в сезон. Сколько из них требует осмотра и починки, и сколько торговцам приходится делать заново, и не сосчитать. Кроме того, Мэннивей не просто так слывет крупным перевалочным пунктом в том числе и для бесконечного потока контрабанды, поэтому востребованность в каретчиках всегда оставалась стабильно высока.

Пользуясь кратковременным финансовым благополучием Лисов, Дмитриус нанял Брона и его учеников на две недели, и вместе они надумали и воплотили такую подвеску и рессоры, что даже видавший виды Брыдван был доволен замыслом. Поначалу друзья считали инженерные идеи Дмитриуса дорогостоящим излишеством, и громко роптали против таких трат. Но в худощавом и невысоком парне умещалось достаточное количество энтузиазма, чтобы он пересилил. И уже на следующий день после того, как броневагон гордо выплыл из ворот мастерской Брыдвана, лисы с восторгом оценили разницу. Теперь даже паршивая дорога стала «ыыы, но все же терпимой», а на редких хороших участках тяжелый дом на колесах катил плавно и ровно, почти как воздушная баржа.

Оказалось, что решение Дмитриуса лучше тех, что были в арсенале мастера, поэтому после испытаний Брон вернул лису полцены за то, чтобы чертеж не ушел к другим каретчикам.

— От меня-то железно не уйдет. Но зубаря во рту не утаишь, — предупредил инженер, чокаясь с Брыдваном рюмкой крепкой медовухи. — Купят твою карету через подставное лицо, разберут и срисуют механику. Алхимию на рессорах в пружинной стали, наверное, сразу не разберут, особенно, если ты с Мерцей договоришься, чтобы она не рассказала. Но все равно же выяснят рано или поздно. Методом проб и ошибок.

— Пущай пробуют, — сипло ответил Брон. — Пока они ломают, мы продаем.

Говорят, после этого дела и без того удачливого каретчика вовсе пошли на лад. Дошло до того, что он собрался и уехал из Мэннивея, оставив мастерскую на кого-то из учеников. А сам с сыновьями, говорят, основал новую мастерскую в одной из провинций Канзора. Бежал от войны, хоть пока еще она не пришла в Мэннивей. Но все знали, что рано или поздно она придет и сюда. А тертый каретчик очевидным образом показал, на чью победу ставит в этой войне…

— Ну что там, ждут нас?

— Ждут, давно уже заметили, — усмехнулся Винсент. — Сначала суетились, потом старшие вернулись от алтаря и всех расставили по местам. Троих отправили в лагерь за холм, причем, бойцов. Наверное, проверить, нет ли угрозы их скарбу.

— Скатертью дорожка.

— Но они утащили с собой мешок, в котором двое или трое друд.

— Уроды. Ничего, разберемся с засадой, наведаемся к ним в лагерь.

К этому времени, а прошло около получаса, серый ворон успел рассмотреть еще множество подробностей. Во-первых, заплаткой в повозке действительно оказался штандарт Даники Ройена, рейнджер не ошибся. Во-вторых, всеми командовал здоровенный дядька с ухоженной бородой в кольчужных кольцах, а значит, один из Железной Гильдии. Наемник в достаточно дорогом, качественно доспехе, хоть и носившем следы множества боев и отметин оружейников, приводивших его в порядок. Звали дядьку Убой, на боку у него красовался оччень весомый бастард, Анна прямо-таки представляла себе, как тяжелые удары рассекают ее жалкий, кожаный с металлическими пластинами ламеллярный доспех, и ежилась. На другом боку Убоя висел кистень, тоже оружие совсем несладкое для рукопашника, если доведется против него выйти.

Убой показал себя настоящим хозяином, во-первых, не стеснялся раздавать оплеухи и тумаки, его люди явно боялись своего капитана и по возможности держались подальше от него. А во-вторых, у него явно было все самое лучшее: доспех, оружие, одежда, еда. Многие из отряда ходили в обносках и с осунувшимися лицами, а дядька жрал здоровенную птичью голень и чаял это само собой разумеющимся.

— У него два кольца с гербовыми печатками на правой руке, — сообщил Винсент.

— И оба, зуб даю, не его. Громила не из высокородных.

— Ты его даже не видел еще! — подал голос как всегда несогласный Кел.

— Да все с ним понятно, висельник и убийца. Еще и баб насилует среди своих, спорим?

На эту тему никто спорить не стал.

— Вы этого гада на меня не выпускайте, — предупредила Анна. — Чую, мне с ним не сладить. Меч длинный, будет меня на расстоянии держать. Сила как моя, может даже сильнее, и чего я с ним сделаю… Вон пусть Дмитриус против него выходит, будет честный бой.

Магом воды оказалась молодая и очень смазливая девица, да и вообще, среди мародеров насчитали четверо женщин, одна на луке, двое на дрынах, одна водяная, а пятая со шрамами и стриженная накоротко, повсюду сопровождала главного. Два коротких и достаточно легких клинка, что естественно, с женской силой нормальными мечами не помашешь. Вот с ней Анна бы с интересом сошлась, но тут бой был бы изначально нечестный уже для стриженной.

— Так что, учитель. Их здесь аж семнадцать голов осталось?

— Да. Вот смотрите.

Винсент широким жестом разгладил длинную полу своей мантии и заставил ее взлететь. Ровная, как скатерть и плотная, как одеяло, она загустела в воздухе, послушна его рукам. И на этой скатерти маг пальцем чертил то, что видел его ворон: вот ровно идущая широкая дорога, слева ровная земля, поросшая нечастным лесом, там в кустарнике укрылись девять головорезов. Справа невысокий, но довольно крутой склон, там залегли пятеро лучников и маг-огневик. А водяная вместе с главарем и мечницей скрылись в лесу слева, ближе остальных, но глубже в заросли.

— Хотят в спину ударить, когда основная толпа свяжет нас боем?

— Ну замысел у них очевидно такой. Окружить, напасть, обстрелять. Они как-то будут нас заставлять из броневагона выйти. Может, выманят просьбой помочь. А когда драка завяжется, уже сзади добавят эти трое. Видать, они здесь самые сильные.

— Что мы делаем? — спросила Алейна, которой всегда хотелось получить четко поставленную задачу и знать, чего от нее требуется в бою. Ну, кроме спасения жизней своих и чужих.

— Ты сидишь в броневагоне, вместе с Винсентом и Келом, — пожал плечами Дик. — Нам бы Анну к лучникам запустить, она бы навела сверху шороху. И теней поднять ей в сопровождение.

— Запросто, — сказала Анна, стукнув перчаткой о перчатку.

— Дмитриуса выставим позади, чтобы, когда трое прибудут, он их боем связал. Я сверху выцелю этого Убоя и убью, потом водяную, пока их Стальной боем на себе держит. Вот что делать со сворой из девяти мордоворотов слева…

— Сколько-то из них я свяжу, — кивнула Алейна, — как раз хорошо в зарослях засели, там их и опутаем. Но всех девятерых никак не захвачу, не хватит силы.

— Тут бы Келя пригодился, вдвоем вы опутываете ой хорошо.

— Нет Кели, погулять вышел.

— Я могу что-то полезное сделать, не списывайте меня со счетов, — возразил белый.

— Если ты не чувствуешь боли и никак нельзя тебе повредить оружием, то можешь хотя бы пару-тройку мародеров сдержать на время. Одного-двоих может даже сумеешь вырубить. Как выскочишь из двери, беги на левую сторону. Возьми один из малых щитов и какую-нибудь нетяжелую колотушку. И задай им жару.

Ричард посмотрел на белого с сомнением и внезапно эмоционально добавил:

— Только не впадай в жалость и не думай, что их надо судить да рядить! Их зачищать надо, это мрази конченые, ты не представляешь, сколько они народу поубивали, ограбили, изнасиловали на своем пути в Холмы. Сколько горя оставили за собой, как просеку. Помнишь, Винсент сказал, у одной из шлюх в лагере подранное дорогое платье, а по виду явная оборванка. С какой высокородной по дороге сюда они его сняли, и как с той женщиной позабавились? Где теперь ее останки распухшие? Если они прошли через пару деревень, а они в любом случае прошли, то могли и младенца убить, просто ради забавы. Да, Келя, именно так, это крысы войны, разношерстные и вшивые наемники из Патримонии. Они настолько привыкли к постоянной войне и смерти, что не видят в этом того ужаса, что видим мы, мирные. К ним не применим суд нормальных людей.

Все молчали. Алейна не умела убивать, даже самых паршивых людей. Анна уже научилась, потому что пришлось. Но одно дело канзорцы, заставшие их врасплох и едва не стершие с лица земли, тогда счет шел на секунды, жизнь стояла на краю пропасти, и в Анне что-то выключилось, а что-то другое включилось. Она сожгла двоих заживо и не сожалела об этом, хотя уже две ночи видела их искаженные лица и обугленные трупы во сне, и разговаривала с ними под аккомпанемент их стенающих криков. Но там были мы или они — и не мы подло напали из засады.

Сейчас так может и не быть. Эти люди, скорее всего и вправду мрази, хоть их и много, заведомо слабее серебряной ханты. Даже лишенной одного из жрецов. Сложно убивать тех, кого можно просто победить и заставить поступать правильно. Другое дело, что, скрывшись за поворотом, побежденные перестанут делать как их заставили, и снова начнут жить, как привыкли. Но чтобы убить их просто ради страховки, просто на будущее, надо быть таким же чудовищем, как и они. Или просто чрезвычайно трезвым человеком, повидавшим жизнь. Анна ни тем, ни другим не была.

— Ну что, готовы? — спросил Винсент.

— Да.

— Давно уже.

— Конечно.

— Нет, — покачал головой тяжело замерший Кел.

Алейна молча кивнула.

Ричард повернул вокруг пальца медное колечко и исчез. Вернее, никуда он не исчез, но человеческий глаз его теперь не видел.

Анна с тенью спрыгнули, быстро ушли направо в лес, и, пригнувшись, стали взбираться на поросшее густым кустарником всхолмие.

Здоровый, окованный железом броневоз медленно ехал по старой дороге из гладких камней. Четверо тягловых коней неторопливо тянули его, еще четверо цокали сзади, дожидаясь своей очереди.

Стоящая спереди сосна затрещала, жалобно и удивленно, рухнула на дорогу с древесным скрежетом и стоном, с треском ломающихся ветвей. Упала спереди повозки, метрах в десяти, но почему-то кони не испугались, а просто остановились, послушные воле странного возницы, рыцаря в латах, в глухом шлеме с опущенным забралом.

— Вспомогите, господа хорошие, вспомогите! — выскакивая из кустов и махая руками, клянчащим голосом завел оборванный мужик такой висельной презентабельности, что уши вяли при первых звуках его голоса, а из глаз начинала сочиться кровь при первом взгляде на его кривую, щербатую рожу и воспаленные, полные мрака глаза. — Мы лесорубы туточи… братков придавило тамочи… лежат все, кончаются, не побрезгуйте! Доброе дело… угодно!

Манипулятор из него был так себе.

— Иди к двери, поговори с господами, — благосклонно кивнул рыцарь.

Скосив глазами на лучников, залегших по правую сторону, мол, готовсь там, Щербатый, гордясь своим актерским дарованием, прохромал к двери броневагона, за спиной уже выпростав длинный нож из рукава. Нож тускло блеснул, ах, насколько же он отличался от носителя в лучшую сторону: чистый, сбалансированный инструмент, сделанный знающей рукой. Впрочем, державшая его рука также была знающей, и кровь немалое число раз обагряла лезвие.

Из темного нутра высоченной повозки (вероятно битком набитой сокровищами) снизошли один за другим двое: высокий и худой некто, с ног до головы укрытый синим плащом с капюшоном, и второй в темно-серой мантии и маске, еще более закутанный и странный. Маги что ли? Вот незадача, Щербатый отшатнулся, испуганно и униженно кланяясь.

— Не смел беспокоить… высокородных кудесников, — бормотал он, низко опустив голову и стараясь не встречаться с ними взглядами, а руку держа за спиной. — Да вот беда нагрянула нежданно, горе…

— Поможем, поможем, — раздалось из-под синего капюшона странное, свистяще-подвывающее и хриплое. Мародер аж дрогнул с опаски, и между лопаток зачесалось: мож того, бежать? Или все-таки выполнить, что приказал Убой? А то убьет ведь, с него станется, он младшему Кровню за меньшее отрубил руку и со скалы сбросил. Старший Кровень до сих пор тяжело смотрел на главаря, видать-таки привык к братцу, привязался, с детских-то лет.

— Показывай, лесоруб, кого у вас там придавило? — с подвывом запросил все тот же, и хоть мародер уже немало побледнел, лицо говорившего оказалось еще белее… а губы и глазницы черными!

Ээх, бежать надо, подумал Щербатый. Опаска, она ведь это, ни разу не подводила. Но куда бежать-то, от Убоя уйти и одному в Холмах скитаться?

— Вон туда пожалте, — указал он в сторону поваленного дерева, пропустил магов вперед, а сам словно бы случайно замешкался и отступил им за спину. Тут рука худого высунулась из длинного синего рукава — белая, как мел, с черными заостренными когтями. Ах ты… не мети, метла, а лети, пока цела, не зря у ведьм такая пословица!

Мародер хотел махнуть рукой своим, мол, что-то не так с этими проезжими, неладно дело. Но стрелки утомились лежать на пузе и ждать лучшего момента за день — еще бы, наконец развлечение! Заслуженная награда за изнурительный переход через окутанные туманами перевалы, сквозь странные и пугающие видения Кедхеймских гор, под зловещее карканье ворон, тысячами рассевшихся по мертвенно-голым скрученным ветвям высоких деревьев с влажной черной корой. Награда нам, мятежным головам, за голод, сбитые в кровь ноги, слепые пятна усталости в глазах, за болезни, зудящие в грязных, сызмальства неухоженных телах. Что сравнится с забавой расстрелять ни о чем не подозревающих путников едва ли не в упор? И смотреть, как они корчатся, утыканные, падая на землю как поленья в вышибках. Не удивительно, что засевшие над дорогой были рады поскорее начать потеху.

Дисциплина? Какая дисциплина? Да и командир не с нами, а прячется за спинами въехавших в засаду простофиль.

Затренькали тетивы, стрелы шикали в воздухе, одна свистнула над головой мага в маске и вонзилась в деревянный ринданский щит, пара косо ударили и отскочили от четырехугольников тяжелой канзорской пехоты. Но одна стрела вошла в серую мантию, вошла глубоко, сейчас закричит надменный, застонет, да поздно кричать-умолять, лейся, кровушка!

Щербатый уже не думал, опаска сменилась зверством, полыхнувшим в пустой голове. Опыт десятков засад бросил его вперед: как только последняя, шестая стрела влетела в худого, пока стрелки натягивали луки заново, мародер, теперь не опасаясь словить стрелу от своих, подскочил и воткнул магу нож глубоко, в самое мясо чуть выше поясницы. Ни доспеха там, ни костей, ничто не остановит! И ведь филигранно нанес подлый и смертельный, свой любимый удар — так, что огр ножа не подточит

А дальше происходило многое одновременно.

Во-первых, Щербатый сразу понял: все не так. Совсем не так, как должно быть. Шестая стрела отскочила от худого, словно тот был каменный, он повернулся к лучникам, скинув синий капюшон, явил пугающую нечеловечью сущность, и зычно, но страшно прокричал-провыл:

— Сдавайтесь, и мы сохраним вам жизнь! А будете биться, умрете!

И во второго мага стрела воткнулась не с тем звуком, слишком глубоко, он при этом не дрогнул, не закричал; и нож вошел в плотное, но не человеческое тело. Не чавкнуло, не втиснулось мокро, с кровью, в нутро мажьего гаденыша — а ровно и чисто въехало, как в головку сыра. И шатнуло паскуду от удара сильнее, чем должно, капюшон съехал на плечи, и Щербатый увидел темное, почти черное, монолитное тело, на поверхности которого едва заметно клубилась мгла.

Во-вторых, затылок и волосы непонятной твари, стоящей к Щербатому спиной, сморщились, поплыли, и вот уже на него смотрит его собственное слегка оплывшее лицо с клочковатой бородой, как же зашлось в ужасе сердце, дрогнули против воли руки, уйди, уйди, колдовская нечисть! Как-то сразу оно стало к Щербатому уже лицом, он выдернул нож и со всей силы ударил снова, дым-туман потек из раны, но серая ладонь перехватила его свободную руку, а вторая всадила черный, длинный и тяжелый нож мародеру в живот. Филигранно, надо сказать, всадила, прямо его, Щербатого, излюбленным движением. Боль скрутила внутренности.

