Анна Климова

И сердца боль

1

Стучат колеса. За окном электрички проплывают унылые пейзажи — голые, мокрые деревья, щетинистый кустарник, пустые темные квадраты и прямоугольники вспаханной земли, «скелеты» маленьких теплиц с остатками матово-серого целлофана…

Беларусь — тихий край покорных, трудолюбивых людей, страна рек, озер, лесов и болот. Впрочем, это уже во многом расхожее представление.

Андрей стряхнул с себя сонливость и тихую меланхолию, овладевшую им перед самым Минском. Скоро нужно было выходить.

Он встал, стащил с верхней полки свою большую спортивную сумку, похлопал по груди, проверяя наличие во внутреннем кармане куртки бумажника и документов, после чего, не спеша, пошел в тамбур, где уже стояли люди.

Андрей с жадностью всматривался в проплывавший за мутным стеклом окна город.

Сам москвич, однажды он полюбил и Минск. И теперь что-то тоскливо-далекое волновало сердце, словно детские воспоминания о первом празднике. Возможно, знакомство с Минском и было праздником, только понадобились годы, чтобы понять это.

Громыхая на стыках, вагоны покачивались и дергались так, что Андрею пришлось широко расставить ноги и ухватиться за край пластиковой стены. Электричка медленно вплывала на станцию. Андрей с интересом отметил, что рядом со старым зданием железнодорожной станции заканчивали строить новое. Всюду копошились рабочие, возвышались серые бетонные стены и открытые стальные фермы.

Последний раз дернувшись, электричка замерла, а спустя мгновение с шипением разошлись створки двери. Люди потоком хлынули по перрону к подземному переходу. «В город» — извещал грязный указатель. Закинув сумку за спину, Андрей устремился вместе со всеми туда, куда была направлена грязная стрелка.

Андрея всякий раз поражала неторопливость, безмятежная доброжелательность белорусов. Да, был когда-то такой единый советский народ, но отличия были и тогда. Московская толпа — равнодушная, бурлящая, довлеющая над всем субстанция. Она мечется, спешит, работает локтями, огрызается. Попав в нее, испытываешь жуткое ощущение беспомощности, чувство собственной незначительности. Особенно в метро…

Андрей неторопливо вышел по широким ступенькам из подземного перехода. И снова не мог сдержать теплой улыбки. Что эта суета перед здешним вокзалом в сравнений с суетой Белорусского вокзала в Москве! И еще все здесь напоминало ему Ее…

Андрей подошел к огромному табло возле здания старого вокзала и, запрокинув голову, изучил расписание электричек, отправлявшихся в сторону Осиповичей. Купив билет до Млыновки, он решил побродить по Минску. Заодно и перекусить.

2

В свои 26 Андрей уже довольно прочно стоял на этой земле. Конечно, в этом помогли и родители, но и себя размазней он не считал.

После университета Андрей какое-то время работал в одной нотариальной конторе, но довольно скоро охладел к бесконечным заверениям обязательств, договоров, дарственных и так далее. Нескончаемый поток посетителей, их перебранки в коридорах по поводу очередности угнетали его.

Родители Андрея, лелеявшие свои надежды относительно будущего сына на государственном поприще, с течением времени вынуждены были пересмотреть свои взгляды на современный мир, сущность которого теперь составляла одна вещь — деньги (которых у государства не имелось, следовательно, их сыну с государством стало не по пути).

Мать, работавшая в московской мэрии еще при Попове, — энергичная женщина средних лет, использовала ради сына все свои связи и знакомства. В результате Андрей оказался владельцем нескольких атлетических залов и одного ночного клуба.

Солидное дело, большие деньги, отличная репутация, отсутствие врагов, обаяние, мужественная красота, вкус — все это сделало его одним из самых завидных женихов в Москве. Родители то и дело намекали ему на то, что совсем не прочь уже понянчить внуков, но каждый раз Андрей делал вид, что не понимает, о чем идет речь. Ибо он помнил… Помнил ежедневно, помнил каждую минуту. Помнил то, что, казалось, давно пора было забыть. Смириться и забыть… Но он не мог забыть.

Андрей был знаком со многими девчонками: скромными и развязными, умными и не очень, стервами и душечками (из тех, что готовы закормить любимого домашними котлетами до полусмерти), но ни с одной из них он не лег в постель. Если ему хотелось секса, он звонил по известному многим бизнесменам телефону и через полчаса у него в квартире была роскошная проститутка, знавшая «дело» от и до. О проститутках никто не знал, и поэтому «целомудрие» Андрея на разные лады обсуждалось всем его окружением. Андрей стал не только самым завидным, но и самым таинственным женихом.

Девушки «из высшего общества» даже пари на него заключали, чтобы узнать, каков он в постели, но безуспешно. Андрей держал всех на еле уловимой дистанции. И только полное отсутствие каких-либо доказательств спасло репутацию Андрея от злокозненных сплетен по поводу его «сексуальной ориентации». Хотя удивить Москву «нетрадиционной» любовью сейчас было трудно, но многие, ох, многие отвернулись бы от него, а это повредило бы делу — его делу. Делу, которое он любил и которым очень дорожил. Но по большому счету Андрею было совершенно безразлично, что о нем могли подумать «в свете».

В последнее время мать и вовсе оставила попытки «свести его с кем-нибудь» (конечно, не с первой встречной, а с девушкой «из хорошей семьи»). Только укоризненно вздыхала.

Но Андрей не мог забыть Ее. Маргарита Львовна знала об этом. Сколько нервов и сил отняла у нее «та» история и сколько седых волос прибавила! Наваждению, которому подвергся ее сын, она до сих пор не могла найти объяснение. Какая-то девочка из провинциального Минска, приехавшая на экскурсию… Какой-то дикий, невозможный, безумный роман! (Мать всегда говорила «роман», когда дело касалось близких отношений мужчины и женщины.) Учеба сына, его дальнейшая карьера, положение в обществе — все могло рухнуть из-за «этой заезжей пигалицы», «этой маленькой интервентки». Сейчас Андрей с горькой улыбкой вспоминал эти матушкины «эпитеты», которыми она награждала Олю. Он отлично знал об отношении матери к Ней и догадывался, что когда «это случилось», мать испытала наконец облегчение — страшное, непонятное, оскорбительное для Андрея чувство.

Оля…

Андрей мягко извлек ее образ из глубин памяти, как иной извлекает из бархатистого футляра великолепный алмаз, и с удовлетворением отметил, что образ этот свеж и ярок, как и всегда…

3

Он помнил эти первые мгновения встречи так же отчетливо, как будто это случилось вчера. Но если бы не Она, Андрей почти наверняка прожил тот день, как и все остальные прочие — в предэкзаменационной лихорадке (подходил к концу первый курс и зубрежки было выше головы).

Ему было девятнадцать. Счастливый сын родителей, принадлежавших к касте партноменклатуры. Андрей обладал в те годы уникальной возможностью почти без проблем шагать по этой жизни. Перестройка, гласность (уже тогда чахнувшие на глазах) нисколько не мешали родителям пользоваться всеми благами современной цивилизации, в отличие от остальных граждан, душившихся в очередях за колбасой, зубной пастой, мылом, стиральным порошком, туалетной бумагой, носками, колготками, сапогами… Андрей не был озабочен добыванием хлеба насущного, как многие студенты. Он был нагловатым, самоуверенным молодым москвичом, членом неофициального братства молодежи этого суматошного и привилегированного города. Это братство — узкий круг знакомых, приятелей, товарищей. В нем особый язык, особое настроение, особые традиции. Дети родителей, добившихся в этой жизни всех благ и державшихся за эти блага всеми доступными и недоступными средствами. Чужакам в это братство путь был заказан.

Вечеринки на роскошных дачах и квартирах, когда «предки» уезжали на «юга», диковинное баночное пиво, швейцарский шоколад, японские видики, американские шмотки и сигареты, ненавязчивый треп о «загранице», где побывал каждый второй из них (в худшем случае, кто-то обязательно был в странах «соцлагеря»), и безмятежная уверенность в том, что «шнурки» обязательно устелют дальнейший жизненный путь красной ковровой дорожкой, оберегут от нудных жизненных трудностей и за ручку введут в «светлое будущее», которое вожди «наверху» только обещали остальным согражданам, из года в год перенося сроки этого самого «светлого будущего».

Андрей хорошо помнил тот май — грозовой, пышущий влажным удушливым жаром, сменявшимся прохладцей после дождя. С рынков и из киосков, где продавали аудиокассеты, гремела осточертевшая «Ламбада». По центральным магазинам проносились «коробейники», сметая с прилавков продукты и одежду. Душный май, суматошный май и, возможно, самый счастливый май в его жизни…

После лекций он шел с ребятами в кафе. Кое-кто, куражась перед девчонками, лавировал в толпе на скейтбордах. То время могло сравниться разве что с беззаботным детством, как думал сейчас Андрей. Все было тогда проще, без напрягов (сегодняшнюю Москву он сравнивал с тотализатором: слишком много нервов, слишком много денег, слишком много алчности, слишком много потребностей и слишком мало времени, чтобы удовлетворить эти потребности). Политика и экономика тогда мало его интересовали. На кремлевском «престоле» благополучно восседал «меченый» со своей супругой, по «ящику» депутаты взахлеб наслаждались демократией — «миру-мир и цветные шарики в небо», как говорил отец, наблюдая за деятельностью Горбачева, который постепенно подрывал могучую страну и чьи очередные «прогрессивные идеи» лопались с постоянством вышеупомянутых резиновых изделий.

По Москве, как ни удивительно, еще топтались табунки «совковых» туристов из провинции, жаждавших взглянуть на Кремлевские звезды и на тело усопшего вождя. Их можно было отличить по невообразимо устаревшим нарядам и сосредоточенным выражениям лиц (иностранцы обычно одевались куда как экстравагантнее и непрестанно улыбались, не стесняясь ни своих зубов, ни своих чувств). Так вот, эти угрюмые табунки с несчастным видом бродили по Красной площади, по Арбату и другим достопримечательностям, предводительствуемые своим гидом, который откровенно скучающим голосом гнусавил про «семибоярщину» 1610 года, про Минина и Пожарского и про штурм Китай-города.

Одним из развлечений компании Андрея было задирать угрюмых, пионерско-комсомольского вида девчонок в таких табунках. Их презрительно именовали «кобылами» (все они почему-то повязывали волосы в огромный «хвост», хуже всего, если основание «хвоста» составлял бант). Девчонки одевались просто: скромные блузки или кофточки, серенькие юбочки ниже колен и дурацкие белоснежные гольфы на ногах.

16—18-летние девчонки, крупнотелые, с деревенскими веснушками, испуганно оборачивались на улюлюканье и неприличные причмокивания «аборигенов». Обнаружив к себе пристальное внимание незнакомых и дико одетых (по их мнению) ребят, они тут же делали вид, что выкрики их совершенно не касаются.

— Эй, чувиха, у тебя бант развязался! — кричит один.

— Кроха в очках! Гольфик подтяни! — кричит другой.

Смех подхватывается всеми. Еще двое на «досках» курсируют в опасной близости к группке, провоцируя на шутливое знакомство.

Все вместе они чувствовали свою задорную силу хозяев перед этими робкими гостями столицы. Эта робость казалась нелепой, смешной, а поэтому достойной такой фамильярности.

И в тот майский день на их пути попалась такая группа, гидом которой была миниатюрная девушка, почти подросток.

На какое — то время вся компания Андрея, заряженная до предела игривым настроением, пристроилась к группе из человек десяти — пятнадцати. Парни, как бы невзначай, ловко «разобрали» девчонок, пристроившись позади каждой, чем вызвали у последних нарастающее беспокойство. Девчонки, чувствуя подвох в столь необычном внимании со стороны невесть откуда свалившихся незнакомцев, обменивались недоуменными и явно растерянными взглядами.

Андрей решил «заняться» гидом.

Никто из них не имел ни малейшего представления, к чему приведет их эта «игра». В таком возрасте рациональное мышление при некоторых обстоятельствах основательно «пробуксовывает». Бесшабашная склонность к импровизациям, нежелание думать о последствиях тех или иных поступков — вот в чем прелесть (да и беда) этого возраста.

Девушка шла впереди группы и самозабвенно вещала тонким голоском, почти не замечая ничего вокруг:

— … особенно широкое каменное строительство велось при Иване IV. Возводились монументальные соборы — Успенский, Благовещенский, Архангельский… Вместе с русскими зодчими работал итальянский архитектор Аристотель Фиораванти. Он был приглашен после неудачного строительства в 1471 году Успенского собора. Рядом с Успенским собором встали Благовещенский и Архангельский. Был построен княжеский дворец — Грановитая палата. Одновременно шла перестройка стен Кремля. Кремль стал одной из самых сильнейших в Европе крепостей.

Андрей шел за ней по пятам, привлекая к себе внимание всей группы. Девушка-гид, почувствовав настороженную молчаливость за спиной, обернулась к улыбающемуся Андрею. Она носила круглые, как в 1930-х годах, очки. На лице полное отсутствие косметики. Удивленно распахнутые глаза, полуоткрытые губы с застывшим на них вопросом. Каштановые волосы скрывали уши и неуловимо нежно подчеркивали красивый овал лица. Она смотрела на него снизу вверх и удивительно походила на заблудившегося ребенка.

Где-то в глубине души Андрея шевельнулось незнакомое доселе чувство — сознание того, что он делает сейчас что-то не то… Но на него смотрели жаждавшие потехи глаза приятелей.

— Вы хотите что-то спросить? — мягко поинтересовалась девушка у него.

4

«Вы хотите что-то спросить?» Именно так — тихо, чуть удивленно — обратилась она к нему, приняв его, наверное, за одного из своих экскурсантов.

Сейчас Андрей испытывал легкое чувство стыда за тогдашнюю свою самоуверенную наглость. Андрей улыбнулся, вспомнив эти ее слова, сказанные ему семь лет назад.

В это время к перрону метрополитена подъехал электропоезд, сверкая из темноты ослепительными «глазами». Андрей вошел в вагон. Все места были заняты, но не было московской злобной толкучки. И это радовало. Под потолком мягко пророкотало: «Асцярожна, дзверы зачыняюцца! Наступная станцыя «Кастрычшцкая». Непривычная бархатистая красота языка наполнили его душу приятной меланхолией, словно он вернулся домой после долгого отсутствия… А может так оно и было.

Минское метро вообще поражало какой-то милой сердцу «домашностью». Плевать, курить, громко говорить и смеяться казалось здесь кощунственным, невозможным.

Поезд начал тормозить. Андрей вышел и устремился с потоком людей к эскалатору.

Выйдя на поверхность, он сразу направился на поиски обменного пункта валюты: у него практически не было белорусских рублей. Андрей вошел в магазин «Центральный», поднялся на второй этаж и сразу нашел маленький киоск с вывеской «Обмен валют».

Девица приняла валюту. Защелкал кассовый аппарат, и через минуту Андрей получил несколько пачек местных рублей. «Черт бы побрал эту инфляцию», — подумал Андрей и легкомысленно сунул пачки в боковой карман сумки.

Спустившись на первый этаж, выбил в кассе чай и бутерброды. Со всей снедью устроился у огромного окна. Задумался на мгновение, потом вытащил из кармана бланк телеграммы. Вчитался в текст, который и так знал наизусть: «Андрейка, приезжай, простимся. Баба Зоя».

Прочитав телеграмму впервые, он несколько минут не мог понять, отчего вдруг все оборвалось в душе, отчего заныло сердце. И зябко стало от «простимся» и горько во рту, так как пришло понимание смысла этого слова. И память вытолкнула на поверхность сознания давние образы: сеновал, Кастрюковские луга, пылающий зев печи, тихое стучание ходиков, теплый отсвет заката за кружевными занавесками и песня, уютная, хрустально-прозрачная, необыкновенно родная, как запах свежего хлеба:

— Жавароначкі, прыляціце,

Вясну красную прынясіце,

А зімачку забярыце,

Бо зімачка надаела,

Хлябы ўсе паела…

Андрей сложил телеграмму.

Как прочно вошли в его жизнь эти люди! С какой силой приварились к сердцу: ничем не оторвать!

Вы хотите что-то спросить? Да, он хотел спросить. Хотел. Один вопрос мучил Андрея уже несколько лет — за что? За что был так наказан на самом взлете своего счастья? Может, за свое предательство? За ту трусость, которую он проявил тогда? За что судьба отобрала и продолжает отбирать людей, которые стали для него даже роднее самых родных.

Они были с Олей у бабы Зои всего один раз. Но этого хватило, чтобы теплые чувства к старой женщине навсегда поселились в его сердце. Ее житейская мудрость, мягкость, незлобливость, чуткость и отзывчивость, ее песни и ее Оля: как он мог их забыть? И как они были непохожи на его московскую родню! Какая пропасть лежала между «обществом» матери и Олей! Он перешел эту пропасть. Перешел… и остался один.

Андрей допил чай и посмотрел на часы. Что ж, можно пройтись до вокзала пешком.

5

— Вы хотите что-то спросить? — она даже немного покраснела, заметив пристальное внимание всей группы к ним.

— Если можно, — улыбнулся Андрей еще шире.

Она поправила очки, продолжая смотреть удивленно, и слегка пожала плечами.

— Пожалуйста…

— Как вас зовут?

Девушка огромными глазами осмотрела свою группу и, запинаясь, произнесла:

— По-моему, я представилась еще в самом начале. Ольга Викторовна.

— А я Андрей Сергеевич, — щелкнул пятками в кроссовках Андрей под смех своей «команды», затесавшейся в ряды «противника».

Она сощурилась и присмотрелась к Андрею.

— Простите, вы не из моей группы?

— Жажду присоединиться к культурному мероприятию, — изрек Андрей.

Компания парней сдержано захихикала, ожидая продолжения.

— Ольга Викторовна, нужно милицию вызвать, — пискнула какая-то веснушчатая девчонка.

— Зачем же милиция, если ребята хотят послушать?

— Да они местные! — снова возмущенный голосок. — Хулиганье.

И тут Андрея понесло. В самых патетических выражениях он пожаловался на последствия городской урбанизации для московской молодежи, на жуткий ритм жизни, когда некогда даже взглянуть на часы, на бесконечные стрессы, подрывающие молодые неокрепшие организмы. «От чешет, стервец!» — с улыбкой сказала какая-то полная тетка, обреченно махавшая платочком на лицо.

Девушка-гид только стояла и обалдело хлопала глазами. Его друзья оглушительно засвистели, выражая свой восторг.

— Ну что ж, если молодым людям действительно интересно, — сказала она наконец, — не можем же мы их прогнать.

Андрея покорила невероятная наивность Ольги, ее безмятежная уверенность в том, что спектакль, который он устроил для приятелей, — действительно страстное желание «приобщиться к сокровищнице истории своего родного города». И он дал себе слово при первом же удобном случае распрощаться и увести ехидно хихикавших парней… и с каждой следующей минутой понимал, что не может не слушать Олю. Она знала Москву так, будто прожила здесь всю жизнь. И говорила о ее улицах, площадях, памятниках, соборах с таким вдохновением и внутренним неподдельным теплом, что Андрей и сам оказался охвачен очарованием повествования девушки-гида. Даже друзья-приятели перестали громко выражать свои чувства по поводу новых знакомств, словно открыв для себя свой город заново.

— … это была трагедия народа. Трагедия безысходности, беспросветности и отчаяния перед извечным законом — «раб — хозяин». 10 января 1775 года Емельян Пугачев, наивный вождь рабов, объявивший себя царем Петром III, был казнен. Так захлебнулось, возможно, самое удачное в 18 веке восстание народных масс, доведенных до отчаяния.

Они и не заметили, как солнце вновь скрыли тучи, а тяжелые, тугие капли уже начали падать на жаркие улицы и тротуары. Через минуту город накрыл ливень. Группа моментально рассыпалась в поисках укрытия, а Ольга звонко взывала:

— Товарищи, далеко не разбегайтесь! Мы должны вернуться к автобусу через час! Слышите?

И тут она взглянула на Андрея, стоявшего рядом с ней под дождем.

— А почему вы не прячетесь? — девушка вся съежилась в своей кофточке, давно уже промокшей.

— Из чувства солидарности, — ответил он, разглядывая вдруг отчетливо проявившуюся в намокшем платье изящную фигурку.

— Вы и заболеете вместе со мной из чувства солидарности?

— Не хотелось бы. Поэтому предлагаю найти укрытие.

Взяв девушку за руку, Андрей потащил ее к какому-то подъезду. Они бежали по белесым от пыльцы лужам, огибая ограды и припаркованные машины. Андрей чувствовал, что именно в этот момент происходит что-то неуловимо зыбкое, что очень легко потерять, упустить и никогда не вернуть…

Они влетели в полутемный подъезд. Оглушительно хлопнула дверь, отразившись эхом на всех этажах. За мутным стеклом двери низвергались потоки воды, а в подъезде стояла могильная тишина. Переход из грохота майской стихии в эту священную тишину показался таким резким, что они замерли, оглушенные… и мокрые. Андрей смотрел, как ручейки воды стекают с ее юбки на коричневый кафель пола и на легкие босоножки.

В подъезде было прохладно, и Оля начала мелко дрожать. Андрей снял свою кожаную куртку с заклепками и мгновенно накинул ей на плечи.

— Ну что вы! Не нужно! — запротестовала она, сделав освобождающее движение плечом, но Андрей опередил ее, посмотрел нарочито строго.

— Милая леди, если вы заболеете, я как истый джентльмен буду винить в этом себя, а поэтому явлюсь под окна вашей больницы и застрелюсь на глазах у изумленного персонала.

Удивительно, но в ее глазах он прочел… ужас!

— Я пошутил, — засмеялся он.

Оля укоризненно покачала головой и тихо произнесла:

— Со смертью не шутят.

Ему показалось, что она знала, о чем говорила. И говорила без иронии, искренне, будучи уверенной в том, что Андрей мог бы исполнить свою угрозу.

И снова Андрей почувствовал свою вину за то, что испугал ее: невольно, повинуясь своей привычке к пустому, необременительному трепу, так распространенному в его среде.

— Меня зовут Андрей, — невпопад, лишь бы сказать что-нибудь, пробормотал он.

«…рей…рей…рей…» — ответило эхо на этажах.

— Сергеевич, — добавила Оля, улыбнувшись. Потом запрокинула голову, вглядываясь в сумрачную глубину подъезда, куда уходила бесконечная клетка старого лифта. — Мне всегда казалось, что эхо — это маленький смешной бородатый гном, нарочно повторяющий за людьми…

«…дьми…дьми…дьми…» — откликнулся «гном».

— Слышите? — удовлетворенно шепнула она.

— М-г, — глупо кивнул Андрей.

«…мг…мг…мг…» — разбилось о стены.

— Ты где? — отослала Оля свой вопрос в темноту.

«…где…где…где…»

Ее игривое настроение передалось и ему.

— Где-то там! — крикнул он.

«…там…там…там…»

— Вы с ума сошли! — засмеялась Оля.

«…ума…ума…ума…»

— Это мы сойдем с ума! — послышалось с верхних этажей, и чья-то голова свесилась вниз, пытаясь разглядеть кричащих. — Соломон, когда на эту трижды проклятущую дверь установят замок? Мне таки надоело каждый раз объяснять этим людям, что тут не Кавказ, а мы не горные козлы, чтобы выслушивать всякий вздор! Слышите, молодые люди?

Но Андрей и Оля уже выбежали на улицу, корчась от смеха.

Тучи, разбрызгивая последние капли, уходили на восток, постепенно освобождая солнце. И оно неожиданно швырнуло свои лучи на умытый город, истосковавшийся в тяжелом полуденном зное. Далеко грохоча, шли стороной сизые громовые тучи. От луж поднимался парок.

Оля поправила влажные еще волосы и стянула с себя куртку Андрея. Минуту спустя из закоулков к ней начали выбегать мокрые, но довольные девчонки и «предпенсионные» дамы — спешно ретировавшиеся от дождя члены экскурсионной группы. Они окружили Олю, сверкая хитрыми глазами.

