Николай Лузан

Контрразведка. Тайная война

95-летию отечественной военной контрразведки посвящается

Глава первая

Особый отдел начинает и выигрывает

События лета и осени 1918 года стали тяжелым испытанием для власти большевиков в России. Против молодого советского государства, казалось, ополчился весь остальной мир. Вслед за мятежом левых эсеров в Ярославле и Рыбинске командующий Восточным фронтом генерал М. Муравьев открыл его для восставшего 40 тысячного чехословацкого корпуса.

Бывшие военнопленные: чехи, словаки, венгры, получившие от советской власти свободу и разрешение для проезда на Дальний Восток, чтобы затем во Франции начать боевые действия против Германии, стали заложниками в большой игре, которую начали страны Антанты на российском поле.

11 мая 1918 года в Лондоне в резиденции Дэвида Ллойд Джорджа, премьер-министра Великобритании, состоялось секретное совещание с участием ведущих министров. На нем было принято решение «рекомендовать правительствам стран Антанты не выводить чехов из России», а снабдить их оружием, выделить для командования опытных генералов и использовать в качестве интервенционистских войск.

Решение было поддержано в Париже и Вашингтоне. Оставалось только найти исполнителя в большевистской России. Долго искать не пришлось. Более подходящей кандидатуры, чем один из лидеров большевиков Л. Д. Троцкий, как бы парадоксально это ни казалось, не существовало. Лев Троцкий был слишком многим обязан всесильному советнику президента США Вудро Вильсона — Эдварду Хаусу по прозвищу Полковник Хаус, автору плана раздела России.

Революция революцией, а бизнес есть бизнес! Троцкий, не без помощи спецслужб США и Великобритании перебравшийся из Нью-Йорка в кипящий, словно паровой котел, революционный Петроград, с присущим ему напором взялся отрабатывать деньги, вложенные в него американскими и британскими толстосумами. Но это уже другая, требующая отдельного повествования, история.

А тогда, в конце весны 1918 года, Троцкий только и ждал подходящего случая, чтобы взяться за выполнение «плана Полковника Хауса». Вскоре такой случай представился. 25 мая в Челябинске произошла массовая драка между чехами и венграми. На фоне кровавой Гражданской войны, полыхавшей на необъятных просторах России, в которой ежедневно гибли тысячи людей, несколько раненых и покалеченных ничего не значили. Но не для Троцкого. Этот инцидент, скорее бытовой, чем военно-политический, стал для него удобным предлогом, чтобы спровоцировать чехов на вооруженный мятеж.

В тот же день Троцкий издал приказ, в котором говорилось: «Каждый чехословак, найденный вооруженным… должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором найден хотя бы один вооруженный солдат, должен быть выгружен из вагонов и заключен в концлагерь». Эти угрозы-требования не оставляли чехословакам выбора: они взялись за оружие.

Спустя полтора месяца в руках чехословацкого корпуса оказались большая часть Сибири, Урал и такие стратегически важные центры на Волге, как Казань и Самара. В Лондоне, Париже и Токио, видимо, посчитали, что дни большевистской России сочтены, и поспешили урвать свой кусок от лакомого русского пирога. На севере британо-французский экспедиционный корпус захватил Архангельск и начал продвижение к Петрозаводску. Японские войска оккупировали Дальний Восток. В Закавказье немцы и англичане, опираясь на поддержку националистических сил (мусаватистов — в Азербайджане, дашнаков — в Армении и меньшевиков — в Грузии), привели к власти марионеточные правительства. Войска белоказаков под командованием генерала П. Краснова двинулись на Царицын (Волгоград. — Прим. авт.), чтобы отрезать Москву и Петроград от бакинской нефти и хлеба южных районов страны.

Территория, контролировавшаяся большевиками, уменьшалась, словно шагреневая кожа. Им оставалось надеяться только на чудо. И оно произошло. Обращением от 25 октября (7 ноября по новому стилю. — Прим. авт.) 1917 года к гражданам России они перевернули страну. Это обращение заняло всего четверть газетной страницы, но по своему значению перевесило все многопудовые решения Временного правительства и заслуживает того, чтобы привести его полностью.