— АААА! — заорал он, отскакивая, одной рукой прижав кровящие потроха, второй судорожно отмахиваясь от наступающей тени. — Мрааазь!! АААА!!!

В-третьих, в те же мгновения в белого врезался сноп искрящегося, взвихренного огня, охватил грудь, лицо, вскинутые руки… и бессильно угас, с громким шипением развеялся в воздухе, только тлела одежда, но руки, лицо, волосы страховидла были невредимы.

— Охренеть, — гулко раздалось спереди, от рыцаря, — ты теперь и к магии неуязвим?!

Белый как мел злорадно усмехнулся и погрозил огнемагу пальцем с заостренным когтем. Но магу резко стало не до него, потому что, в-четвертых, наверху возник живой ураган, раскидавший троих лучников: один с хрустом врезался спиной в дерево и упал, теперь и сам недвижный, как бревно. Второй отлетел от удара ногой в грудь, со вломанным в тело луком, третий был вколочен мордой в землю резким притопом окованного сапога. Женского, низверг разбери, сапога!

Огнемаг развернулся и всадил в ужасную девку быструю огненную стрелу: сгусток раскаленной субстанции, практически мгновенно испаряющийся в воздухе, но в первый миг неплохо прожигавший почти все на своем пути, и потому способный наделать бед, если повезет и попадешь удачно. И ведь врезал точнехонько в грудь, ох, жалко красавицу… но огонь стек по девке, как живой, вобрался в ее окровавленные латные перчатки, кровь на них вскипела, испаряясь от жара, дурной запах замутил голову.

На лице толстенького, низенького человечка проступил ужас: сразу двое врагов, полностью неуязвимых к его магии! Худший кошмар чародея, который всю жизнь вложил в овладение стихией, и встретил противника, нечувствительного к ее прямому воздействию. Коротышка замахал дрожащими руками, мол, прости госпожа, гримаса у него вышла неожиданно умильная.

— Лежать! — приказала та, и толстячок суматошно упал в траву, зажав пухлые ладони на затылке. Только бы не убили, только бы не тронули. А там видно будет.

Вторая тройка лучников меж тем дала новый залп по фигурам у броневагона. Все вершилось быстро и практически одновременно, стрелки попросту не поняли, что их стрелы не вредят Келу. Краткой очередью три стрелы клюнули в спину белого, убегавшего за повозку, но отскочили, как от стены, причем, одна явно сломалась от силы удара. А белому нелюдю хоть кол на голове теши! В обычное время после такой подставы, стрелки бы грязно ругались, эх, сорвалась потеха, сорвалась — но сейчас, не успев вымолвить и слова, уже дрались с фурией, невесть откуда свалившейся им на головы.

Мимо свалки у броневагона, спокойно лязгая, прошагал рыцарь с внушительным молотом в руках. Шел он назад, как ни в чем ни бывало. И кажется, в животе у него кто-то насвистывал песенку. Да, именно так показалось Щербатому, который уже терял сознание, отступая на подкашивающихся ногах. Вся промежность и бедра были в крови, в голове шумело, он нанес тени несколько ран, но она просто-напросто не чувствовала боли, хотя медленно бледнела, оставляя за собой дымный шлейф из пяти или шести порезов. Но продолжала нападать. Подскочила, приняла удар ножом себе на руку, он хорошо вошел и засел в плече, а тварь только этого и ждала, резко дернула плечом, и рукоять вырвалась из ослабевших и влажных от страха рук мародера. Вторая рука тени, с черным ножом, ударила ему в грудь, Щербатый успел подставить ладонь, и нож проткнул ее насквозь, боль вспыхнула еще и здесь.

— Не убивай, господин! Ааа! — закричал мужик, обеими руками пытаясь отвести трясущуюся пронзенную руку в сторону и терпя адскую боль от режущего ладонь клинка. — Смилуйся!

Лицо сморщилось в самую униженную и жалкую гримасу, которую он только смог вытащить из омутов души. Я ничтожество, чего меня убивать, братишка, ну ошибся, с кем не бывает, все мы люди, все человеки, отпусти, век буду не забуду, все для тебя сделаю, что хочешь, все! Но актер из Щербатого был хуже, чем он думал, так что бешеная ненависть торчала из-под его гримаски, и на самом деле все в нем кричало: «Убью тварь, уничтожу, дай только момент, на клочья порежу, отрежу язык поганый, пальцы откромсаю, кожу буду лоскутами сдирать и кричать тебе в лицо, пока ты сдыхаешь».

Тень ухватила нож обеими руками и нажала, уводя вниз и вдавливая его в тело мародера. Черное лезвие неторопливо удлинялось, входило все глубже в Щербатого, к самому сердцу, а сердце билось как птица в грудной клетке, рвалось сбежать, как будто был на свете способ сбежать от самого себя.

— Смилуй… ся.

Вот сейчас его лицо стало искренним, умоляющим, испуганным, как ребячье. Он все готов был сделать, на все пойти, что угодно исправить.

— Это твоя тень, — сказало его отражение. — Скольких ты помиловал?

Мародер хрипел, булькал и умирал. Четырнадцать человек вот так же булькало перед ним, четырнадцать всяких, в разное время подвернувшихся на его кривом пути. А путь этот, петляя сквозь лабиринт из грязных и обшарпанных дней, месяцев и лет, внезапно привел в загаженный нечистотами тупик, где сам он стал пятнадцатым и последним, погибшим на нем.

— Мраазь… — пролепетал он в луже кровищи, прежде чем испустил дух, с распахнутым щербатым ртом, обращенным к равнодушному небу.

Анна врезала в челюсть невзрачному лысоватому стрелку лет чуть ли не полста, который нервным движением дернул из тула стрелу и рванул тетиву, надеясь успеть. Не успел. От силы удара он опрокинулся на спину, громко охнув, лук вылетел и, кувыркаясь, полетел вниз с обрыва; второй мародер был умнее и просто бросился бежать, а вот третий оказался проворнее — фьюить, железное жало легко пробило кожаный наруч и впилось девушке в правую руку.

«Ааах опять эта проклятая боль, сколь же можно, чертов доспех, не спасает даже от таких коротких луков, даже от выстрела не в полный натяг, схарр тебя разорви, сволочь!» и много чего еще моментально всплеснулось у Анны в голове; она с трудом подавила этот детский взрыв эмоций, и, еще находись под его воздействием, лягнула стрелявшего. Но тот по-прежнему был проворен и отскочил. Девушка с проклятием выдрала стрелу. Тьфу ты, она вошла в руку едва ли на ноготок, у страха глаза велики. Остроносый стрелок, чаявший себя быстрым и ловким, выхватил легкий меч и сам подскочил к воительнице. Она невольно ухмыльнулась, ну держись, гад.

В следующие две секунды остроносый получил два сокрушительных удара в голову и откинулся в кровище и соплях, бессознательно мыча. Мечик, сломанный у рукояти, валялся рядом.

Анна пнула одного из пытавшихся встать, выбив у него из руки палицу (и, кажется, заодно сломав ему пальцы).

— А ну валяться! — заорала она. — Не поняли, с кем связались? Лежать!

Сбежавший так и сбежал, никто его не преследовал. Трое валялись без сознания. Еще один лучник послушно улегся рядом с огнемагом. За неполных десять секунд Анна в одиночку разметала и уложила семерых.

— Ну надо же, — пробормотала девушка, удивляясь самой себе.

Первый из атакованных был мертв, она швырнула его с такой силой, что удар прямой спиной о ствол дерева сломал ему позвоночник. Анна мрачно смотрела на побелевшее лицо незнакомого врага, сердце сжалось. А вдруг он был неплохим человеком, просто попал к Убою и не смог вовремя выбраться?

Она стала воином и научилась побеждать, научилась не сомневаться во время драки, с одинаковой легкостью бить молодого и старого, бить первой, бить в спину — все ради того, чтобы как можно быстрее закончить бой, и чтобы победителями оказались Лисы. Потому что Лисы не трогают побежденных, Лисы спасают раненых, делают все не так, как другие, что рады мучать, насиловать и убивать. Анна научилась в бою быть как мужчина, не размениваться на жалость и сомнения. И рваться к победе с яростью, пугавшей врагов. Но вслед за яростью боя всегда приходил откат и становилось паршиво.

Тут на гребень вступила Аннина тень со снайперским огнестрелом наперевес.

— Ну и чего ты не стреляла? — спросила черноволосая, хотя в общем-то знала ответ. Она сама приказала: «Стреляй в тех, кто будет бить мне в спину. Кто будет представлять для меня наибольшую опасность. Стреляй так, чтобы спасти мне жизнь». Думала, что, оказавшись в гуще боя, неминуемо подставит спину кому-нибудь под удар, тут-то тень ее и спасет. Но вышло так, что опасным для Анны среди семерых залегших на гребне не был никто. В следующий раз думай лучше и отдавай более правильный приказ.

— Стой здесь и стреляй в любого, кто попробует сбежать или причинить тебе вред. Убивай тех, кто ослушается, — она повернулась к лежащим. — Слышали? Радуйтесь, что живы. Будете вести себя послушно, мы вас и не убьем. А ты, коротышка, вставай, пойдешь со мной.

Оставлять тень, особо уязвимую к огню, на страже огнемага, Анна не собиралась. Взяв вскочившего толстячка за шкирку и выставив перед собой, она погнала его вниз по гребню, на дорогу, где Дмитриус в одиночку бился с троими самыми сильными из местной вшивой банды: Убоем и двумя его женщинами, мечницей и водяной.

Пока на правом фронте броневагона все шло без сучка, без задоринки, на левом происходили и вовсе чудеса. Крикнув негодяям сдаваться, Кел погрозил пальцем огнемагу и все-таки бросился выполнять тактическую задачу — принимать на себя атаку почти десятка головорезов. Устрашать их своим внешним видом и вводить в ступор неуязвимостью.

Но, обежав коней, он увидел, что волна захлебнулась, не начавшись. Все девятеро барахтались в диковинном сплетении невообразимо разросшихся зарослей, причем, большая часть буйных ветвей темнела острыми, нехорошего вида шипами. Пойманные в ловушку орали, рубили вездесущие ветви, кололись о шипы и кричали снова.

— Добрая Богиня? — воскликнул Кел, обращаясь к Алейне и Винсенту, зная, что оба услышат через две открытых бойницы с этой стороны. — Такое, значит, ваше добро с шипами?

— Это не я! — возмущенно ответила девчонка, отодвинув Книгу и выскакивая на крышу через люк. — Не мои заросли, мои только в центре, где посветлее. А это друды!

И верно, если улучить время в пылу боя и внимательно оглядеться, на ветвях деревьев можно было заметить с десяток всклоченных, полу-человечков-полуптиц. Зеленые, сизые, серые и даже одна белая — встопорщенные, перья торчат во все стороны. Друды похожи одновременно на обезьянок, птиц и белок-летяг, на маленьких лицах блестят круглые, почти человечьи глаза. Короткие, рудиментарные клювы что-то тихо клекочут, шепчут травам и кустам: расти, расти, терновник, впивайся в тела людей.

Тонкие руки существ были частью крыл. Широко расправив их, друды словно танцевали, раскачиваясь на деревьях, они творили общую магию все вместе. И на этот многоголосый зов природа откликалась гораздо сильнее. Повинуясь синхронным движениям крыльев-рук, шипастые ветви скручивались, сдавливали и истязали пойманных людей, нарастали все больше и больше, погребая их под вздувшимся морем растительности. И люди проигрывали этот бой, лишь три лица из девяти еще проглядывали в месиве, но на них был написан животный страх, они почернели и вздулись от уколов ядовитых шипов. Слабые крики стихали, заглушенные шелестом бешено разрастающейся зеленой гущи.

— Стойте! — крикнула Алейна, но духи, покосившись на крик, вовсе не прекратили мстительно душить убийц своего собрата.

Жрица не могла допустить смертоубийства там, где можно обойтись малой кровью. На секунду она впала в ступор, разрываясь между долгом бежать к подвергающимся опасности друзьям и тем, чтобы спасать гибнущих врагов.

— Справа все под контролем, — крикнул ей Винсент из броневагона. — Спасай мародеров, раз без этого не можешь! Мы справимся.

Девчонка вскинула руки в Молитве принятия, вокруг нее вздулся и закружился игреневый свет, внезапно замелькал целый ворох рыжих перьев; они осели, и подбежавший Кел увидел, что лицо и голова ее изменились. Лохматая, всклоченная, вся в перьях, вылитая рыжая друда, только в пять раз крупнее.

— Свирк-чиривирк!

Или что-то в этом роде. Она кричала духам, голос казался щебетом, заостренный нос-клюв открывался и подрагивал. Удивительно, но и в наполовину птичьем облике Алейна осталась прелестной: ее руки, покрытые рыжим пухом, взволнованно тянулись вверх; задранная головка на трогательно вытянутой шее, с нежным покровом облегающих перьев — все выражало пылкую решимость спасти несчастных, попавших в ловушку. Запечатленная эмоция, она словно сошла с картинки в старой книге сказок.

Услышав миротворческие призывы, сидящие на ветках фигурки недовольно задергали птичьими хвостами, резко закричали на разные голоса. В их разноголосице звучало недовольство, но проскользнуло и сомнение.

Духи знают, что связываться с людьми опасно. Это самые могущественные твари на земле; кроме богов, низвергов и, разумеется, Совы. Людей лучше не злить. Одно дело заманить и утопить в болоте разорителя гнезд, охотника, разжигателя костров — и прочих вредных, нехороших двуногих, которые пришли в наш лес и вредят его обитателям. Другое дело, связаться со стаей, пахнущей железом. Люди не слишком пекутся об отдельных собратьях, но неравнодушны к войне, а нападение на железную стаю всегда расценивается как война. Даже если лес поглотит весь отряд целиком, вслед за ними придет армия. Люди не прощают врагов, и преследуют до тех пор, пока не превратят лес в свою территорию. Поэтому их стоит опасаться.

К тому же, сейчас за попавших в ловушку просит одна из носителей бирок, одна из защитников Холмов. Друды хором выдохнули и сложили крылья. Душащий напор веток ослаб, пусть двуногие пока поживут.

Алейна щебетала, предлагая какое-то решение. Духи леса крикливо отвечали ей, они даже стали спускаться пониже, перелетая с ветки на ветку на нижний ярус крон. Белая друда, самая крупная, вроде была здесь главной, она слетела на невысокое кривое деревце, чтобы сесть ближе к Алейне и вести с ней разговор лицо в лицо.

Их то ли спор, то ли торговля только начались, а за броневагоном кипел бой. И как бы не хотелось Келу поучаствовать в дипломатических переговорах с малым народцем Холмов, но, чувствуя, что для жрицы нет опасности, он оставил ее и помчался на звуки свалки.

Толстячок скатился по землистому склону прямо на дорогу, Анна ловко сбежала следом. Оценила ситуацию: Убой и две его женщины бьются с Дмитриусом и двумя тенями, которых призвал Винсент. И драка медленно принимает неприятный оборот.

Теням нездоровится — одну располосовала ловкая и довольно сильная мечница. Каштановые волосы коротко срезаны и торчат ежиком, на щеке шрам, фигура крепко сбита, совсем не женская. Лицо ничем не порадует ценителей красоты, а тонких ценителей попросту отпугнет, уж больно сурово сверкает зенками и некрасиво кривит изогнутый рот. А, да у нее же губа с заросшим порезом, понятно, почему такая кривая. Короткие клинки бьют сдвоенными ударами, раз-два. «Злюка», насмешливо окрестила ее Анна.

Против Злюки дерется ее собственная тень, тоже, понятно, с двумя клинками, но явно уступает в силе и сноровке, да еще и в находчивости. Тень несет отпечаток личности, умений хозяина, но все же тень — не человек. Мгла хранит не разум, а лишь его бледное подобие, поэтому серое существо владеет всеми приемами и хитростями оригинала, но никогда не сможет поступить нестандартно, придумать что-то. А человек, даже самый предсказуемый и простой — в крайних обстоятельствах может. Так что подлый убийца скорее попадется на неожиданный финт от собственной тени, ведь он у нее эээ, в крови. А прямой и бесхитростный солдат почти всегда победит свое серое отражение, потому что он-таки способен на импровизацию, а отражение — нет.

Зато тени не чувствуют боли, и иногда это выливается в победное преимущество. Но не сейчас. На плечах и бедрах тени уже немало порезов, сочащихся серым дымом, и две сильных раны, откуда мгла исходит клочьями. В лучшем случае пройдет минута, и она, совсем бледная, расползется в бесформенный туман.