— Так! — воскликнула Ольга, уже не замечая Андрея. — Посчитались! Разберитесь, товарищи, кого нет? Девочки, все? Все или не все? Нас ждет автобус…

— А он глупо стоял рядом, держа мокрую куртку, и с досадой думал о том, что дождь так быстро закончился и что Оля всецело принадлежит этим равнодушным людям, которым по фигу дворцы, соборы и памятники, а томит лишь одно зудящее желание — сорваться по магазинам. Он почувствовал обиду за то, что она тратит силы впустую, обрекая себя на своеобразный сизифов труд, что ее голос, ее трепетное преклонение перед историей чужого города никому не нужно. Что они, словно библейские свиньи, втаптывали в грязь бисер, который она с такой обезоруживающей простотой метала им под ноги. И еще Андрей злился на себя за то, что так и не узнал о ней ничего, кроме имени.

Группа экскурсантов, шумно переговариваясь, отправилась назад, вдоль улицы, к поджидавшему на перекрестке автобусу. Андрей остался один. Приятели исчезли, привлеченные, видимо, иной забавой, а он остался, глядя вслед уходящей Ольге.

«Догнать? Окликнуть?» — мелькнуло в голове. И что потом? Все пятнадцать пар глаз осуждающе уставятся на него. Уши будут жадно ловить каждое его слово. Нескромные рты растянутся в снисходительной улыбке.

Душу наполнил жар простой юношеской стыдливости.

Андрей топтался посреди тротуара в своих мокрых кроссовках и ни на что не мог решиться: словно огромный маятник, разрезая со свистом воздух, преградил ему путь, и он мучительно размышлял, проскочить или остеречься этого неразумного действия. Андрей сам не понимал, отчего в душе поднялся такой вихрь противоречивых чувств, отчего так бешено стучало сердце в груди, отчего горький комок стоял в горле.

Ехидный и уничтожающе-циничный «некто» в глубине подсознания достал подходящее слово и, многозначительно хихикая, вытолкнул его на поверхность сознания — «любовь». Но Андрей с гневом отверг его. Это слово ассоциировалось у него с совсем иным — потная, жаркая торопливость, постыдно дрожащие руки… Девчонка, которую он впервые… «полюбил», сама заволокла его к себе в комнату, когда ее родители ушли в кино. Он помнил ее руки, ловко натянувшие «резинку», помнил сладостное облегчение, помнил чувство гадливости после…

Нет, то были чувства, которым, наверное, еще не придумали названия.

Андрея потрясло это открытие. Конечно же! Как можно было сравнивать ту лихорадочную, темную постыдность с тем светлым чувством облегченной радости, которое он испытывал сейчас?

Но Оля уходила все дальше и дальше, и тогда Андрей мысленно произнес: «Оглянись! Я здесь! Если я нужен тебе, оглянись!».

И тут он действительно увидел, как кто-то из группы экскурсантов оглянулся. Она — не она? Она! Оля чуть отстала от остальных и смотрела в его сторону. Каким-то чудом, всего лишь на мгновение, между ними образовалось свободное пространство в уличной толпе. Неуловимо женственно она поправила волосы… и толпа снова сомкнулась.

Андрей сорвался с места, расталкивая окружающих. Что ему их жалкие вопли и возмущенные замечания, когда от него уходила Тайна, нечто неведомое, нуждающееся в исследовании, в подробном рассмотрении! Какой-то новый мир исчезал в толпе, и Андрей испытывал двоякие чувства — страх действительно потерять этот мир в людской суете и еще больший страх, найдя его, растерянно остановиться…

Он не догнал их. Группа погрузилась в бордово-белый «Икарус» и убыла в неизвестном направлении.

6

Мать первая заметила перемену в Андрее. Она всегда считала, что хорошо знает сына: какие могут быть секреты от матери? Но его неожиданная молчаливость на фоне всегдашней веселой почтительности, с какой он общался с родителями, поставила Маргариту Львовну в тупик.

Сама детдомовка, Маргарита Львовна привыкла всего добиваться в этой жизни своими силами. Работала, училась, брала «повышенные обязательства», из кожи лезла вон, чтобы уцепиться, подняться, «встать на ноги», как она говорила. И замуж вышла только потому, что в Москве иначе обосноваться было нельзя. А любовь? Пустое! Непозволительная роскошь. Страдания и суета. Да и была ли она — любовь? Жестокие будни послевоенного детдома вытравили все чувства, кроме желания выжить во что бы то ни стало, подняться над хамством спивающегося народа, туда, где никто не посмеет понукать ею.

Сначала она была комсомольской активисткой на заводе. Отучилась в институте. Стала работать в обкоме партии. Потом Высшая партийная школа, ответственная должность в горкоме…

Рос сын. Уже москвич. Постепенно решились жилищные и денежные проблемы. Должность в высоких партийных инстанциях предполагала многие привилегии и льготы. Ее сын не должен был ни в чем нуждаться. Мужа, коренного москвича, недотепу — МНС, она дальновидно пристроила через знакомых в Министерство экономики и сельского хозяйства.

Дом — полная чаша, великолепная дача, уважение, зарубежные поездки, ослепительные перспективы — что еще нужно для счастья? Но счастья не было. Муж, пополневший, облысевший и пообтрепавшийся за годы совместного супружества, стал неприлично холоден. Оставаясь с ним наедине, Маргарита Львовна с тоской обнаруживала, что с ним больше не о чем говорить. Разность вкусов, интересов и пристрастий ширила пропасть в их отношениях. (Тайно этому еще способствовала свекровь, с которой Маргарита Львовна напрочь разругалась десять лет назад, на что свекровь ответила полным бойкотом квартиры на Гагаринском переулке, где жили супруги Коротковы.) И вскоре Маргарита Львовна почувствовала, что у мужа «кто-то есть». Всякий раз она находила предательские свидетельства и всякий раз откладывала разговор, надеясь, что все уладится само собой. Не уладилось. Однажды муж объявил о своем желании уйти и подать на развод. Это было в ее понимании катастрофой. Он хотел разрушить мир, который она построила с таким тщанием и трудом. Сын остался бы без отца, а она сама из вчерашней благополучной, уверенно шагавшей по партийной иерархической лестнице женщины превратилась бы в «разведенную», брошенную, что могло весьма ощутимо сказаться на дальнейшей карьере.

Тяжело вздохнув и собравшись с мыслями, Маргарита Львовна начала долго откладываемый разговор. Да, конечно, он может собрать чемоданы и уйти, но все ли он хорошенько обдумал, прежде чем сделать окончательный шаг? Подумал ли он, что ему уже за сорок и что привык он к комфорту, к деньгам, к уважению коллег по работе. Конечно, она желала и желает ему всего лучшего, но что случится, если она будет вынуждена снять телефонную трубку и сказать несколько слов нужным людям в министерстве? А та, к которой он собрался, еще подумает, принять ли ей человека без работы, без перспектив и без гроша в кармане, так как она, Маргарита Львовна, не намерена отдавать ему даже шнурка от унитаза.

Муж был трусом и хлюпиком, поэтому Маргарита Львовна била наверняка. Семья была спасена. Хотя, по правде говоря, осталась только видимость семьи. Сергей Петрович остался, но с такой ненавистью к своей жене, что даже Андрей, не посвященный в ход основных семейных «баталий», заметил эту внутреннюю гнетущую напряженность.

Только улеглись эти волны в семейном море, как на горизонте снова начали угадываться тревожные признаки разлада.

Несмотря на все ее старания, Андрей скрылся в непробиваемом панцире молчания. До этого Маргарита Львовна смутно представляла себе какую-либо проблему, способную омрачить жизнь ее кровинушке, ее Андрюше. Ну какие могут быть проблемы у ребенка, желания которого угадывались и исполнялись с самого детства? И хотя рациональная половина ее натуры протестовала иногда против такого чрезмерного потакания, Андрюша вырос добрым, некапризным и неэгоистичным мальчиком (вечно тащил в дом бродячих животных и друзей-приятелей, не делая различий ни для кого).

Все ее попытки вызвать сына на откровенный разговор ни к чему не приводили.

Если бы она знала тогда, насколько серьезно обстоят дела, то приложила бы все силы и все свое влияние, чтобы уберечь сына от рокового влечения… Но Маргарита Львовна ничего не знала и вскоре оставила попытки «выудить» у сына ответы на свои беспокойные вопросы.

А Андрей в это время был занят поисками. С величайшим трудом он заставлял себя ходить на лекции и готовиться к экзаменам. Еще с большим трудом ему удавалось делать вид, что все у него хорошо и замечательно. Однако каждый потерянный час выводил его из себя, любое промедление или препятствие вызывало отчаянное желание заорать во все горло с требованием оставить его в покое.

Комсомольские мероприятия на факультете он и раньше не слишком чтил своим присутствием, а сейчас и вовсе игнорировал, удирая самым откровенным образом. Староста курса, полная, мужиковатого вида Люда Боровская, считая своим долгом помочь товарищу, пошла к декану со своими опасениями по поводу дальнейшей учебы Андрея и его безответственного поведения как комсомольца. Декан выслушал Боровскую, что-то черкнул у себя в блокноте и, молча кивнув, отпустил ее. После этого снял телефонную трубку, набрал номер и, когда на том конце провода ответили, расплылся в подобострастной улыбке:

— Маргарита Львовна? Это Куцевич беспокоит…

Ничего этого Андрей не знал, а если бы и знал, то вряд ли бы это его остановило. Он находился в каком-то странном состоянии. С медицинской точки зрения его можно было бы определить как «реактивный психоз». Он бредил Ольгой, мимолетно ворвавшейся в его жизнь и так же быстро исчезнувшей в бордово-белом «Икарусе». Он мечтал о ней: трепетно, нежно, восстанавливая в памяти каждую деталь их встречи, исследуя запечатленный в сознании образ, находя его все более и более привлекательным. И куда вдруг пропал его здоровый, практичный цинизм, самодовольная уверенность в том, что почти все в этом мире он уже познал и в ближайшие два десятка лет никаких неожиданностей не предвидится.

А что он познал? Скороспелую любовь знакомых девчонок? Радость не отчитываться родителям о своем местонахождении? Упоение своей неотразимостью на городских дискотеках? Вкус вина? Восторг от того, что нос противника кроваво сминается от удара крепкого кулака (когда случались потасовки)? И все? Тогда он ничего не познал и ничего не понял. Понимание этого ставило Андрея в тупик.

Как он мог быть таким самоуверенным идиотом? Как?!!

Клубок огненных чувств, неожиданно разбуженных незнакомкой, не давал ему покоя, пугал и одновременно вдохновлял на беспрецедентные поиски. Вначале Андрей обратился в несколько городских турагентств, занимавшихся организацией экскурсий по Москве. Среди гидов не оказалось никого с именем Ольга Викторовна. Но она могла и не быть официальным гидом! Может, она учительница, которая привезла свой класс на экскурсию? И она могла не быть жительницей Москвы!

Было от чего прийти в отчаяние! Где искать и как, если он даже не запомнил номер злополучного «Икаруса», увезшего незнакомку в неизвестность?

Отчаянные метания по городу ни к чему не привели. Чем дальше, тем меньше было надежд на успех поисков. Андрей запаниковал. Союз казался ему пропастью, куда ухнула его мечта. Сотни городов, тысячи сел и поселков! Как найти в этом безбрежном людском море одного-единственного человека, зная лишь его имя?

О том, что будет потом, Андрей не задумывался в тот момент.

Мучительные бессонные ночи, яростное нежелание общаться с кем-либо, постоянная угрюмость превратили его буквально за несколько недель в невыносимого типа, в злую карикатуру на себя прежнего.

«Влип мужик», — сочувственно говорили парни на курсе. Кто-то вспомнил то веселое происшествие с девушкой-гидом, и вскоре уже весь курс недоуменно зашептался: «…неужели он из-за нее?». — «Ни кожи, ни рожи», — цинично пожимали плечами знатоки женской красоты, видевшие Олю, и категорически отрицали возможность свихнуться из-за такой — маленькая, личико простое, очечки дурацкие, платьице немодное, прически, опять же, никакой… Упаси Боже! Такая только в кошмарном сне приснится! Хотя, чем черт не шутит?.. Всякое бывает в жизни.

Но точно никто ничего сказать не мог. Боровская, наслушавшись разных мнений насчет Андрея, снова пошла к декану.

Приближалась сессия…

7

Сейчас вспоминать те метания ему было и грустно и сладко.

Он шел по центральному проспекту города, с удовольствием ощущая томительное волнение. Весенний Минск!

Когда это было? Мягкие блики апрельского закатного солнца ложились на тротуары, дома, припаркованные машины. Отсутствие привычной московской сумятицы, толчеи и пробок на улицах и проспектах города создавало ощущение свободы и простора. Многие шли парами, неторопливо, беседуя о чем-то своем.

Андрей любил Минск именно за эту неспешность, несуетливость и завидовал минчанам, имевшим возможность вот так, провинциально беспечно, бродить по своему уютному городу.

Андрей прошел мимо минского почтамта, перешел по подземному переходу улицу и направился к вокзалу, чуть ускорив шаг. Еще спустя минут десять сел в свою электричку и облегченно вздохнул.

Теперь в путь!

8

После безуспешных поисков Андрей совсем отчаялся. А тут еще мать начала «доставать» своими расспросами. По ее неуклюжим попыткам казаться тонким психологом он понял, что ей уже кто-то доложил. Кто-то очень «заботливый» из университета. Придя к такому выводу, Андрей обнаружил, что ему не с кем поделиться своей бедой. Конечно, у него были приятели, друзья, знакомые, девчонки (милые, но в большинстве своем — пустые создания). Но никому из них он не мог бы излить душу, рассказать о том, что мучило его. Никому! Самое большее, что они способны были выслушать без скуки или насмешки, — это цинично-подробное описание очередного любовного приключения. Никто не мог ему помочь. Даже бабушка, мать отца, к которой он тайком от матери приезжал, в последнее время не могла логично соображать, без конца ругая свою невестку и Горбачева.

Но как-то вечером, когда Маргарита Львовна снова задерживалась на каком-то своем заседании, они сидели с отцом перед телевизором. Андрею было плохо как никогда: в очередном агентстве он получил отрицательный ответ. Да и в университете дела шли хуже некуда.

Отец никогда не вмешивался в его дела, никогда не пытался, в отличие от матери, «капать на мозги». «Привет, па!» — «Здорово, сын. Как дела?» — «Нормально» — обычный их разговор. Как так получилось, Андрей не мог понять и чувствовал, что это было не правильно. Интуитивно сын понимал, что отец — размазня, добровольно улегшийся под оба каблука Маргариты Львовны. Но, возможно, и ценил его за эту интровертность, мягкость, пофигизм, безмятежную созерцательность процессов, которые не в силах был изменить.

И услышав от него сочувственную реплику, Андрей даже немного удивился.

— Что, сын, тяжело?

— Есть немного.

— Мать говорила, что ты совсем голову потерял. — Отец произнес это без насмешки взрослого над молодым. Оба понимали, о чем идет речь.

И тут Андрей «раскололся». Опустив голову на руки, он глухо рассказал об Оле, осторожно подбирая слова, словно шел по зыбкой почве, рискуя провалиться. Больше всего он боялся казаться фальшивым, банальным. Боялся, что отец поставит его чувства в один ряд с чувствами, которые должны испытывать другие люди в таком положении, ибо был уверен, что его чувства самые необычные, самые удивительные… Андрей боялся, что отец не поймет его, но пошел на этот риск, так как в душе накипело все, наболело и помощи никакой не было.

Отец выслушал его молча, чуть склонив голову, но смотрел прямо, не отводя взгляда.

А Андрей все говорил и говорил, выплескивая накопленное и испытывая при этом невероятное облегчение. Закончив рассказ, он ошеломленно замер. Спустя какое-то время отец неожиданно привлек его за голову к себе и шутливо потрепал костяшками пальцев макушку.

— Завидую тебе, сын, — вздохнул отец с улыбкой.

Андрей испытал от этого простого жеста неизведанное раньше удовольствие. Возможно, все эти годы он и мечтал о том, что отец вот так привлечет к себе, расспросит о делах…

— Вся моя жизнь, — продолжил Сергей Петрович, — голый расчет, математическое извлечение максимальных выгод при минимальной затрате сил, бесконечное взвешивание желаний, поступков, слов на внутренних весах с ярлычками «Полезность» и «Бесполезность» на чашах. И я рад, что ты не такой. Рад и счастлив, что мой сын способен, очертя голову, без всякого расчета нырнуть в самую пучину страстей. Я горжусь тобой. Горжусь, что ты вырос не эгоистичным, а честным парнем, хотя моя заслуга в этом минимальна. Мы ведь с тобой даже не говорили толком до этого. И я благодарен тебе, что ты рассказал мне о своих проблемах. Именно мне, хотя, видит Бог, я меньше всего этого заслуживаю.

— Ты мой отец, — тихо напомнил Андрей, чувствуя невероятное облегчение.

— Тебе бы нужно было почаще мне об этом напоминать. Ну, ну, сын! Держись!

Андрей почувствовал, как теплая благодарность к отцу переполняет его душу. Ведь этот человек не был виноват в том, что мать-диктатор превратила его в ничто, устранила от воспитания сына и сделала простым, безгласным членом «ячейки общества» (если бы общество не ввело в канон семейственности понятие «муж — жена», Маргарита Львовна, как теперь подозревал Андрей, запросто вышвырнула бы эту «балластную деталь», называемую «мужем», за борт семейного челна). Что чувствовал отец, ежедневно подвергаясь унижению? О чем думал? Почему не покинул их и не избавился от муки, ущемлявшей его гордость? Расчет? Или все из-за него, своего сына?

Отец был добрым, мягким человеком. Эти качества мать сразу отнесла на счет безвольности. Но не всем же быть супергероем с мужественным тяжелым подбородком и холодным блеском в глазах! Просто отца нужно было принимать таким, какой он есть. И любить…

И тогда Андрей со всей очевидностью понял, что мать никогда не любила отца. Значит, что-то неправильное произошло между ними. Раньше любовь в понимании Андрея имела весьма абстрактные очертания: так, баловство взрослых! Поцелуи, там, нежные слова… И одновременно присутствовало ощущение тайны, которую они знали, но скрывали.

Познав впервые в 16 лет плотскую любовь, он отчетливо подумал: и только-то?

Но даже после этого ощущение тайны не исчезло. Осталось что-то еще… И познать это «что-то» ему никак не удавалось.

Андрей знал многих женатых людей и видел, чувствовал — они знают эту тайну! Знают и берегут.

До встречи с девушкой-гидом он признавал это «знание» и за родителями. Но сейчас все перевернулось! Он сам невольно прикоснулся к этой тайне (пусть лишь чуть-чуть), боясь назвать ее затасканным, банальным словом «любовь». А родители? Почему у них было не так? Почему они обделили себя? Почему смирились, свыклись с невеселым поскрипыванием семейной повозки, катившей их в безрадостное, лишенное чувств будущее… к старости, не озаренной светлыми воспоминаниями? Зачем тогда все это? Зачем он? Зачем эта квартира, современная мебель, дача в Переделкино, машины? К чему это все, если нет главного?

Все эти мысли пронеслись в голове Андрея ярким метеором. И ему стало жалко родителей, как бывает жалко убогих калек.

И эту жалость прочел в его глазах отец (по крайней мере, Андрею так показалось).

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Сергей Петрович. — Но так сложилась жизнь. В нашем возрасте поздно что-то менять. Можно только начать с самого начала. А у меня на это нет ни сил, ни мужества. Вот поэтому я и не хочу, чтобы у тебя было также. Не хочу! Но мать раздавит тебя, стоит тебе только на шаг отступить. Раздавит простым микрокалькулятором, на котором подсчитает убытки, приносимые твоими чувствами. Не позволяй ей подсчитывать твои убытки, ибо они только твои и ничьи больше! Ты понимаешь меня, сын?

Андрей медленно кивнул.

— Отлично. Я помогу тебе. Рассчитывай на меня, сын.

9

Эти слова отца запечатлелись в памяти Андрея, как запечатлелись клинописные значки на великих «халдейских таблицах», — навечно.

«Не позволяй ей подсчитывать твои убытки…»

Как же отец был прав!

Разговор попутчиков позади него заставил оторваться от воспоминаний. Андрей с улыбкой прислушался.

— …Не, не кажыце, даражэнькі! Вы гляньце, што у Расеі робіцца! А у нас? — надрывалась пожилая женщина.

Андрей скосил взгляд и увидел беседующих. Женщина была в сером пуховом платке, простой замызганной куртке и держала между ног огромную сумку с продуктами. Рядом с ней сидели два ехидно посмеивавшихся мужичка. Один доверительно нагнулся и сказал:

— Вы посмотрите, какие в России цены и какие зарплаты.

— Не сагласная я з вамі! А што цэны? Затое ім грошы не даюць. А у нас? Палучку даюць? Даюць! Пенcii плацяць? Плацяць!

Андрей снова улыбнулся. В России такого страстного разделения мнений не наблюдалось. Почти все вспоминали ситуацию с Брежневым, но тут же трагично вздыхали: хуже его — сколько угодно, лучше — пока не видно.

— Простите, вы не военный? — услышал Андрей неожиданный вопрос.

Рядом с ним сидела сухонькая старушка и умиленно улыбалась, глядя на него. Странный вопрос позабавил его, и он ответил отрицательно. Старушка, словно боясь потерять в его лице со всех сторон приятного собеседника, быстро заговорила:

— А мой муж был военным. Служил в Мачулищах… Мы как раз проехали… Там такой был большой военный городок! А мне показалось, что вы военный… Я к знакомой еду. Просила альбом с фотографиями привезти. Ну я и везу… А хотите покажу?

И не дожидаясь согласия, стала вытаскивать огромный альбом в бархатном переплете из холщовой сумки. Через несколько мгновений на колени изумленного Андрея легла семейная реликвия, которая обычно не возится в холщовых сумках по электричкам и не показывается первым встречным молодым людям. Странная же старушка видимо имела на этот счет иное мнение и теперь вдохновенно принялась комментировать картинки незнакомой, непонятной и чужой ему жизни.

Андрей просто кожей чувствовал, как окружающие сочувственно заулыбались. Старушка, казалось, даже не видела этих многозначительных улыбок.

— … вот это — сестра моя с мужем. Вот в Сочи… Вот в Ленинграде… А это Ташкент… А это сослуживцы Володи… Вот дочка наша… А вот внучка моя. Ой, ну тут она маленькая! Здесь уже взрослая. Восемнадцать! Бабуля, говорит, такие парни сейчас неинтересные! А сама такая красивая, умница!

Андрей вдруг понял, какую «ловушку» устроила ему хитрая старуха. И от того, что свидетелями ее беззастенчивого сводничества стали все окружающие, стало еще хуже. Чертыхаясь в душе, Андрей все больше и больше краснел от сдерживаемой досады. Через минуту у него не осталось никаких сомнений относительно намерений разговорчивой старухи.

— Все дома сидит! Почти и не выходит. С подружками, да с подружками. А хотите телефон дам? — и опять же, не дожидаясь согласия, «выстрелила» набором цифр. — Запомните? Или давайте запишу, а?

— Я запомню, — неловко улыбаясь, произнес Андрей.

— Нет, забудете. Я лучше напишу на бумажке.

Старуха вытащила из кармана куцего пальто приготовленную ручку, остаток блокнота и быстро написала номер телефона обожаемой внучки.

— Вот! — торжествующе произнесла она, впихивая ему в карман бумажку. — Обязательно позвоните! Лучше прямо сегодня и позвоните! А! Договорились? Вы обещаете?

Андрей, понимая, что избавиться от старухи он не сможет, а дорога еще дальняя, поднялся, достал с полки свою сумку и самым беззастенчивым образом соврал:

— Конечно, позвоню. Но мне пора выходить.

— Так вы позвоните? Только не говорите, откуда телефон! Скажите: Оля, привет, а я вас знаю!

Оля! Андрей вздрогнул.

Все, с него хватит!

— Позвоните обязательно! — старуха буквально вцепилась в него, и Андрею стоило большого труда мягко освободиться.

В тамбуре он просто перешел в другой вагон и, найдя свободное место, сел. Правда, не у окна, но все лучше, чем рядом с ненормальной старушкой. Бумажку он с раздражением выбросил еще в тамбуре.

Разве может быть еще какая-то Оля, кроме его Оли? Разве может быть другая Оля, отличная от той, которую он знал?