«К ГРАЖДАНАМ РОССИИ!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

25 октября 1917 г., 10 ч. утра».

Россия Романовых, Россия Керенского, бросившая гнить в окопы миллионы крестьян и рабочих, истерзанная бессмысленной и жестокой войной, ставшая в тот день советской, поднялась с колен. Теперь они — безродные Иваны и Марьи — бились не на жизнь, а насмерть за власть, которая дала им то, о чем их предки мечтали столетиями — свободу от эксплуататоров и землю в безвозмездное пользование!

Созданная для защиты Советской власти 23 февраля 1918 года Рабоче-крестьянская Красная армия (РККА) спустя всего четыре месяца насчитывала свыше 500 тысяч бойцов. Идея всеобщего равенства и братства, провозглашенная партией большевиков, оказалась настолько сильна, что в ее ряды влилось около 20 тысяч добровольцев из числа болгар, венгров, чехов, словаков и немцев. Важную роль в становлении РККА сыграли господа голубых кровей, цвет императорской армии: 250 генералов и 400 офицеров Генерального штаба пере шли на строну большевиков и продолжили службу в Красной армии. В их числе были такие широко известные и авторитетные в армейской среде военные деятели, как граф А. Игнатьев, генералы Н. Потапов, А. Самойло, А. Свечина и многие другие.

При их поддержке, а также поддержке народа, поверившего обещаниям советской власти, бывшие прапорщики, мичманы и есаулы — М. Тухачевский, В. Блюхер, С. Буденный, П. Дыбенко — одержали верх в войне с царскими генералами, адмиралами и атаманами — Л. Корниловым, А. Колчаком, А. Калединым, А. Деникиным, П. Врангелем и полчищами иностранных интервентов — 13 стран Антанты. Советская власть, которой в октябре 1917 года многие «пророки» предрекали всего несколько дней, от силы месяц, не только устояла, но и всерьез и надолго утвердилась на громадном пространстве от Одессы до Владивостока.

Свой вклад в ее становление внес Особый отдел ВЧК (ОО ВЧК), образованный 19 декабря 1918 года. В тот день бюро ЦК ВКП (б) приняло решение объединить структуры ВЧК и Военного контроля, осуществлявшие разведывательную и контрразведывательную работу в частях Красной армии, в единый орган — Особый отдел. С того времени — уже в течение 95 лет — 19 декабря отечественные военные контрразведчики отмечают свой профессиональный праздник.

Организационно Особый отдел наряду с Иногородним и Транспортным отделами вошел в состав ВЧК. По рекомендации бюро ЦК ВКП (б) на должность его руководителя был предложен М. Кедров — авторитетный большевик с большим дореволюционным стажем. 26 декабря Реввоенсовет республики с участием Л. Троцкого И. Вацетиса, С. Аралова и Ф. Костяева утвердил его кандидатуру.

4 января 1919 года в приказе № 1 Кедров потребовал от руководителей фронтовых и окружных органов Военного контроля и ЧК немедленно приступить к их слиянию и образованию фронтовых и окружных особых отделов. Одновременно с организационной была начата работа по созданию необходимой нормативной базы для деятельности военной контрразведки в войсках.

3 февраля 1919 года Председатель ВЧК Ф. Дзержинский рассмотрел «Положение об Особом отделе при ВЧК и его местных органах», предложенное Кедровым и другим членом Коллегии — М. Лацисом, и согласился с ним. Спустя три дня, 6 февраля, оно было одобрено на заседании Президиума ВЦИК. «Положение» закрепляло правовой статус Особого отдела в системе ВЧК, устанавливало вертикаль подчиненности, определяло систему ведомственного и партийного контроля.

В качестве основных задач перед военными контрразведчиками стояли: борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте, а также организация работы на территориях, временно оккупированных иностранными войсками или находящихся под контролем вождей Белого движения.

Времени на раскачку у руководителей и сотрудников Особого отдела ВЧК не оставалось. Тяжелейшее положение, сложившееся на фронтах, требовало от них незамедлительных действий. В июле 1919 года войска главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерала А. Деникина начали генеральное наступление на Москву. В августе под ударами белополяков части Красной армии оставили Минск и Киев. Изнутри им оказывала помощь так называемая пятая колонна — разномастная контрреволюция.