Магичка воды оказалась юной светловолосой красавицей с тремя косами и выразительными голубыми глазами. Ей было лет семнадцать; в движениях слишком много эмоций, магия срывалась с унизанных кольцами рук резко, небрежно, плохо держала форму, но была сильная и словно возмущенная, эмоции красотки передавались ее заклятиям. «Неженка», почему-то сразу решила Анна.

Оживлять тень магички Винсент не стал: тень не сможет творить заклинания, в ней нет силы иной стихии, кроме мглы. Поэтому на красавицу наскакивал серый воин, безликий и универсальный солдат с длинным мечом, которого Винсент всегда призывал при отсутствии альтернатив.

Водяная была одета в малый ледяной щит — это значит, что подвижные ледяные чешуи бегали по ней с легким стеклянистым перестуком, словно табун бледно-голубых мышей. Они скользили поверх одежды и подставлялись под удар, парируя и частично смягчая его. С каждым ударом их становилось все меньше, но самопожертвование льдинок дало Неженке время, чтобы пережить смертоносную песнь меча, и обрушить на врага всю мощь своей боевой магии. Хотя, мощи-то как раз не было, она владела исконной магией, не выше.

Воин атаковал быстро и ловко, он умел обманывать такие щиты: наносил ложную атаку в одно место, отвлекая туда ледяные чешуи, и тут же бил истинную в другое, открытое. Серый уже убил бы Неженку, ведь один на один с магом опытный боец обычно выходит победителем — бить выходит быстрее, чем бросать заклинания. Но к моменту, когда Анна появилась рядом с местом боя, слуга Винсента был серьезно ранен, мощный удар разрубил ему грудь от плеча к пояснице. Человека такой удар убивает сразу, а порождение мглы еще сражалось, но слабея с каждой секундой — из раны густо текла мгла.

Нанесшего этот могучий удар было ни с кем не перепутать — широкий, тяжелый полуторный меч в мускулистых руках Убоя со свистом рассекал воздух. Желоб посередине клинка, испещренный рунами, поблескивал бордовыми искрами, пробегающими по рунной вязи. Главарь мародеров был ростом на голову выше Стального, и хотя человеческая сила все же уступала тяжелой мощи ходячего доспеха, но не столь уж и уступала — а вот в скорости он серьезно превосходил Дмитриуса. Главарь мародеров успел и ранить серого воина, спасая свою Неженку, и уклониться от удара молотом сверху-вниз по голове. После чего обрушил карающий меч Стальному в плечо, и пробил верхний зачарованный доспех! К счастью, он еще не понял, что дерется с механическим человеком, и попал просто в руку, а не в укрытый наплечником шарнир, что было бы гораздо неприятнее для Дмитриуса.

Больше на поле боя никого не было: Винсент не может призвать и контролировать больше троих созданий мглы сразу, не хватает магической силы. Да и объять всех троих разумом, направляя их в спорные моменты, принимая моментальные и правильные решения — уже нетривиальная задача.

А Дик висел сверху в воздухе, метрах в восьми над ними, плащ его трепал ветер, покров невидимости уже рассеялся — и ничего не мог сделать. План лучника провалился: еще на гребне Анна видела, как одна за другой три его стрелы уходили резко вбок, не долетая до цели. Это было дрожащее воздушное поле, вроде того, с чем Лисы столкнулись в бою со стаей железных варгов, но не магнитное, а плотная защитная пелена воздуха, она отклоняла летящие в Убоя стрелы гораздо лучше, и более того, защищала тех, кто дрался вокруг него. Сквозь дрожащую пелену сложнее было бросить прицельную магию, и просто сообразить, что и как там происходит.

— Сними защиту! — с угрозой рявкнула Анна, схватив толстячка за химок и поставив на ноги перед собой. — Развей ее!

Развеять магию умеет каждый маг, независимо от стихии, которой он посвятил себя. Вернее, попытаться развеять, а получится или нет, зависело от его мастерства.

— Не смогу, — затараторил пухлый, — это амулет, он мне не по силам! С высокородного сняли.

Амулет наверняка очень ценный, еще бы: прощайте, лучники, до свидания, арбалетчики, до встречи никогда, метатели гренад.

— Пробуй, живо!

Латная перчатка нехорошо сжала его плечо.

Маг забормотал мантру, концентрируясь на нужной волне — любая стихия многогранна, и огонь в том числе: он может пожирать или дарить тепло, может разрушать или вдохновлять на созидание. Сейчас магу требовалась нестабильная, беспорядочная сущность огня, способная смешать структуру воздушной защиты, именно к этой грани стихии и взывал толстячок, вскинув руки в жесте рассеивания. Жест был правильный, хорошо хоть не пытается обмануть, значит, боится. Основные жесты магов Анна уже выучила, сколько раз пришлось драться или видеть чужие драки — пальцев не хватит сосчитать.

Коротышка выбросил вперед сжатые ладони, с напряжением развел, формируя всплеск, между ними закрутились крошечные оранжевые искры, все больше и больше — а маг с силой сжимал руки, как вдруг резко и широко распахнул их, выпуская силу. Бледно-оранжевый поток беснующихся искр вырвался из точки сжатия, ударил прямо в пелену, искры смешались с дрожащим воздухом, они гасли, но своим беснованием нарушали защиту. В мареве воздуха возникла нестабильная прореха, каждую долю секунды менявшая форму. Она затягивалась, не успев как следует раскрыться, но Дик выстрелил прямо туда, в надежде, что стрела пробьет ослабленную пелену.

Стрела прошла сквозь прореху, но пелена словно выпила ее скорость, граненый наконечник-бронебой клюнул главаря в защищенный пластинами живот и упала. Бесполезно. Огнемаг утер пот и глянул на Анну с испугом, мол, я старался, ты же видела.

— Дик! — крикнула черноволосая. — Лети караулить пленников!

И указала на гребень, где оставила троих раненых и одного лежачего мордой в землю.

— А тень к нам, и пусть стреляет из штрайга!

Уже давным-давно Лисы решили, что, призывая новую тень, Висент первым делом повелевает: «Слушайся всех членов ханты». Когда рейнджер отдаст серой Анне приказ, она послушно займет самую выгодную позицию на склоне, выцелит Убоя и нажмет спусковой крючок — вот тогда мы и узнаем, сможет ли пелена, отбивающая стрелы, выдержать пулю из длинного Канзорского огнестрела?

Серый воин подпрыгнул и атаковал одним из своих особых способов: в прыжке нанес сильный колющий удар сверху в плечо, пришедшийся Неженке в спину. Так и было задумано: рука тени, не имеющая костей и ограничений воина-человека, выгнулась дугой и удлинилась прямо во время атаки, с таким хитрым преимуществом он не мог не попасть куда метил.

Водяная не ожидала такого финта и не успела перевести ледяные чешуи на спину и защититься. Серый меч отлично проехался ей по плечу и лопатке, рассекая мышцу — и красавице тут же стало гораздо труднее бросать заклинания.

«Повреди магу руки, и победишь его», на большую часть волшебников это правило действовало безотказно.

Однако, перед тем, как получить коварный удар, Неженка успела врезать подскочившему ледяной магией прямо в грудь. Белые осколки вонзились в серую плоть — и, пролетев после своего удара на два шага вперед, развернувшийся воин пошатнулся. Прореха в его груди была уже смертельной, крупные осколки льда торчали прямо в разрезе от Убоева меча, некоторые из них прошли мглистое тело насквозь. Воин пошатнулся и упал на колени. Целый ручей мглы лился из него, он стремительно бледнел и деформировался.

Вызвать новую тень для Винсента не проблема, но каждая следующая слабее предыдущей, пока маг не восстановит силы. Поэтому нужно держать уже вызванных как можно дольше. Но с серым воином было по сути покончено.

Тем временем в гущу боя, с небольшой палицей и легким деревянным щитом ворвался Кел. Он метил прямо в мечницу, и попал в нее, не в смысле попал по ней мечом, а в том смысле, что она отвлеклась от истязания собственной тени, которая уже разваливалась на куски, и обрушила удары на новенького. Первым ударом отбила его щит чуть ниже от места, где он должен находиться, а вторым провела четкую атаку-тычок в открывшуюся шею. «Труп», наверное, подумала она, уже чувствуя, как меч входит странной белой твари в горло, и вот тут Злюку ждал конкретный облом.

Черноволосая не смотрела, что там дальше происходит, но улыбка изогнула ее губы, когда она услышала изумленное «Тссссс» от мечницы, чья точная и смертельная атака попросту отскочила от беззащитного горла врага.

Анна приняла решение, кратко врезала коротышке по затылку, выводя из боя, чтобы не получить в спину огненный сгусток или чего похуже. И бросилась к Неженке.

Та еще не видела ее, все внимание глазастой ушло на сражение с серым воином; яростно шипя сквозь зубы, воззвала к магии в своей крови, и легким движением заморозила сочащуюся рассеченную рану на спине от плеча до лопаток. Ничего себе, мелькнуло у Анны, так себя не любить, чтобы оледенить рану? Чуть-чуть передержи, и плоть начнет отмирать. Ну и порядки у них в отряде.

Неженка, экспрессивно махнув руками и шипя, сотворила крупную волну; светло-серый пытался вставать, опираясь на меч, бледный и отчасти уже теряющий форму, когда эта вода захлестнула его, повалила и вморозилась в землю неровной глыбой льда с пойманной «рыбиной» внутри. Серый испустил мглистый дух и окончательно распался. Плохо. Если Винсент не успел распустить его самостоятельно, а потерял контроль и связь со своим слугой, то мага настигла отдача, и в ближайшее время он вряд ли сможет призвать еще одну тень.

Густые клубы серого дыма взметнулись над телом воина, закрывая магичку от Анны — но и Анну от нее. Тело черноволосой взлетело в прыжке, она пронеслась сквозь туман и врезалась ногой красотке прямо в грудь. Сюрприз. Неженка с хрипом отлетела назад; упав на землю, черноволосая тут же перекатилась и вскочила. Сбоку просвистел взмах кистеня: главарь осознал, что его подругу сейчас искалечит чужая воительница — и хлестнул длинным оружием, чтобы помешать ей подойти, выиграть секунду для своей светлокосой.

Анна, оказывается, ждала этого удара — она не предвидела его разумом, просто не успела, все происходило слишком быстро — но оказывается, предвидела телом, которое красиво качнулось, как маятник, изогнулось, тяжелый шар с шипами проплыл мимо живота и ушел вниз, к земле.

Дмитриус в этот момент удачно врезал молотом по прямой, без замаха, и вынудил главаря отскочить еще дальше, таким образом, все три пары дерущихся разделились. Вот бы сейчас Дика с его стрелами, теперь никто, кроме Убоя, от них не защищен. Ну почему Лисы всегда крепки задним умом! Черноволосая подлетела ко вскочившей с земли красотке, легко увернулась от града из трех ледяных стрел (вернее, длинных вытянутых осколков, летящих триадой), увидела страх у Неженки в глазах.

Оба других врага закричали, причем, неизвестно, кто яростней: Убой или мечница. Видать, красотка была дорога обоим. Главарь взбугрился мышцами, взъярился криком и нанес Дмитриусу титанический удар такой силы, что пробил нагрудник от и до, огромная зияющая полоса рассечения протянулась от плеча к животу. Даже внутренний доспех и тот был неслабо поврежден, хотя и не пробит. Тяжелый меч Убоя внезапно загудел и стал переливаться бордовым, видать, зачарование меча позволяло пробудить его скрытые силы, когда нанесен особо сильный удар. Ведьмина кровь, в этом человеке слишком много неприятных сюрпризов.

Анна лягнула Неженку в колено, та пошатнулась и едва не упала, балансируя, а черноволосая, прекрасно зная траекторию ее вынужденного движения, схватила красотку за волосы и поймала ее лицо прямо на свой наколенник. Прости, подруга, не до церемоний. Разбитые губы, водяная захлебнулась собственным заклинанием — и тут случился хайп.

Тончайшие радужные нити-всполохи, как прорехи в ткани мироздания, как спазм материи — протянулись от поперхнувшейся заклинанием магички во все стороны.

Если сбить магу заклинание, он может потерять контроль, и тогда сила выплеснется вокруг, всякий раз реализуясь неожиданным образом. Хаос на мгновение проникнет в мир. Это называется хайп, и случиться может совершенно разное, от затейливого танца разноцветных искр до тривиальной аннигиляции, ммм, всего вокруг. У стоящих поблизости могут выпасть зубы или вырасти волосы. Иногда все железо вокруг осыпается, истертое ржой, будто пролежало в склепе десять тысяч лет. Бывает, вскроется разрыв в мироздании, через него проглянет мир одной из стихий, и бывает и прорвется кто-то из обитающих там. Можно стать сильнее или слабее, помолодеть или постареть, внезапно сделаться обладателем прекрасного певческого голоса или получить сотню уродливых родимых пятен по всему телу. Предсказать, чем именно кончится хайп, невозможно.

Говорят, в Патримонии есть королевство, где правят маги, и оно зовется Ольхайм. В том Ольхайме есть Руниверситет, величайшая академия для волшебников. А ректорат Руниверситета издал декрет о награде за каждый подтвержденный случай хайпа с эффектом, не обнаруженным ранее. Если ты принес воспоминание, маги исследовали его, нашли уникальным и внесли в Реестр, то можешь рассчитывать на солидную награду. Если, конечно, у тебя не лопнули все сосуды в теле, ты не превратился в песок, не сгорел и не провалился в грань Хаоса, где неминуемо станешь каплей изменчивого радужного вещества в безбрежном океане первозданной стихии. Тогда ты не сможешь явиться в Руниверситет Ольхайма.

В общем, сердце Анны екнуло, как и у всех вокруг, когда тончайшие радужные нити заполнили все пространство вокруг. Инстинкт бросил черноволосую в сторону, но искрящая многоцветная дуга догнала ее в прыжке, вонзилась Анне в спину, вышла у нее из груди, протянулась в воздухе причудливой ломаной кривой и ударила в Убоя, вышла у него из плеча и дотянулась до Дмитриуса, врезавшись тому в живот. Кто-то крикнул от ужаса, кто-то издал лишь сдавленный вздох.

Неведомая сила импульсом прошла через каждого из них: от Неженки к Анне, от Анны к Убою, от Убоя к Стальному — и внезапно разрядилась в него. Душераздирающий металлический скрежет. Черноволосая с ужасом смотрела, как металл у ходячего доспеха лопается сразу в пяти местах, как повисла на деформированном шарнире рука и вздыбился коленный шарнир на ноге. Он упал на одно колено, опираясь на молот.

Краем глаза Анна увидела, что Неженка лежит лицом вниз, то ли без сознания, то ли мертва. Ни с самой черноволосой, ни с двухметровым бородатым главарем ничего не случилось, они оказались лишь невольными связующими точками в радужной цепи. Пережив мгновенный шок, оба почувствовали, как импульс прошел сквозь них по ломаной радужной дуге, и ушел весь в Стального.

Разъяренный Убой перевел глаза на Анну и сказал:

— Убью.

Он медленно двинулся вперед, поднимая гудящий, объятый бордовыми искрами меч. А Дмитриус не мог даже выстрелить ему в спину, одна рука деформирована, вторая сжимает молот, упершийся в землю, чтобы не упасть. Гремлины высунулись из броневагона и, увидев, что страшный бородач, звеня кольчугой и пластинчатым доспехом поверх нее, уходит — тихонько бросились чинить хозяина.

Злюка тем временем повалила Кела, внезапно проткнув мечом одежду и синий плащ у него прямо под мышкой. Клинок вошел в зазор между двумя камнями, и Кел оказался на половину длины меча пришпилен к дороге. Он начал дергаться, но выдернуть вбитый в твердую землю клинок одной ослабевшей рукой крайне сложно, а вылезти из своей одежды просто невозможно.

Вскочив, мечница побежала к лежащей лицом вниз светлокосой. Анне и самой хотелось знать, жива та или нет, но времени смотреть не было, двухметровый главарь тут же бросился вперед, гораздо быстрее, чем шел — хотел ошеломить внезапностью атаки.

Ошеломить Анну скоростью крайне сложно, Лисы нечасто встречали кого-то быстрее нее. Уйдя с линии атаки в последний момент, черноволосая пнула здоровяка в защищенный кольчугой и поддоспешником зад. Пнула от бессилия, только это она и могла сделать, входить с ним в клинч было слишком опасно, даже со спины, ведь врежет, не оборачиваясь, и убьет с одного удара.