Мысль об этом оскорбляла его чувства и его память…

Андрей заставил себя успокоиться. С чего вдруг он так разволновался? Если посмотреть на это с другой стороны, то старушку можно и пожалеть. Живет одна, чувствует свою ненужность, покинутость, хочет чем-то помочь людям, которых любит. Да, чудаковата, да, наивна в своей старческой чудаковатости. Но нельзя осуждать ее за это. Андрей подозревал, что он — не единственная «жертва» странной старушки. Нечаянный разговор, случайно оказавшийся с собой семейный фотоальбом — все это тщательно инсценированные, но наивные уловки. И Андрею стало действительно жалко старуху, раскатывавшую в электричках в тщетной надежде доставить внучке радость, вручая ее телефон молодым парням.

Чего только в жизни не бывает! И снова слова отца…

10

— Чего в жизни не бывает, сын! Есть у меня один знакомый. Давно его знаю. Вроде как и не друзья, но и связи друг с другом не теряем. Точно он ждал твоего случая. Он большой милицейский чин. Я думаю, он не откажется помочь найти твою незнакомку, а? — и отец тихо засмеялся, снова потрепав его шевелюру. — Завтра же поговорю с ним.

Отец сдержал свое обещание. На следующий день, вечером, к телефону его позвала удивленная мать.

— Возьми трубку — тебя. Мужчина какой-то.

И сама стала рядом, давая понять, что не намерена терпеть никаких тайн от своего сына.

Андрей подхватил телефон с полки и демонстративно скрылся в своей комнате.

— Да, слушаю.

— Андрей Сергеевич Коротков? — серьезно поинтересовался мужской голос.

— Да.

Неожиданно в трубке рассмеялись:

— Здорово, Андрей Сергеевич! Наслышан, наслышан! Был у меня разговор с твоим отцом. Хо-о-роший он у тебя мужик! Чекнарев Борис Иванович мое имя. Запомнил?

— Запомнил.

— Ну и ладненько! Что ж, друг ситный, приходи, поговорим, как решить твою задачку. Завтра к пяти можешь подъехать?

— Смогу. А куда?

Чекнарев назвал адрес здания МВД, и Андрей чуть не свистнул вслух.

— Я закажу пропуск, и у поста тебя будет ждать мой помощник, — рокотал Борис Иванович. — Ну, все, бывай, Ромео!

В трубке зазвучали гудки.

Мать перешла в «атаку» сразу, стоило лишь ему выйти из комнаты:

— Кто это? Я тебя спрашиваю!

— Я должен дать отчет устно или в письменной форме? — равнодушно спросил Андрей, вынося телефон в прихожую.

— Хамство никогда и никого не украшало, мой дорогой.

— Склонность к слежке — тоже, — парировал он.

— Я мать, и имею право знать, что происходит с моим сыном.

— А что происходит с твоим сыном? Он начал мутировать, как оборотень? — Андрей лениво направился на кухню, открыл холодильник, налил в стакан минеральную воду.

— Сядь! — потребовала Маргарита Львовна. — Я должна с тобой серьезно поговорить.

Андрей послушно сел на табурет.

— Слушаю.

Мать налила минералку и себе, тяжело опустилась рядом. В ее голове вертелись тяжелые, неуместные, казенные фразы, годившиеся для совещаний на работе и совершенно непригодные для разговора с девятнадцатилетним сыном. Наступила неловкая пауза.

— Я слушаю, — повторил он, отхлебнув из стакана.

— Не торопи меня! — воскликнула мать. — Это не так просто! Я… я долго откладывала, но, видимо, необходимость такого разговора уже назрела… Мне звонили из университета. Я хочу знать, что происходит, Андрей! Ты совсем не думаешь об учебе! Больше того, ходят слухи (хотя я и не верю в их достоверность), что все это из-за какой-то девочки!

— А почему ты думаешь, что это не так? — спросил Андрей, не теряя хладнокровия, но внутренне напрягся.

— Что? — лицо матери сморщилось, как у старухи, которая глуховата на одно ухо. — Ты серьезно хочешь мне сказать, что какая-то девица, которая поговорила с тобой пять минут и которую ты совершенно не знаешь, явилась причиной всех этих твоих… метаний?

Андрей вздрогнул, но не подал вида. У матери были очень хорошие источники.

— Мне просто интересно, почему ты исключаешь такую возможность?

— Потому что это чушь несусветная! — мать вскочила и заходила по кухне, как, вероятно, привыкла это делать перед своими подчиненными в кабинете. — Бред разгоряченных гормонов! Воспаленное воображение юнца, еще ничего не смыслящего в этой жизни! Выбрось это из головы и подумай об учебе! Сейчас только это должно занимать тебя! Все остальное — чушь и блажь! Именно сейчас ты закладываешь основу фундамента всей своей дальнейшей жизни…

(«Не позволяй ей подсчитывать твои убытки…»)

— … все мы были молодыми. Много чувств, много желаний, много соблазнов, но мы находили в себе силы не размениваться на мелочи. Мы шли к цели…

— Какой цели, мама? — остановил поток ее казенно-канцелярских слов Андрей. — Это твоя цель? — Он обвел руками пространство. — Вы с папой — как чужие. Не потому ли, что ты шла к своей «цели», считая все остальное «мелочью». И вообще, я сомневаюсь, что у тебя были когда-то какие-то чувства и соблазны. В программу твоей жизни они не вписывались, мама. Они были лишними.

— Как ты говоришь с матерью! — на ее лице был написан ужас. — Это отец тебя научил, да?

Андрей встал и пошел в прихожую, снял с вешалки куртку. За ним разъяренной амазонкой неслась мать.

— Я тебя спрашиваю! Это отец?

— Видеть очевидное не нужны чужие глаза.

— Андрей! Вернись! — слышалось за захлопнувшейся дверью.

Огромными прыжками, игнорируя лифт, он сбежал на два этажа ниже и прислонился спиной к холодной бетонной стене.

— Андрей! — раздалось оглушительное.

Он закрыл глаза и промолчал.

11

«Андрей! Вернись!» — этот вопль донесся до него через годы. Мать хотела вернуть его себе «под крылышко», «раздавить микрокалькулятором», подчинить своему пониманию жизни. Но именно тогда она упустила его, как упускает неудачник-ковбой норовистого мустанга. Это потрясло Маргариту Львовну. И она задавалась вопросом, как ее сын мог с такой легкостью разорвать прочную паутину из здравого смысла и соображений элементарной необходимости. Необходимости «делать самое важное», идти к цели, не оглядываясь по сторонам.

Конечно, в этом был виноват отец, являвшийся живым примером того, что может человек, слишком озабоченный собственными чувствами и внутренними метаниями. Вернее, примером того, что не может такой человек, ибо это она сделала из вечного МНС в каком-то задрипанном НИИ уважаемого чиновника в министерстве! Своими руками слепила из него человека, о которого не вытирают ноги все кому не лень. Спасла его от него самого, как спасают неразумное дитя, старающееся потрогать огонь руками. Теперь сын! Весь в папочку! Чувства! Увлечения! Страстишки! Где же она ошиблась? В чем?

С самых пеленок она учила своего сына расчету, жизненным формулам здравого смысла. И что получила в результате? Копию отца-хлюпика! Только куда более норовистую, куда менее покладистую! Кошмарное сочетание бурлящих страстей, невероятного упрямства и этакого тонкого интеллигентного лицемерия!

Испорченный ребенок! Откуда у него такой характер? Наверное, проклятые гены — и ее, и его отца, — смешавшиеся в причудливом варианте.

Но сдаваться Маргарита Львовна не собиралась. Все было не так уж плохо. Сын не знал этой девушки. Не знал, где она живет. Ничего о ней не знал! Перебесится, помучается… и все пройдет. Конечно, на ее месте может оказаться другая, но тогда Маргарита Львовна будет уже бороться не с тенями, а с реальным человеком, имеющим точное местожительство.

Маргарита Львовна недооценила своего сына. И в этом заключалась очередная ее ошибка.

12

Андрей отправился в МВД сразу после лекций. В огромных дверях его задержал человек в форме, спросил по какому делу и к кому. Поинтересовался документами.

Когда Андрей уже потерял надежду встретиться с Борисом Ивановичем, к ним по лестнице сбежал человек в штатском, спрашивая на ходу:

— Вы Андрей Коротков? Отлично. Сержант, он со мной. Вот его пропуск.

Передав сержанту бумажку, человек увел его вглубь здания. Они молча шли по длинным коридорам, устланным красными ковровыми дорожками. Человек коротко здоровался со встречными, кому-то, походя, жал руку.

Вскоре они вошли в дверь, обитую кожей, с табличкой «Приемная». Они оказались в светлой комнате. За столом у окна сидела женщина и что-то печатала. Солнечные лучи отражались от янтарного паркета. Стулья у стен пустовали. Справа была еще одна дверь с красной табличкой, на которой золотыми буквами было выведено «Зам. нач. отдела Чекнарев Б. И.». Человек в штатском подвел его к этой двери и вопросительно взглянул на женщину за столом.

— Борис Иванович ждет, — важно кивнула она, и ее губы чуть-чуть тронула улыбка.

Человек открыл дверь. За ней оказался маленький тамбур и еще одна дверь. В нее штатский постучал, вошел сам.

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Пришел? — раздался из глубины кабинета знакомый голос.

— Пришел.

— Давай его сюда.

Андрей оказался в большом помещении со всеми атрибутами принадлежности к государственной службе человека, здесь обитавшего. Стол буквой «Т», стулья у стен, телевизор, книжные шкафы и неизменная аура власти.

Во главе стола, среди телефонов и письменных принадлежностей, сидел Борис Иванович Чекнарев. Тоже в цивильном костюме (к удивлению Андрея). Мужчина лет пятидесяти, седой, с крупными чертами лица. Типичный начальник. Типичный кабинет.

Над головой Бориса Ивановича висел портрет Дзержинского. Сам Чекнарев с улыбкой поднялся из-за стола и направился по ковру к ним.

— Здорово, брат, здорово! Ух ты, здоровый какой! Уважаю! По рукопожатию можно многое о человеке сказать. А ты горазд, чуть старику руку не сломал! Проходи, садись. Занимаешься, небось?

— Есть немного, — смутился Андрей, посещавший два раза в неделю кооперативный атлетический клуб.

— Молодец! Нам слабаки не нужны. Все бы так!

(Чекнарев не уточнил, «нам» — это МВД или государству в целом, предоставив Андрею самому разгадывать эту двусмысленность.)

— Зинаида Пална, организуй нам чайку. С лимончиком! Да сладенькое что-нибудь. Молодежь это любит, — наклонился Чекнарев к селектору.

— Хорошо, Борис Иванович, — ласково отозвалась секретарша.

— Ну, как отец? Как мать? Я ее, кстати, знаю. Ответственная женщина. Такая спуску никому не даст. Ох, летят головушки под ее началом! — засмеялся Борис Иванович. — А вот и чай!

Секретарша профессионально расставила на салфетки чашки и тихо удалилась.

Андрей многозначительно взглянул на человека в штатском, все еще стоявшего у кромки стола.

— Не стесняйся, брат, — сразу понял его взгляд Чекнарев. — Я-то лично твоим делом заниматься не буду, сам понимаешь. Вот он, — кивнул на штатского Борис Иванович, — все будет делать. Садись, Вадим, не стой. Он — Вадим Пешков, мой помощник. Потом познакомитесь… Ну, рассказывай, что там у тебя приключилось.

Андрей на мгновение потерял дар речи от этого «в лоб» направленного вопроса. Все слова отражали бы саму суть его переживаний, а обнажать душу перед незнакомыми людьми он не привык.

Уловив его колебания, Чекнарев мягко сказал:

— Да ты не тушуйся, брат, не тушуйся! Перед нами, как перед врачами, не нужно стесняться. Все ж дело житейское, понятное. Твой отец только начал говорить, а я уже понял. Если она в Союзе живет, найдем. Такое дело… что и говорить — жизнь! Рад буду, если смогу помочь чем-то. Так что, брат, решай.

Андрей кивнул и, запинаясь, кратко рассказал свою историю, избегая говорить о самом сокровенном.

— Разрешите, товарищ подполковник? — спросил сзади Вадим Пешков, когда Андрей закончил.

— Давай.

Пешков пересел ближе к Андрею. Спросил сразу:

— Где точно проходила экскурсия?

Андрей сказал.

— Ее звали Ольга Викторовна?

Он кивнул.

— Какие-нибудь приметы?

Андрей подробно описал девушку.

— Акцент? Что-нибудь необычное?

— Нет… — неуверенно протянул Андрей. — Вот только экскурсантки ее… «г» мягко выговаривали, не как у нас.

Пешков удовлетворенно кивнул.

— Номер «Икаруса» не запомнил?

— Нет, — покачал головой Андрей, и тут в памяти вспыхнули две большие буквы. — Кажется, после цифр было «МИ».

— МИ? — переспросил Пешков, что-то быстро черкая в своем блокноте.

— Да, по-моему.

— У меня все, — просто сказал Пешков, взглянув на начальника.

— Все, так все, — вздохнул Чекнарев. — Будем искать, брат. И найдем! А ты давай, не балуй, учись! Понял?

Андрей встал и с достоинством кивнул, испытывая какое-то внутреннее удовлетворение, уверенность в том, что эти люди найдут Олю.

— Ну, вот и ладно! — Чекнарев подал руку и неожиданно то ли полуспросил, то ли полупредложил: — А то давай после университета к нам! Специальность хорошая, наша! Ты подумай, брат! Нам такие основательные мужики нужны. Пообтерешься немножко, заматереешь, ума наберешься — во мужик получится! А, как думаешь, Вадим?

— Точно так! — улыбнулся Пешков, подавая Андрею руку.

— Может быть, — вывернулся Андрей.

Чекнарев громко засмеялся, провожая его до двери.

13

После этой встречи Андрей немного успокоился, хотя огонек тревожного ожидания ежесекундно напоминал о себе. Он не мог не думать об Ольге. Не мог не мечтать…

Мать затаилась, чутко присматриваясь к сыну, и когда ей доложили из университета, что сын снова взялся за учебу и довольно неплохо сдал первый экзамен, и вовсе успокоилась: наконец-то стал приходить в себя! Но теперь другое не давало ей покоя — отец и сын как-то странно сблизились, чего никогда за ними не водилось. Что-то новое появилось в их отношениях после этой истории с девушкой. Оба уходили из дому гулять, часто и подолгу беседовали (но всегда так, что исключало возможность подслушивания с ее стороны), стали вместе посещать сауны, атлетические залы, бассейны. В глазах мужа, вечно пустых и безразличных, зажглись незнакомые ей доселе задорные огоньки. Муж подтянулся и даже стал выглядеть привлекательнее!

Но Маргариту Львовну это вовсе не радовало. Напротив — пугало и настораживало!

Всегда, когда она заходила в комнату, они обрывали разговор на полуслове. Когда вместе обедали, обменивались выводящими ее из себя многозначительными взглядами. Это молчаливое единение отца и сына Маргарита Львовна воспринимала с бессильной злостью и даже ревностью! Приучив домашних к своему безусловному диктату, она растерялась, когда оба «подчиненных» начали молча саботировать все ее порядки. Что-то определенно происходило. Что-то важное, а она никак не могла понять что!

Однажды вечером, уже лежа на своей половине постели и просматривая на сон грядущий тезисы для утреннего заседания, она исподлобья взглянула на вошедшего мужа, который насвистывал какую-то веселую мелодию, и решила наконец установить, если не былую власть над ним, то хотя бы какое-то статус-кво.

— Решил настроить сына против меня? — применила Маргарита Львовна свою излюбленную тактику «угрожающих интонаций».

— Не суди, пожалуйста, по себе, Марго, — невозмутимо ответил Сергей Петрович, раздеваясь. — К слову сказать, мы с тобой — не два вражеских лагеря, а Андрей — не третья сила, которую можно привлечь в союзники на ту или иную сторону. Он наш сын. И у нас с ним прекрасные отношения.

— Слишком прекрасные! — ехидно выпалила она и поняла, что выдала свою ревность.

— А, ты боишься, что он станет похожим на меня? — засмеялся муж. — Не бойся, не станет. И слава Богу. Такой, как сейчас, он тебе не по зубам. Спокойной ночи, дорогая!

И Сергей Петрович, отвернувшись от нее, погасил со своей стороны лампу.

Маргарита Львовна еще несколько минут недоуменно лежала, забыв про свои тезисы, потом тоже улеглась, но в полном смятении чувств.

14

Прошли университетские экзамены. Андрей стал второкурсником. Многие его друзья покинули город: кто укатил с родителями на юг, кто в составе молодежных бригад решил подработать, кто просто уехал проведать родных.

Андрей упорно ждал. Ждал и не переставал надеяться.

Мать достала путевки в цековский, жутко привилегированный санаторий, но Андрей наотрез отказался ехать. Отец его поддержал.

Немного поколебавшись (путевки было жалко), Маргарита Львовна решила ехать без него, но с мужем. Основную роль сыграла ее убежденность в том, что «та история», наконец, благополучно закончилась, к сын «взялся за ум», хотя тревога и осталась: один, без присмотра… Не наделал бы глупостей за эти три недели.

Однако Андрей убедил родителей, что уже достаточно взрослый и может сам о себе прекрасно позаботиться.

Набив холодильник «под завязку» всякой дефицитной снедью и оставив сыну сотен пять на «карманные расходы», Маргарита Львовна улетела с мужем в Сочи.

Однако червяк сомнений продолжал точить ее душу…

15

Звонок телефона прозвучал в пустой квартире пугающе громко. Андрей, спасавшийся от жары в прохладной ванне, подскочил и ринулся голый в коридор.

— Да!

— Это Коротков Андрей?

— Коротков, — дрожа всем телом, подтвердил Андрей.

— Вадим Пешков беспокоит. Помните наш разговор?

— Конечно, помню! — не сдерживая бурной радости, воскликнул Андрей, топчась на мокром паркете.

— Задал ты нам работенку, парень, — весело сказал Пешков. — С тебя причитается!

— Нашли? — выдохнул Андрей.

— А как же! Нам, и не найти! Нашли! Ручка и бумага рядом?

— Сейчас… — он пошарил мокрой рукой по телефонной полке, где лежали старые блокноты. Ручки не было. Трубка телефона неожиданно соскользнула с мокрого плеча и грохнулась на пол. Андрей в отчаянии подхватил ее снова.

— Сейчас найду, минуточку!

— Да не торопись ты так, черт! — послышалось насмешливое.

Вскоре ручка нашлась.

— Готов! Пишу!

— Ольга Викторовна Филипович. Белоруска. Студентка третьего курса Института культуры в городе Минске… факультет библиотековедения и библиографии… Живет в общежитии… Так… Ах, да! Временно работает гидом в минском представительстве агентства «Спутник». Отец умер три года назад. Есть бабушка, Зоя Михайловна Филипович. Поселок Млыновка, улица Советская, дом 15. Это где-то под Осиповичами. Остальное, брат, сам выясняй. В этом мы тебе не помощники!

Андрей не обратил внимания на эту довольно скользкую последнюю фразу, радостно поблагодарил.

— Ладно, бывай здоров! — весело откликнулся Пешков и положил трубку.

Полчаса ушло на лихорадочные сборы. Андрей не думал в тот момент ни о чем. Только о том, чтобы поскорее увидеть ту, что так прочно поселилась у него в душе. И он благодарил Бога, что рядом не было матери, которая обязательно омрачила бы его счастливо приподнятое состояние своими дурацкими вопросами.

И вот последний взмах расческой по влажным волосам. Он еще раз проверил на месте ли деньги и документы, потом буквально пулей выскочил за дверь.

16

Тот свой первый путь в Минск Андрей вспоминал с трудом. Это походило на какую-то лихорадку, неизвестную науке болезнь. Вокзал, люди, жара в поезде, долгий переезд, до безумия долгие остановки, разговоры соседей о политике — все это он воспринимал, как в тумане.

Так он впервые попал в Минск.

Поезд притащился на станцию «Минск-Пассажирский» только к вечеру.

В то лето, в начале июля, почти постоянно шли дожди и грозы, сменяемые удушливой жарой.

Накрапывал слабенький дождик, и Андрей похвалил себя за то, что догадался захватить куртку (мамина расчетливость!). Натянув ее, он направился к станции метро. Следовало проехать всего одну остановку до Института культуры. Вбросив медный пятак в щель турникета, он спустился в непривычно неглубокое, но какое-то особо уютное из-за этого минское метро. Андрей уже полюбил это место, так как она наверняка проезжала здесь.

Выйдя из вагона, он направился к Институту культуры.

Быстро смеркалось. Шурша шинами по асфальту, мягко проезжали троллейбусы, высекая «усами» искры из проводов.

Андрей в растерянности остановился у большого белоснежного здания института, казавшегося неприступным бастионом, скрывавшим правду о ней. Он медленно поднялся по широким ступеням к стеклянным дверям. Подергал ручку, постучал, вглядываясь через стекло в светлый вестибюль. Через какое-то время вышла женщина в сером рабочем халате.

— А где общежитие ваше? — крикнул Андрей.

— Какое? Первое или второе? — спросила женщина через стекло.

— Первое!

— Так оно рядом! За зданием. Выйдите и прямо за зданием.

Андрей сбежал по ступенькам на тротуар и обогнул здание справа. Очень скоро он нашел девятиэтажную коробку общежития. Войдя в дверь, подошел к перекрывшей вход в глубь здания конторке. За ней сидел небритый молодой человек и смотрел что-то по переносному телевизору. Передавали, по всей видимости, футбольный матч. Молодой человек даже не взглянул на Андрея.

— Привет, — поздоровался первым Андрей.

— Здорово, — неодобрительно кивнул парень.

— Хочу кое-что узнать… Я ищу Филипович Ольгу Викторовну. Ее можно позвать?

— Мужик! — возмущенно воскликнул парень. — Чемпионат мира по футболу! Финал! А ты хочешь, чтобы я искал твою телку!

На щеках у Андрея заиграли желваки. Он аккуратно опустил руку к задней крышке телевизора и осторожно выдернул разъем. Телевизор замолк.

— Ой, блин! — завопил не в себе парень, даже не заметив злостного хулиганства со стороны Андрея. — Ах, гад! Ах, скотина такая! — продолжал он поносить ни в чем не повинный телевизор, одновременно стуча по нем ладошкой.

— Может, сейчас поищешь? — снова обратился к нему Андрей.

— Да пошел ты!

Андрей легко перегнулся и притянул его к себе за ворот футболки.

— Я уйду, но не раньше, чем ты выполнишь мою со всех точек зрения вежливую просьбу. О’кей?

— О’кей, — изумленно кивнул кудрявой головой привратник.

— Без обид?

— Ладно. Без обид.

Только теперь он разглядел внушительную фигуру Андрея.

Парень облегченно вздохнул, когда его отпустили. Потом еще раз с сожалением посмотрел на ослепший телевизор и достал из стола толстую тетрадь.

— На, ищи сам! — положил он ее на стойку и принялся крутить ручки телевизора.

Андрей отошел с тетрадью к креслам у стены и принялся изучать фамилии жильцов. Спустя какое-то время сказал парню, тщетно пытавшемуся вернуть к жизни свой аппарат:

— Сзади разъем выдернут.

Привратник исподлобья взглянул на наглеца, и вскоре в вестибюле раздался характерный шум футбольных трибун.

Фамилии, имена — все чужое, незнакомое. Один или два раза Андрею попадалась фамилия Филипович, но это были мужчины. И тут взгляд «споткнулся»: Ольга Викторовна Филипович, Вера Анатольевна Белая — 410 комната.

Андрей потер вмиг вспотевший лоб. Она ли? Не ошибся ли Пешков? Только бы это была она! Только бы она!

Андрей понес журнал небритому привратнику.

— Вот. 410 комната, — объявил он.

Парень нехотя оторвался от экрана телевизора и заглянул в указанную графу.

— Ну, вижу. И что?

— Ее можно позвать?

— Я не пойду, — парень покачал головой с таким обреченным видом, что Андрею стало его на мгновение жалко. — Я не могу оставить вахту.

— Тогда схожу сам.