Особистам, так вскоре в войсках стали называть сотрудников военной контрразведки, приходилось на ходу наряду с мероприятиями организационного характера разворачивать работу по выявлению и ликвидации контрреволюционной и шпионской деятельности. Только за первые полгода своего существования особые отделы осуществили ряд крупных операций по защите Красной армии от подрывных акций иностранных спецслужб и сил контрреволюции.

В январе ОО ВЧК Южного фронта была выявлена и ликвидирована подпольная контрреволюционная организация «Орден романовцев», занимавшаяся вербовкой и отправкой бывших офицеров из Москвы и Петрограда на Дон к Деникину.

В мае сотрудники военной контрразведки Петроградского гарнизона, Балтфлота и ПетроЧК подавили попытку мятежников повернуть орудия кораблей и фортов Кронштадтской крепости против частей Красной армии и открыть фронт войскам Юденича.

В июле особисты вскрыли крупную шпионскую сеть в Полевом штабе республики из числа военспецов. Они работали сразу на три разведки: британскую, французскую и польскую.

Особое место в операциях военной контрразведки заняла та, начало которой положили сотрудники Особого отдела Западного фронта. Ведущая роль в ней принадлежала особоуполномоченному ОО ВЧК А. Артузову (Фраучи. — Прим. авт.) В ней, пожалуй, впервые особисты задействовали весь классический арсенал, характерный для работы зрелой спецслужбы.

Время и место действия операции — 1920 год, Западный фронт. Красная армия на территории Белоруссии и Украины вела тяжелейшие бои с белополяками. В ее тылу действовала широко разветвленная нелегальная разведывательная сеть польских спецслужб «Польская организация войсковая» (ПОВ — подпольная военная организация, созданная в годы Первой мировой войны в целях борьбы за освобождение польских территорий из-под владычества Российской империи. — Прим. авт.), направляемая 2-м отделом Генштаба (военная разведка). Ее щупальца дотянулась до Москвы и Петрограда.

Оперативная информация о деятельности польской разведки поступила в Особый отдел ВЧК весной 1920 года после задержания и допросов нескольких агентов. Из их показаний следовало, что в Москве и Петрограде в течение последних месяцев успешно действовали две резидентуры. В столице ее возглавлял некий поручик Игнатий Добржинский, более известный среди агентов под псевдонимом Сверщ (Сверчок). Судя по тем отрывочным сведениям, которыми располагали контрразведчики, ему удалось создать серьезные разведывательные позиции среди сотрудников ряда советских государственных учреждений и наладить получение важной военно-политической информации.

В условиях войны с Польшей для ОО ВЧК на тот период более ответственной задачи, чем найти и обезвредить вражеского резидента и его агентов, не существовало. На поимку не уловимого Сверчка были брошены значительные силы. Первыми на его след вышли особисты Западного фронта. В Орше в их поле зрения попала курьер московской резидентуры Мария Пиотух. Но Артузов не стал спешить с арестом, и за ней установили наружное наблюдение. Вскоре Пиотух вывела контрразведчиков на конспиративные квартиры польской разведки в Москве и на ряд ее агентов. Теперь особистам оставалось только запастись терпением и ждать, когда в квартире-ловушке «затрещит» Сверчок.

Наконец неуловимый резидент засветился в одном из адресов. Несколько суток засада терпеливо дожидалась его появления, а он, будто почувствовав грозившую опасность, затаился. Всю ночь особисты провели в ожидании, а неуловимый Сверчок так и не «затрещал». Наступило утро. Под лучами яркого летнего солнца быстро рассеялся туман, а вместе с ним растаяла и надежда на то, что резидент появится «в адресе».

За окнами конспиративной квартиры неспешно текла жизнь московского дворика. Изредка ее нарушал зычный голос: «Точу ножи, топоры и ножницы!» Уже который день, как точильщик облюбовал проходную арку и, прячась в ее тени от жгучего солнца, лениво лузгал семечки. В очередной раз его голос заставил хозяек вспомнить про ножи и ножницы. Правда, на этот раз он, то ли забыв, то ли разомлев от жары, не упомянул про топоры.