И точно, бородатый с разворота рубанул мечом, но кто бы сомневался, что он так сделает, Анна уже отскочила.

— Жива! — крикнула мечница.

— Ко мне, — буркнул Убой.

Ситуация сразу стала очень неприятной.

Гремлины лихорадочно чинят Дмитриуса, их бормотание и цепкие лапки сращивают металл на плече и на колене, сталь стонет и скрежещет. До остальных пробоин и вмятин сейчас дела нет, лишь бы Стальной побыстрее мог встать и вернуться в бой.

Кел слабо трепыхается, пытаясь вылезти самым простым способом: порезав проткнутую мечом одежду этим же самым клинком. Потому что выдрать его из твердой и сухой земли у обтянутых кожей рук попросту не хватает силы.

Дик завис где-то справа, Алейна занята чем-то слева, Винсент пытается призвать хоть какую-то тень, но, видимо, безуспешно.

А Мечница и Убой заходят к воительнице с боков, отрезая пути к бегству.

«Решили напугать? Не страшно!» сказало лицо черноволосой, злая улыбка изогнула ее губы. Воин должен драться не только кулаками, парировать удары не только щитом. Воля и вера, ухмылка в нужный момент работают не слабее. «Вас двое? Не боюсь».

И разумеется, Анна не ждала, пока сомкнется капкан. А бросилась на мечницу, зная, что у нее три секунды, пока двухметровый бородач преодолеет разделявшие их шесть или семь метров, и нанесет в спину если не убийственный, то калечащий удар.

Злюка была готова, и встретила ее, ударив мечом вперед. Чтобы Анна собственным весом и напором пропорола как минимум бок. Но черноволосая приняла удар на левую латную перчатку, отводя его, меч со звоном отскочил от опаленной стали, не оставив даже царапины. Все-таки сила у некрасивой девки была не та, совсем не так. Оказавшись практически вплотную со Злюкой, которая еще только замахивалась, Анна врезала ей в лицо, та поплыла и начала заваливаться назад, второй удар, мечницу опрокинуло, и она жестко свалилась на мощеный тракт. Свалилась всем телом, и, уже плохо соображая, махнула мечом по ноге черноволосой, но вышло косо и слабо. Пинок ногой в голову, и мечница отрубилась. Вот так, быстро и просто, с трех ударов. Даже тренированной и крепкой, мужеподобной бабе сложно противопоставить что-то настоящей силе удара… которой Анна обладает по воле богов или по прихоти судьбы.

Но пришло время испытать такое же превосходство врага теперь уже на себе. Анна перекатилась в сторону, уходя от тяжелого Убой-меча, но все-таки не успела, лезвие врезалось в ускользающую спину, легко вспороло хлипкий доспех девушки, удар опалил лопатку, и жгучая боль дернула отдачей в ребра и мышцы руки. Правая рука сразу ослабла, чертов мародер проделал с ней примерно то же самое, что серый воин с Неженкой!

Она еще вскакивала, а он уже бил снова, Анна едва отогнулась от меча, миг позже, и он воткнулся бы ей в грудь, а так лишь чиркнул по плечу острием. Хотя у этого полуторника еще и острие заточенное! На плече красовалась широкая царапина.

Убой реально пугал. Двухметровый, в тяжелой кольчуге до колен и в пластинчатом нагруднике поверх нее, в открытом, но мощном шлеме, в кольчужных штанах со стальными поножами и плотных кольчужных перчатках — весь звенящий, с кольцами в бороде, тяжелый — он умудрялся двигаться быстро, бить скупо и точно.

Рраз, еще рраз, Анна едва успевала отскакивать, он не давал ни доли секунды передышки, девушка не могла развернуться и просто броситься бежать. Развернись — и ты труп с пробитой спиной, попробуй перекатиться — получи удар в голову. Удар длинных, могучих рук страшным, сверкающим искрами рунным мечом.

Анну накрыла испарина, страх медленно проникал в нее, хотя девушка уже давно научилась справляться с чувствами во время боя. Сам Убой был весь красный и мокрый, когда же он выдохнется и устанет?! Кольчужный воин звенел, меч крутился со свистом, словно веер смерти, разрубая воздух то в ладони от ее живота, который свело от страха, то в сантиметре от ее лица!

Отскочив от широкой косой атаки сверху-вниз, черноволосая неожиданно получила удар в живот. Убой угадал ее движение, и быстро врезал без замаха, практически плашмя, но сбил равновесие Анны, сломал хореографию ее быстрых, уклончивых движений — и тут же двинул ногой ей в бедро. Девушка испуганно закричала, падая, неловко и больно, задницей на камни, закричала потому что уже предчувствовала, как он, не останавливая крутящийся меч, провернет полный круг в воздухе и обрушит его прямо ей на голову. Жажда жить, как пружина, подбросила воительницу, она откатилась от тяжелого клинка, который врезался в камень, взметнув целый сноп искр.

И в этот момент серая Анна, про которую все забыли, и которая спокойно стояла на гребне и целилась в главаря, спустила крючок. Над холмами пронесся грохот, пуля прошибла воздушную пелену со странным хлопком, и врезалась Убою в грудь именно тогда, когда он был в наклоне и разгибался, перенеся вес на одну ногу. Бородатого опрокинуло, пластинчатая кираса точно была пробита, но… но Убой был вполне еще жив.

Анна вскочила, как будто у нее за спиной выросли крылья, и помчалась к Дмитриусу. Одежда и доспех на спине мокро хлюпали от движений, рассеченная лопатка продолжала кровоточить. В голове немного шумело от слабости, но сжатый клубок нервов внутри слегка отпустило. Только что все могло кончиться. Он мог поймать ее и разрубить до пояса. Или отрубить руку, и она улетела бы, смешно закрутившись в полете, хлеща кровью, в сторону. Анна могла исчезнуть в один миг. Друзья бы жили, а ее бы уже не было, и от осознания этого черноволосая почему-то содрогалась сильнее, чем тогда на семидесятом Холме, сильнее, чем на крыше броневагона в центре взбесившейся вселенной. Потому что в первом случае времени содрогаться и переживать о себе вовсе не было, нужно было спасти друзей. А во втором это было все равно, что землетрясение или цунами. Все равно, что быть раздавленный упавшей с небес Луной. Это было нечто великое вне ее сил. А здесь, наоборот, было нечто малое и мерзкое, этот человечишка, эта отвратительно звенящая машина с лицом и бородой, равнодушно и методично пытавшаяся убить ее, без всякой жалости и сомнения… Нет, больше она с этим ходячим ужасом биться не будет! Пускай его принимает на себя Стальной!

— Иди сюда! — на бегу крикнула она тени. Та не умела перезаряжать огнестрел, потому что и Анна не умела. Так что держать ее на гребне уже не было смысла. Две Анны мчались к Дмитриусу, живая и серая. Гремлины зыркнули на обеих недовольными, нервными рожами, что-то щелкая и клекоча.

Убой, звеня, ругаясь и звякая, поднялся и оценил ситуацию. Как-то не ахти. Подскочив к Неженке, он сграбастал ее и побежал, для разнообразия, вперед.

Анна, раскрыв рот, смотрела, как с ненавистью зыркнувший на нее двухметровый мужик оббегает по дуге столпившихся ее, тень, Дмитриуса и гремлинов, и… вспрыгивает на козлы! Свалив бесчувственное тело магички себе на колени, положив сверху меч, Убой схватил поводья, брошенные Дмитриусом, и стегнул их, но, пошли, проклятые!

— Охренеть, — в третий раз за последний час сказал Дмитриус.

Кони, заговоренные Алейной от страха, чтобы смирно стояли посреди шумного боя и не дергались, послушно тронулись, но их реакции были замедлены, ход заторможен.

— Да пошли вы, но! — орал Убой, и броневагон, скрипя, едва-едва тронулся с места.

Дмитриус встал. Если бы на его железном лице могли играть желваки, они бы играли. Но его шлем, как и все тело, помял и деформировал выплеск хайпа, поэтому безликое железное лицо казалось злобнее некуда, а улыбающаяся рожица на груди, искривленная, выглядела как зловещая ухмылка.

Отчаянно скрежеща погнутыми руками и ногами, Стальной подошел к броневагону и ухватился за борт. Убой стегал безвинных коней, они уже протяжно ржали от боли и возмущения, пытались идти вперед все быстрее и сильнее, но Дмитриус своей нечеловеческой силой держал повозку и не давал.

Главарь понял, что так ему не уйти.

— Ну-ну, — сказал он, слезая с козел и поигрывая мечом. Кольца, вплетенные ему в бороду, прозвенели от прыжка сверху-донизу, как маленький водопад. — Ну давай, голем засранный.

— Пошли, — сказала Анна тени. Все внутри нее протестовало против нужды приближаться к этому человеку, но делать было нечего.

Они двинулись на Убоя впятером. Дмитриус посередине, две Анны с одной стороны, два гремлина с другой. Хрррщ-скрррщ!

— Где же ваше благородство, защитники, — оскалился он. — Пятеро на одного?

Выходит, знал, что за серебряные бирки. Знал, куда пригнал своих людей.

— Шестеро.

Сверху на дорогу упала тень, и это была тень Винсента. Ну то есть, не призванная, а обычная, его. Он вылез на крышу с арбалетом в руках, хоть стрелять особо и не умел, но все-таки, лишняя десятка в лисьем рукаве.

— Там же, где твое, свинья мародерская, — сказал Дмитриус. Он поднял руку и выстрелил железным прутом, но рука была гнутая, и прут глупо и смешно застрял, выбитый примерно на треть. Торчал из рукава, словно маленький ломик.

На броневагон села белая друда.

— Чиривик-сквик! — сказала она с угрозой. Узкое треугольное лицо, пугающе похожее и еще более пугающе не похожее на человечье, слегка склонилось на бок.

— Сдавайся, Убой, — предложила Анна, которую только сейчас наконец отпустило. Она коротко и часто дышала, но была готова протянуть еще какое-то время на ногах.

— Ну-ну, — повторил бородатый, и посмотрел на лежащую без сознания Неженку. — Тьфу ты.

Он пошарил латной перчаткой на шее, выудил из-под доспеха цепочку с тем самым «высокородным» амулетом, и засунул его в рот.

— Бей его! — крикнула Анна и вслед за тенью сама бросилась вперед. Винсент выстрелил, и даже угодил болтом Убою в наплечник. Друды зачивирикали, и вокруг бородатого закрутился целый рой неизвестно откуда взявшихся ос. Дмитриус был уже почти вот-вот на расстоянии удара, но главарь зажмурился, выкрикнул что-то нечленораздельное — и внезапно исчез.

Только осы рассержено жужжали и собирались уже напасть на остальных двуногих, когда белая друда махнула крылом, и их как ветром сдуло.

— Трус, — сказал Стальной, останавливаясь.

Все молчали, пытаясь отдышаться.

— Вы живы? — Алейна оббежала повозку, испуганно глядя на взмыленных коней, и еще более испуганно заглядывая за них, на друзей.

— Да, — успокоила ее Анна. Хотя по-хорошему, надо было сделать строго наоборот. В голове шумело все сильнее. Но жрица уже подбежала и начала отстегивать с ее шеи кожаную бармицу с вклепанной в нее стальной полосой.

— Он ушел эфирным броском, — прокомментировал Винсент. — Значит, ушел недалеко. И бросок делается к метке, которую ставишь заранее. Дай угадаю, где метка?

— В повозке с красной заплаткой, — буркнула Анна и зашипела от боли.

— Вот-вот, — маг взмахнул рукавом, из него вылетел серый ворон, и, заложив вираж, полетел в сторону зеленых холмов.

— Хотя бы реликвию ордиса мы отбили, — сказал Дмитриус. Его гнутая железная ладонь указывала на магичку воды. — Посмотри у нее в поясной сумке.

— Откуда знаешь? — удивилась Анна.

— Слышу. Вокруг нее нет вибраций и звуков. Вообще.

— Эй, хватит болтать! — возмутился распростертый на земле Кел. — Освободите меня!

Лисий суд

Глава двенадцатая, где Лисы убивают пленников.

— Снимите меня! — визжала Неженка, дрыгая ногами и звеня цепями колодок. — Что я вам сделала? Нельзя так с детьми! Я еще не замужем!

Ей и правда было лет шестнадцать, хотя по разбитому лицу и не скажешь, даже после того, как Анна аккуратно обтерла его. Но, например, запястья у магички были вот совсем детские. А цинизм как у сорокалетней.

— Не замужем, — подтвердил толстячок, единственный, не висящий в кандалах, а сидящий у ног Неженки. — Но такие серенады выводит, когда Убой ее в шатре дерет, что все убойцы заслушиваются.

Убойцами звался их вшивый отряд, и «вшивый» было не метафорой.

Злюка, услышав последнюю фразу, метнула в огнемага невидимое копье ненависти, которое пронзило бы его брюшко и намертво пригвоздило к земле, но увы, невидимые копья обычно не долетают до цели.

— Я читал, — тут толстячок вдруг смутился и покраснел, — то есть, от мужиков слыхал, что юные девы не горячи к мужеложеству, нет в них страсти, она с годами накапливается, как в ценном сосуде дорогое вино. А Лилла младая, но уже и горячная. Хотя, может, она изображает.

В одной этой фразе было сразу столько всего не так, что Лисы смогли лишь покачать головами. А Злюка, судя по ее остановившемуся, остекленевшему взгляду, методично раскладывала невидимые внутренности огнемага на невидимой разделочной доске.

— Гидра вообще безумица, — тут же доверительно прибавил толстик, кивая на мечницу, — встает внутри шатра и охраняет. Они с голыми задницами, она с обнаженными мечами. Убой не хочет, чтобы кто-нибудь его в спину ударил, пока он на мели. Вот она и постаивает.

На мели? Анна хотела было уточнить, почему он применяет выражения совершенно несуразно их настоящему смыслу? Но не успела.

— Ах ты жирный слизняк! — взъярилась Неженка, лицо ее не по-детски исказилось злобой, на мгновение превращаясь в сморщенную маску, словно прежний юный облик растворился, а из-под него проступил мятый жизнью, чуть ли не старческий. Резкий плевок угодил магу на макушку и зашипел.

— Ааа! Она кислотную каплю вышмыгнула! — закричал огнемаг, тряся головой, безуспешно пытаясь извернуться и стереть мучительно разъедающую слюну. — Дайте ей в губы, а то сейчас кандалы себе проест и начнет снежками кидаться!

Но шипучей магии воды было всего-ничего, она уже испарилась, хотя у бедного толстячка, наоборот, обильно увлажнились глаза.

— Больно, аж слезки сводит… — пожаловался он.

Похоже, у мил-человека было что-то с головой, причем, задолго до того, как Лилла плюнула туда кислотой. Этим объяснялась и его послушность в бою, и бесстрашные россказни при своих. Маг-имбецил, такого Лисы еще не встречали.

— Забыл, как я тебя наказывала, прикормыш! — прошипела магичка, стуча колодкой и пытаясь пнуть его носком сапога, но безуспешно. — Еще раз раздеть догола и подморозить твои муды?

— Нет, — побелел тот, как испуганный ребенок, вскинув вверх просящее лицо, — не надо, Лилла, не надо.

— Заткнитесь оба, — резко и зло сказал Ричард, вставший напротив пленников с наложенной на тетиву стрелой. — А то железом накормлю.

Маг вздрогнул, пряча голову в колени. Неженка прикусила язык. Лицо ее сделалось притворно-покладистым, но в уголках глаз и губ морщилось желание вскинуть свободные руки и выпустить колючую ледяную злость, чтобы наказать тех, кто прицепил ее на стену броневагона — где она висела, задыхаясь от бессилия, как рыба, выброшенная из воды.

Семеро пленников тесным ковром тел повисли на рабской стене, напротив расположившихся полукругом Лисов. Нахохленный огнемаг мятой грудой сжался у ног Неженки. Места и кандалов хватало как раз на восьмерых, но пухлого решили не вешать за примерное поведение, чтоб показать остальным, что идущий на сотрудничество получает поблажки. Хотя руки свели за спиной в неудобную «бабочку», одев антимажью защелку, пальцем не шевельнешь. Трое пленников были еще без сознания, двое мычали от боли, не приходя в себя.

Алейна все же подошла и осмотрела их, остановила кровотечение там, где это требовалось, не нашла серьезных ран и удовлетворенно кивнула. Тратить силы, исцеляя врагов, даже она не любила, ведь потом может не хватить, чтобы спасти друга. Любая магия небезгранична, как и дары Богов; подобно теням Винсента, каждая следующая из которых слабее предыдущей, свет в Алейне так же слабел, чем больше она его тратила. И если он истратится и погаснет весь — остается лишь ждать до рассвета, когда силы вновь восполнятся с первым лучом солнца.