Привратник демонстративно посмотрел на часы, мрачнея еще больше, потом сказал:

— Не думаю, что ты сейчас кого-то найдешь. Почти все разъехались. Сейчас тут одни поступающие: время экзаменов. Мужик, ну поздно уже! — отчаянно воскликнул он, когда Андрей пересек границу конторки. — Так нельзя! Приходи завтра утром. Я ее найду, если она здесь, и все, что нужно, передам. Ладно?

— Если ее нет, я вернусь.

— Черт! Ладно, но если тебя через десять минут не будет, я вызову милицию.

Снисходительно улыбнувшись, Андрей подошел к лифту, но тот не работал. На четвертый этаж он взлетел в мгновение ока. В коридорах пахло чем-то жареным. Слышались музыка и смех. Андрей нашел 410 комнату и замер с поднятыми костяшками пальцев. Вздохнув несколько раз поглубже, постучал.

Разговор за дверью смолк. В образовавшуюся щель выглянула девушка. Не она!

— Тебе кого? — прошамкала девушка, что-то прожевывая.

— Ольга Филипович дома?

Глаза девушки неестественно расширились, и она еще раз оглядела его с ног до головы.

— А ты ей кто, брат что ли?

— Нет, почему брат? — улыбнулся Андрей.

— Ага, — только и сказала девушка и захлопнула дверь. За ней слышалась возня и громкий шепот: «Девчонки! Филю такой кент спрашивает, я умираю! Душка! Так бы и съела! — Ты серьезно? — Чтоб мне сдохнуть! — Кто? — Не знаю!»

Андрей отошел от двери, но через несколько секунд она широко распахнулась и в проеме уже стояла вся девчоночья компания, с любопытством его рассматривая.

— Молодой человек, — обратилась к нему одна из девушек нарочно строгим голосом. — Разрешите поинтересоваться, вы кто нашей Оленьке будете?

— Так, знакомый, — пожал плечами Андрей, чувствуя себя не совсем уютно под изучающим взглядом пяти пар глаз.

— Знакомые обычно в десятом часу вечера не являются. Это время для более интимных собеседников, — проговорила девушка, кокетливо обняв косяк двери.

Кто-то из девчонок сдавленно «хрюкнул», сдерживая смех.

— Так ее нет дома?

— Ее нет дома. Вся вышла…

— Тогда извините, — он повернулся и пошел к выходу.

На лестнице его догнала та, что говорила с ним тоном «роковой женщины». На этот раз у нее был нормальный голос.

— Погоди! — подбежала она, неловко шаркая по полу тапочками без задников. — Ты чего приходил-то?

— Я же сказал.

— Может передать чего? Она группу в Брест повезла, будет поздно… Я не понимаю: ты откуда?

— Из Москвы.

— Из Москвы? Интересно.

— Ладно, пойду я, — сказал Андрей, улыбаясь, — а то ваш сторож внизу грозился милицию вызвать.

— Плюнь на него! Ты че, правда к Фильке приехал? Я почему спрашиваю: она у нас такая недотрога. Нет, Олька симпатичная, но сейчас парням подавай таких, как в «Плейбое» — грудь — во и ноги от ушей, — тараторила девчонка, жадно вцепившись в рукав его куртки. — Все плакала. Особенно в последнее время: ах, я какая, ах, я никому не нужна! Может, передать чего? А?

— Я ее сам найду.

И Андрей легко сбежал на первый этаж.

Парень за конторкой так был увлечен футбольной баталией, что даже не заметил, как Андрей прошел мимо него к выходу.

Выйдя на улицу, Андрей тяжело вдохнул сырой воздух, наполненный запахами дождя и лета.

Конечно, не может быть все так просто. Повезла группу в Брест… Необходимо было набраться терпения. А что потом? Привет, я приехал?

Нет, не думать! Не думать об этом! Будь что будет! Главное — он нашел ее! Слова придут сами…

Андрей вспомнил сбивчивую речь девушки из общежития, и его не оставляло ощущение какой-то ужасной несправедливости, неправильности в отношении к его Оле окружающих.

— Закурить не будет?

Рядом стоял парень, а он даже не слышал, как тот подошел.

— Не курю.

— Понял, — и парень прошел мимо к входу в общежитие.

Сейчас Андрей пожалел, что не приобрел привычку курить — результат жесткого прессинга в этом вопросе со стороны матери. Потом уже и самому начинать курить не хотелось: занятия в секциях борьбы и в атлетических залах не позволяли. Хотя возникала такая мысль — назло матери, из духа противоречия сделать то, что она так долго запрещала.

Он присел на скамейку у входа и приготовился ждать. Тонко и назойливо пищали комары. Где-то далеко тихо ворчала гроза, словно нагруженная телега, которая ехала по ухабам. Город готовился ко сну. Андрей представлял, как в миллионах квартир люди досматривали последние фильмы, ужинали, укладывали детей… Тысячи окон гасли до следующего утра… А он сидел на скамейке и ждал свою судьбу. Сейчас он чувствовал себя самым одиноким, потерянным в мире человеком. А возможно, таким он ощущал себя всегда.

Не потому ли примчался он сюда, в незнакомый чужой город, за крылатой химерой, которую сам же нарисовал в своем воображении, только для того, чтобы приглушить эту боль одиночества.

Химеры, химеры…

Сколько сил, сколько мучительных размышлений, сколько надежд, сколько бессонных ночей — и все ради чего? Ради возможности увидеть еще раз девушку, которую знал, от силы, полчаса! Полчаса!

…Майский дождь, дрожащие девичьи плечи, дурманящий запах ее волос, огромные глаза за круглыми немодными очками, эхо в подъезде — разве это химеры, плод его воображения?

Андрей поставил сумку на край скамейки и лег, положив на нее голову.

По звездному небу медленно плыли легкие облака. Грозовой фронт ушел на восток. Легкий ветерок срывал с кустов капли влаги и бросал их на лицо Андрея. Он тихо лежал в темноте в ожидании своей судьбы…

17

Семь лет прошло, а он помнил тот свой первый вечер в Минске так, словно это было вчера. Сейчас электричка несла его к другому человеку, тоже являвшемуся частью его жизни. И этот человек покидал его. Покидал навсегда. Телеграмма это ясно давала понять.

Химеры, химеры…

На протяжении всей нашей жизни они питают наше воображение, наши чаяния и надежды. Вначале мы верим в свое бессмертие, потом в то, что нам по плечу горы свернуть.

Мы живем и думаем, что наши близкие всегда будут с нами, всегда рядом.

Химеры!

Наступает момент, когда они покидают нас и жизнь предстает в самом своем откровенном и безрадостном обличии. И мы замираем от ужаса, призывая на помощь неосязаемые божественные силы.

Химеры!

Но мы продолжаем следовать за ними, как слепой за поводырем. И не будь их, человек не изобрел бы колесо, египтяне и греки не создали бы свою культуру, Колумб не открыл бы Америку…

Мир обязан своим прогрессом именно химерам, мечтам, к которым так упорно через все препятствия стремится человек.

Тогда, семь лет назад, Андрей погнался за своей химерой и не пожалел об этом ни разу, ибо открыл для себя нечто такое, о чем многие только мечтают. Он не сдался, когда столкнулся с яростным сопротивлением матери и знакомых. Он приблизился к разгадке тайны, бросив вызов всему свету, сломив сопротивление собственных взглядов на жизнь — во многом пошлых и искаженных. И одно только это компенсировало все его метания и мучительные размышления о смысле жизни.

Он погнался за своей мимолетной химерой со всей страстью молодости, не зная, что ждет его при встрече, но интуитивно чувствуя, как она важна для него.

18

Проснулся он от того, что кто-то осторожно дергал его за рукав куртки. Андрей открыл глаза, не совсем понимая, где находится. Влажная теплая ночь убаюкала, лишила сил, окутала сознание дремотой.

Он осмотрелся. Скамейка, темные кусты, свет из дверей общежития и девушка, склонившаяся над ним…

— Вам плохо?

За секунду до того, как она задала этот вопрос, Андрей понял — она! И жаркая волна охватила сердце, и язык прилип к нёбу, и мысли разлетелись, как стая потревоженных птиц. Другая бы мимо прошла, хмыкнув брезгливо-презрительно: разлегся тут, алкаш чертов! И голос, полный тревоги… Она поправила спадающую прядь, все еще склоненная, все еще ждущая ответа.

Андрей вдруг поймал себя на том, что глупо и широко улыбается.

— Вам плохо? — снова спросила она.

Андрей помотал головой.

— Ну тогда поднимайтесь. Сыро же! И дождь может в любую минуту пойти. Слышите?

— Слышу, — прохрипел он.

— Вы кого-то ждете?

— Жду.

— Уже очень поздно. Тот, кого вы ждете, наверняка отложил встречу с вами до утра. Мой вам совет — езжайте домой.

И она направилась к дверям. «Останови ее! — завопил кто-то в его мозгу. — Зачем же ты несся сюда сломя голову, если теперь сидишь болван болваном и смотришь, как она уходит?»

Но он чувствовал, что если попытается сейчас остановить девушку, то она может подумать Бог знает что. Еще хуже, если испугается. Он бы никогда себе этого не простил.

Андрей схватился руками за голову и застонал.

Столько ждать, столько мучиться, чтобы вот так позволить ей уйти! Что теперь? Идти за ней? Или ждать утра?

— Так, так, так. Кого ждем, гражданин?

Андрей поднял голову и увидел двух человек в форме…

19

Оля устало вошла в общежитие с одной мыслью — упасть в кровать. Она миновала конторку, за которой клевал носом Сашка, ступила на лестницу. Лифты не работали, и она это хорошо знала.

Четвертый этаж! Голгофа! Эверест!

Ну и поездочка! По дороге сломался автобус, и детей все время тошнило. Слава Богу, что все закончилось.

Еще этот парень странный у входа… Надо же, заснул! А она подумала, что случилось что-то. С сумкой. Наверное, приехал поступать, да поздно.

Какая-то мысль не давала ей покоя, и она никак не могла понять, с чем связано ее беспокойство. Ведь он ей ничего не сделал. Почему же до сих пор сердце в груди стучит, словно птичка, зажатая в ладонях. Глупости!

Господи, как хочется спать! И как хочется поскорее увидеть бабушку! В «Спутнике» обещали заплатить на следующей неделе, и тогда она вольная пташка! А в Млыновке уж ягоды подоспеют! Свислочь рядом… Благодать! Скорее бы в Млыновку, к бабе Зое!

Оля подошла к двери, открыла ее ключом на звякнувшей связке, вошла в темный тамбур бокса.

Девчонки сегодня собирались отметить отъезд. Никого до осени больше не встретишь. Ну их! Опять бы подпоили ради смеха!

Тихо закрыв дверь, она зажгла свет, поставила сумку.

Тамбур — не развернуться. Все боксы в общежитии такие. В боксе две комнаты. В прихожей туалет, умывальник. Справа вечно не работающий душ.

Оля вошла в свою комнату. Ее соседка тихо похрапывала на кровати. Оля подошла к окну, плотнее задернула шторы, поправила салфетку на телевизоре. Устало присела на свою кровать. Сняла босоножки и облегченно пошевелила свободными пальцами, с удовольствием ощущая приятную прохладность пола подошвами.

Неожиданно Вера перестала храпеть и уставилась на нее сонными глазами.

— Приехала?

— Ага. Ты спи. Я сейчас тоже лягу. Спи!

Вера сладко зевнула и сквозь зевок выдавила:

— Ну что, встретила своего хахаля?

— Какого? — недоуменно спросила Оля.

Вера перестала зевать и настороженно приподнялась на локтях.

— Как — какого? Сегодня заходил один, тебя спрашивал!

— А, это Юрка, наверное, — безразлично шепнула Оля. — Я ему книгу обещала одну купить.

— Я что, Юрку не знаю? — возмутилась Вера тоже шепотом. — Этот высокий такой, смазливенький блондинчик… На него еще наша Клеопатра глаз положила. С сумкой черной через плечо. Где, спрашивает, Оля Филипович. Мы и говорим, нету, мол, будет поздно. Может, передать чего? Нет, говорит, сам найду. Мы прямо обалдели! — Вера в избытке чувств повысила голос (за стеной недовольно заворчали), потом снова перешла на шепот. — Мы точно обалдели! Одна и одна все время. А тут такой кент прикатил. Из Москвы…

Оля почувствовала, как обрывается сердце и летит, летит куда-то в бездну, в самую темноту…

Она уронила часики, которые только успела снять.

Нет, так просто не бывает!

Оля помнила тот дождь и того нахального москвича, с которым пряталась в подъезде. И эхо, и голос с верхних этажей… Его лицо… Она почти не разглядела его в темноте, но что-то сладко заныло в груди, что-то трепетно задрожало, когда он начал говорить…

Этого не может быть! Этот парень не знал ее и не знал, где она живет! Он ничего не знал! Но почему так хочется верить, что это он! И почему, если это он, она так разволновалась? Самоуверенный, наглый повеса, с дружками, пристал к ней, наговорил разной чепухи, а потом… Дождь, подъезд… И все! Она ушла. Ушла, окруженная мокрыми, визжащими девчонками из своей группы. А он стоял и смотрел им вслед. Оля обернулась и увидела его, стоящего посреди улицы. Это длилось какие-то секунды, потом он исчез в толпе…

— Ты чего, Оль?

Голос Веры, как из глубокого колодца.

— Ничего, — она лихорадочно натягивала босоножки. Мыслей никаких, одна повелительная, сметающая все барьеры и комплексы жажда деятельности овладела ею. Он нашел ее! Он приехал к ней! И не посмел остановить, когда встретил!

В ее глазах это было равносильно подвигу.

Прочь сомнения! Прочь страхи! Сколько ночей она мечтала, боясь даже краешком сознания задеть такую возможность! Даже предположить боялась, что такое когда-нибудь произойдет!

— Ты куда, чумная? — воскликнула Вера ей вслед.

20

Андрей поднял голову и увидел двух милиционеров. Один полный, второй высокий с рацией на ремне.

— Добрый вечер! Старший сержант Поливанов. Можно документики?

Андрей, не поднимаясь со скамейки и не говоря ни слова, достал из кармана куртки паспорт. Подал сержанту. Второй милиционер сзади услужливо посветил фонариком. Оба погрузились в изучение книжечки. Луч фонарика ударил в лицо. Андрей прищурился.

— Ага… Прописка московская, а здесь какими судьбами? Своих институтов мало?

Андрей счел за благо не разубеждать сержанта и промолчал.

Оба представителя власти опять принялись изучать его паспорт, словно там могло обнаружиться еще что-то интересное.

— Когда приехал? — задал новый вопрос сержант.

— Сегодня вечером.

— Опоздал, значит? Ночевать есть где?

Андрей покачал головой:

— Нет. До утра тут перекантуюсь.

— Не по-о-оложено, — протяжно произнес сержант. — Что ж с тобой делать-то?

В этот момент хлопнула дверь, и чья-то тень метнулась к ним со скоростью ветра. Дрожащий от негодования девичий голосок обличительно обрушился на представителей закона.

— Что вы от него хотите? Вы лучше воров и убийц ловите!

Оля стояла между Андреем и милиционерами, храбро наступая на последних.

— Какое право вы имеете задерживать ни в чем не повинных людей?

— Оля! — позвал тихо Андрей, глупо улыбаясь от комичности сцены. — Все в порядке.

— Правда? — просветлело ее лицо.

— Сержант, паспорт мой можно?

Милиционеры переглянулись и после непродолжительной заминки вернули документ.

Не теряя больше времени, Андрей подхватил свою сумку, обнял Олю за талию и направился вместе с ней к зданию института, оставив стражей порядка в некотором замешательстве.

21

Они шли обнявшись и с таким чувством, будто знали друг друга очень давно.

От станции, сверкая окнами, прогрохотала последняя электричка. Запоздалые пустые троллейбусы проносились мимо, натужно завывая электромоторами. Город засыпал, укутавшись влажной июльской ночью, наполненной мягким оранжевым светом фонарей.

— Как ты нашел меня? — спросила она, все еще не веря, что это происходит с ней.

— Я поднял на ноги уголовный розыск.

— И что, мои портреты развешивали на стендах «Их разыскивает милиция?» — спросила Оля, задохнувшись от смеха.

— Судя по тому, как ты говорила с представителями закона, это было не лишним.

И оба рассмеялись.

Никогда у Оли не было такой удивительной ночи. Они шли и шли по ночному городу, рассказывая о себе, о своих увлечениях, смеясь и перебивая друг друга, словно у них оставались считанные минуты. Этот город был отдан им одним во владение. И они наслаждались этой властью, своими чувствами, все еще скрытыми под тонкой пленкой стыдливости. Упивались бесконечной свободой и своей молодостью. Вот они — две встретившиеся половинки, которые притянуло друг к другу непреодолимой силой! Каждый жест, каждый взгляд, каждое слово напоены трепетной жаждой понять друг друга, узнать ближе. Это пока были первые шаги, первые признаки зарождающегося большого чувства. Они искали и нашли…

22

Андрей снял в гостинице номер, но приходил туда только переночевать. Все дни он проводил с Олей. Они гуляли по набережной Свислочи, ходили в кино, посетили «жутко неприличную» (по словам Оли) выставку эротических рисунков, спустили энную сумму в игровые автоматы и говорили, говорили, говорили… А потом он вечером, чтобы поразить ее, бултыхнулся в реку, смеясь, дурачась и брызгаясь водой в нее.

Все это время Андрей чувствовал жаркое томление в груди. Мысли его были поглощены девушкой. На третий день он понял, что дело не только в возбужденных счастьем чувствах.

Ночью его мучил кашель, бил озноб.

Оля первая обратила внимание на его состояние. Андрей отмахнулся: легкая простуда, ничего страшного! Он же здоровый мужик! Никогда и ничем не болел. К тому же — на улице лето!

Еще через день Оля настояла на том, чтобы он сходил к врачу.

Сидя с ней в очереди к терапевту, он потерял сознание. Врачи констатировали воспаление легких и изумлялись, как он при этом еще оставался на ногах.

23

Когда Маргарита Львовна на пятый день отпуска так и не смогла дозвониться до сына, она решила немедленно вылететь в Москву и «протрубила сбор».

— Мы должны вернуться, — сообщила она мужу, пришедшему с пляжа, заталкивая в чемоданы разбросанную по всему номеру одежду.

— Как хочешь, а я остаюсь, — спокойно заявил Сергей Петрович, догадываясь о причине столь внезапной поспешности. Нужно было выручать сына, и он решил сыграть роль якоря, намертво вцепившегося крючьями в морское дно, в надежде на то, что мать-крейсер, изготовивший орудия к бою, не сдвинется без него с места.

— Что? — изумленно опустилась она на кровать.

— Я никуда не поеду. С какой стати срываться посреди отпуска? Мне здесь нравится, посему я не намерен возвращаться домой только потому, что мамочка решила проверить, хорошо ли ее девятнадцатилетняя кроха кушает кашку!

Сергей Петрович внутренне похвалил себя и поразился своему смелому выпаду.

— Если бы твой сын сейчас слышал тебя, — зловещно произнесла Маргарита Львовна, с каждым словом повышая голос. — Ты законченный эгоист! Себялюбивая тряпка! Тебе плевать на сына! Плевать на все, кроме своих желаний! Сопля соплей! Интеллигент хренов!

Маргарита Львовна походила сейчас на разъяренную фурию. Весь ее внешний лоск слетел, обнажив сердцевину — скандальную базарную торговку.

Сергей Петрович, окончательно осмелев, невозмутимо заметил:

— Сейчас ты бы очень колоритно смотрелась на одесском Привозе.

Она замолчала, поправила растрепавшуюся прическу.

— Значит, ты не едешь?

Сергей Петрович понял, что его уловка с «якорем» не удалась. Жена явно намеревалась лететь обратно. С ним или без него. Если уж дома что-то случилось, то лучше уж быть рядом. Тем более, он и так слишком далеко зашел в своем «бунте». Тактически правильнее было бы сдать сейчас «позиции».

— Ладно, — кивнул он, — я поеду.

24

Андрей очень смутно помнил дальнейшее. Разноцветные шары лопались в голове, окутанной горячим дурманом. Он видел чьи-то лица, слышал голоса. Такое положение вещей казалось ему странным и глупым. Тело, такое сильное и здоровое в другое время, сейчас отказывалось повиноваться. Сознание, принадлежавшее ему всецело, залихорадило горячечным бредом. Лица плавали в молочном тумане, пугая его. Но один образ помогал ему преодолевать болезнь, не давал утонуть в безумном хороводе отчаянных мыслей — это образ девушки-гида.

Его Оли.

Он вдруг с отчетливой ясностью видел ее, читал на ее лице тревогу и заботу. Ее большие серые, почти голубые глаза пытливо искали в его глазах хоть малейший проблеск сознания. И как мог, он отвечал ей, находя силы для борьбы.

Он слышал разговоры врачей и медсестер, чувствовал больничные запахи, но сил не было. Андрей помнил отдельные моменты реальности, но не мог их сопоставить, словно это были разбросанные кусочки мозаики.

Однажды он вдруг отчетливо услышал голос матери:

— … я костьми лягу, но ты, моя дорогая, его больше не увидишь! Думала, что закинула удочку и поймала рыбку? Только я костью у тебя в горле застряну! Поймала удачу за хвост? Не выйдет, милая! Я еще узнаю, чем вы тут занимались! Я тебя в бараний рог скручу, если что-то не так!

— Поберегите свои угрозы для других. Я вас не боюсь. Я люблю Андрея и слава Богу, что он не похож на вас!

— Вон, — яростно прохрипела мать, — вон отсюда, тварь!

Андрей слышал это, но, одурманенный лекарствами, так и не смог разлепить глаза. Он смутно помнил, как его везли куда-то. Помнил голос отца. Потом провал…

25

После того как мать Андрея буквально вытолкала ее из палаты, Оля смогла стойко продержаться вплоть до выхода из больницы. Слезы обиды душили ее. Никто и никогда с ней так не разговаривал. Сколько ненависти, сколько скрытой угрозы! За что? Оля искренне не могла понять. Эта женщина говорила страшные вещи! А Оля ничего плохого не сделала. Ни она, ни Андрей, которого действительно полюбила, найдя в этом, на первый взгляд нагловатом парне робкую, нежную, верную душу, которую он прятал за едким юмором. Оля чувствовала, была уверена, что она — не одна из многих, а единственная для него. Он искал ее. Искал, не зная о ней ровным счетом ничего! И теперь его хотят отнять у нее.

Ах если бы был жив папа! Он смог бы утешить, помочь советом. Но отца давно нет, бабушка далеко… Было от чего прийти в отчаяние!

Приехав в общежитие, она зашла в пустую комнату (все девчонки разъехались) и прорыдала весь вечер.

На следующее утро, придя в больницу, Оля узнала, что родители увезли Андрея в Москву.

Посидев на скамеечке перед больницей, она поднялась с уже принятым решением. Плакать и заламывать руки не имело смысла и мало помогло бы беде.

После обеда Оля съездила в бухгалтерию «Спутника» и получила заработанные деньги. Потом собрала чемодан и выехала в Москву.

26

«Здравствуй, милая бабуля! Извини, что не приехала, как обещала, но на то были очень серьезные причины, о которых я тебе сообщу в этом письме.

Родненькая моя! Я влюбилась! Самое удивительное — это то, что я и сама боялась себе в этом признаться. Помнишь, я писала о том наглом парне в Москве? Он меня нашел! Представляешь! Примчался прямо с вокзала в общежитие и устроил переполох среди наших нимфоманок! Никогда не думала, что такое возможно! А потом ждал меня на скамейке (я возила группу в Брест). Я же его от милиции отбила… Ой! Это было что-то!

Бабуля, как я была с ним счастлива эти дни! Обо всем забыла. Все как в тумане! Только он, мой Андрей!

Помнишь, как я плакала, когда читала «Алые паруса»? От того, что в жизни такого не бывает. А оказывается, еще как бывает! Словно гром среди ясного неба — бац! И уже не мыслишь жизни без этого человека. Я даже изменилась за эти дни. Куда-то пропала твоя большеглазая простушка с целым ворохом сомнений в душе. Все сомнения отпали. Теперь я знаю, чего хочу.

Я еду к нему в Москву и пишу это письмо в поезде (отправлю с вокзала).