Это был сигнал. Контрразведчики проверили оружие и подтолкнули в прихожую бледного, как мел, хозяина конспиративной квартиры. Тот на негнущихся ногах доплелся до двери и в изнеможении прислонился к стене. Прошла минута, другая, и звенящую тишину нарушил условный стук. Хозяин квартиры непослушными руками повернул ключ и открыл дверь.

На пороге стоял он — резидент Сверчок. Цепким взглядом Добржинский осмотрел коридор. Холод рукояти нагана придал ему уверенности. Он шагнул в квартиру. За спиной предательски лязгнул замок. Лампочка в конце коридора печально подмигнула и погасла.

В следующее мгновение полумрак рассекла яркая полоска света и упала на лицо хозяина. Оно напоминало маску. Добржинский все понял. Отшвырнув предателя, он выхватил из кармана наган и бросился вперед. Звон разбитого оконного стекла и треск досок — это было последнее, что услышали контрразведчики. След польского резидента, казалось бы, навсегда затерялся в огромной Москве…

Но далеко уйти ему не удалось. Сработали ловушки, поставленные на других явочных квартирах.

Ксендз Гриневский, оказавшись перед выбором: служить Господу на небесах или чекистам на грешной земле, выбрал последних. 25 июня 1920 года на его квартире угодил в засаду другой агент польской резидентуры — служащий броневых частей Московского военного округа некий Гржимайло. Ему тоже, как и Добржинскому, удалось вырваться из засады. Во время погони и завязавшейся перестрелки он был убит неподалеку от Никитских ворот Кремля. При нем обнаружили любопытный документ, из которого следовало, что он являлся членом «Московского охотничьего общества». Но чекистов заинтересовало больше другое: в записях Гржимайло в числе «охотников» числился и Добржинский. Новая ниточка в поиске, в конце концов, привела их к польскому резиденту. На этот раз ему не удалось убежать. Его взяли без единого выстрела. Но праздновать успех Артузову и его подчиненным так и не пришлось.

Добржинский молчал, а большая часть его агентов все еще оставались на свободе и продолжали действовать. Идейный противник советской власти и «военная косточка», свято чтивший кодекс офицерской чести, он категорически отказывался давать показания. Интенсивные допросы и даже угрозы смертью не дали результатов. Но в контрразведке так же, как и в разведке, главное — поединок умов. И в этом Артузов оказался более искусным, чем Добржинский. Он изменил тактику допросов. Теперь они походили скорее на спор двух идейных противников. Такой подход оправдал себя. Артузов нашел путь не только к уму, но и к сердцу польского резидента.

Спустя много лет, 22 марта 1937 года, Артур Артузов так вспоминал о том поединке с Добржинским:

«Дело Сосновского» (эту фамилию Добржинский взял себе после перехода на службу в ОО ВЧК. — Прим. авт.) было немаленьким делом ВЧК. За него я получил орден. Я знаю, что Дзержинский советовался с Лениным по этому делу…

В 1920 году во время войны я поймал Сосновского, который был главным резидентом польского штаба на советской территории. Во что бы то ни стало я должен был добиться его показаний и выдачи его большой сети польских офицеров и прочих шпионов.

При арестах эти молодые польские патриоты отстреливались и не сдавались живыми (так был убит один помощник Сосновского. Его мы выследили еще до поимки Сосновского).

Сосновский был первый, кого т. Карин при аресте неожиданно схватил за руку и не дал ему возможности стрелять. От показаний Сосновского зависела судьба военной польской разведки во время войны 1920 года.

И я добился показаний. Причем помогли не угрозы (они не действовали), а сила аргументов Ленинской партии.

Дзержинский разрешил обещать Сосновскому — не стрелять идейных пилсудчиков из его людей, а выпустить в Польшу под честное слово — не заниматься больше шпионажем против нас.