Анна сидела под походным плащом, с голым левым плечом и едва укрытой грудью, а с другой стороны была перевязана чуть ли не до поясницы. К моменту, когда Алейна сняла с нее нагрудник, чтоб исцелить рассеченную спину, оказалось, что рана уже срослась сама. Перезибыток виталиса в теле нашел, куда себя применить. Хорошая порция черевичной мази, промасленная накладка и мятные слезы привели Анну в состояние почти удовлетворенности. И драться больше не хотелось, хотелось неделю жить на берегу шумной горной речки и по полдня купаться и гулять, а вторые полдня валяться в траве.

Снятое с мародеров оружие свалили в кучу, а ценные вещи, которые из всех присутствующих были только у Неженки, лежали на ее же шейном платочке у ног черноволосой. Двенадцать, между прочим, колец, три броши и четыре цепочки с амулетами. Ни одного реально ценного. И набитый серебром с медью кошелек, расшитый бисером.

— Надо решать, что делать с этими и с остальными, — сказал Ричард намеренно громко, чтобы пленники понимали, решается их судьба, и не рыпались лишнего.

— А что ты предлагаешь? — тихо спросила Анна, обращаясь уже так, чтобы слышали только свои.

— Ясно что, поубивать всех, и дело с концом, — в тон ей ответил рейнджер. — Можно отдать друдам, и поминай как звали, и руки чистые. Но мы с Дмитриусом можем и сами их прикончить, у меня нигде не екнет, у него тоже.

Стальной молча, с негромким скрежетом кивнул.

— Даже девчонку? — спросила Алейна, которая еще ничему не возражала, но уже встала рядом с Келом, будто формируя альянс тех, кто против.

— Девчонку может и оставить, хотя наверняка и она вся прогнила. Как девке главаря, ей и выпало много, и позволено было слишком многое. В шестнадцать-то лет.

— Обычная зависимая от мужика дурочка, — возразила Алейна, которой самой-то было меньше восемнадцати. — Себя утешает, думая, что мужиком вертит, а на самом деле, как тень у него под ногами. По мне, так большая часть зла здесь от Убоя, он всех перекорежил. Убери его — и половину из них можно вытащить из болота на нормальную дорогу.

— Кто тащить будет? — тихо и спокойно спросил Винсент. — Кто решать, кого тащить, а кого бросить в болоте? И когда всем этим заниматься? У нас заговор низвергов, а мы время теряем на всякую шваль.

— Да и не будет с этого толку, — дернул щекой рейнджер. — Ты им отдашь силы, душу, а они туда плюнут и посчитают за должное. Они не понимают вообще, что такое справедливость, или благодарность. Не видишь, что ли?

— Не вижу, — честно ответила Алейна.

А вот Анна видела. Лисы были злы на убойцев, но еще больше убойцы исходили ненавистью к Лисам. Казалось бы, кто на кого устроил засаду, кто расстреливал беззащитных путников, засев над дорогой? Кто сунулся и получил? Но вшивым было наплевать на прав-виноват, они были из тех людей, для которых всегда виновны другие. А я всегда в своем праве, ведь это ж я. Униженные и побитые смотрели исподлобья, с затаённым или даже нетаённым обещанием вернуть должок, да еще и со щедрой приплатой. Кто-то изображал страх и смирение, а на самом деле только и ждали момента вцепиться в глотку.

Анна собственными руками расшвыряла вот прямо всех, кто сейчас висел на стене — и ни один из них не воспринял это как повод задуматься, не проникся ни малейшим уважением, не понял своей вшивой головой, что, если даже Убой сбежал от Лисов, значит, Лисов лучше не злить. Нет, каждый сейчас думал: это как-то так, само собой произошло, не повезло нам, в следующий-то раз непременно повезет!

Ничейная земля кишела беглецами, каторжниками, насильниками и прочим злым людом, и Анна уже немало навидалась людей, которые не делали никаких выводов из происходящих с ними событий. У них просто не складывалось одно с другим: мой поступок, и то, что случилось после него. Они мотались по жизни, не осознавая, почему их мотнуло в ту или иную сторону, и повторяли ошибки снова, не считая их ошибками. Они, можно сказать, настойчиво бились головой в стену, из которой то тут, то там торчат шипы, и всякий раз, когда на эти шипы натыкались, считали, что просто не повезло.

Причем, все эти люди не были безумны или невероятно глупы, они кланялись перед теми, кто в почете, не лезли на рожон к тем, кто явно сильнее. Хитрили, думали, планировали, предпринимали. Но при всей их хитрости, у них заклинило ту часть чуйки, которая отвечала за собственную вину. Они не понимали, как признание своей неправоты позволяет изменить жизнь к лучшему, шаг за шагом перейти от грязи ну не в князи, но хотя бы в княжеские витязи. Они кланялись только до тех пор, пока не могли вонзить нож в спину. И этот принцип накладывал отпечаток на все, что они делали. В итоге одни ханты Мэннивея оставались в железе, размениваясь на мелочность в вечной сваре, а другие поднимались в серебро и золото, под лай и выкрики «Повезло им! И нам скоро повезет! Повезет!»

Лисы, объявившись в Мэннивее, начинали в очень странной ситуации и поначалу были удобной мишенью для насмешек и битья, но быстро получили железо, затем так же быстро бронзу, и еще быстрее — серебро. Лисы закалились слишком споро, у этого была и обратная сторона: крутые, но опыт не соответствует крутости. Тем не менее, они поднимались вверх. И во многом это было результатом подхода: каждый из ханты искал такой способ взаимодействия с миром, который будет взаимно выгоден. Не тот путь, что проще, а тот путь, что правильнее. И это работало, более того, постепенно преимущества сложных, но правильных путей, накапливались. У Лисов появились знакомые, друзья, связи и ресурсы. Хорошие вещи. Особенно в этом преуспел Дмитриус, пока не погиб.

Анна давно заметила: когда Лисы, побитые, грязные, полуживые возвращались в Мэннивей, на свой чердак, зализывать раны, они стремились вернуться к хорошей жизни, из которой выпали в результате похода. Стремились снова стать чистыми, нормально одетыми, сытыми, здоровыми — они считали это нормой и жили так, чтоб побыстрее вернуться в эту норму. Никто из Лисов не шел, вернувшись с дела, в трактир, хвастать или сорить деньгами, не ввязывался в драку или дебош, не погрязал в трясине провинностей и долгов. А такие, как убойцы, делали все с точностью до наоборот. Они не стремились одеться в чистое, потратить время на свое здоровье, почистить и украсить свое жилье. Конечно, любой из них готов содрать дорогое платье с подвернувшейся купчихи, оставив ее саму гнить в придорожной канаве. Но сделать что-то более долгое и сложное, чтобы заслужить это платье, заработать или сшить его — этого они не только не умели, но даже и помыслить не могли. Вшивые брали от жизни только то, что плохо лежит, до остального у них были руки коротки. Но при этом считали, что жизнь у них тяжкая, что горбятся, бедняги, суровым трудом — и жизнь у них была действительно тяжелая, но не от труда. Сталкиваясь с такими людьми, Анна всякий раз чувствовала, что они с ними будто из разных миров. В общем-то, так и было.

Девушка понимала, что имеет ввиду Ричард, и почему он настолько уверен в гнилом нутре пленников. В отличие от остальных, рейнджер действительно повидал жизнь и много всякой швали. Алейна только недавно оставила Янтарный Храм, и сразу прибилась к самой порядочной ханте в Мэннивее; а первые Лисы и вовсе были сборищем простодушных идеалистов. Даже Винсент с его презрением к людишкам и Дмитриус с его отношением к убийству не-своих как к щелканью ореховой скорлупы. А уж Анна и Кел тем более. С каждым полученным шрамом идеализм и простодушие уменьшались, но пять месяцев в Мэннивее еще не перевесили всю предыдущую жизнь. Хотя для Стального, пожалуй, уже перевесили.

Девушка вздохнула. Она хотела бы встать рядом с Келом и Алейной, но чувствовала, что правы Винсент, Дмитриус и Дик. Мародеры смотрели на Лисов с презрительной злобой, словно не они были грязные, вшивые и битые, а наоборот, их победители. «Дайте нож, и я покажу, чего вы на самом деле стоите, зазнавшиеся уроды», что-то в этом духе было написано на их лицах, «Только руки освободите».

— Чего смотришь? — резко и громко спросила девушка одного из висящих, чтобы проверить, как он отреагирует.

— На тебя смотрю, тварь нечистая, — ощерился тот. — Хочу тебя поиметь и кожу со спины содрать, кошель мне нужен, вот из твоей шкуры сделаю.

Это был черноволосый северянин лет сорока, риндан со сбритыми висками и заплетенной назад косой, с татуированными узорами на бритой голове. Несмотря на довольно оплывшее тело, далекое от атлетичных пропорций, он казался крайне опасным. На левой руке не хватало безымянного пальца, на шее темнела еще одна татуировка, здоровенной каторжной цепи, и такие же узорные цепи сковали запястья.

Меньше получаса назад Анна вбила риндана мордой в землю прежде чем тот успел вскочить из ложбинки, в которой залег. Лук вылетел у него из рук, а воздух из легких, такой сильный удар он получил в спину окованным сапогом. Пытался перевернуться, но Анна тут же врезала еще раз, уже по голове, этот довод он понял, обмяк и пришел в себя лишь недавно. Получается, он даже не ухватил, что произошло? В воображении риндана, небось, на него свалились сразу четверо, так и повязали. А то, что будь там четверо, его бы попросту проткнули мечом или копьем, убойцу в голову не шло, потому что так нехорошо получалось. Он понимал, когда убивал сам, эт как положено, но убить его?.. Как же это?..

— Почему нечистая? — спросила Анна так же громко.

— Потому что ты хаосом тронутая, тварь с холмов. Нет в бабе такой силы и быть не может!

Значит, все-таки осознал, что произошло в бою.

— Сжечь ее надо, во имя Чистоты, — тихо прошепелявил остроносый, нос которого, впрочем, утратил былую остроту, да и опухшее лицо с раздувшимися губами выглядело очень неважно. — Всех этих детей скверны, губителей мира…

Где-то Лисы уже это слышали.

— Ты в курсе, что двое губителей мира с тобой всю дорогу путешествовали? — уточнила Анна. — Чего ж ты их не сжег?

Судя по его лицу, он даже не понял, о чем она. Рассадники скверны и твари холмовые, это ж чужие маги. Которые против нас. А те, что наши, эт не рассадники. Ганс Штайнер внес бы ясность, но он зря позарился на Алейну, вместо того, чтоб сбежать.

— Хватит время тратить, — сказад Ричард тихо. — Подобьем итоги.

А громко добавил:

— Почти ничего не осталось от суровых Убойцев, грозы крестьян да батраков. Основная группа у нас, вторая в плену у друд. Главарь бросил своих и сбежал в лагерь. Даже верного коня бросил.

Рейнджер кивком указал на дородного жеребца в дорогой сбруе и под роскошным, отороченным мехом седлом. Конь был не самый плохой, но, как видно, особой верности хозяину не испытывал, потому что послушно пошел с Ричардом, который нашел его привязанным к дереву в лесу. Ухожен он был плохо, ноги поранены переходом через горные перевалы, но не критически. Поэтому, пока Дмитриус и тень Анны развешивали бессознательных пленников по стене, как заборные украшения на Огнарёк, Ричард напоил и почистил скакуна, обмыв ему ноги в ручье.

В древних Холмах не обитали лошади, поэтому друды отнеслись к новым для них животным с интересом. Две встрепанных крылатых фигурки поделили седло, одна уселась на ветку дерева у жеребца над головой и что-то негромко свиристела. Сидящие на спине нестройно отвечали, а конь стоял смирно и слушал разговор духов, изредка фыркая.

Белая друда заняла высокую ветку у всех над головами, и молча надзирала за действиями двуногих.

— Еще пятеро, не считая друд, должны быть за теми зелеными холмами, — продолжал считать рейнджер. — Что скажете, учитель?

— Не знаю, что было в лагере, когда Убой туда перенесся, — тихо ответил маг, чтобы пленники не слышали. — Ворон летел туда минут пять, и когда прилетел, фуры уже собрались и тронулись. Даже костер не потушили, бросили.

Он на пару секунд отключился, глаза заволокло мглой, пока смотрел через ворона.

— Катят обратно по дороге, которой сюда приехали. К горам. Едут довольно быстро, на броневагоне нам их не догнать.

— На конях легко догоним. Сейчас решим, и если двинемся, то фора у них будет не больше лунна, догоним часа за два-три, — уверенно сказал Дик. — Только вот зачем они туда поехали? Там же лесорубное поселение, куда они захаживали, спустившись с гор. Если вернутся туда — им не жить.

— А потому что это хитрый маневр, — с презрением ответил маг. — Возвращаются только фуры и с пяток людей. А сам Убой взял того из своих, который тащил мешок с друдами. Тоже здоровяк, сильный. Убой напялил лесной плащ-скрытень и они вдвоем отправился к лесу. А фуры послал по дороге, чтобы мы за ними увязались.

— Я смотрю, в привычку вашего главаря входит жертвовать своими людьми, — сплюнул рейнджер, глядя на висящих в кандалах. — Чтобы отвлечь нас, он послал своих на смерть, потому что если они вернутся к перевалу, то там и полягут. Давайте решать, что сначала: ловим его или догоняем фуры?

Секундная пауза.

— А куда идет Убой с подручным и друдами? — спросила Анна, поежившись и потрогав свежую перевязку.

— Вот уж не скажу, — пожал плечами Винсент. — Я в местности не ориентируюсь. Но вообще, лезет холмами к лесу.

— То есть, идет сбоку от нас в ту же сторону?

— По сути… наверное… да.

— Прямо так в доспехе, по дебрям-буеракам и попер? — переспросил Дик.

— Прямо так, еще и сумка здоровая за плечами, — подтвердил маг, ворон которого пока еще видел с высоты обе группы интересующих Лисов беглецов. — Наверное, там накопленный грабежами скарб.

— Тогда сначала надо остановить фуры, они в сторону от нашего маршрута уходят, а главарь вроде нет.

— А что там за поселение, о чем ты говорил? — спросила Алейна.

— У перевала стоят Буки, лесорубный поселок, — кивнул рейнджер. — Они в лесу чуть выше Белого тракта, как дорога сходит с Кедхеймских гор. Эти вшивые по любому наведывались туда, когда последний туманный склон одолели. Потому что это самый удобный перевалочный пункт на пути к Холмам.

— И в последний месяц их никто не защищает, — хмуро сказала жрица.

— Кланы уходили через Буки, может позабирали ценных мастеров и их семьи с собой.

— А остальных бросили на поживу разным бандам.

— Кучка из пяти бродяг, две из которых шлюхи, для поселка угрозы не представляет. Эй, вшивые, вы были в Буках? — спросил Ричард убойцев.

Те заухмылялись, закивали.

— Скольких убили?

— Да немного, — сказал риндан, — что мы, звери штоль?

— Никого! — громко выпалила Неженка. — Малёхо позабавились воины, не страшно, заживет.

Рейнджер глянул на молчащего Кела и кивнул.

— Еще как заживет, — согласился он. — Мародерскими шкурами перевяжут, ихней кровью раны залечат, после мести всегда заживает быстрей. Лесорубы, скорее всего, теперь на стреме, и заметят фуры гораздо раньше, чем те подъедут. И даже если они попытаются объехать Буки стороной, дровосеки сами на них нападут. Такую возможность они не упустят.

— Зачем тогда за фурами гнаться? — гулко проронил Дмитриус. — Ценностей нет, друд нет.

— Я это и говорю, незачем. Пускай едут, себе на гибель. А мы за главарем.

— Мы к девятому Холму, — тихо поправила Анна. — Презритель заждался, кто бы он ни был. Если Убой идет сбоку параллельным маршрутом, пусть Винсент держит над ним ворона. И когда мы выполним главную задачу, отвлечемся на него.

— Складно, — согласился рейнджер. — И так уже время потратили. Рыжая… на что ты с духами условилась?

— Они отпустят пленников, когда мы вернем двоих собратьев, которых похитили, — ответила жрица. — И приведем друдам человека, который принес в жертву их собрата.

Только Анна заметила, что молчаливая Гидра побледнела при этих словах. Выхватила-таки из разговора, не даром молчала и внимательно слушала. Ну да. К чему Убою пачкать собственные руки, скликая гнев духов на себя? Когда всегда есть кем пожертвовать. Девушка вспомнила «Королей и Низвергов», а вернее, оруженосцев да слуг.