Он сильно заболел, бабуля. Воспаление легких. К нему приехали родители и увезли моего Андрея. Его мать… короче, она против нашего знакомства. Но я все равно еду к нему.

Прости, бабуля, за неровный почерк, прости за спешку и сумбурность мыслей. Обязательно напишу еще, когда устроюсь.

Пока! Крепко-крепко целую мою единственную бабуленьку!

Твоя Оля.»

«Здравствуй, бабуленька! Знаю, что ты получила мое письмо и теперь очень за меня переживаешь.

Я поселилась у своей знакомой по переписке. Я тебе как-то писала о ней. У нее родители врачи. Теперь живу у них, и они очень меня поддерживают (их адрес на конверте).

Ищу Андрея. Галина Семеновна, мама Светы, обещала помочь разузнать о нем что-нибудь, так как родители его, вероятно, прячут, но, скорее всего, он лежит в какой-то закрытой клинике для руководства, поэтому ничего узнать просто так нельзя.

Бабуля, он самый замечательный, самый хороший! Он тоже студент. Учится в университете. Второкурсник. Родители у него очень важные, но Андрей ничего подробно не рассказывал. Я из разговора поняла. А когда увидела его мать, и вовсе убедилась — я птица не из их гнезда. Но он другой. Совсем другой, бабуля.

Напиши мне о себе. Приехала ли на лето Лида Богдан? Как там дед Пилип? Все еще скрипит своей деревяшкой?

Как дядька Федор? Поспели ли ягоды? Хочу знать все-все! Пиши, родная! Как же я скучаю по Млыновке!

Крепко обнимаю и целую. Твоя Оля.»

«Здравствуй, моя любимая бабуленька!

Какая же ты все-таки паникерша! И сразу о том самом! Ты же бывший педагог. Неужели так и не узнала свою внучку! Ничего такого у нас с ним не было. Мы просто гуляли по городу, смеялись, говорили… А потом он заболел. Я думала, сойду с ума от страхов и переживаний за него.

Кстати, узнала, где он лежит. Сходила туда. Не пустили. Но я не отступила. Пошла в администрацию с просьбой взять на работу уборщицей. Сказала, что хочу подработать. Галина Семеновна поручилась (у нее оказались там знакомые). Это целая эпопея! На меня смотрели, как на идиотку: полставки — не Бог весть какие деньги (в стройотряде в десять раз больше заработать можно), а работа каторжная — горшки мыть, полы, белье грязное таскать, да и порядки строгие. Но я на все была согласна, только бы Андрея увидеть, поговорить.

Ты не беспокойся за меня. Как оказалось, я многое теперь могу выдержать. Иногда думаю о себе прежней и удивляюсь, как я могла быть такой глупенькой, такой закомплексованной девчонкой?

Думала, окончу институт, буду работать в какой-нибудь библиотеке или в архиве. И чтобы никто меня не видел, никто не трогал. Шуршала бы тихонько книжечками, заполняла формуляры… Почему? Себя стеснялась, некрасивости своей, угловатости, непрактичности… не знаю. А не в этом дело! Сколько людей «прячутся» от жизни, обрекая себя на одиночество из-за ложных представлений и комплексов. А жизнь — вот она! Страдай, люби, борись! Само счастье с неба не свалится!

Теперь я это поняла. Никогда не думала, что буду мыть вонючие судна, драить ржавый кафель и мыть километры полов. А я счастлива! Потому что знаю — он рядом, он здесь!

Прости, бабуля, буду заканчивать. Уже поздно, а завтра рано вставать.

Крепко целую. Оля.»

«Здравствуй, бабушка!

Спасибо за письмо, но сразу хочу поделиться радостью: я его видела! Я говорила с Андреем! Все здесь уже знают, что я из-за него… Помогают, как могут.

Он просил ни о чем не волноваться, так как уже пошел на поправку.

Видела бы ты его лицо, когда я вошла в палату в своем халатике и с красными до локтей руками! Как он целовал мои руки! Какие слова говорил…

Ты спрашивала, не нужны ли мне деньги? Нет, бабуля, пока обхожусь своими силами. Я ведь в «Спутнике» еще перед отъездом получила. Не беспокойся, бабуленька, все у меня хорошо. Я теперь сильная. Ты даже не представляешь, какая сильная. Ты ведь сама любила, поэтому поймешь меня.

Как мне хочется снова услышать твой голос, почувствовать у себя на голове твои теплые старые руки. При мысли об этом мне становится так тепло-тепло на сердце!

Когда я была маленькой, мама пела мне песенку «Жавароначкі, прыляціце…». Когда я ее напеваю, у меня сразу слезы наворачиваются и я вспоминаю, что когда-то, давным-давно, жили на свете папа и мама. И была у них дочка, и был деревянный дом, сад, старая голубятня, и были багряные вечера, когда они усаживались на крыльце и читали старые сказки. Был огромный луг, огромный мир и высокое небо. И казалось, ничего лучше этого уже не будет. Ни того старого двора с умным псом, ни тех людей, которых я любила… Пыльная дорога за воротами, запах коров, бредущих по ней, палисадник под окнами, клен, крыши, комары, лай собак, парное молоко, смех в доме. Смех… как это было давно!

Я думала, что ощущение счастья никогда ко мне больше не вернется. Это приводило меня в ужас. Я это копила в себе и не признавалась никому (даже тебе). Но сейчас оно вернулось! Теперь это другое чувство, но оно — тоже счастье!

Прости, бабуля, за то, что, может быть, расстроила тебя своим письмом.

Милая моя, целую тебя!

До встречи. Оля.»

«Здравствуй, бабушка!

Спасибо за письмо. По нему я сразу поняла, что ты плакала. Не нужно, родненькая! Все у меня хорошо.

Андрей хочет с тобой познакомиться. Он настаивает на том, чтобы я покинула больницу. Как он переживает, что мне приходится мыть полы. Андрей познакомил меня со своим отцом. Милейший человек! Добрый, мягкий, понимающий. Он за нас! Чего нельзя сказать о матери Андрея. Она пока не знает, что я здесь, но представляю что будет, когда узнает. Поэтому я стараюсь не показываться ей на глаза во время посещений.

А так у меня все хорошо. На еду хватает, а больше мне ничего не нужно. Светка, подруга моя (у которой я живу), говорит, что совсем не предполагала, что от любви можно так измениться. А Галина Семеновна (ее мать) смеется: вот влюбишься, сама такой станешь!

Спасибо, бабуля, за новости из Млыновки! Просто не верится, что наша толстушка Аллочка родила! Мы же ровесницы, в одном классе учились! И как грустно, что все у нее не по-людски — без мужа… Впрочем, не нам судить. Родила — ну и слава Богу!

Ты, бабуля, пиши мне обо всем, о любой мелочи.

На этом заканчиваю.

Целую. Твоя Оля.»

«Приветик, бабуленька!

Я очень рада твоему письму. Почему не пишешь о себе? Как твое здоровье? Может, лекарств каких достать здесь? Галина Семеновна поможет, так как в аптеках хоть шаром покати! От давления там или еще от чего? Обязательно напиши!

Из больницы я ушла. Андрей настоял. Он скоро выпишется. А еще он рассказал о нас матери. Она бросилась было в администрацию больницы, но я-то уже уволилась! Знакомые нянечки рассказывали потом — крик на всех этажах был слышен. Божечка, как же я ее боюсь! Почему так получается, что мать такая, а сын другой? Ой, хорошо, что не иначе!

Ты спрашивала, что мы решили? Мы пока еще ничего не решали. Не до этого было. Я сейчас о другом думаю — скорее бы Андрей поправился!

Уже август, скоро конец лета… Все так закрутилось, завертелось, оглянуться некогда.

Ну, на этом все.

Пока, бабуленька! Береги себя. Надеюсь, скоро увидимся.

Твоя Оля.»

27

Андрей выписался из больницы с тревожным и радостным ощущением того, что так, как прежде, уже не будет. Все изменилось.

Мать всю дорогу до дома молчала, ведя машину резко, порывисто, в свойственной ей манере. Отец тоже молчал, но ободряюще улыбался, время от времени оборачиваясь к нему.

Андрей прислушался к себе и обнаружил, что его совершенно не беспокоит реакция родных на его отношения с Олей. Андрея не покидала внутренняя уверенность в правильности своего выбора. Рад кто-то этому будет или нет — его совершенно не заботило. Он был полон решимости взять всю полноту ответственности за свои поступки на себя. Конечно, он довольно смутно представлял себе дальнейшее развитие событий, но был уверен, что справится с любыми сложностями.

А то, что сложности будут, он понял не только по недовольному молчанию матери, но и по собственному внутреннему здравому размышлению: впереди новый семестр, учеба здесь, в Москве, а Оля учится у себя, в Минске. Сотни километров и еще несколько лет студенчества.

Они свернули с Гоголевского бульвара на Гагаринский переулок.

Квартира встретила их привычной атмосферой «идеального жилища». Мать, помешанная на порядке, не допускала мысли, что вещи могут не находиться на тех местах, которые она для них определила. Исключение составляла комната Андрея, которую тот «отвоевал» у матери систематическим саботажем ее попыток «привести все в порядок».

Сейчас, после многонедельного отсутствия, Андрей нашел свою комнату чисто убранной… и чужой. Одежда аккуратно разложена в шкафу, книги на полках, «все лишнее» сложено в ящики и коробки…

Глухая ярость поднялась в его душе. Андрея злил не этот порядок, а то, с какой настойчивой самоуверенностью мать навязывает ему свои представления о жизни в целом и о «порядке» в его жизни, в частности. Мать действовала, как слон в посудной лавке, круша все, что, по ее мнению, не вписывается в «рамки».

Андрей присел на кровать. Снял со стены гитару. Перебрал отвыкшими пальцами струны. Музыки не получалось. Он задыхался в этом идеальном порядке, в этих удушающих волю «рамках».

Какая-то часть сознания, доставшаяся ему от матери, твердила тихонько, что это — свойственный молодости юношеский максимализм, противоречия, повторяющиеся из поколения в поколение, что порядок, стабильность — основа взрослой нормальной жизни, основа всех отношений. Бунт, хаос, конфликтность — обычные спутники формирующейся личности, ищущей свое место в жизни и остро реагирующей на любые попытки вмешательства в эти поиски, которые, по ее мнению, только подчеркивают ее слабость, ее зависимость, ее неумение и невозможность свериться с опытом, отсутствующим в этот период.

Самостоятельный поиск пути предполагает получение «шишек». Отрицание чужого опыта — это «убытки». Но это его убытки!

— Мужчины, обедать! — донеслось из кухни.

Андрей отложил гитару и отправился на зов.

Огромная кухня блистала показной, витринной, неуютной чистотой. Андрей не любил обедать на кухне. С большим удовольствием он бы предпочел перекусить в своей комнате за книгой или сидя у телевизора (когда матери не было, он так и делал).

На столе чистая скатерть, крахмальные салфетки, старинная супница с торчащим половником (мать приволокла столовый сервиз из какого-то антикварного магазина), двойные тарелки, сверкающие приборы — все так, как положено, как заведено, как надо.

(«Кому надо?» — подумал Андрей.)

Разговоры за столом не поощрялись. Так же, как и не разрешалось смотреть по сторонам, тянуться за чем-то самому, вставать до окончания трапезы. Целый свод правил и запретов, которые в него вдалбливала мать с самого детства, отравлял все удовольствие от пищи.

Такие обеды «в кругу семьи» напрочь отбивали у него аппетит. Суп проливался на колени, мясо соскальзывало с вилки на пол, компот тек мимо рта…

Андрей сел за стол, нарочно проигнорировал салфетку.

Мать промолчала. Встала, открыла крышку супницы, налила борщ в тарелку отца, потом себе. Замерла с половником, глядя прямо в глаза Андрея.

— Ты помыл руки?

Секунду помедлив, Андрей встал, принес из ванной мыло, вымыл над кухонной раковиной руки и демонстративно долго вытирал их полотенцем.

Родители молча ждали. Сергей Петрович посмеиваясь, Маргарита Львовна без всякого выражения лица. Андрей снова сел. И заслужил борщ в тарелку. Ели молча. Чуть стучали приборы.

Вопреки правилам, мать неожиданно сказала:

— Мы с отцом решили, что ты должен подлечиться в санаторий. До начала семестра есть еще время, а я договорюсь в деканате, чтобы тебя не посылали на картошку.

— Это ты решила, дорогая, — возразил отец, промокая губы. — Я слышу об этом впервые.

— Сережа! — воскликнула Маргарита Львовна, — давай хоть в этом будем единодушны!

— Я просто констатировал факт. Это решение ты со мной не обсуждала.

— Билеты закажем на завтра и вечером будем в Сочи, — продолжила Маргарита Львовна, уже не обращая внимания на мужа. Заглянула в глаза Андрея жестко, требовательно, бескомпромиссно.

Андрей лишь на мгновение поймал этот взгляд, но продолжал молча есть свой борщ.

— Ты слышал, что я сказала?

— Слышал, — кивнул Андрей.

— И что?

— Ты спрашиваешь мое мнение или только хочешь удостовериться, дошел ли до меня твой приказ?

Мать растерялась, хотя и не выдала этого ничем.

— Это не приказ, а лишь забота о твоем здоровье. И не нужно со мной так говорить, Андрей. Я для тебя стараюсь. Хочу как лучше.

— А я не хочу, как лучше. Смею заметить, что я нахожусь в том возрасте, когда человек сам может принимать решения. У меня, к твоему сведению, уже есть паспорт, мама. Мне девятнадцать лет! И я проведу свое время так, как сочту нужным.

— Для того чтобы принимать решения, необходимо иметь базу для их реализации. А такой базой пока для тебя являемся мы с отцом, — сказала Маргарита Львовна, чуть улыбаясь, но со стальной пружинистостью в голосе. — Вы, молодые, любите сейчас критиковать основы социалистических отношений и восхищаетесь Западом, поэтому я перейду на доступный, понятный для тебя язык восхищающего вас капитализма. Кто платит деньги, тот и заказывает музыку, мой дорогой.

Андрей медленно поднялся из-за стола.

— Андрей! Марго! Перестаньте! — выступил в качестве арбитра Сергей Петрович, положив руку на плечо сына.

— Спасибо, мама, за напоминание.

— Не за что. Я просто расставила все точки над «i», чтобы у тебя не было никаких иллюзий на наш счет. Ведь ты не хочешь ехать из-за нее, верно? Из-за этой шлюшки, вцепившейся в тебя своими потаскушными коготками!

— Марго! — покачал головой Сергей Петрович.

— А что такое? Он у нас уже взрослый. С паспортом! И отлично все понимает. Мы, Сережа, вырастили с тобой очень понятливого сына. Акселерата, как теперь говорят. И ему уже приспичило разыграть перед нами и всем светом бурную страсть, которая, как я полагаю, будет длиться до гробовой доски. Любовь с первого взгляда! Что-то зашевелилось в штанах, и он готов уже бежать в ЗАГС!

— Марго, ты отвратительна, — тихо сказал Сергей Петрович.

— Зато ты слишком щепетилен! Может, объяснишь своему сыну, что к чему? Посвятишь его в азы мужской физиологии!

Андрей резко отбросил стул и пошел в прихожую. Мать, сорвавшись с места, бросилась за ним.

— К ней идешь? — завопила она, загородив собой дверь. — Ты не посмеешь! Слышишь? Ты не посмеешь! Одумайся! Сколько еще таких, как она, у тебя будет! Все они — хищницы! Безродные, ядовитые шавки, радующиеся любой возможности уцепиться за порядочного человека и вылезть из той грязи, в которой пребывают всю жизнь! Бедные Золушки бывают только в сказках, а в жизни все они пираньи! Набрасываются и глодают до костей! Ты сам этого сейчас не видишь и не понимаешь, потому что молодой, глупый! — Маргарита Львовна говорила с поспешной надрывностью, вцепившись в ворот куртки сына. По ее щекам лились злые слезы. — А я мать и не допущу, чтобы мой сын погубил свою жизнь из-за первой попавшейся шлюхи! Ну, скажи, чего ты хочешь, я все сделаю! Все! Машину? Шмотки? Что? А может она уже беременна и ты решил, что чем-то обязан ей? Все можно уладить! У меня есть знакомые…

— Марго, перестань! — подошел отец и с силой обнял ее за плечи.

Воспользовавшись моментом, Андрей выскочил из квартиры.

Выйдя из подъезда, нашел телефон-автомат и дрожащей рукой набрал номер.

— Да? — девичий голосок.

— Олю можно?

— А это кто? Андрей? — не унимался кокетливый голосок.

— Да, Андрей.

— Хорошо, сейчас позову.

Через некоторое время услышал родной, волнующий голос любимой.

— Андрюша, я заходила в больницу и мне сказали, что тебя уже выписали…

— Нам нужно встретиться.

— Конечно! Но у тебя такой голос… Что-то случилось?

— Наверное. Я хочу тебя видеть, Оля. Мне нужно тебя видеть.

— Где и когда?

— Давай у входа в Александровский сад. Откуда ты будешь ехать?

— С Менделеевской.

— Долго… — тихо, с сожалением пробормотал он.

— Что?

— Нет, ничего. Я буду ждать. Приезжай.

— Уже еду!

Андрей повесил трубку и устало прислонился к стеклянной стенке кабинки. Сердце в груди бешено стучало. Мысли путались. Было горько, обидно, стыдно. Следовало что-то решить. Нужно было принять какое-то очень важное решение, которое перевернет всю его жизнь. С одной стороны, мысль об этом принесла ему облегчение, с другой — принятие такого решения повлекло бы за собой столько трудностей и сложностей, что не могло не вызвать определенной тревоги: а справится ли, сможет ли?

Обдумывая свое решение, он спустился на станцию метро «Кропоткинская».

28

Оля поняла: что-то случилось. Голос Андрея показался ей таким потерянным, таким… Объяснить это было трудно, но она знала, чувствовала. Возможно, у него произошел разговор с матерью. Тяжелый разговор. И не трудно было догадаться о его содержании.

Никому ничего не объяснив, Оля выбежала из квартиры. Скорее, скорее, скорее!

Люди толкали, давили, напирали, когда она вошла в вагон метро. Оля пожалела, что у нее нет крыльев, чтобы можно было вознестись над угрюмой, потной толпой.

Вагон метро понес ее через толщу земли к человеку, нуждавшемуся в ее помощи и поддержке.

Она выскочила из метро на Моховую улицу, пересекла перекресток и почти сразу увидела Андрея. Они обнялись, без стеснения обменялись поцелуем, взялись за руки.

Андрей шел молча, по всей видимости, не зная, как начать разговор. Потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты знала: ты мне нужна. Как сказать… Все банально, сказано-пересказано! Это обидно! Словно нет больше слов, чтобы объясниться с любимым человеком!

— Может, и не нужно слов? Я все знаю.

Он развернул ее к себе. Осторожно снял очки, заглянул в глаза.

— Послушай, Оля. Мать не даст нам встречаться. Меня это ранит. Я не понимаю, почему она приняла тебя в штыки. И не хочу, чтобы она тебе делала больно. Я уеду с тобой в Минск. Устроюсь куда-нибудь работать. Буду учиться заочно…

Оля в ужасе покачала головой:

— Нет, нет! Что ты говоришь! Ты должен учиться! Я не прощу себе, если ты из-за меня бросишь университет!

— Но это единственный выход!

— Так нельзя, Андрей! Нельзя!

— А как? — воскликнул он в отчаянии, запустив руки в волосы, словно у него разболелась голова. — Как можно слушать ее? Слушать, как она вопит про тебя разные гадости? Терпеть ее шантаж, ее издевательство? Я не могу ничего ей объяснить, потому что она не понимает меня! Ничего не понимает! Не хочет понять, потому что сама никогда и никого не любила! И это моя мать! Я устал, Оля. Устал жить в прифронтовой полосе и выдерживать ее тяжелую артиллерию доводов, здравого смысла, соображений необходимости… Устал! Понимаешь? Мы будем жить вместе… Устроимся как-нибудь. Главное — вместе. Всегда!

Оля восторженно замерла на месте.

Сколько чувства, сколько решимости, сколько любви к ней! Пойти против всех! Наперекор всему! И все ради нее! Как она могла устоять? И как не возмутиться?! Ведь он обрекал себя на жесточайшие жизненные трудности, к которым, по всей видимости, не привык. Она-то, приехавшая три года назад поступать в институт из деревни и имея в кармане 25 рублей, знала, что это такое.

Оля уже знала, что уедет. Уедет, так как ее присутствие только бы отвлекало Андрея от учебы.

Это страшное внутреннее решение залило жаром лицо, холодным камнем опустилось на сердце. Но так было нужно.

Они прошли по Моховой, свернули на Знаменку, потом на Кремлевскую набережную.

День подходил к концу, а они все шли и шли, держась за руки, погруженные в свои печальные мысли.

29

Андрей вернулся домой поздно вечером. В зале шипел телевизор, перед которым сидела задремавшая мать.

Андрей тихо прошел в свою комнату, но мать каким-то чутьем поняла, что он дома, и вошла в его комнату. На ее лице была написана торжественная решимость.

— Я хочу с тобой поговорить.

Она запахнула на груди халат и прислонилась к косяку двери.

— Я тебя слушаю. Хотя, по-моему, ты сегодня достаточно сказала, — заметил Андрей, продолжая невозмутимо раздеваться.

— Возможно, я была сегодня несколько импульсивна. Но сейчас хочу поговорить с тобой без истерик, спокойно, взвешенно.

(«И подсчитать мои убытки», — подумал Андрей.)

— Андрей, ты еще очень молод и очень наивен. Жизнь состоит из гораздо большего числа неприятностей и разочарований, чем из радостных и счастливых. С высоты своего возраста и опыта я могу судить об этом с определенной уверенностью. Ты мой сын. Единственный сын. И я хочу избавить тебя от ошибок, которые ты по молодости лет не замечаешь или не хочешь замечать. Ради твоего будущего я пойду на все. Ты меня знаешь. Оставь эту девушку, Андрей. Говорю это прямо и с полным осознанием той силы, которой обладаю. В случае твоего несогласия я сотру ее в порошок. Я ее уничтожу. Ее выгонят из комсомола и из института. Я сломаю всю ее жизнь. Ты знаешь, что я умею добиваться своего.

Андрей медленно закипал от бессильной ярости. Он действительно знал мать и понимал, что все ее слова — не пустые угрозы.

Мать подошла, села рядом с ним.

— Поверь, сынок, я понимаю твою страсть. Она тебе кажется всеобъемлющей и вечной. Но это всего лишь первая влюбленность. Она пройдет с течением времени. Угаснет так же быстро, как и вспыхнула. Это не любовь, это похоть разбуженной физиологии. Я хочу, чтобы ты пережил этот период и не совершил роковой ошибки, как многие до тебя. Поверь моему опыту. Потом уже ничего не исправить. Ты мне еще спасибо скажешь, руки целовать будешь.

— Ты не сделаешь этого, — прохрипел Андрей, чувствуя, как кружится голова, как все рушится…

— Нет, конечно не сделаю, если ты поступишь так, как я сказала. Я прошу тебя подождать и, если уж на то пошло, проверить свои чувства. И еще. Если ты бросишь университет, я отправлю тебя в армию. Не смотри на меня так. У меня не будет другого выхода.

Андрей закрыл лицо руками.

Убытки подсчитаны. В окошечке материнского «микрокалькулятора» высветилась итоговая цифра. И она была неутешительна.

30

На следующий день Андрей позвонил по известному ему телефону, но никто не снял трубку. Он сел в метро и вышел на Менделеевской. Нашел дом на Лесной улице. Поднялся. Позвонил.

Дверь открыла румяная девица с хитрым блеском в глазах.

— Оля здесь живет?

— Ой, а вы — Андрей? — поинтересовалась девица, разглядывая его.

— Да.

— Вы знаете, она уехала.

— Как уехала? — опешил он.

— Еще вчера вечером. Почти сразу, как вернулась.

Андрей развернулся и ринулся по лестнице вниз.

— Подождите! — донесся вопль сверху. — Она вам письмо оставила!

Он вернулся и получил обычный конверт со своим именем.