На этом условии Сосновский дал свои показания. Мы сыграли на его революционном романтизме и сняли польскую сеть. Обещание было приказано выполнить. Несколько польских офицеров были выпущены после политической обработки…»

Для них, революционных романтиков, к каковым, вне всякого сомнения, относились и Артузов с Дзержинским, честное слово имело свою — и весьма высокую — цену. Дав его Добржинскому, Артур Христианович рассчитывал этим не только нейтрализовать польскую разведывательную сеть. Он смотрел гораздо дальше. В лице польского резидента Артузов увидел не просто профессионала с незаурядными способностями, но и глубоко порядочного человека. Такой, став союзником советской власти, мог принести значительную пользу в решении и тактических, и стратегических задач. При достижении этой цели Артузов, выбрал, пожалуй, единственно правильный путь. Противника, которого нельзя ни купить, ни запугать, можно сделать своим союзником лишь силой убеждения и личного обаяния.

Ради этого Артузов не жалел ни времени, ни сил. Дело сдвинулось с мертвой точки, когда он подключил к допросам-беседам с Добржинским видного деятеля ЦК Компартии Польши Ю. Мархалевского. Авторитет бывшего узника царских тюрем и блестящие полемические способности Юлиана произвели сильное впечатление на Игнатия. Под воздействием бесед с Мархалевским он стал менять свои взгляды на то, что происходило в России и в Польше.

Позже Добржинский так вспоминал об этом: «…Больше допросов не было, меня начали воспитывать, повезли в Кремль к Мархалевскому. В Кремль меня повез на машине один Артузов… Мархалевский произвел на меня сильное впечатление. Говорили о Польше, о Пилсудском. Я в тот момент считал его коммунистом без пяти минут. Мархалевский разъяснил мне, что это не так».

Беседы Артузова и Мархалевского с Добржинским продолжались и вскоре дали результат. Постепенно во взглядах польского резидента стали происходить изменения в оценке того, что раньше совершал он сам и его агенты. Настал момент истины: Артур Христианович посчитал, что пришло время для главной беседы. Опираясь на порядочность Игнатия и неприятие им тактики и методов действий польских диверсионных отрядов, жертвой которых в большинстве случаев становилось мирное население, он предложил: «Под честное слово не подвергать репрессиям тех агентов, кто выполнял задания из идейных соображений, и отдать под суд только тех, кто сотрудничал за деньги, в ответ на его признательные показания».

Добржинский, считавший свою участь предрешенной, вряд ли ожидал такого поворота в деле. Сам далеко не новичок в разведке, имевший на личном счету десятки вербовок агентов, он находился в сомнениях, а когда честное слово Артузова подтвердил Дзержинский, что «после проведения следствия и установления полной картины деятельности резидентуры все агенты, являющиеся польскими гражданами, будут высланы за пределы РСФСР», Добржинский заговорил.

Свое обещание Дзержинский с Артузовым сдержали. Именно это предопределило отношение Игнатия к советской спецслужбе и его будущую судьбу. Из ярого противника он превратился в надежного союзника.

Первое задание, которое ему предстояло выполнить, было связано с ликвидацией второй польской резидентуры, действовавшей в Петрограде. Ее резидент Виктор Стацкевич, работавший на центральной военной радиостанции и использовавший ее для связи со 2-м отделом польского Генштаба, насколько знал Добржинский, тяготился сотрудничеством с «двуйкой» и сочувствовал большевикам. Перед чекистами открылась еще одна уникальная возможность взять под свой оперативный контроль и эту агентурную сеть.

По согласованию с Дзержинским Артузов вместе с Добржинским выехали в Петроград. Там Игнатий провел подготовительную беседу со Стацкевичем, в результате которой тот сам пришел в номер гостиницы, где остановился Артузов.

В разговоре с чекистом Стацкевич сообщил известные ему сведения о резидентуре и выразил согласие сотрудничать с ВЧК. Таким образом, к концу июля 1920 года польская разведывательная сеть в центральной части России перестала существовать, а в жизни и судьбе Игнатия Добржинского наступил новый и важный этап.

По ходатайству Артузова он был зачислен в состав опергруппы как сотрудник для особых поручений ОО ВЧК. В целях конспирации и собственной безопасности Игнатий взял себе фамилию Сосновский и до конца жизни носил ее. В августе вместе со Стацкевичем и Артузовым он выехал на Западный фронт и приступил к выполнению очередного задания, на этот раз связанного с проникновением в нелегальные структуры «Польской организации войсковой» (ПОВ).