— Что? — произнес вдруг Винсент. — Ооо…

Все уставились на мага, глаза которого заволокло мглой.

— Понятно, — кивнул тот через некоторое время. И, пожевав губами, заметил, — А этот Убой не промах.

— Чего он придумал? — нервно спросила Анна, которая все больше его ненавидела.

— Добрались они до кромки леса. Он приказал здоровяку, тащившему друд, раскрыть мешок.

— Выпустил? — догадалась Алейна.

— Угу. И убил здоровяка, меч в спину воткнул. Я высоко летаю и не слышу, чего он там сказал духам, но и без слов ясно. Дал понять, что их, друд, украл здоровяк. А он, Убой, спас и выпускает.

— Хитрый сукин сын, — скривился Ричард. — Знает, что в лесу друды его достанут. Сделает все, чтобы они не вредили ему. Будет примерным гостем.

— Зачем он вообще полез в лес? — удивилась жрица. — Тут же опасно и тяжело пробираться.

— А куда? Земли для него чужие, обратно по дороге мы, туда по дороге дровосеки. Только в зеленые холмы или в лес. В холмах его можно издали приметить. Выбор очевиден.

— К тому же, он понял, что мы вперед едем, — кивнула Анна. — Будет идти вдали от дороги и выслеживать нас на привалах. Чтобы украсть ее.

Последнее она сказала уже не понижая голоса, поэтому все услышали. Неженка словно и не поняла, ее губы мялись, сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего.

— Конечно, — зато поспешил заверить и так слишком долго молчавший толстячок, — как он может не прийти за своею дочкой-то?

Все взгляды устремились на Лиллу шестнадцати лет, магичку воды. Она висела, кусая губы, и ни на кого не глядя.

— Теперь решим повисший между нами вопрос, — тяжело сказал Ричард. — Ты убедился, Келечка, что это за люди?

Молчаливый бело-черный нечеловек, стоявший все время в стороне, приблизился к висящим, заставив тех вздрогнуть. Пожилой лысоватый лучник зажмурился и едва слышно забормотал заговор против Хаоса.

— Ты был прав, — сказал Кел, как ветер провыл в пустой пещере. — Отребье. Потерялись в жизни, и непонятно, можем ли мы вернуть их на человеческий путь.

А отойдя от пленников, встав рядом с Лисами, тихо спросил:

— И что ты предлагаешь с ними делать?

— Зачем спрашиваешь, когда понимаешь? — проронил Дмитриус, тоже понизив голос.

Он говорил без единого движения, не как живой человек. Живые говорят всем телом, как дышат, разговор это движение. А Стальной издавал ровный и мерный звук, и получалось, что из мертвой железной статуи откуда-то из неизвестного далека доносится живая человеческая речь. Как из другого мира, и в том измерении он был совершенно одинок, лишь иногда пробиваясь к своим. Лисы привыкли, но все равно это немного жутко, даже когда ты привык.

— Отпускать их? Чтобы они догнали главаря и снова пошли по нашим селениям? — продолжал Стальной. — Давно ли в Рынку ездили, пить эль с Доном Догерти? Ах да, ты же не помнишь.

Он умудрился все тем же ровным голосом, лишенным живых обертонов, вложить нажим в последние слова.

— Тащить с собой? — прикинул Ричард. — Почувствуют слабину, ударят в спину. Они не умеют по-другому.

— Что говорит по этому поводу закон? — спросил бело-черный.

— Как раз по закону мы вправе их казнить, — ответил Винсент. — Тут даже думать нечего: бандиты, без права нахождения в особой зоне Холмов, мародерствовали, убили союзного духа, украли реликт, напали на ханту при исполнении. В Мэннивее, если потратить кучу времени и сил и притащить их туда на суд, их повесят без разговоров. А на нас посмотрят, как на идиотов, что тащили вместо того, чтобы тут и прикончить… Но вообще-то основной законник у нас в ханте как раз ты.

Кел молчал, что-то взвешивая в уме.

— Раньше сдавали патрулям, — ответил Ричард. — Сейчас патрулей нет. Теперь только в Мэннивей или в центральную ставку Адама Нэя в Холмах. В Мэннивее полагается Фангу Хромому, он и при Кланах был главным судьей над хантами и отребьем. Он точно сделает как сказал учитель, потому что Фанг не разменивается на жалость, а воздает по заслугам. Адаму Нэю тоже такие в армейской ставке не нужны. Хотя женщин он вряд ли повесит.

— Вы не понимаете, — проронил Кел. — Я не про местное бандитское правосудие и воровские понятия, это все мишура. Решаем мы, я говорю о нас, закон из абстрактного становится конкретным. Всегда проще убить, чем разбираться и выяснять. Вот тут восемеро, у друдов еще девять человек. Может большинство из них и конченные. Если по закону вы имеете право их казнить, и у вас поднимется рука исполнить закон — ваше дело. Но кто-то из них не конченый. Кто-то просто попал в водоворот, слушался главаря из страха. Попробуй не послушать его. Может двое или трое человек тут не делали жестокостей. А просто жались и шли вместе с колонной.

— От этого их вина не меньше, — сказал Дмитриус. — Они все сюда пришли, все и виновны.

— Это суждение мальчика-дебила, — ровно высказал Кел. — А на деле, каждый виноват в своей мере. Жизнь и обстоятельства у каждого сложились по-своему. Суд устанавливает меру вины каждому, и сообразно этой мере дает наказание. В этом смысл наказаний и правовой системы вообще. Не казнить всех и дело с концом. А разобраться, и дать такое наказание, которое сведет к минимуму бывшую и предупредит последующую несправедливость.

— Пффф, — после паузы сказал Стальной. — Почему оно никогда так не работает?

— Во-первых, работает. А во-вторых, если отказаться от правосудия, мир будет как раз как у этих, — он показал на пленников, которые с ненавистью смотрели за тем, как расфуфыренные фраеры решают их судьбу. — Ты хочешь жить, как они?

— Повторяю, — сказал Винсент. — Кто будет выяснять личную вину каждого, и когда? Нам надо ехать.

— Пусть друды держат их в плену, — Кел перешел к делу. — Пока мы не вернемся и не сможем разобраться во всем как следует.

— А если Убой обхитрит друд? — тихо спросил Ричард, наклоняясь к нему близко-близко. — Вызволит своих людей и уйдет? Придет в Шефл, и там прикончит старую Ченгу? Ну просто вдарит ей по пьяни, ты же знаешь, она не стерпит и не смолчит. И бабка откинется. Полезет насиловать Вельту, выяснит, что он не девочка, а мальчик, разъярится, отрежет ему хозяйство и бросит истекать кровью?

— Ты уверен, что такое возможно? — спросил Кел с гримасой отторжения на лице. Он не помнил всех этих людей, но даже не помня, понимал, каково будет, если произойдет как говорит Дик.

— Даже если невозможно, зачем рисковать жизнью хороших людей? Мы тут половину поселений обошли, и везде есть друзья.

Кел опустил голову. Он не знал, как быстро отделить зерна от плевел, неизлечимых убийц от просто попавших в заворот судьбы.

— Эй, хитрожопые! — резко выкрикнула Неженка, которая от страха тяжело дышала. — Вы там решаете, убивать нас или нет? А с какого перепуга? Чего мы вам сделали?! Ну, подрались и будет. Побили вы нас, герои! Укажите, куда уйти — мы уйдем. В жисть нас больше не увидите. А?

Остальные пленники поддержали ее разноголосым гулом.

Анна встала, запахнув плащ, подошла к броневагону и уставилась на татуированного риндана. Она хотела сделать выбор, решиться.

— Не трону тебя, — сглотнув от неприязни, пообещал он. — Просто отпусти, и все будет ровно.

— Убивать здесь нельзя, — внезапно подал голос Винсент. Он даже встал, взволнованный пришедшей в голову мыслью. — Мы не знаем эти Холмы, и в нашей Книге по ним ничего нет, эта область старая, кто запечатан вокруг, неизвестно. Но если поблизости есть низверг-нежить, великий некромаг или король призраков, какой угодно владыка тьмы, то теперь, без охранной сети он может дотянуться до тела убитого. Поднять ревенанта, или кого похуже. Как-то использовать поднятую нежить, чтобы освободиться. Да и души, некоторые из низвергов могут души к своему Холму призвать… Понимаете? Надо срочно что-то сделать с убитым в бою.

Все морщились, осмысляя новую неприятную информацию.

— Да сколько ж можно, суки, а? — в бешенстве заверещала Лилла, дергая ногами. — Я ссать хочу! Выпустите, люди добрые!

И так как никто из Лисов не шевельнулся в сторону ее кандалов, Неженка мстительно выгнулась, льняные штаны тут же промокли, и по ее ногам потекла моча, закапав на голову многострадальному толстику.

— Опять пи-пи?! — заскулил огнемаг, боком отползая из зоны поражения в сторону Лисов.

Но никто не обратил внимания на их семейную драму.

— Ну, что смотришь? — спросил теперь уже риндан у Анны, его рот дергался, нервно подрагивали запавшие глаза. Он прилагал все силы, чтобы не выплеснуть на девушку поток брани. Она поразилась, увидев, насколько мародеру трудно держать себя в руках — он хоть и был скован кандалами и страхом, но вообще не привык сдерживаться. И как же от него воняло, не передать, там был и перегар, и гниль древних зубных развалин, и двухнедельная немытость бродяги, и общее «А зачем, я и так хорош», особо перло из волосатых подмышек задранных рук.

— Ничего, — сказала Анна, разворачиваясь, чтобы уйти.

Каким-то образом он высвободил ногу из старого и, видно, проржавевшего железного кольца. Ударил со всей силы, вымещая всю ненависть, в раненую спину девушки, угодив сапогом прямо в рассеченную лопатку. Анна вскрикнула от неожиданности и боли, рванулась вперед, уходя из-под удара, чувствуя, как снова течет по спине кровь. Следующий его удар пришелся уже в воздух.

Ричард тут же вскинул лук, а Дмитриус руку, чтобы выстрелить, им просто нужен был повод. Но Кел ждал чего-то в этом духе и был готов, он подскочил и закрыл пленника собой.

Анна развернулась, все в ней хотело отшвырнуть легкую, худую фигуру друга, подскочить к вонючему риндану и голыми руками превратить его морду в кровавую отбивную. Но остановилась, тяжело дыша, потому что внезапно поняла, насколько Келу сейчас тяжело. От его личности остались лохмотья, он осознает это, чувствует свой распад. Внутри пустота и страх, ведь скоро никакого Кела и вовсе не останется, да был ли он вообще, и кто таков? Кел не знает себя, и хватается за единственное, что еще осталось: за стремление к благородству, к справедливости; цепляется за остатки человечности, честность к своим и чужим. Руки раскинуты в стороны, пальцы сжаты, на лице весь груз сомнений и чувств, весь белый с черным, как «да» и «нет», которые сплавились друг с другом и не могут разойтись каждый в свою сторону — его перекосило от невозможности решить дилемму с пленниками так, чтобы и волки были убиты, и овцы целы. А Анну корежит от самой необходимости эту дилемму как-то решать. Ведь Лисы исследователи, бойцы, странники, беглецы; иногда попадатели впросак, но нередко герои мудрых и нетривиальных решений. Но не судьи и не убийцы.

Кел закрывал своим телом человека, который убил бы его, не раздумывая, если б мог. Который оценивал все споры и терзания Лисов, как метания слабоумных дураков. И сейчас смеялся, захлебываясь ругательствами, потому что в башке у него умещался главным образом текущий момент, без места на рефлексии о прошлом и закутка планов на будущее. Только сейчас, а сейчас весело и смешно, как удачно я пнул эту гниду!

— В твоем случае, светлый, красивый жест теряет в силе, — прерывисто выдохнул Ричард, все еще удерживая натянутый лук. — Тебе-то от выстрела ничего не будет.

— Вот и прекрасно, — отрезал тот, — не хватало помереть от выплеска хаоса в безумной голове.

— Это у меня безумная?! — колоколом загудел Стальной. — Не у сумасшедшего, который все забыл и против своих выступает?! Не у доброй жрицы, которая половину боя провела, спасая врагов, когда друзья ходили по краю и чуть не погибли?! У меня?!

— Хватит! — голос Алейны был непривычно-жестким. — Я поняла, как быть.

— Как? — спросили человек десять сразу.

Вместо ответа Алейна воздела руку к белой друде, и впилась в нее взглядом сверкающих глаз. Крылатая издала трельчатый звук и снялась с ветки, перелетела на крышу броневагона, уселась на ловец радуг. Замерла, глядя круглыми, как зеркальца, глазами на девчонку.

— Ты получила своих пленников. Они вернулись?

Друда медленно качнула головой. Да.

— Главарь сам убил человека, который их унес. Они видели?

Да.

— Мы убили одного из лучников, в бою. Еще один из пойманных в терновник умер от вашего яда. Уже трое людей за одну друду. Достаточно?

Да, помедлив, кивнул белый дух.

— Отпускайте пленных, — сказала Алейна. — Ведите их сюда.

— Что?! — взорвался Дмитриус.

— Ани, пошли свою тень на гребень, пусть притащит труп, — не слушая его, приказала девчонка. — Его нужно захоронить так, чтобы ни тело, ни душу не смогли использовать низверги с ближних рунных Холмов. Я знаю, как.

— Алейна, — сказал Ричард таким тоном, что было ясно, он ждет объяснений, а не приказов.

— Послушай, Дик, — ответила жрица, в руках которой загорелся, засиял целительный свет. — Ты помнишь, сколько раз Хальда оказывалась права?

— Помню, — кивнул рейнджер, — причем тут это?

— Притом, что я знаю, как надо сделать. Поверь мне.

Анна с трудом подавила стон облегчения, когда боль ушла, а кровь выветрилась, обращаясь в энергию виталиса и вливаясь обратно в зарастающую рану.

Наступила пауза. Винсент молчал, внимательно глядя на друзей. Дмитриус хотел что-то сказать, но Ричард внезапно опустил лук и положил руку на стальное плечо.

— Убери все оружие в подпол, — попросил он. Затем глянул на висящих.

— А вы не дергайтесь. Жрица Матери добра. Но дайте нам только повод.

Кел смотрел на Алейну не просто с благодарностью, а даже с каким-то тихим счастьем. Он явно не верил, что удастся отстоять пленников, и защищал их просто потому, что не мог иначе.

А висящие улыбались и щерились, кто-то не сдерживал презрительной радости, кто-то не мог ее спрятать. Мягкотелые местные слушаются девчонку с единорогом на груди. Пляшут под дудку Богини. Тем лучше. Сейчас наших станет много. Мы посмотрим, приценимся. Придем в себя.

— Да славится великая Матерь! — извиваясь в цепях и кланяясь на весу, Лилла подала пример остальным, со всем истовым рвением, на которое была способна. — Будь здрава, жрица добрая, не пожалеешь о своем милосердии! Клянусь, не будь я Лилла Гульф!

Сейчас наших станет много. Мы улучим момент. А может и главарь подтянется, он где-то неподалеку. Местные явно дурачье, развесят уши. Из них веревки вить можно. Мы их отвлечем.

Висящие переглядывались, что-то бормотали вслед за Неженкой в честь великой богини и милостивой жрицы-госпожи. Ухмылки говорили без слов. Винсент скрылся в броневагоне и закрыл дверь на оба железных засова. Ричард отошел дальше, проверил колчан и стрелы, так и замер наготове. Анна уже влезла на крышу и одевала поддоспешник, тень помогала ей. Нагрудник, поножи. Набедренник с «юбкой». Наручи. Натянула перчатки, они клацнули, стягиваясь на руках. Разогнулась. Интересно, подумала она, может, Алейна решила устроить проверку на живца? Кто нападет, того и казним в бою, кто сдержится, тому и жить. Неплохой план, но только… а если Лисы проиграют?

Друды, крича и кружась, выгнали из леса на дорогу восьмерых мародеров. Двуногие плелись без оружия, цепкие ветви разобрали ненавистное железо, повытянули из ножен, повырывали из ослабевших рук и навеки схоронили в зарослях. И сейчас, повинуясь клекоту духов, ветки кустарников вились, смещались, волна растительности двигалась, с шелестом и скрипом медленно ползла вперед, подталкивая едва соображающих, сбитых с толку людей. Друды гнали их к броневагону, разглядывая двуногих спокойно и с интересом, словно крупных, малознакомых зверей. Злобы и мстительности в них не было. А вот люди были опухшие и оплывшие, с потемневшими от яда лицами, листьями и веточками в волосах. Двигались еле-еле, качаясь.