Девица ловила нескромным взглядом каждый его жест, подмечала выражение лица. И как Андрею ни хотелось немедленно приступить к чтению письма, он счел за благо поблагодарить и удалиться в более укромное место.

«Милый Андрюша!

Если бы ты знал, как мне не просто далось это решение, но оно было необходимо для нашего общего блага.

Я отлично понимаю, что твоя мать против наших отношений. Это немаловажный факт, однако не решающий. Твое будущее — вот что главное. Я не могу ставить его под угрозу.

Я люблю тебя, милый, и поэтому должна пожертвовать возможностью постоянно быть рядом с тобой, видеть тебя. Когда все кругом так зыбко и неустойчиво, лишь в одном я уверена — в том, что люблю тебя и что мы будем вместе. Иначе в этой жизни вообще нет никакого смысла.

Когда к тебе попадет это письмо, я уже буду далеко. Уезжаю до занятий к бабушке.

Милый, у нас много времени и нам некуда спешить. Всеми душевными силами желаю, чтобы ты не забыл меня. А я никого и никогда, уверяю, не смогу полюбить так, как люблю тебя.

Прошу, прости, любимый, но иначе я не могу.

Целую, обнимаю крепко.

Оля.»

Письмо походило на завуалированное слезное прощание. Он перечитал его еще раз. В душе пустота и отчаяние. Она все поняла. Она все чувствовала. И приняла решение. Сама. Избавив его от мучительного выбора, от изломанной судьбы, которую готовила ему мать в случае неповиновения. Мать «подсчитала» его «убытки» с бескомпромиссностью жесткого и ловкого игрока, не оставляющего никаких надежд тем, кто садится играть с ним за одним столом.

И сегодняшний его визит к Оле — не есть ли отчаянная попытка сделать «хорошую мину при плохой игре»? Ведь он намеревался говорить с ней о том, что она сделала без его слов.

Андрей чувствовал себя последним негодяем, мерзавцем, предавшим и ее, и свои лучшие чувства, как только возникли первые реальные проблемы. Медленно, но верно он терял самоуважение к себе. И от этого было еще больнее.

Андрей не мог все так оставить. Не мог… И поэтому помчался домой собирать вещи.

31

Ни матери, ни отца дома не было. Он снова наспех собрал сумку и опять отправился в Минск.

Бабушка Оли жила в Млыновке, где-то под Осиповичами. Адрес у Андрея был — расторопный Пешков постарался.

За время болезни Андрей похудел, осунулся и чувствовал, что тело еще не оправилось после болезни, все еще таилась в нем предательская слабость, усугубляемая жарой и необходимостью активного действия.

Зачем он снова ехал к Оле, он не знал. Не хотел об этом думать, положившись на обстоятельства. Его мысли текли в некоем абстрактном направлении. Какая-то лихорадочная мешанина слов, мечтаний, надежд, воспоминаний и откровенных глупостей вертелась у него в голове всю дорогу. И он никак не мог избавиться от нее. Андрей не мог спать, не мог нормально есть. Голова, казалось, вот-вот раздуется, как воздушный шарик, и лопнет, обдав окружающих своим содержимым. Какой-то человек, сосед по купе, заметив, что с ним что-то не в порядке, предложил воду и свою помощь, но Андрей только покачал головой.

Потом была пересадка в Минске на Осиповичскую электричку, набитую народом. Андрею повезло устроиться у маленького окна, и слабый ветерок достигал его разгоряченного лица.

За окном мелькали деревья и домики.

Андрею было плохо. И не только душевно. Но он верил, что как только увидит Олю, все пройдет, к нему вернется былая непоколебимая решимость вынести вместе с ней все.

А мать? Нет, он ее не ненавидел. Андрей лишь испытывал чувство досады и обиды, но никак не ненависть. Горькое сожаление мучило его. Сожаление о том, что мать не поняла тех чувств, которые он испытывал к Оле.

Андрей вышел в Млыновке поздно вечером. Над перроном горели фонари.

Куда идти, он не имел ни малейшего понятия. От перрона шла дорожка через сосновый лесок. И где-то там, на фоне пылающего закатного неба, виднелись огоньки жилых домов.

Вдыхая свежий ночной воздух, Андрей двинулся по тропинке. Вокруг надрывались в неудержимом стрекоте цикады. Вдали слышался лай собак.

Рядом с Андреем шли люди, которые, как и он, тоже сошли с электрички.

Андрей обратился к двум женщинам, которые несли огромные сумки с продуктами и тихо переговаривались.

— Вы не подскажете, где улица Советская?

— Ой, Мария! — воскликнула полная, обращаясь к своей долговязой спутнице. — Ты ж на Советской? Вот, с женщиной пойдете, она вам все покажет.

Потом обе женщины шли молча, видимо стесняясь присутствия Андрея, но продолжили спустя время прерванный разговор о теплицах, видах на урожай картошки и о какой-то «дурковатой Лидке».

Вскоре полная, попрощавшись, скрылась в темном переулке. Андрей пошел за высокой худой женщиной.

Чтобы хоть как-то отблагодарить ее за помощь, предложил поднести ее тяжелую сумку. Тетка обрадованно передала ему одну ручку сумки, и они понесли ношу вместе.

— А вам кого на Советской нужно? Я всех знаю.

— 15-й дом. Филипович.

— А-а-а! Так это тетку Зою! Ее хата в конце улицы. Там сразу дорога в лесосеку сворачивает, так ее — угловая, справа, как идти. А кто вы будете?

Андрей не ожидал вопроса и немного растерялся.

— Я, вообще-то, к Оле…

— А-а-а, — многозначительно протянула тетка и замолчала.

Дорога была пыльная, но без ухабов и выбоин. На белеющей пыли хорошо виднелись темные круги свежих коровьих лепешек, и они осторожно их обходили. По краям дороги, у заборов и палисадников, темнела росная трава. За заборами на них лаяли псы.

— От, окаянные! — с веселой злостью сказала женщина. — Вот у Шэрых кобель, паскуда такая! Идешь — тихонько сидит. Проходишь рядом, как гаркнет — аж сердце из грудей выскакивает! И падпильнует же, гад! Во, я и пришла, спасибо, хлопчык! А ты далей, далей, до самого конца улицы иди. Ага!

Андрей поблагодарил женщину и ушел в темноту, облаиваемый дворовыми псами, буквально спиной чувствуя, как она стояла у калитки и все смотрела ему вслед.

Угловой дом он нашел быстро. Окна, до половины закрытые белоснежными занавесками, уютно светились.

Андрей без сил опустился на скамейку перед палисадником. Перевел дыхание. Но сердце, бешено стучавшее в груди, унять не получалось.

Собравшись с духом, он вошел через калитку во двор. Откуда-то из темноты ему прямо под ноги выкатился тявкающий песик. Андрей испуганно отступил к стене дома, но видя, что песику не дотянуться до него, двинулся к открытой темной веранде. Поднялся по ступенькам, постучал в светлое окно. В окне появилось лицо пожилой женщины. Морщась, она пыталась разглядеть гостя. Так и не поняв, кто завернул на огонек, она скрылась. Зажегся свет, и на веранде появилась та же женщина. Она, поправляя седые волосы, стянутые на затылке в тугой пучок, с ласковым любопытством взглянула на Андрея.

— Вам кого?

— А Оля дома?

В глазах женщины появился еще больший интерес.

— Оля-то? Нету. Подруги еще с вечера уволокли на деревню, — и она лукаво улыбнулась. — А ты, никак, Андрей?

Он кивнул и медленно снял с плеча сумку.

— Ну, проходи, не стой в сенцах. Комары налетят!

Андрей шагнул в чистую, пахнувшую травами и вареньем веранду. На столе он заметил закрытые газетами эмалированные тазики.

Пожилая женщина провела его через кухню в светлую комнату, наполненную теплыми, домашними запахами. Посреди комнаты стояли круглый стол и стулья. У стены старый, светлого дерева сервант с одиноким чайным сервизом за стеклом, огромный, как слон, диван, покрытый крахмальной салфеткой, часы с кукушкой на стене, фотографии в рамочках. Меж двух окон, на комоде мерцал черно-белый телевизор, тоже покрытый салфеткой. На полу тканые пестрые дорожки.

Продолжая улыбаться, старушка сказала с необидной насмешливостью:

— Ну, зятек, раздевайся, садись! Сейчас павячэраем, поговорим.

Андрей, скрывая смущение, поставил сумку у порога, снял куртку.

Старушка скрылась на кухне. Андрей осторожно присел на стул за столом, привыкая к чужому жилищу.

За шторами скрывались еще две комнаты, разделенные белым боком русской печи.

Простота, уют, доброжелательность хозяйки согревали ему душу. Отходила от сердца ледяная корка настороженности. После московской квартиры в Гагаринском переулке комната и вообще дом казались ему игрушечными, неким пристанищем добрых хоббитов.

На столе Андрей заметил красочную коробку, сделанную из почтовых открыток, где лежали неоконченное вязанье и несколько шерстяных клубков. Он подвинул коробку ближе, разглядывая открытки. Там были и новогодние, и просто поздравительные…

В этот момент старушка принесла дымящуюся картошку, порезанное сало, домашнюю колбаску, свежих огурцов, зеленый лук, помидоры, после чего вытащила из буфета графинчик с кристально чистым содержимым. Появилось блюдо с румяными пирожками, вазочка черничного варенья.

До того, как все это предстало перед его глазами, он и не подозревал, насколько голоден. Желудок отозвался жалобным стоном.

— Ну, сынок, давай! Со свиданьицем! Баба Зоя я, — сказала она просто и тихонько засмеялась. — Я думаю, кто это ночью по двору шастает. Шарик-то на Оленьку так бы не кинулся. Гляжу, хлопец ладный… Ты давай, наливай, касатик, кушай! Небось, голодный с дороги-то?

Андрей уже уплетал за обе щеки. Баба Зоя ловким движением плеснула жидкость из графинчика в две маленькие рюмочки. Андрей выпил, и горло сразу обожгло захватывающим дух огнем.

— Ты закусывай, закусывай! Моя дерючка мужиков здоровее тебя валит, — снова засмеялась она, с удовольствием наблюдая за его молодым, здоровым аппетитом.

— Как сердцем чуяла, что Олькин парень! Она ж про тебя, родимая, мне в письмах на каждой строчке! Вот уж не думала… — на ее глазах появились счастливые слезы. — Ешь, ешь, касатик! Не обращай на старуху внимания! От радости это я… Всю жизнь мечтала…

В этот момент во дворе радостно затявкал песик, чьи-то легкие шаги послышались в коридоре… На пороге показалась Оля. В простом сарафане, кофточке, босоногая. Она изумленно остановилась, глядя на ужинавшую пару.

— Андрей? Ты?

Оля прислонилась к косяку двери.

Андрей медленно встал, сглотнув непрожеванный кусок.

— Я, — обреченно подтвердил он.

— Что ты здесь делаешь?

— Вот… приехал.

Секундная пауза, и она выскочила в темноту. Андрей ринулся за ней.

Хлопнула калитка, мелькнуло за забором светлое пятно сарафана… Визжащий песик, мошки в лицо, хлесткая ветка бузины, частокол, палисадники с приторно пахнущими цветами, влажная трава под ногами…

Он поймал ее у следующего дома. Прижал к себе, безвольную и несопротивляющуюся, осыпал поцелуями лицо, снова прижал, задыхаясь от счастья, от возможности чувствовать ее запах, трогать ее волосы, ощущать ее всю, такую близкую, такую родную…

Она плакала. С надрывом, с безутешностью ребенка. Сама обвила руками его шею, спрятала лицо у него на груди.

— Зачем, дурочка? Ну зачем ты так? — спросил он дрожащим от волнения голосом.

— Так нельзя, Андрюшенька! Я все могу разрушить! Все могу погубить! Не нужно тебе было меня искать. Пусть все шло, как шло… Господи, что я говорю! — и она снова заплакала. — Все во мне переворачивается, когда думаю о тебе! И счастлива и несчастна одновременно… Кричу в душе — люблю, люблю, люблю! А из черноты другой голос — погубишь его, жизнь поломаешь… Родненький мой, не хочу я этого, не хочу! Подождать нужно, перетерпеть…

— Не могу без тебя, Оля! Ни дня, ни минуты, пойми!

Она прикрыла ему рот ладошкой.

По окрестностям разливался мягкий лунный свет. Молочно-белый туман медленно тек от близкой реки. Какая-то ночная птица страдала в темноте.

32

Баба Зоя увела Олю в дом, оставив вздрагивающего Андрея во дворе. Даже маленький песик, глядя умными блестящими глазками из будки, не выказывал желания досаждать Андрею своей яростью.

Андрей сел на крыльцо и обхватил руками голову. Впервые за много лет ему тоже хотелось заплакать.

Кто-то тронул его за плечо.

— Андрэйка, я тебе в пуне постелила, на сене. Там хорошо! Сейчас покажу.

Баба Зоя включила фонарик и увлекла его за собой к низкому сараю. Скрипнула дверь. Луч выхватил из темноты розовато-фиолетовый глаз коровы, мерно жевавшей что-то. В дальнем конце сарая был закуток, заполненный сеном почти до потолка. Вверх вела лестница.

— Лезь, сынок, туда. Там одеялко, подушка — увидишь. Туалет, как выйдешь, справа, в конце сада…

Андрей кивнул. Старуха удержала его за рукав, заглянула в глаза и сочувственно-печально не то констатировала, не то спросила:

— Не ладно у вас, сынок. Сама вижу. Олька у нас такая… Все ей чего-то не так. На парней раньше и не смотрела, а тут письма про тебя приходить стали. В словах огонь! И радуюсь за нее, и плачу, потому как огонь этот все напрочь сжигает! Мать у нее такая же была. Сама худенькая, бледненькая, а словно топка паровозная — искры летят! Ничем не удержишь, ничем не зальешь! Хоть и скрытная Оля, а все у нее как-то на виду. Только она приехала сегодня, а я уже поняла, что не так что-то… Ты уж с ней осторожнее, сынок. Не обижай ее. Коли удержишь — все тебе отдаст, без остатка, до последней капельки все из себя выжмет… Ну, полезай, полезай, поздно… уж вставать скоро, корову доить да на пасту гнать.

Андрей залез на самую верхушку копны, нашел теплое ватное одеяло и подушку. Снял кроссовки и с облегчением растянулся во весь рост. Сено пахло одурманивающе. Весь сарай был наполнен шорохами и скрипами. В темноте шумно вздыхала корова. Андрей вдруг подумал, что вот он, впервые в жизни, спит на сеновале, в компании с домашней живностью, а не в своей постели на чистом белье, и ему еще никогда не было так хорошо и уютно, так свободно и легко, как здесь. И вся жизнь у него впереди. Он любит. Он любим.

Тихие шорохи укачали его, убаюкали…

33

После того вечера началась у Андрея какая-то иная жизнь. Странная.

Он остался жить в Млыновке, а баба Зоя и Оля восприняли это как само собой разумеющееся. Никто не задавал ему вопросов.

Оля ходила бледная, молчаливая. Они не разговаривали. Но не от обиды друг на друга, а от странной, обоюдной боязни разрушить некое хрупкое равновесие в своих отношениях.

Утром на двор к бабе Зое пришел веселый мужичок лет сорока. Увидев, как Андрей колет дрова — порезанные бензопилой чурбачки, он тихо захихикал:

— И-и-и, паря! Как пить дать, городской! Кто ж так колет, дрить твою! Эдак ты, дрить твою, до весны провозишься! Бабку зимой заморозишь! Дай-кось… Смотри… Тюк по чурбачку, дрить его, — и на колоду! Вытащил лезо-то, примерился и аккуратненько так, без напряга — тюк! О! Две половинки, дрить их! Берешь, ставишь — тюк! Еще две половинки! На-кось, дрить твою, пробуй!

Он отдал топор Андрею, снял кепчонку, почесал лысую макушку, прищурился лукаво.

Андрей повторил все его движения, без раздражения приняв науку. Стало получаться.

— Михална! — закричал мужичок.

— Аюшки! — баба Зоя выглянула в окно. — А, это ты, Федор!

— Гляди, дрить его, как чихвостит! Где ж ты работника такого нашла?

— Где нашла, там уж нету!

— Здоров, здоров, дрить его!

— Ты чего завернул-то?

— Дело есть, Михална.

— Знаю я твои дела! Не дам! Мне уже Зинка твоя все глаза застыдила!

— Михална, тебе сено с Кастрюков привезти надо?

— Надо, — кивнула озадаченная старуха.

— Завтра вечером туда еду. Могу подсобить…

— Ой, Федор, касатик! Зайди-ка!

Через десять минут Федор вышел, прижимая что-то под рубашкой.

— Завтра, Михална, как штык, дрить его!

— Ты уж не обмани, Федор! Прокляну!

Андрей смахнул пот, стянул майку. Солнце только поднялось над крышей сарая, а уже было жарко.

Он чувствовал удовлетворенность от простой физической работы. Мускулы требовали нагрузки. В теле ощущалось приятное тепло.

Взмах топора, и очередной чурбачок раскалывался. Чурбачки были из старой высохшей сосны. Рубить их было легко и приятно. Работа спорилась.

После обеда Оля и баба Зоя принялись пропалывать огород, а Андрей взялся таскать из колодца воду в большую бочку, стоявшую у края грядок.

И снова сон на сеновале, парное молоко, молодая картошечка, посыпанная луком, боль в мышцах, тихое, благоговейное состояние покоя души от мысли, что он рядом со своей Олей и ему нет дела ни до кого на свете.

Вечером к их дому подкатил трактор с прицепом, заляпанным перепрелым навозом.

Из кабины метеором выскочил Федор и шмыгнул в дом. Через пару минут баба Зоя, Оля и Андрей погрузились в прицеп, и Федор помчал их через темнеющий лес к дальним лугам.

Ветвистые ели хлестали по бортам, прицеп подпрыгивал на корягах, и Оля невольно хваталась за его руку.

Оранжевое солнце быстро катилось к горизонту, но до кастрюковских лугов они добрались засветло.

— Там три копеночки всего! Ахти! Лишь бы убрать! Зарядят дожди — наплачешься с сеном-то этим, — говорила баба Зоя, туже подвязывая узел платка под подбородком.

Кастрюковские луга размещались по берегам небольшого лесного ручья, обрамленные широким полукругом старых елей. Везде росли кусты малины, полные спелых ягод.

Андрей издалека приметил три приличных стожка, стоявших недалеко друг от друга. Федор лихо развернул трактор у самого первого.

— Ну, бабоньки, дрить вашу, выгружайся! Давай, Андрюха, у меня времени в обрез!

Андрей помог спуститься бабе Зое и Оле, достал из кузова вилы, грабли.

Баба Зоя, несмотря на свой возраст, справлялась с сеном ловко, умело, со знанием дела. Оля чуть медленнее. Андрей тоже быстро наловчился брать на вилы такую гору сена, что его не было видно из-за нее. Федор спорно утаптывал душистую массу, стоя в прицепе.

— Федор, а почему луга эти называют Кастрюковскими? — спросил Андрей, кряхтя от натуги.

— А видишь ручеек этот? — охотно взялся пояснять тракторист. — Заместо него раньше тут река была. Вилька называлась. Потому что виляла по лесу. А на реке, старики говорят, еще до войны мельник в своей мельнице жил. Его Кастрюком кликали. Хороший мужик был. Никому в подмоге не отказывал. Да раскулачили его. Сослали. А луга эти как звали Кастрюковскими, так и зовут — Кастрюковские луга, Кастрюковское сено. А сено-то тут и вправду хорошее. Травы сочные, спелые. Вилька-то отседа на километра три по лесу идет, все с востока на запад. Весь денек травы под солнышком. Водичка рядом. Что еще нужно? Вот так.

Последнюю копну они загрузили, когда солнце уже совершенно скрылось за лесом. Прохладцей потянуло от ручья, но она была приятна Андрею.

Баба Зоя не решилась лезть на огромную копну сена и устроилась в кабине с Федором. Оля же смело сама забралась на самый верх, держась за веревку, которой Федор скрепил сено. Андрей влез следом и махнул рукой. Трактор тронулся в обратный путь к поселку.

Они ехали, мягко укачиваемые, как на морских волнах, сидя рядышком, радуясь теплому летнему вечеру, запахам хвои и спелой малины, красоте могучей и вечной природы. Радовались тому, что едут сейчас рядом друг с другом, легко соприкасаясь плечами.

Андрей был в тельняшке и старом трико ее отца, но выглядел он в глазах Оли красивее, чем в самых модных одеждах. Сама она была в легком платьице, с повязанной на голове косынкой. И не было никого красивее их.

Кузов неожиданно подскочил на выступавшем из земли еловом корне, и оба они опрокинулись на спину.

Андрей некоторое время лежал неподвижно, потом медленно повернулся, глядя в ее широко открытые глаза, нежно поцеловал в губы, стянул косынку. Ее волосы разметались по сену.

Мир исчез. Звуки канули в небытие. Осталось только глубокое, темно-синее небо, где загорались первые робкие звезды.

Два влюбленных человека нежно, трепетно целовались под этим небом, осеняемые покачивающимися лапами елей. И не было в мире ничего более чистого, более красивого, более сокровенного и таинственного, чем этот долгий поцелуй.

34

Уже затемно сено перекидали из трактора во двор. Федор, получив заветную поллитровку со знаменитой бабкиной «дерючкой», укатил на колхозное подворье.

Баба Зоя включила в сарае свет, и через минут сорок сено перекочевало под самый потолок пуни.

Бабка, остограмившаяся с Федором до этого, была неестественно весела и, втаптывая сено наверху, подбадривала молодежь внизу разными прибаутками, вызывавшими у тех приступы смеха.

Наконец дело сделано. Баба Зоя, тихо охая, отправилась готовить ужин.

Андрей разделся до пояса и принялся плескаться, черпая воду из тазика, специально оставленного на весь день на солнце.

Оля молча отобрала у него кружку, легонько стукнула по шее. Он послушно согнулся. Зачерпнув воды, осторожно полила на его спину. Взяла мыло, уверенными, но не резкими движениями намылила ему шею, плечи. Снова полила.

Над ухом назойливо звенели комары. Во дворе о включенную лампочку бились ночные мотыльки. Где-то в ветвях бузины, буйно разросшейся во дворе у забора, яростно выводила свою трель цикада.

Чувства Андрея были настолько обострены, что он все это осязал с невероятной четкостью.

Сплевывая и тряся шевелюрой, он разогнулся. Оля невозмутимо подала ему полотенце и пошла по дорожке к дому. Андрей с удовольствием проводил ее взглядом.

Минут через десять сели ужинать. Картошка, простокваша, яичница с салом… Простая деревенская пища сейчас была для Андрея вкуснее любых материнских продуктовых спецзаказов.

Ели молча. Все устали, потрудившись за день. Но это была приятная усталость.

После ужина Андрей отправился на свой сеновал, прихватив одеяло, подушку и фонарик.

Улегся, глядя в темный потолок. Мысли радостные, легкие, волнующие… Он вспоминал прикосновение ее нежных пальцев, тот поцелуй на сене… Ощущение счастья, тихого, безмерного удовлетворения переполняло сердце. Как легко дышалось! Как просто было без навороченных материнских правил! Мысль не натыкалась ежеминутно на условности, которыми мать опутала всю его жизнь…

Он услышал шорох, почувствовал легкое подрагивание лестницы. Она!

Оля подползла к нему, обвила жаркими руками плечи, закрыла своими губами его губы, с которых были готовы сорваться слова. Все утонуло в неземном блаженстве. Тихо, тихо. Ярко, ярко…

35

Дни летели незаметно. Работы хватало. Исподволь Андрей перезнакомился почти со всеми соседскими мужиками. Те втайне зауважали его за трудолюбие, за немногословность, смекалку, степенность. Просили «подсобить», шел, никому не отказывал.

Оле начали завидовать все поселковые девчонки. И из разряда девиц она незаметно перешла в разряд невест. Все вполголоса шушукались о свадьбе и гадали только о дате.

Ни об одной паре не ходило столько разговоров в поселке, сколько об Андрее и Ольге. Все местные женщины только завистливо охали друг перед другом, обсуждая будущего жениха. Андрей выгодно отличался от большинства мужиков — не курил, не пил, не дебоширил, не бездельничал. Выискивалось множество «не», и все пришли к выводу, что странноватой внучке тетки Зои несказанно повезло в жизни.