Да уж, передали кислые лица висящих в кандалах, с такими не набросишься. Надо чтоб они в себя пришли сначала. Без оружия можно только толпой завалить.

— Кто ранен, подходите ко мне, — сказала Алейна громко. — Буду лечить.

Дмитриус сжал кулаки так сильно, что железо глухо застонало. На лицах мародеров отобразилось полное недоумение. Можно ли быть такой блаженной? Она еще и подлечит. Давай, красавица, лечи. Жалуясь и кто-то фальшиво, а кто-то искренне восхваляя Богиню, головорезы потянулись к девчонке. Та осмотрела подошедших, покачала головой.

— На каждого у меня сил не хватит. Давайте все сюда. Ани, тоже подойди, долечим твою спину.

Спина после исцеления и так хорошо себя чувствовала, но Анна подошла. Она была не против находиться в толпе шатавшихся, распухших от яда мародеров, провоцируя их на удар. Пусть дернутся, пусть полезут, попытаются повиснуть на ней впятером. Она знала, как действовать в толпе.

— Дмитриус, открой кандалы. Эй, остроносый, поближе подойти, у тебя все лицо разбито. Посмотрим, что можно сделать.

— Слава Богине, — на разные лады бубнили мародеры, потирая руки, отряхивая одежду, ощупывая себя. Подходили к ней, как звери на водопой. Целительный свет дважды вспыхнул, но быстро погас. Остроносый застонал от того, насколько меньше стало болеть распухшее лицо.

Лисы видели, как жадно головорезы смотрят на жрицу, обступив ее, косо поглядывая назад, на защитников. Может, схватить за горло, да потребовать оружие, пригрозив смертью девчонке? Нет, рано. Пока облезлые птичьи твари расселись по веткам и смотрят, и каркают, ясное дело, дергаться нельзя. Никто не хочет шипов или разъяренных ос. Или медведя-выростка вышиной с полдуба. А вот когда друды улетят…

Но жрица, такое богатство им в отряд! После каждой битвы теперь без мучений, ручная девка-целитель на цепи! Да и броневагон шикарный. Неплохо мы-таки засаду устроили, неплохо. Жизнь, она крутит-вертит, но в конце нам выгорит, иначе и быть не может.

Алейна кивала побитым и подраненным, что-то говорила, советовала, что приложить, чем укрыть и перевязать. Легкая чуткая рука скользила по их плечам и спинам, рукам и щекам. Неужели она хочет показать им, каково это, когда тобой не жертвуют, не оставляют на убой, когда о тебе заботятся? Неужто думает, что это их тронет и что-то изменит?.. Семнадцать с половиной лет, подумала Анна, я была такой же доброй и беззащитной в ее возрасте.

Жрица отступила с дороги в густую траву, тонкая серая накидка светлела в тени, стройный стан задумчиво замер, рука взвилась в воздух и держалась там, будто нащупывая поток силы, пронизавшей Землю Холмов.

— Помогите! — подняла она голову, обращаясь к духам.

Белая друда громко крикнула, ее зеленые, сизые и бежевые собратья подлетели поближе, рассевшись по веткам. Девчонка зашептала молитву, тихо, почти про себя, но каждый из Лисов узнал первые слова. Один из даров Хальды позволял выращивать целебные и, главное, съедобные ягоды на любом растении. Они редко бывали вкусны, но всегда сытны, и спасали ханту в голодные времена.

Друды расправили крылья и заклекотали нестройную, но странно гармоничную песнь, покачиваясь ей в такт. На глазах у столпившихся за спиной у жрицы, из-под земли вымахал приземистый, шипастый куст тёрна. Куст нарядился зеленью, но тут же растерял листву, на полуголых ветках наливались жизнью гроздья ягод, темно-синих, почти черных, но в светло-голубом налете, скрывшем черноту. Ягоды быстро круглели.

— Не ешьте больше одной, — предупредила жрица. — Они насыщают, если проглотишь две, будешь как объевшийся…

— Ну и что, мы давно не жрали от пуза, — рассмеялось сразу несколько голосов.

— Они кислые. Это же тёрн.

— Как наша жизнь? Да наша жизнь как корзина тёрна, дурочка. Кислее некуда.

— И сами мы как оскомина, — коротко усмехнулась Гидра.

— Не мы такие, злыдь-баба, жизнь такая.

Оказывается, прозвище Злюка угодило близко. Злыдь-баба конечно лучше, Анна в который раз убедилась: жизнь хитрей самых хитрых выдумок.

— Ани, съешь ягоду. Ты тоже, Кел, — сказала Алейна, срывая одну и для себя. Девчонка выглядела бледной и усталой, поэтому, когда отошла и присела на траву, никто не удивился. Она словно исхудала и не спала два дня, видать, все силы вложила в этот куст. Зато тёрна выросло много, целые гроздья.

— Перерастила, — устало вздохнула жрица. — Их можно собрать впрок, пару дней не пропадут.

Мародеры кривились от кислинки, плевались и возмущались, что яство похуже подошвы от стоптанных по семи королевствам башмаков.

— Лекарство не бывает сладким, — ответила Алейна, и положила голову на колени. Анна встала у нее за спиной. Она ни на секунду не расслабилась, ждала, когда начнется. Но пока не начиналось. Они все еще слишком боялись друд. Вот бы духам сделать вид, что ушли, но остаться, тихими стражами в гуще ветвей.

Постепенно темные лица светлели и разглаживались. Целебное воздействие ягод всегда было слабым, но на обколотых ядовитыми шипами действовало в самый раз.

— Благодарим милосердную Матерь, — сказала Алейна, глядя, как спасенные ей люди все больше жестикулируют, растирают измятые грубыми корнями и ветками члены. — Которая равно заботится о бедных и богатых, о правых и виноватых.

— …дарим…сердную…терь, — повторял вслед за ней нестройный хор. Ну прямо преданная паства. Только преданной в итоге будет жрица.

Кел съел свою ягоду и сел рядом с ней.

— Спасибо тебе, — просто сказал он.

— Хальда дала мне сил, — тихо сказала ему Алейна. — Больше, чем обычно.

— Пить хотца, — риндан потянулся, позыркивая на Ричарда с натянутым луком и Стального с другой стороны. — Добрая жрица, позволишь сходить к ручью?

— Да и поссать бы туда же, — добавил кто-то другой.

— Идите, — кивнула жрица.

Ричард молча отступил, пропуская желающих свернуть с дороги в лес. Губы его были сжаты, он не произнес ни слова. Мародеры насмешливо огибали его, делая вид, что не замечают. Сейчас поссым, заодно и перетрем у ручья, пока идиоты не слышат.

Они стали валиться на землю, один за другим, минут пять спустя, еще все ушли к ручью. У Анны тоже замутилось в голове, но ее не накрыл тяжелый, жаркий, загустевший в жилах сон. А на бессмертного черно-белого просто ничего не действовало.

Услышав, как падают тела, Дмитриус очнулся из комы, заскрежетал, расправил плечи. Ему, с круговым зрением, не было нужды оглядываться, но он растерянно оглядывался.

— Что ты сделала? — воскликнул Кел, вскакивая.

— Суд, — Алейна встала.

Ричард уже был рядом, и до Анны дошло, что он все понял заранее. Ну, не знал, чего именно устроит жрица, но она же сказала: «Поверь мне». Судя по тому, как ворон Винсента неподвижно сидел на ветке, маг тоже понял и ждал. Воительница озиралась и везде видела беспробудно спящих мародеров, они валялись повсюду, как павшие в битве, но без крови и ран.

Алейна двинулась к первому из упавших.

— Суд? — спросил Кел, не отступая от нее ни на шаг. — Ягоды ядовитые?

— Ядовитые. Ягоды погрузили их в сон. Те из них, кто достоин жить, проснутся. Те, кто недостоин, умрут.

Алейна опустилась возле воина со жгутами бугрящихся мышц. Ее тонкая рука легла на бычью шею, замерла, отдернулась. Анна подошла и увидела, как все реже вздымается волосатая татуированная грудь, как темнеет лицо, синеют губы. Он перестал дышать.

— Кто решает, кому жить, а кому умирать? — воскликнул Кел.

— Хальда. Я взмолилась не просто о ягодах. Я просила ягоды-казнь для тех, кто достоин казни. И получила ответ. И друды помогли.

Дмитриус двинул кулаком о кулак. Его эмоции редко выражались в движениях, все-таки он был не человек, но сейчас вырвались.

— Наконец-то, — произнес он с огромным чувством. — Наконец-то.

Кел был потрясен, и его продолжало трясти.

— Богиня милосердия, жизни и мать всех людей?! — ветром, загнанным в узкую расщелину, взвыл он. — Дала тебе силы вырастить ядовитые ягоды для тех, кого она отбраковала? Кого она хладнокровно обрекла на смерть?.. И ты их без тени сомнения вырастила и дала людям? Это — добро? Это — свет?

— С тенью, — рявкнула Алейна, поднимаясь, глядя снизу-вверх, сжав кулаки. — С тенью сомнения.

— Тогда как же…

— Ты не понимаешь, — перебил его Ричард, — ты просто забыл…

— Пусть говорит, — оборвала его Алейна.

— Надо было дать им выбор и дать им шанс! Нельзя судить человека и выносить приговор до того, как он совершит преступление! Жизнь многообразна, и ты не знаешь, что произойдет! Не знаешь, что склонит их на светлую чашу весов правосудия, поэтому надо дать им ШАНС! А когда дали и они его не выдержали, вот тогда судить…

— Это ты не знаешь, что произойдет, — сказала Алейна. — Справедливый суд не знает. Добрый, чудесный судья действует исходя из права человека на исправление. А право дается исходя из надежды. Но если надежды нет? И если есть боги, которые видят человека насквозь и заранее знают, исправится он или нет? Если бы твой суд знал будущее и видел, что преступник, выйдя на свободу, снова убьет? Какой тогда самый гуманный шаг?

— Позаботиться о них. Попытаться.

— Мы позаботимся. О тех, кто проснется.

Кел отступил от нее. В его глазах стояли слезы. Он качал головой, чувствуя, как единственное, что он о себе знал, единственное, что у него осталось, уходит из-под ног. Он вскинул искаженное горем и гневом лицо и спросил:

— Ты понимаешь, Алейна, что не Богиня, а ты убила всех этих людей?

Девчонка даже не моргнула. Она стояла, вытянувшись в струну, и стояла насмерть.

— Я убила их, потому что мы не могли их изменить. И людей от них защитить не могли, нормальных людей, которые не ходят по поселениям, не грабят и не унижают. Я нашла единственный способ их остановить, тихо и спокойно, без крови, большинство из них свалилось, даже не успев осознать. Марек выйдет в поле к отцу, — она уже кричала, — и принесет ему обед. Игнис достирает белье в реке. Сколько человек будет спасено? Друды вернутся и будут танцевать на ветвях деревьев, провожать солнце и прославлять ночь. А тех, кто без колебания приносит их в жертву на алтаре, больше не будет! Богиня видела их жизнь и судьбу и дала второй шанс, но только тем, кто захочет им воспользоваться. А те, кто плюнул бы в протянутую ладонь, вот эти уснули и не проснутся. Их мясо и кости прорастут и станут частью земли Холмов. Не будут тварями на службе низвергских отродий. Их души тихо улетят к Морю Мертвых. Не станут пищей для тварей тьмы. Хальда отведет их туда сама.

— Не пойду! — сказал огнемаг, заполошенно вскакивая. Взгляд его был еще более безумный, чем обычно. — Никуда не пойду…

Алейна приблизилась к нему. Было видно, что она чуть не плачет. Она боялась, что не проснется никто.

— Как тебя зовут?

— Рой, — сказал толстячок, потирая глаза. — А почему остальные спят?

— Вставай, Рой, — сказала Алейна, протягивая ему руку. — Теперь я буду за тобой присматривать.

Зевая, замотал головой тот пожилой лучник, уже почти лысый.

Перевернулся на бок и удивленно встал остроносый. Тут же застонал от боли, все же Анна крепко его приложила.

Застонала и вскрикнула, раскрыв глаза, дородная женщина, больше похожая на доярку, чем на мародера.

Встал на колени неопрятный высокий мужик с косым глазом и клочковатой бородой.

Вскочил молодой парень, еще красивый, как ребенок, но уже с двумя шрамами на шее и лице, он испуганно озирался, не зная, как быть.

И последним из всех поднялся риндан, неуверенно дергая ртом, бегая глазами.

Алейна оглядела семерых вставших и кивнула.

— Идите сюда, — позвал живых Ричард. Когда подошли, объяснил. — Нет больше ваших, Богиня убила их всех. Они получили заслуженно по своим делам. Но вас пощадила. Может, жизни ваши такие же никчемные, но вы меньше чинили зла. А может, кто-то из вас способен выбиться в люди, и Матерь это увидела. В любом случае, вам дается шанс. Последний шанс.

Он дал им время осмыслить сказанное.

— Пойдете с нами. Кто рыпнется, ляжет там же. Мы закончим свои дела, и отвезем вас в ставку войск, к капитану Адаму Нэю. Он и решит, куда определить каждого. Ему нужны руки. До тех пор, мотаетесь с нами. И дай вам Учитель хоть немного ума, чтобы не чинить нам помех на пути.

Алейна отошла от живых и смотрела на мертвых, но в лице ее не было печали. Напротив, она отряхнула руки и кивнула.

— Спасибо, милостивая госпожа, — неловко подойдя, поклонился ей пожилой. — Не думал, что доживу до такого. А так, может и увижу чего хорошего под конец жизни.

Женщина и клочковатый кивали и бормотали что-то в том же духе. Юноша не знал, что делать. Остроносый и риндан молчали, отводя взгляды. Огнемаг хихикал, пиная тех, кто не проснулся и отскакивая в ожидании удара, но никто не ударял в ответ. Он остановился над Лиллой в недоумении.

— Она не проснется? — спросил он с обидой, с непониманием. — И Гидра не проснется?

Анна, стоявшая ближе остальных, отрицательно покачала головой. Она смотрела на Гидру, сжатые губы, некрасивое лицо. Она шла с Лиллой за руку и упала рядом. Их головы покоились одна к одной, три грязных, встрепанных косы и торчащие коротким ежиком каштановые волосы. Красивая и уродина, юная и взрослая, болтливая и молчаливая.

Алейна молча завязала платок с кольцами и брошками, с бисерным кошельком и опустила его рядом с Неженкой. Едва заметно улыбнулась, глядя на них.

— Жаль девку, — сказал лысый лучник. — Вы не слушайте юродивого. Убою она все ж не родная была, а падчерица. Хотя оно, конечно, и так несладко. В его отсутствие она получше себя вела. Немного.

Женщина, заглядывая у него из-за плеча, колебалась, говорить или не говорить. Она как всегда стояла и боялась, не поднимая глаз, но желание почувствовать себя свободной, впервые за долгое время свободной, победило привычку смотреть в пол.

— Уединяться Убой с ней конечно уединялся, — добавила она, кашлянув. — Но больше не для себя. А чтобы Лилла с Гидрой побыть могли. Да остальные про них не узнали. Прости Милосердная, теперь-то уж все равно. Теперь-то сказать можно… — она посмотрела на мертвых виновато.

— Перенесите всех, кто упал на дороге, сюда, в траву, — указала Алейна. Она махнула рукой друдам и пошла вперед, к лошадям. Духи протяжно заклекотали, с шумом снялись с веток, роняя листву, и полетели к поваленному дереву, перегородившему путь.

На мощеной дороге лежало лишь три трупа, и пока Лисы оттащили мертвых в лес, повозка уже тронулась. Друды выпили все соки жизни из поваленного дерева, и оно превратилось в труху, а Дмитриус, орудуя молотом, живо расчистил дорогу. Гремлины с интересом бросились копаться в истлевшем стволе, который только что был живым, и вызвали своим появлением целый взрыв любопытства со стороны друд. Но оно оказалось совершенно односторонним. Вот еще, щелкал Ниялвик, цацкаться с вами, фу, крылатые, пошли вон.

— Ты как? — спросил Винсент, подходя к Келу.

Бело-черный глубоко вздохнул и махнул рукой.

— Никто не понял, что она сотворила? — осведомился Винсент. — Это высокая магия. Высокая, друзья. Раньше она ничего подобного не совершала.

— И вряд ли теперь сделает, — кивнула Анна. — Это Хальда откликнулась на молитву, чтобы спасти тех, кого можно было спасти. Дала силы.

— Чтобы отделить зерна от плевел? — спросил Кел.

— А ты не опошляй, — ответила воительница. — Никто и не говорит, что люди это плевлы, даже такие гниды, как люди Убоя. Просто твой способ «дать им шанс» был в сто раз хуже. Чем бы он кончился? Еще одной дракой не на жизнь, а на смерть. И были бы все те же трупы, только, скорее всего, еще и вот эти семеро. И, может, кто-то из нас. А способ Алейны — да, это добро. Это свет. Просто ситуация была темная.

— Это не меняет дела, — стоял на своем маг. — Ее ждет откат, жестокий откат за дар богини. А у нас уже был один откат…

Он задумался, качая головой. Ни Анна, ни Кел, его не услышали.

Воительница глядела, как ковыляют вперед те, кто проснулись, и удивлялась, как же их все-таки много! Даже этот вонючий козлина, они еще поговорят, как появится время.

— Ты ведь был совершенно прав, Кел, — хмыкнув, сказала она. — Если бы Дмитриус с Диком, ну или друды просто казнили всех этих людей, они бы просто прикончили семерых, кто еще способен жить нормально. Ты был полностью прав, и твою правоту доказала Алейна.

Кел молча опустил голову.

— Тут еще одно, — сказал Ричард, поглядывая вперед, в спины пестрой группы идущих пленников. — Рыжая не только дилемму решила. Которую мы бы не решили никогда. Она еще и сделала так, что никто из нас не оказался вынужден убивать беззащитных людей. Мне приходилось это делать, и я знаю… что они потом не уходят. Хотел бы их отогнать, но каждый сидит внутри и иногда сжимает печенку холодной рукой. А ты, Кел? Ты знаешь, каково это?

— Я в жизни никого не убивал, — буркнул Кел, но тут же обернулся. — Правда ведь, никого, подтвердите?

— Правда, — согласилась Анна. — За все наши странствия никого даже не ранил.

Он кивнул и снова отвернулся.

— Ясное дело, хороший ты человек, — согласился Дик. — Очень хороший. Но дослужился до серебряной бирки, несешь службу в Ничейных землях, в древних Холмах. И вот засада: то, что ты за время службы никого не убил, это не достижение, светлый. Это значит, что кто-то убил их за тебя.

Сказав это, он двинулся за Алейной, за громыхающим броневагоном вслед.

Кел дождался, пока он уйдет, и спросил у оставшихся:

— Вы все доверяете Хальде. Наверное, и я доверял, пока помнил. Но сейчас не помню, и я вот никак не пойму. Если она все знает лучше людей, и всегда мудрее их на голову… пусть так. Но сколько пройдет времени перед тем, как все на свете станут жить по ее указке и делать все, как она говорит? И что это будет за жизнь?

Алейна шла вперед, и лошади шли с ней вместе. Она смотрела на солнце, деревья, на ветер и листву, слушала пение птиц и странные, пронзительные вскрики рогатых зайцев величиной с кабанов, которые не пугались людей и копались в корнях деревьев в поисках клубней и желудей.

Включить трек: Real hero, real human being

Девушка шла здесь, посреди нависшей громады леса, по дороге из старых темных камней, на которой не отпечатывались следы проезжающих и проходящих. Кто построил эту дорогу, когда и зачем, почему отрезок земли внутри Холмов был вымощен, как столичный тракт? Лисам уже не узнать ответов на эти вопросы. Но сколько бы столетий она не стояла, по этой дороге туда и обратно тянулись невидимые следы: тех, кто бежал от врагов, и тех, кто стремился к друзьям. Следы тех, кто бредил, и кто мечтал. Кто созидал, и разрушал, любил и ненавидел, прятал и искал.

Алейна шла вперед, и перед ней расстилались тысячи, миллионы следов, которые всю жизнь окружают нас, оставаясь невидимы, а сейчас проступили перед девчонкой, как фантастический, бесконечный переплетающийся узор.

Она видела, как следы Густава Фероги по кличке Чернопес пересекаются со следами двух пареньков из Рынки, везущих заболевшего отца в Мэннивей, видела, как Чернопес смеется, выкидывая мужчину, стонущего в беспамятстве, из повозки, а младшего из сыновей хватает за шею и заставляет ехать с ним. Как он пьет во все горло и избивает мальчишку, а потом, не рассчитав силы, сворачивает ему шею за пустяк. Как он плачет над телом мальчишки, вытирая красное лицо пятерней, а потом снова пьет, и во все горло смеется, и едет дальше. Теперь этих следов не было, они оборвались там, у тернового куста. Чернопес не преградит дорогу сыновьям.

Лихой убоец по прозвищу Костогрыз и два его брата не ворвутся в домик на отшибе Шпона, и не устроят там веселуху, а затем не сожгут скособоченную избу дотла, скрывшись в ночи, оставив за собой пять тел, да еще задушенного цепью пса.

Игнис достирает белье в реке. Марек выйдет в поле к отцу, и принесет ему обед.

Десятки следов пересекаются с другими десятками, меняют траекторию, припускают вперед или возвращаются назад, уступают дорогу друг другу или идут вместе, бок о бок. Сходятся и расходятся с сотнями, а сотни с тысячами, а тысячи с неисчислимыми мириадами — свиваясь в какие-то импульсы, потоки, закономерности, может, высшие символы судьбы, а может ноты музыки, играющей в струнах времени.

Алейна убила восемь человек, и спасла двенадцать, дальнейшее терялось за горизонтом событий. Стоило ли оно того? Стоило семнадцатилетней девчонке становиться убийцей? Радость затеплилась в сердце, когда она шаг за шагом увидела дорогу каждого и поняла, что поступила верно.

Память Матери ненадолго коснулась жрицы, соединилась с ней, чтобы девочка смогла увидеть, как следы других, давным-давно прошедших по дороге людей, влияют на нас, и главное, как мы повлияем на тех, кто идет за нами следом.

Хрупкий человеческий разум не в состоянии вместить всей огромности этого узора. Да и Богиня видит не все, а лишь малую, крохотную часть взаимосвязей, испещривших дороги мира. Но эта малая часть настолько шире одной человеческой жизни и даже одного поколения, что сейчас у Алейны по щекам текли слезы от осознания, как все устроено, и насколько мир больше, в бесконечную ширь и глубь больше нее самой.

Видение гасло, разум складывался из божественной широты восприятия в узкий конус взгляда из плена маленькой черепной коробки. Но хоть жрица и не могла осознать все, что увидела, коснувшись памяти Богини, она поняла смысл, и этого было достаточно.

Ведь самый ценный дар Хальды — ее мудрость. Алейна видела, как за каждым человеком и перед ним, еще не пройденные, тянутся его невидимые следы. И когда понадобится, жрица будет искать их, чтобы сделать верный выбор, правильный шаг.

Два часа спустя Лисы с чужим приданным и нежданным крылатым эскортом докатились до конца и края сосновых лесов. Мелкая речка стремительно вертелась в тисках каменистого русла, блеклая, прозрачная, переливалась по камням с приглушенным плеском. Укрытая двумя высокими стенами лесов — сосновым с одной стороны и дубовым с другой, она всегда оставалась в тени, кроме краткого полуденного часа, когда прозрачно-серая вода озарялась и искрилась на солнце; но сегодняшний день уже начинал клониться к вечеру.

Впереди воздвигся мрачный лес искаженных дубов и ясеней, скрученных-сверченных в скопище гротескных форм, а поверх него торчали темные вершины сразу четырех Холмов. Какой-то из них, судя по карте ханты, был десятым, но почему-то карта не отмечала, какой именно, а полустертая десятка стояла в долине между ними. Настала пора посылать ворона вперед, все разведать. Винсент соткал его заново и величаво взмахнул рукой, отправляя в полет.

Каменная дорога шла через речку широким, мощным настилом. Это было что-то вроде моста, только в два локтя высотой. Скорее дорога слегка приподнималась, давая воде спокойно бежать под ней. И, лишний раз подтверждая мастерство строителей, за прошедшие столетия речка почти не размыла опоры.

Духи леса остановились здесь, расселись по веткам и журчаво клекотали, сердечно прощаясь с конями и задумчиво глядя на уходящих людей. Еще они пели насупленным гремлинам, которые словно и не замечали того, но краем глаза поглядывали в сторону неожиданных поклонников, все же слегка недовольные перспективой потерять их так же быстро, как и обрели.

Алейна обернулась и помахала белой друде рукой. Она улыбалась, и друда ответила ей коротким, мелодичным курлыком, уходя по широкой дуге обратно, хоронить мертвых, проращивать сквозь их тела густой и колючий тёрн. Духи помедлили несколько мгновений, и пестрым узором встрепанных крыльев сорвались ей вслед.

— Что?! — сонно вскрикнула Мильва, придя в себя. Только что она умирала, отравленная подлой, такой подлой жрицей. Исцелила и приласкала, изобразила полную дуру, все для того, чтобы легко и бескровно умертвить врагов. Мильва помнила, как руки стали тяжелее мечей, как внутри все заволокло туманом и в нем прорезался жуткий страх — не за себя. И она стала падать. А вместе с ней падала Лилла, где же…

Вокруг были густые, густые заросли, и стояла глубокая, звездная ночь. Мечница дернулась, пытаясь нашарить, нащупать до боли знакомую маленькую руку — и та была здесь, рядом. Такая стылая. Мильва задрожала в пронизывающей холодом и болью ночи, слезы брызнули из глаз.

Но почему она жива? Ягода была ядовитой, но… она съела меньше, чем Лилла. Да, глупая, капризная красавица кусала и выплевывала одну ягоду за другой, пока не нашла «послаще».

— Глупая, — всхлипывая, повторяла Мильва, гладя маленькую ладошку. — Такая глупая.

Ягоды. Светлокосая набрала целую пригоршню, надкусывала их и швыряла в траву. В ее левой руке должна была остаться еще хотя бы парочка. Съесть их, и все, и больше не нужно чувствовать это невыносимую боль и пустоту в груди.

— Ну же, — бормотала мечница, вытаскивая вторую руку Лиллы из-под ее холодного тела, сама дрожа от ночного холода, текущего по земле. — Да где же они…

Маленькая ладошка любимой была пуста.

— Все съела сама, а мне и не оставила! — застонала Мильва.

Может, на ее губах остался яд, может, хоть так они смогут уснуть вместе и больше не просыпаться, не разлучаться, она рывком наклонилась и целовала ее, давясь слезами.

Лилла закашлялась, дернулась, замахала руками.

— Аа! — хрипло кричала она, — уйдите!!

Мечница отпрянула и укололась о терновый шип.

— Ты живая, — воскликнула она, утираясь.

— Не уверена! — проскрипела юная магичка. Быстрые, ловкие руки путано летали, натыкаясь на ветки, она охала и шипела, но наконец сотворила шар воды и, удерживая руками в воздухе, припала к нему напиться.

— Жива, — воскликнула она дрожащим голосом. — Жив-в-ва!

Зуб на зуб не попадал, впрочем, у Мильвы тоже. Они обхватили друг друга и грелись.

— Миль, а что случилось, Миль?.. Что случилось-то?

— Ну… ягоды колдовские.

— А зачем?

— Вот уж чего не знаю, того не ведаю.

— Ну давай уже выбираться!

— Что ж тут такое, — обозлилась мечница, раздирая колючие заросли тёрна и удивленно матерясь. — Кто нас сюда забросил, волчьи потроха?

— Ай!! Да что б вас, сдохни, сука колючая, да я же тебя издеру под корень, заморожу и в пыль разотру, только посмей еще раз уколоться, ты, кривой… ыыыыы!!

— Да тише ты, — шикнула Гидра. — Бросили нас. Все отобрали! Мечей моих нет, походных сумок нет… Куда ж все делись? И как выбираться?

— Не все отобрали, — ответила магичка, растирая запястья и показывая подруге платок со своими кольцами, аккуратно увязанный с ее собственным кошелем, где звенели медь и серебро.

— А, вот. Сюда подлазий. Давай помогу. Выбирайся.

— Опять колет, сволочь! А ну убери свои шипастые руки от меня, задрипанный мужлан!

— Да не кричи же. Какая же ты неженка, Лилла. Ну нагнись и проползи, и так вся грязная, как крыса.

— Я крыса? Да ты сама крыса, змея!

— Я не змея и не крыса, я гидра.

— Нашла чем хвастаться.

Ни одна, ни другая так и не увидели тел своих бывших собратьев. Убойцы заросли густым бурьяном, а из живота у каждого поднялся крепкий, зеленеющий зиствой куст тёрна. Все, что от них осталось, скрылось под рыхлой, наросшей за сутки с лишком землей.

— Гляди, ягоды, — сказала Мильва, поднимаясь. — Это те, что ли, что вырастила жрица?

— Не те. Те вон там были, у дороги. Но после них мы уснули и проспали сколько? Весь день? Или дольше?

— Кто ж его знает. Значит, с того куста есть не станем. Будем есть с этого.

— Да ну их, они кислые.

— Ну можешь порыскать, вместе с чудовищами рогатыми. Тут наверняка есть желуди и грибы.

Они дошли до ручья и умылись.

— Так мы одни что ли? — тихо спросила Лилла. — Одни?

— Похоже одни.

Они уставились друг на друга с сомнением, с недоверием.

— А если покричать?

— Кто ж знает, кто тут в темноте есть, не надо кричать.

Они два часа дожидались рассвета, сжавшись в обнимку под защитой проклятых терновых кустов. А на рассвете залезли на дерево, пытаясь найти следы людей вокруг. Кричали, звали, обошли все от ручья до взгорья. Но никого вокруг не было, только рогатые зайцы подозрительно смотрели на двуногих, не переставая энергично жевать корешки.

И только тогда обе вдруг поняли, что каким-то непостижимым способом стали свободны. Что могут идти куда-то, не важно куда, просто куда захотят. Сами захотят. Лилла разревелась. Мильва утешала ее, расчесала гребнем вымытые в ручье волосы, заплела в три косы.

— Пошли уже, что ли. Откуда эти Лисы приехали?

— Вон оттуда.

— Вот туда и пойдем. Во-первых, дорога какая, шикарная. Во-вторых, там уж точно их больше не встретим. В-третьих, они же наверняка держали путь из какого-нибудь села?..

Лилла и Мильва шли по мощеной дороге рука об руку и вслед за ними оставались, а перед ними тянулись — далеко вперед, к Мэннивею и дальше — невидимые следы.

Content

Карелин Антон Александрович
Книга Холмов

Смерть на Холме Глава первая, где Лисы просто пытаются выжить.

Дети Чистоты Глава вторая. В которой читатель так и не узнает, что, собственно, это за Лисы. Зато побывает на параде в священном государстве Канзор.

Безликий Глава третья. Где рассказывается, что за таинственные Холмы темнеют вокруг и как героические ханты охраняют древнюю землю. А исследователи семидесятого Холма внезапно сами становятся предметом исследования, и не только.

Скверна Глава четвертая. Где ханта впервые столкнется с новейшими приемами диверсионной алхимии; Ганс Штайнер откроет Лисам, какую скверну и угрозу для всего мира несут их боги; и станет насиловать Алейну во имя чистоты.

Час Совы Глава пятая. Где слышен нечеловеческий Зов, сотрясающий Холмы; где ханту преследует стая железных варгов… а настигает безраздельное безумие.

Живые камни времен Глава шестая. Где показано, как величие легенд прошлого легко и незаметно переходит в повседневность настоящего. А заодно, читатель получает неслабый урок истории великих богов — и города Мэннивея.

Черные глаза Землеца Глава седьмая, в которой Лисы знакомятся с необычным образом жизни земляков, которые им вовсе и не земляки. А после не справляются с задачей сытно пообедать, но расследуют загадку проклятия черных глаз…

Обольстительница Глава восьмая, где простым смертным встречается самая обольстительная женщина в их жизни! Но это не делает их счастливее, совсем.

Счеты судьбы Глава девятая, где Лисы скалят зубы, играет ветряная арфа, Вильям Гвент проявляет невиданную щедрость, но сильнее всего удивляет золтыс.

Невидимые следы Глава десятая, где броневагон размеренно катится по неровной колее, мы слышим отголоски мудрости Хальды; где Алейна берет обратно слова, но дает ягоды, Ричард идет путем долга, а Кел — путем Странника. И где Безликий улыбается.

На убой Глава одиннадцатая, где Лисы сначала ругаются между собой, а потом с готовностью идут на убой. И случается первый хайп.

Лисий суд Глава двенадцатая, где Лисы убивают пленников.