А Андрей ходил с мужиками в лес заготавливать дрова, пропадал на покосах. Все было для него внове. Даже настоящая баня — и та явилась для Андрея открытием!

На свежем воздухе да на парном молоке он поздоровел, мускулы приобрели былую тяжесть, и никто из поселковых задир не осмеливался «качать права», видя его не по годам мощную фигуру.

Иногда Андрей вспоминал о матери, и тогда сердце сжималось от недобрых предчувствий. И с каждым днем крошечная точечка внутреннего беспокойства разрасталась, нагоняя на лоб морщины, а в глаза печаль.

Оля, видя его в такие моменты, ужасалась. И тогда все бы отдала, лишь бы стереть эти морщины, прогнать из глаз тоску. Но она молчала. Не могла ничего говорить, боясь нарушить их хрупкое счастье.

36

«Гром» грянул неожиданно. Андрей понял, что что-то произошло, только увидев у калитки милицейский мотоцикл с коляской.

До обеда он провозился в лесу, выбирая подходящую сухую сосенку, чтобы подправить забор у луга.

Ничем не выдавая своего волнения, Андрей снял сапоги у крыльца, вошел в дом.

За столом сидел толстый, красный и потный поселковый участковый, лейтенант Прохорчик. С ним Андрей пару раз виделся у реки: тот в выходные любил порыбачить.

— А, Андрей, здорово! — сразу повернулся к нему Прохорчик. — Как жизнь?

Было видно, что участковый приехал вовсе не для того, чтобы справиться о его жизни.

— Тут такое дело, — начал участковый, виновато поглядывая на молчавшую бабу Зою. — Звонил твой отец… Просил срочно перезвонить ему в Москву. Очень просил — это на тот случай, если ты откажешься. Передаю его слова.

Мысли в голове Андрея лихорадочно засуетились.

Они нашли его. А если нашли, значит действительно что-то случилось…

— Давай, подвезу до почты, — поднялся со стула Прохорчик и потопал в пыльных сапогах во двор.

Андрей задержался и сказал бабе Зое:

— Пусть Оля не волнуется. Я скоро буду.

Андрей сел позади участкового, с неудовольствием отмечая запах, исходивший от его промокшей от пота форменной рубашки.

Прохорчик двинул ногой рычаг, и мотоцикл мягко затарахтел на холостых оборотах. Лейтенант кивнул на белый шлем, лежавший в коляске, и Андрей натянул его. После этого участковый вывернул мотоцикл к центру поселка.

37

На почте женщина средних лет за конторкой долго переругивалась с уборщицей, одновременно набирая номер телефона. Путалась, сбивалась, снова набирала. Кричала в трубку, советовалась с «девочками» на коммутаторе, но все же «вытянула» Москву и быстренько передала ему трубку под стеклянной перегородкой. В трубке слышался свист и хрип. Неожиданно стало тихо, и до Андрея донесся голос отца:

— Андрей, Андрюша, это ты?

— Да, я, папа! Что случилось?

— Андрюша, ты должен приехать! Она хочет тебя видеть.

— Мать? Что с ней? — Андрей часто задышал, искоса поглядывая на заведующую, которая навострила ушки, боясь пропустить хоть слово.

— Она в больнице! В больнице! Приступ! Андрюша, это очень серьезно! Приезжай, пожалуйста!

— Хорошо, папа! Я приеду! Слышишь, я приеду!

— Я понял! До встречи, сын!

Андрей, ошеломленный и подавленный, передал трубку и вышел на улицу. У порога его ждал Прохорчик. Сдвинув на затылок фуражку, он сказал почему-то обиженным голосом:

— Позвонили утром в отдел: так, мол, и так, должен где-то в вашем поселке проживать Андрей Коротков. Я говорю, есть такой, а что случилось? Я-то, грешным делом, подумал, что ты того… этого, ну сам понимаешь! У меня душа в пятки: начальство же взыскует! Почему не проверил, почему не доложил? А тут такое дело! Отец я, говорит, его. Срочно чтобы позвонил в Москву. Ну как? Дозвонился?

— Дозвонился, — кивнул Андрей, — ехать нужно.

— Серьезное чего?

— Мать заболела.

— Ну, тогда давай подвезу до дома. Электричка ближайшая на Минск через час. Поторопиться бы надо.

И снова потная спина участкового, пыльные улочки, заборы и… тоска. Безбрежная, жуткая тоска в душе.

Ольги дома все не было. Андрей быстро собрал вещи, объяснив по ходу дела сложившуюся ситуацию бабе Зое. Она кивала, охала, говорила что-то, пирожки ему в сумку совала, огурцы с огорода, лук…

Время шло. Оля все не появлялась, а ему так нужно было сказать все самому!

Ждать или ехать? Он разрывался между своими противоречивыми чувствами. И от этого только бестолку метался из угла в угол, будто ища забытое.

Вот и шажки на крыльце! Андрей бросился к Оле. В ее глазах вопрос и испуг.

— Оля, с матерью плохо. Отец звонил, просил приехать. Я должен ехать! Оля, что ты молчишь?

Словно очнувшись, она суетливо закивала, пряча глаза.

— Да, да, конечно! Ты должен ехать! Обязательно! Когда электричка?

— Через двадцать минут. Как раз, чтобы добежать.

— Я тебя провожу!

Она рванулась в комнату, выскочила в босоножках и новой кофточке.

Они вместе побежали к станции. Добежали вовремя. Перешли через пути. Андрей купил в решетчатой будке билет. Стали неприкаянно на перроне.

Немногочисленные жители поселка, тоже собравшиеся в Минск, с любопытством разглядывали эту знаменитую в поселке пару.

В глазах Оли стояли непрошеные слезы. Она не хотела их, но они предательски ползли из уголков глаз.

— Не нужно, Оля, — улыбнулся Андрей сумрачно, тоскливо, — слышишь? Я вернусь. Я вернусь к тебе, и все у нас будет хорошо.

Она кивала и тоже улыбалась. Электричка, в другое время всегда опаздывавшая на минут пять — десять, на этот раз пришла, как назло, вовремя. Затормозила, двери с шипением раздвинулись.

— Я тебя люблю, — шепнул Андрей слова, которые раньше казались ему банальными.

Но только сейчас он понял, что влюбленные всего мира вкладывают в них свой особый, неповторимый смысл, поэтому слова эти никогда не будут банальными.

— Я знаю, — шепнула она.

Андрей поднялся в тамбур, а она смотрела на него, как тогда, в первую их встречу, снизу вверх, и опять походила на потерявшегося ребенка.

Он хотел бы крикнуть окружающим: «Не нужно, не смотрите! Это только моя боль и моя любовь, и незачем мозолить глаза о чужое!»

Боль, боль, боль! Словно оторвалось что-то, отсек-лось створками дверей. И она одна, на пыльном солнечном перроне, со слезами на глазах и с той же болью в груди, что и у него!

Ничего, кроме боли…

38

Отец сам встретил его в аэропорту. Андрей отдал последние деньги на билет и первым рейсом вылетел в Москву.

Они ехали молча. Им не нужны были слова. Отец и сын и так понимали друг друга.

Сергей Петрович видел, как изменился Андрей. Повзрослел, что ли? С лица исчезла юношеская открытость, черты огрубели, стали мужественные. В глазах решимость и уверенность в своих силах.

Невольно Сергей Петрович залюбовался сыном. Но его беспокоила эта упрямая складка у рта, как у матери. Он не знал, что ему сказала Марго перед тем, как сын на следующее утро «сбежал» (так выразилась Марго), но зная свою жену, вполне догадывался, какой «счет» она ему предъявила.

Однако Андрей все же уехал! Уехал с единственной целью — никогда больше не возвращаться.

Сергей Петрович мог гордиться своим сыном! Андрей не позволил ей подсчитать его убытки! То, что сам Сергей Петрович не осмелился сделать в течение двадцати лет! А сын смог!

Но сейчас было не до семейных склок.

Марго, впавшая в тихую истерику в первые дни после «побега» сына, использовала все свое влияние, чтобы найти его. Нужно ли говорить, что очень скоро она знала все про Олю. Стала спешно собираться, но тут Сергей Петрович впервые «взбунтовался» по-настоящему. Он так яростно доказывал, что она еще больше оттолкнет Андрея от себя, если сейчас поедет к нему со своими требованиями, что Маргарита Львовна сдалась.

Тихо, тайком от него, она плакала в ванной, гремела на кухне своей идеальной посудой, забросила доклады и тезисы, глотала какие-то таблетки.

Вернувшись однажды домой, он обнаружил жену на полу, бледную и без сознания.

Сначала ее увезли в простую клинику, но потом кто-то «сверху» распорядился отправить ее в кардиохирургический центр, куда очередь была расписана на годы вперед.

Очнувшись, Маргарита Львовна первым делом спросила про Андрея. И тогда Сергей Петрович пообещал ей позвонить сыну…

Сейчас они ехали в эту клинику, и каждый думал о своем.

Андрей боялся расспрашивать отца, как все случилось. Боялся, что все произошло из-за него. Боялся, что вина, пусть даже косвенная, ляжет на него тяжелой каиновой печатью. Боялся и был уверен, что страхи не напрасны.

Мать — суровая, стойкая женщина. Никакие внешние обстоятельства не могли бы поколебать ее волю, ее веру в свои силы. А вот внутренние, семейные…

Думать об этом не хотелось. Все получалось так гадко, так нехорошо… Что теперь?

— Ты не должен себя винить, — сказал неожиданно отец, будто угадав его мысли. — Это бы рано или поздно произошло. Не дома, так на одном из ее заседаний.

— Она переживала?

— Переживала? — усмехнулся отец и слукавил. — Думаешь, по ней было видно? Вся в себе! Мне как-то раз пришла в голову забавная мысль, что если бы Марго по несчастливой случайности вдруг проглотила бы гранату с сорванной чекой, внутри нее произошел бы всего-навсего еле слышный хлопок!

Отец пошутил (что с ним случалось редко), но смеяться не хотелось. Андрей отвернулся к окну.

— Ей будут делать операцию? — снова спросил Андрей.

— По всей видимости. Врачи говорят, что процент успеха 50 на 50.

Отец говорил об этом так просто, будто это не его жена разделена страшной чертой и любой неосторожный шаг грозит катастрофой, гибелью. Андрею стало не по себе. Он замолчал, боясь подвигнуть отца на новые невольные признания нелюбви к матери.

Так и доехали до самого центра молча.

39

Ловкие медсестры вручили им стерильные халаты, чулки, шапочки и вежливо показали, куда идти. И они пошли по светлым прямым коридорам, мимо палат с совершенным оборудованием, мимо процедурных, мимо прекрасно оснащенных лабораторий.

В центре поражала прежде всего «не наша» атмосфера. Веяло «западным» духом, где к пациентам не относились, как к «субъектам», отнимающим у врачей время. В поликлиниках для «совков» создавалось впечатление, что врачам есть дело до всего на свете, кроме больных. Кто, как не наши врачи (не все, конечно, упаси Боже!), может обсуждать достоинства новых итальянских сапожек в то время, как за дверью маются тридцать страждущих в очереди душ?

Дежурная сестра встретила их у двери отделения и провела в палату.

Мать лежала в маленьком помещении одна (еще одна отличительная особенность). Непривычно высокая кровать, странные попискивающие аппараты у изголовья.

Они подошли ближе. Мать открыла глаза. Узнала. Чуть улыбнулась.

— Сынок!

Жалость к матери пронзила его сердце. Жалость и потаенное, не часто обнаруживающееся у взрослых чувство единения с человеком, давшим ему жизнь.

Андрей взял ее руку в свою, прижал к губам, просительно заглянул в глаза.

— Приехал! Я знала… Не могло быть иначе. Мой мальчик не бросит свою мать. Он не такой… Хороший мой…

Сергей Петрович вдруг отчетливо понял, что даже на смертном одре она пытается играть прежнюю роль. Она разыгрывает ту же карту, но теперь у нее на руках более сильные козыри — собственная болезнь, которой можно шантажировать сына, заставить его вернуться. И если она выживет, то обязательно подомнет под себя Андрея! Ему уже не вырваться!

Он знал своего сына. Как и она…

Марго извлечет из своего положения максимум выгод, а сын попадет в ее ловушку окончательно и бесповоротно, так как любил мать, несмотря на всю свою «ершистость» перед ней. Нет, он ее не боялся, как Сергей Петрович, не винил ни в чем! Андрей ее просто любил.

И что бы у него ни произошло там, в Белоруссии, на этом можно было поставить точку! Жирную, черную точку.

— … Я все думала, думала, ждала… И все так неожиданно, будто косой кто по ногам ударил… Но теперь все будет хорошо, ты со мной… и я спокойна…

Вошла медсестра, улыбнулась:

— Товарищи, доктор считает, что на сегодня впечатлений достаточно. Еще он хочет поговорить с кем-нибудь из вас.

Они попрощались с матерью и вышли вслед за медсестрой.

— Я поговорю с врачом, а ты подожди меня внизу, — сказал Сергей Петрович.

Андрей кивнул и двинулся вдоль коридоров к выходу. Переоделся. Вышел и сел на скамеечку у входа.

Как странно все повернулось. Мать, такая сильная, несгибаемая, лежала беспомощно на постели, боясь шелохнуть пальцем. И она говорила с ним так нежно и так ласково, как никогда прежде! И это она, которая с детства обдавала его ледяным холодом, стоило только ему потянуться к ней за лаской.

И она между жизнью и смертью.

Такое не укладывалось в голове. С ней исчезла бы надежная опора, щит, спасавший его от жизненных неурядиц.

Вскоре подошел отец. Сел рядом.

— Я дал согласие на операцию, — сказал наконец Сергей Петрович. — Ее планируют оперировать на следующей неделе, если ничего непредвиденного не случится. Ты в порядке?

Андрей кивнул.

— Ну и хорошо, — хлопнул себя по коленям отец. — Поедем домой, что ли?

Вместе поднялись. Сели в машину.

Все больше и больше Сергей Петрович убеждался в своей правоте. Мать выиграла!

40

Андрей ничего не знал о том, какая борьба развернулась вокруг него. Но он действительно остался дома. Мать прооперировали удачно, но Андрей не мог взять и уехать, ибо боялся, что его переход за некую абстрактную грань, где все еще оставалась Оля, принес бы матери новые огорчения и, возможно, усугубил бы болезнь.

Так он, по крайней мере, думал.

И полетели в Минск и обратно письма. Вся неуемная страсть молодости выплеснулась в этих письмах, все потаенные мысли, чувства, мечты.

Мать выписали из больницы. Какими только средствами она не подчеркивала свою болезнь, к каким только уловкам не прибегала, чтобы поддерживать в Андрее уверенность, что не сегодня-завтра она может с легкостью уйти из жизни.

Сергей Петрович видел все это, видел все ее театральные трюки, но молчал, не желая становиться между матерью и сыном. В этой «войне» он был не воин.

Начались занятия в университете. Андрей ходил на лекции, пропадал в атлетических залах, снова стал общаться с друзьями. Маргарита Львовна зорко следила за каждым его шагом.

Поток писем не иссякал. Но шло время. Что-то уходило от них, капля за каплей…

Прошла весна. Снова наступило лето. Грянул август 1991 года. Москву лихорадило. Танки, бэтээры, митинги на Манежной, крики, вопли, баррикады…

Андрей и еще несколько студентов, вопреки запрету матери, ходили к Белому дому, носили осажденным еду. Приходили поздно, мокрые от пота, грязные.

Андрей уже давно не замечал, что письма от Оли стали редкими, сухими, безжизненными. Но новые увлечения захватили его: рушился режим, казавшийся всем до этого вечным! Дела в новых студенческих организациях занимали все его время и мысли.

Новое время, новые люди, новое государство, новые термины. Явления, присущие когда-то только «тлетворному и загнивающему Западу», неожиданно стали достоянием молодых, «дружно отделившихся» республик — инфляция, безработица, рыночная экономика.

Маргарита Львовна, учуяв ветер перемен и видя, что все «бывшие» снова «выплыли» на поверхность новой «демократии» (уж на этот раз, несомненно, истинной!), приложила все свои старания, чтобы самой не утонуть в бушующем «море» крутых перемен.

Спустя непродолжительное время она уже занимала какую-то ответственную должность в московской мэрии. Потом активно включилась в предвыборную гонку городских депутатов.

Все это время Андрей и Оля обменивались сухими новостями. Андрей, будучи человеком увлекающимся, не утруждал себя горькими размышлениями по этому поводу. Лето их любви казалось ему прекрасным сном, детской милой игрой в жениха и невесту. Изменились времена, изменился и он сам (так ему казалось).

Позже Андрей понял, что он предал, и понял, каким негодяем и глупцом оказался, каким испытаниям он подверг Олю… И что, в конце концов, явился причиной ее гибели.

Через годы совесть жестоко колола душу, обрекая на возвращение памяти о предательстве.

41

Они все же встретились еще раз. Последний раз. Судьба дала им шанс, свела лицом к лицу в огромном городе.

Они уже не писали друг другу. Как-то сам собой иссяк искристый поток чувственных посланий. Воспоминания поблекли.

Но они встретились. Через три года, в конце сентября девяносто третьего.

Он тогда еще учился в университете и работал на одну крупную фирму, поставляющую компьютеры и оргтехнику. Он встречался с представителями фирмы-партнера на экспозиции российских товаропроизводителей.

Трудный был год и предстояли трудные переговоры, которым мешало продолжавшееся противостояние Верховного Совета и Президента. Западные бизнесмены ожидали развязки и не спешили «потрясти мошной». Ни в чем не было уверенности.

И вот на этой экспозиции Андрей и увидел Олю.

Та женщина, которая на прекрасном английском что-то втолковывала группе хорошо одетых джентльменов, не была похожа на его Олю — заблудившегося ребенка. Модная прическа, элегантный туалет, изящная, со вкусом подобранная бижутерия… Но это была она!

Что-то снова шевельнулось в его душе, что-то заныло. Воспоминания пестрой толпой выстроились в сознании.

Он подошел. Она подняла взгляд… и он прочитал в них укор, страх, удивление, вопрос, три года ожидания, боль… Боль, не сравнимую ни с чем на свете. Боль, носимую в сердце годами. Боль, которую может причинить только самый близкий человек.

Андрей побледнел. Холод пронзил его сердце.

Ее молчаливые джентльмены уставились на него, будто ожидая, что он что-то скажет. Но Андрей молчал. Молчала и Оля.

Кто-то из джентльменов осознал ситуацию и щелчком пальца отозвал всю группу в сторону.

— Привет! — разлепил наконец Андрей напряженные губы и улыбнулся.

Но улыбка, как ему показалось, походила скорее на гримасу больного мима.

— Здравствуй, Андрюша, — сказала она просто, быстро справившись с чувствами.

— Давно не виделись, — произнес он совсем уж глупую фразу.

— Как живешь? — спросила она тактично.

— Кручусь.

— Учишься?

— Да. И работаю. В одной фирме.

— Я рада за тебя.

Она была мечтой. Она осталась мечтой, но еще более далекой и недоступной, чем тогда, когда он о ней ничего, кроме имени, не знал.

От нее исходила аура невероятного душевного тепла и природного доброжелательства. И Андрей ощутил запоздалое сожаление о том, что все так повернулось…

Они шли вдоль экспозиции и говорили, не касаясь тем, которые могли бы реанимировать прошлое.

Андрей предложил поужинать вместе в ресторане. Оля не отказалась.

42

Сожалеть о чем-то было поздно. Андрей понимал это со всей определенностью. Понимал, но не мог не думать о том, что между ними было.

Он спрашивал себя, как же получилось, что он забыл о своих чувствах к ней, о своей любви, казавшейся ему тогда безграничной. Или мать была права?..

Но что-то подсказывало ему, что ошибку совершил он сам! Страшную ошибку, которую уже нельзя исправить. Или можно?

Андрей прислушался к себе. Любил ли он ее по-прежнему? Или просто пытался только загладить вину перед ней и оправдаться в своих глазах?

Нет, он любил ее. Любил. Но теперь Оля была слишком далека от него, слишком многое их разделяло.

Андрей чувствовал, как былая, никогда больше не испытываемая радость заполняет его сердце.

Да, он был виноват в том, что не вернулся тогда, но она сама хотела, чтобы он учился. Сама просила подождать, «перетерпеть»…

Теперь он твердо стоит на ногах, у него есть своя квартира (правда, пока пустая, так как он в ней не жил, но это дело поправимое), есть достаток, он не зависел от родителей.

И ее глаза! Они говорили ему больше, чем любые слова.

В таком счастливом и радостном настроении Андрей свернул к дому в Гагаринском переулке, где все еще жил с родителями, чтобы переодеться к ужину.

Дома никого не было. Андрей принял душ, побрился второй раз за день, выбрал костюм, рубашку, галстук — все светские атрибуты, вкус и любовь к которым привила ему мать долгим «измором». Потом он позвонил в ресторан «Версаль» и заказал столик на двоих.

В этот вечер Андрей решил обрушить на Олю целый поток великолепия. Королевского великолепия!

Задолго до назначенного часа он выехал на своем «мерседесе» в город. Завернул по пути в ювелирный магазин, где долго и тщательно выбирал подарок. Забрав покупку, снова тронулся в путь. Подъехав к цветочным рядам, купил самый роскошный букет роз.

Андрей представлял восхищенную, по-детски наивную улыбку Оли, когда он все это преподнесет ей, окружит вниманием, которое так любят женщины…

Припарковавшись на стоянке у гостиницы, Андрей вошел в ярко освещенный холл. Подошел к стойке регистрации.

— Извините, — обратился он к служащему. — Не могли бы вы сказать Ольге Филипович из 205 номера, что ее уже ждут.

— Конечно! — улыбнулся служащий и взялся за трубку внутреннего телефона.

Андрей отошел к мягким креслам под искусственными пальмами у окна.

«Да, это не общежитие с небритым «привратником» у входа, и Оля уже другая», — подумалось ему.

Он сел в кресло, лениво развернул каталог «Отто», лежавший на столике среди других журналов.

Оля появилась так неожиданно, что Андрей даже вздрогнул.

— Привет, — сказала она, стоя перед ним.

Андрей поспешно вскочил, уронив на пол журнал.

Ее губы тронула мимолетная понимающая улыбка.

— Ты великолепно выглядишь, — пробормотал он, беря ее руку и чуть касаясь губами нежной, ухоженной кожи.

Оля действительно была неотразима. Неуловимо измененная прическа, неброский макияж, полоска платья в небрежно распахнутом, великолепного покроя плаще.

Андрей снова почувствовал, что перед ним совсем другая женщина.

— А ты становишься банальным, Андрюша, — сказала она все с той же легкой улыбкой. — Помнится, ты боялся банальностей, как огня. Что угодно, но только не так, как все остальные.

— Извини…

— Да нет, ничего. Мы, вроде, собирались поужинать? Я нагуляла зверский аппетит по такому случаю. Если не боишься разориться, тогда веди!

Тон, манера говорить — все свидетельствовало о том, что наивная Оля похоронена этой уверенной, ослепительно красивой и знающей себе цену женщиной.

Тщательно скрывая замешательство, он с улыбкой подал ей букет цветов (который Оля приняла с немножко театральным книксеном) и повел ее к выходу.

Всю дорогу до ресторана говорил один Андрей. Оля только кивала с полуулыбкой на губах. Он рассказывал о болезни матери, о том, как начал работать в фирме, об удачных сделках, которые совершал, о поездках за границу, о перспективах на будущее (очень и очень даже неплохих), о том, что теперь он многое может себе позволить и нет никаких препятствий… Что он свободен…

Андрей чувствовал, что «вязнет» в собственном восхвалительном трепе, но остановиться не мог.

Оля же молчала и улыбалась как-то отрешенно, словно не слышала его, словно не замечала его отчаянных намеков. Словно его вообще не было в машине!

— Але, — с некоторым ехидством окликнул он ее. — Ты еще здесь?

— Я тебя слушаю, Андрюша. Очень рада, что у тебя все хорошо.

Формулировка, четко отчертившая границу, их разделявшую. Либо не поняла, либо нарочно притворяется невозмутимой. Но он же видел ее глаза в первые секунды встречи и не мог ошибиться. Не мог!

Подъехали к ресторану. Андрей помог выйти Оле, запер дверь салона дистанционным брелком-пультом.

У входа в зал их встретил метрдотель, одетый по моде 18 века: в напудренном парике, камзоле, бантах, чулках, туфлях — что-то невероятно театральное.

Слышалась старинная музыка: клавесин, скрипка, виолончель, флейта. Исполнялось нечто нежно-фривольное.

Метрдотель полушепотом поинтересовался заказом и, сверившись со своими записями, пригласил их в великолепный зеркальный зал.

Меж столов сновали официанты в париках. Горели свечи, тихо стучали приборы. На эстраде играл квартет.

Антураж был великолепен: зеркала, лепнина, росписи с римскими богами и крылатыми младенцами-амурами, хрусталь, серебро, бархатные кресла, янтарный паркет, вышколенная почтительность блестящих официантов, тонкая атмосфера некой аристократичности. Андрей не пожалел, что выбрал именно этот ресторан.

Официанты (их даже называть так язык не поворачивался) ловко помогли им сесть. Раздали твердые папки с перечнем блюд на французском и русском.

Последние несколько минут Андрей чувствовал на себе пристальный взгляд Оли и только теперь позволил себе принять этот взгляд.

— Вуаля! Как тебе здесь?

— Очень красиво, — сказала она искренне. — Но я не большая поклонница французской кухни.

— Здесь можно заказать все что угодно, — усмехнулся Андрей, поражаясь ее обезоруживающей небрежности, с которой она поставила под удар всю его затею.

Оля! Оля! Как же ты изменилась!

— Пожалуй, сделаю сегодня исключение из своих пристрастий. Я вся прониклась высоким аристократизмом и жажду пойти в этом чувстве до конца. И так, что изволила кушать несчастная Мария Антуанетта?

Андрей тихо засмеялся:

— Продолжая твою мысль, я должен, полагаю, взять на себя роль не менее несчастного Людовика XVI?

— Если тебя эта роль пугает, возьми кого-нибудь попроще. Наполеона, к примеру.

— Почему Наполеона? — удивился Андрей.

— Он умел многим жертвовать для блага своего величества. И, конечно же, для блага народа Франции.

«Н-да, — подумал Андрей, — она все помнит и сейчас своими двусмысленными намеками тонко колет его в самое больное место».

К ним подошел официант.

— Любезный, пожалуйста, крабы «по-лангедокски», салат «Валентино», отбивную и вино, — с облегчением произнес Андрей.

— Что будет дама? — осведомился официант, чуть качнув париком в сторону Оли.

— Вино, — улыбнулась она.

— Десерт?

— Позже, — Оля отдала меню.

— Как же ты живешь, Оля? — спросил Андрей. — Я о себе рассказал почти все, а ты ничего.

— Как видишь, хорошо. Не обделена вниманием ни старых, ни новых знакомых. Окончила институт и поняла, как была наивна, желая скрыться от жизни за пыльными книжными полками, И в этом «озарении» не малую роль сыграл ты, Андрюша.

— В каком смысле?

Она усмехнулась, налила в фужер воду, отпила.

— Ты вселил в меня уверенность, что я не такая дурнушка, какой себе казалась. Что в жизни есть гораздо более серьезные проблемы, чем собственный страх казаться в чьих-то глазах не такой, какой бы хотелось казаться.

Она все больше и больше отделяла его от себя. Все больше подчеркивала, что между ними глубокая пропасть. И Андрей чувствовал, насколько глупы и неуместны будут все его шаги, направленные на сближение. Еще большей глупостью казалось колечко с бриллиантом в бархатной коробочке, лежавшее в кармане пиджака.

Но Андрей не хотел сдаваться!

— И чем занимаешься сейчас?

— Работаю переводчиком в одной бизнес-группе. Я же окончила несколько языковых курсов. Ночей не спала, все языки зубрила. Сейчас вожу туристов по городам, участвую в переговорах. Куда пошлют… Даже за границей бываю часто. Раньше мне это казалось немыслимым, а сейчас ничего, в порядке вещей.

В это время официант на тележке прикатил их заказ. Достал бутылку вина и, держа ее в крахмальной салфетке, показал Андрею. Тот кивнул. Официант налил вино в бокал, подождал ритуала опробования и оценки дорогой жидкости, и когда Андрей снова кивнул, сервировал стол и удалился.

— Значит, не бедствуешь? — спросил Андрей, укладывая салфетку на колени и принимаясь за крабов.

— Нет, не бедствую. Женщина, которая знает, чего хочет, никогда не будет бедствовать, как ты выразился.

— Ты знаешь, чего хочешь?

— Да, знаю. Хочу жить и не думать о прошлом.

Бац! Еще один удар! Андрей невольно поежился. Оля еще раз явно дала понять, что продолжение «большой и чистой любви» невозможно.

Он сложил руки вместе и положил на них подбородок, разглядывая свою бывшую возлюбленную.

— Ты не замужем?

Она весело покрутила в воздухе чистыми растопыренными пальцами правой руки.

— А ты не женат? — встречный вопрос, заданный едким тоном.

— Нет, — покачал головой Андрей.

— Что, еще не позволяет мама?

Он вспыхнул. Обида наполнила сердце.

— А ты изменилась, Оля. Очень изменилась.

— Время идет. Все мы меняемся. К этому нас вынуждают суровые жизненные обстоятельства.

Она оживилась и, чуть наклонившись, спросила с усмешкой:

— Тебе было бы приятнее видеть меня все той же простушкой в немодных очках, роняющей горькие слезы о потерянной любви в пыльной тиши библиотеки? Тебе бы это немножечко польстило? Верно, Андрюша? Ты воображал себя сказочным Принцем, одарившим бедную Золушку своим вниманием. И Золушка должна была сохранить память об этом счастье до самой гробовой доски. И, конечно же, надеяться и ждать Принца. Увы, сказки не получилось. Не нужно, Андрюша, пытаться пролезть ко мне в душу в поисках того, чего уже там нет. Я действительно другая. Не та Оля, которая стояла на пыльном заплеванном перроне с болью в сердце. Теперь боли нет. Все прошло. И не нужно больше этой банальной чепухи, которую ты раньше так ненавидел и которой сейчас так уверенно пользуешься для того, чтобы ковырнуть пальчиком и посмотреть, а что у тебя там, Оленька, внутри? Не разгорится ли еще огонек при виде меня — любимого? Ведь, готова спорить, у тебя в кармане лежит какая-нибудь милая золотая вещица, которую ты наивно попытаешься мне вручить все с теми же банальными словами, что-то вроде: «Это лишь малая толика того, что я могу предложить в оправдание своего долгого отсутствия. Милая, я так виноват!».

Андрей сидел бледный как полотно. Люди за соседними столиками недоуменно смотрели в их сторону.

— Оля, прекрати! Что с тобой? — прошептал Андрей.

— Со мной? Все хорошо. А с тобой? Зачем все это, Андрей? Показать, что все еще любишь меня? Так это неправда. Вот скажи, сможешь сейчас влезть на стул и крикнуть: «Оля, я тебя люблю!». Слабо? Слабо! Потому что ты — выхолощенный, вымороженный, отштампованный московский денди! Мать отучила тебя бросать вызов всем и вся, если это нужно. Ты превратился в заурядность, в банальность с мешком денег!

Она встала, бросила две стодолларовые банкноты на стол и быстро направилась к гардеробу.

Андрей несколько секунд ошеломленно сидел на месте, но вспомнив, что жетон на их одежду был у него, ринулся вслед за ней.

Оля стояла в вестибюле, обхватив плечи руками и ни на кого не глядя. Андрей получил свой и ее плащ, осторожно приблизился к ней.

— Оля, зачем ты так? Зачем? — горестно спросил он, озадаченный ее неожиданной яростью.

Оля стояла к нему спиной, глядя на проезжавшие за зеркальным стеклом автомобили. Андрей почувствовал, как напряжены ее плечи, когда набрасывал плащ.

— И сердца боль унять словами невозможно,

И крик души, как крик в промозглой темноте,

Понять, казалось бы, несложно,

Но уши слышат, видимо, не те… — произнесла она так тихо, что Андрей еле разобрал.

— Ты что-то сказала?

Оля обернулась. В огромных серых глазах собралась влага. Она покачала головой.

— Нет, ничего. Отвези меня в гостиницу.

43

Андрей вернулся домой в совершенно подавленном состоянии.

Маргарита Львовна, пытавшаяся выяснить, в чем дело, так и не добилась от сына вразумительного ответа.

Андрей не знал, как расценивать неожиданную Олину истерику в ресторане.

Или она лукавила, что в ее сердце нет больше «огонька», нет больше никаких чувств к нему?

Когда-то он любил ее так, как никого потом. Да и сейчас любил! И хотел показать это. Почему же она оттолкнула его? Что им мешало начать все с начала? Гордость? Обида? Странная смесь ненависти и подспудной любви? Что?

Андрей не знал этого тогда.

44

Он не находил себе покоя. Тяжесть на душе не давала дышать, спать, есть. Все валилось из рук.

В университете должны были вот-вот начаться занятия после обычного «картофельного десанта» на поля страны. Но мысли Андрея были далеки от учебы. Он не мог все оставить так. Не мог. Хотел что-то доказать себе… ей.

Наконец Андрей решил позвонить Оле. Она ответила. Он попросил еще об одной встрече.

— Хорошо, — согласилась Оля. — Тогда давай сегодня. Завтра я улетаю с группой в Лондон на переговоры.

45

Андрей тщательно готовился к этой встрече. Даже тщательнее, чем когда-либо. Это была решающая встреча. Возможно, последняя, если у него ничего не получится.

В комнату тихо вошла мать.

— Я знаю, ты опять встретил ее, — вздохнула она. — Андрей…

— Не нужно, мама! — перебил он ее раздраженно, пытаясь завязать дрожащими руками галстук. — Ты достаточно постаралась в свое время. Не нужно начинать снова.

— Я ничего не начинаю, — Маргарита Львовна повернула его к себе, ловко взялась вязать узел. — Просто я хочу, чтобы ты сегодня не ехал в город.

— Мама!

— Послушай! На улицах стреляют! Андрюша, это очень серьезно! Я не буду тебе больше ничего говорить. И возражать против твоих с ней отношений не буду. Можешь привести ее сюда…

— Нет! — сказал Андрей, как отрезал. — Чтобы ты наговорила ей гадостей, как тогда? Оставь, мама!

— Андрей!

Но он уже был на площадке.

Потом Андрей жалел, что не послушался мать на этот раз.

46

Как иногда удивительно развиваются события в этом мире. Люди случайные, ни в чем не повинные и ни о чем не подозревающие, оказываются втянутыми в жуткие дела и кровавые преступления. Они становятся жертвами, приносимыми на алтарь чьих-то жестоких идей, гнусной алчности и властолюбия сильных мира сего. И они гибнут, эти незаметные люди. Гаснут, как свечи. Ведь известно, что зло не любит света.

В ту ночь, с воскресенья на понедельник 3–4 октября 1993 года, в огромном городе вновь столкнулись лоб в лоб человеческие амбиции и жажда власти. Прозвучали выстрелы. Пролилась кровь.

Газеты, вышедшие уже после основных трагических событий, пестрели аршинными заголовками. В статьях клеймили «красно-коричневых», обвиняли всех и вся в трагедии, но прошло немного времени, и главные действующие лица, в которых тогда плевали и которые посылали народ под пули, уже мило улыбались с экранов телевизоров, словно не было слез матерей, горя…

Впрочем, сейчас мало кого волнует то, что происходит за стенами дома, квартиры. Люди утром вставали, завтракали и шли на работу, аккуратно обходя трупы, будто это самое обычное на свете дело — встретить по дороге на работу труп.

Однако сотни и тысячи остальных горожан с любопытством наблюдали за развитием основных событий: конечно, когда еще такое увидишь? В основном, страдали они.

Снайперы имели неповторимую возможность проявить свое «мастерство» на живых «мишенях».

Очевидцы утверждали, что во время стрельбы было совершенно непонятно, кто в кого стреляет. Скорее всего, пули рикошетили от бетонных стен домов и летели сами по себе — в любопытную толпу.

Удивительное существо воспитало наше государство! Хомо бесчувственный, вероятно, его можно назвать именно так. Это существо готово с разинутым ртом наблюдать, как пули срезают собрата, и одновременно обсуждать, кто же это такой меткий стреляет?

Погибали подростки. Люди шли на звуки стрельбы, как на представление. Тихими и темными переулками они подходили к самому месту событий. Когда танки стреляли по Белому дому, зеваки едва не заглядывали в жерла их пушек.

Бригады «скорой помощи» оказывались благоразумнее. Некоторые категорически отказывались подбирать раненых под огнем невидимых стрелков, предпочитая прятаться за стенами домов.

После телевидение показало интервью с матерями и близкими погибших. Кусочек металла, пущенный преступной рукой, ворвался в их судьбы, исковеркав и превратив жизнь живых в один отчаянный вопрос — за что?

Корреспонденты «Комсомолки» писали в первом же номере, вышедшем 5 октября 1993 года: «Перебежками добираемся до девятиэтажного дома на К-м переулке. У подъезда палка с белым флагом на конце и тянется кровавый след. На третьем этаже жильцы рассказали нам подробности: убита девушка лет 18, а возле нее долго сидел и плакал какой-то парень».

«…панорама парка перед Белым домом. В 20 метрах от ограды, уткнувшись лицом в листву, лежит человек в черном тренировочном костюме. На восьмом этаже нам сказали: «Все кричал, ворочался и кричал. Два часа назад умер».

Люди из окон наблюдали, как умерла девушка и как медленно истекал кровью человек!

Даже не поленились засечь время!

Воистину, непонятные существа — люди!

47

Оля была смертельно ранена… Андрей отговаривал ее идти на выстрелы, но она пошла…

Это случилось в каком-то переулке, в который они забрели. Увидев стонущего человека, как раз перед парком, она хотела броситься к нему, но откуда-то со стороны Белого дома ударила автоматная очередь.

— Сумасшедшая! Идиотка! Тебе жить надоело? — закричал на нее Андрей, оттянув обратно за спасательную стену. — Тут стреляют, дура! Пошли отсюда. Пусть они хоть руками друг друга передавят, нам то что? Я прошу тебя!

— Что же с тобой случилось, Андрей? — вдруг произнесла она с сожалением. — Я так зачитывалась твоими письмами! Ты куда-то шел, что-то делал! А сейчас? Куда ты идешь сейчас? И куда зовешь меня вместе с собой? Целый вечер ты говоришь только о себе! Посмотри на себя! — Оля яростно толкнула его в грудь. — Посмотри! Осторожный, самодовольный, серенький бюргер и сын бюргеров! Оставь, Андрей! Оставь!

Она вырвалась из его рук и скрылась в темноте, что-то ища. Андрей увидел ее уже с какой-то палкой, к которой она привязала свой белый шарф.

Не обращая внимания на Андрея, она устремилась к раненому, махая своим импровизированным флагом.

А Андрей стоял, не смея ее удерживать. И тут… Пуля пробила ей грудь. С фонтанчиком крови и кусочками плаща она прошла навылет. Он видел это… Как в замедленной съемке… Мерзкий шлепок — и Олю буквально опрокинуло на асфальт.

«Как? Почему? За что?» — пронеслось у него в голове.

Андрей стоял у стены, укрытый в переулке, а она лежала на мостовой, как сломанная кукла.

— За что?

Он медленно опустился на колени и пополз к ней. Ощупал.

Ему трудно было дышать, словно пуля попала и в него. Глаза заливали слезы отчаяния.

…Воздух свистел где-то под блузкой. У сердца…

Он вспомнил, что нужно закрыть чем-то… входное и выходное отверстия от ранения…

Андрей плакал, лихорадочно отрывая плотные листки из блокнота, и все повторяя:

— Что вы делаете, люди? За что, люди? За что?

Оля умерла через несколько минут так и не приходя в сознание.

А Андрей плакал, прижимая к себе неподвижное тело…

В темных окнах громадной коробки мелькали равнодушные призраки.

48

…Андрей прислушался к голосу, звучавшему из динамиков электрички. Следующая была его остановка — Млыновка.

Он все еще не понимал, почему баба Зоя позвала его через столько лет, ведь он предал Олю даже потом, после ее смерти. (Олю забрали из Москвы соседи из Млыновки. Больше родственников, кроме старенькой бабы Зои, у нее не было.) Он не поехал ни на похороны, ни на поминки, ни в последующие поминальные даты. Андрею было стыдно. Стыдно смотреть в глаза тех, чьи ожидания он тоже обманул. И еще ему было страшно увидеть Олю еще раз… уже неживой. Страшно ощущать горе потери так близко и всеобщее осуждение.

То время, четыре года назад, было для него самым страшным. Андрей впал в жесточайшую депрессию и только благодаря матери постепенно успокоился, смирился, снова начал жить.

И вот, через четыре года после смерти Оли, пришла телеграмма от человека, который знал его так мало и у которого было больше всего причин ненавидеть его, но этот человек позвал Андрея. И Андрей не мог ему отказать.

«Прыпынак Млынаўка», — прохрипел динамик.

Андрей, переступая через ноги сидящих, вышел в тамбур.

Электричка затормозила. Двери с шипением разошлись.

Он вышел на перрон, освещенный фонарями, как тогда, семь лет назад. Дорогу Андрей помнил. По дорожке, мимо сосенника, по темным улицам. Апрельский вечерний морозец прихватил дорожную грязь и лужицы, припорошил инеем прошлогоднюю траву. Серые заборы, светлые окна — все по-старому, ничего не изменилось, только у дороги кое-где виднелись столбики водяных колонок, которых тогда не было.

Вот и угловой дом бабы Зои. Одно окно светится.

И тут ему вдруг показалось, что там, в доме, ждет его Оля. Ждет давно. И Андрей не понимал, почему так долго не приезжал.

Воспоминания хлынули безудержным потоком — Кастрюковский луг, сено, оранжевое солнце, ручеек-речка Вилька, запах лета, девичьи податливые губы, чувство бесконечного полета и счастья, казавшегося вечным… Почему он не вернулся сюда, под эту крышу, если здесь обитало его счастье? Почему?

(«…серенький бюргер и сын бюргеров…»)

Андрей без сил прислонился к забору. Дыхание перехватило, голова закружилась. Только через минуту ему удалось справиться с вихрем чувств. Он открыл старую калитку. Никто не бросился ему под ноги с тявканьем. Во дворе тихо. Двери сарая и курятника открыты. Какой-то страшный, нежилой дух витал над этим местом.

Андрей поднялся по грязным ступенькам на темную веранду. Пахло мерзлой картошкой и прокисшей капустой. Он дернул дверь, вошел в теплую внутренность дома. На полу не было плетеных дорожек. Тихо. Из глубины дома льется свет. Андрей оставил сумку у порога, пошел туда, где был свет… и увидел бабу Зою. Она лежала на постели, чуть приподнятая подушками. У изголовья кровати горела лампа. Рядом с кроватью стол, заставленный лекарствами и питьем. В комнате было чисто и тепло.

Андрей подошел ближе, опустился на колени у ее постели. Баба Зоя открыла глаза, посмотрела невидяще в потолок.

— Баба Зоя, это я, Андрей.

Она повернула голову. Лицо ее еще больше сморщилось, а из глаз потекли скупые старческие слезы.

— Андрэйка, сынок, захварэла я… Думала, не дачакаюся ўжо. Каб яна прапала, немач гэта праклятая, — заговорила она неожиданно по-белорусски. — А ты ж, мой хлопчык! Не бачыліся даўно… Схуднеў як, ссунуўся…

Сам еле сдерживая слезы, Андрей улыбнулся: белорусский иногда казался забавным языком.

— Тое лета яшчэ адвалацэндалась, а ўзімку ўжо і ногі адняліся, і языком ледзве варушыла. Потым палепшала, але чую — смертухна мая ідзе… блізка… дакранаецца, аж у грудзях захланае… Цябе чакала, Андрэйка. Вы ж з Волечкай маёй, нібы два пальчыкі на адной руцэ. Такая мне радасць на старасць…

Слушая старуху, Андрей усиленно сглатывал стоявший в горле горький ком. Хотелось обнять эту святую женщину, которую не озлобили ни люди, ни годы, простившую ему все — и бегство, и предательство, и гибель единственно родного человека, которого по всем законам бытия никак не должна была пережить.

И горько, и сладко, и страшно сделалось Андрею. Не видел он еще таких людей. Не знал, что есть они. А оказалось, есть!

— Сыночак у цябе ёсць, Андрэйка. Сыночак, — сказала баба Зоя, потянувшись к нему с подушек. — Шэсць годзікаў ужо. У школку скора. Волечка прасіла не казаць, ну я і маўчала. Зараз нельга — адыходжу, хто за хлопцам даглядзіць? Не ў дзіцячы ж дом пры жывым бацьку!

Андрей задохнулся, зашарил глазами по морщинистому лицу бабы Зои.

— Сын? У меня сын?

— Так, так, Косцікам завуць. Волечка як памерла, яму два годзіка было…

Не сказала! Почему же Оля так ничего и не сказала? Почему? Да что же это такое! Шесть лет он ничего не знал!

Во дворе послышались шаги. Кто-то вошел.

— Теть Зой! Ты спишь? Извини, что мы так поздно. Я по дороге к Ане забежала, а потом этого разбойника искала. Оки с Любкиным оглоедом за станцию ходили. Еле выловила!

— И ничего не за станцию, — раздался детский голосок, — мы только у леса были.

Андрей поднялся с колен и вышел в зал.

Женщина ввела краснощекого малыша и замерла на пороге.

— Ой, здравствуйте!

— Здравствуйте, — кивнул Андрей, глядя только на кроху у ее ног.

— Привет! — весело поздоровалась кроха, по-детски картавя букву «р». — А ты кто?

Повисла неловкая пауза. Потом Андрей, сам удивляясь, что такие слова может произносить, сказал, смущенно пожав плечами:

— Я? Наверное, я буду твоим отцом.

На Андрея смотрело его же собственное маленькое лицо с огромными Олиными серыми глазами.

Через секунду дом огласил радостный вопль:

— У-р-р-ра!

49

Отец, держа сына за руку, пробирался между крашеными могильными оградами.

Ветреный апрель тащил по небу свинцовые тучи, но уже не охватывал стылым холодом. Мягко шуршала прошлогодняя трава. Тихо покачивались голые, но вот-вот готовые «взорваться» листочками, березы у старого края кладбища.

Отец и сын наконец нашли вертикальную мраморную плиту без оградки с фотографией и надписью:

«Филипович

Ольга Викторовна

24.03.1970 г. — 3.10.1993 г.

От безутешной бабушки».

— Тут лежит наша мама, да? — подергал руку Андрея Костик.

— Да. Мы постоим тихонько и попросим, чтобы она простила твоего папу, ладно?

— Ладно, — шепнул малыш с недетской серьезностью.

Только сейчас Андрей понял, какую боль носил в сердце и как упорно не хотел замечать эту боль. Понял, какое счастье подарила ему судьба и каким глупцом он оказался, легкомысленно упустив его, потеряв в суетности мира, со всеми его потрясениями, соблазнами и чудесами, самое главное — любящее сердце…

Андрей присел, потрогал песок на могиле.

Он не замечал своих слез и только бормотал четверостишие, которое вдруг вспомнил, хотя слышал его очень давно и не очень отчетливо:

— И сердца боль унять словами невозможно,

И крик души, как крик в промозглой темноте,

Понять, казалось бы, несложно,

Но уши слышат, видимо не те…

Зоя Михайловна, старая учительница, которую знали и любили все в поселке, умерла через три дня.

Андрей увез сына в Москву, но через несколько месяцев продал свое дело, квартиру и поселился в Минске.

Еще через год он женился на замечательной женщине Тане, которая была в Млыновке сиделкой для больной бабы Зои и нянькой для Костика. У них родились еще две девочки.

Сергей Петрович Коротков ушел от жены к той, которая все это время любила его и ждала.

Маргарита Львовна стала во главе одной из префектур города и никогда не подавала вида, что тяготится одиночеством.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анна Климова
И сердца боль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49