К тому времени обстановка на Западном фронте серьезно осложнилась. Правительство Пилсудского, опираясь на поддержку белогвардейцев и политических кругов Великобритании и Франции, предприняло попытку свергнуть власть большевиков. Против Красной армии были брошены все резервы. Ее тяжелое положение на фронте осложнялось активной разведывательно-повстанческой деятельностью ПОВ в тылу. В связи с этим Сосновский и Стацкевич вынуждены были приступить к выполнению задания немедленно. Они пошли по кратчайшему и весьма рискованному пути — искать себе помощников среди актива организации.

Опытный оперативник и тонкий психолог, Игнатий знал, как подобрать ключ к сердцу человека, пусть даже противника — пленным членам ПОВ. Не только яркий дар убеждения, но и собственный пример стал весомым аргументом для многих из них. После нескольких дней бесед на сторону чекистов перешли два, а затем еще три человека. Опираясь на эту группу, Сосновский приступил к реализации оперативного замысла по проникновению в нелегальные структуры ПОВ.

Возможно, где-то удача, а скорее всего, профессиональный опыт и знание изнутри особенностей работы польской спецслужбы вывели группу Сосновского на одно из ключевых звеньев нелегальной сети ПОВ, так называемую «боевку». По заданию польской разведки ее агенты-боевики готовили террористический акт против командующего Западным фронтом М. Тухачевского. Благодаря помощи Юны Пшепилинской, которую привлек к сотрудничеству Игнатий (впоследствии она стала его женой. — Прим. авт.), особисты своевременно получили информацию о ходе подготовки покушения и сумели его предотвратить.

С помощью других помощников из числа членов ПОВ Сосновскому и Стацкевичу удалось выявить еще ряд польских агентов и диверсантов. В процессе последующей разъяснительной работы с ними, проводившейся Артузовым и Сосновским, некоторые из них «идейно разоружились» и перешли на сторону советской власти. Такой поворот в операции подтолкнул контрразведчиков к новому и неординарному ходу. По согласованию с руководством ВЧК Артузов с помощью Сосновского решил нанести еще один мощный, на этот раз пропагандистский, удар не только по польской разведке, но и по армии.

В первых числах октября 1920 года над окопами польской армии несколько дней кружил старенький «Фарман». Из него на головы солдат и офицеров вместо бомб сыпались тысяч листовок. Это было «Открытое письмо к товарищам по работе в ПОВ — офицерам и солдатам польской армии, также студентам — товарищам по университету от Игнатия Добржинского». В нем он призывал:

«Еще минуту назад я находился на вашей стороне, вместе с вами я был обманут словами «Родина», «независимость», «свобода и счастье народа», лозунгами, содержание которых было и есть «капиталистические прибыли за счет трудящихся масс», «ложь», «темнота и нищета». Я имею право и обязанность немедленно после свободного и решительного перехода на сторону революционной борьбы сообщить вам и широким кругам, позорно обманутому и проданному собственной буржуазией нашему народу о своем поступке. Вместе со мной открыто и добровольно отказались от работы против революции все мои идейные сотрудники, присланные в Россию из Польши. Большинство из них уже крепко стоят вместе со мною в рядах Революции».

Сегодня обращение Игнатия Игнатьевича, возможно, кому-то покажется наивным, а у кого-то вызовет саркастическую улыбку. Но тогда, в бурные 20-е, когда Европа бредила социалистическими идеями и сотрясалась от революций, его слова не были пустым звуком. Они оказались опаснее бомб и отозвались эхом грандиозного обвала польской разведывательной сети. Десятки агентов ПОВ добровольно отказались от проведения подрывной деятельности против советской власти. Некоторые из них — Пшепилинская, Роллер, Гурский, Стецкевич и другие — перешли на службу в ВЧК.

Обращение Добржинского вызвало оглушительный скандал и жаркие дебаты в польском сейме. Отдельные депутаты обвиняли руководство 2-го отдела Генштаба «в измене польской центральной разведки в Москве…» и призывали «…к ликвидации ПОВ как вредной для польского государства организации, члены которой предают Польшу».

Мало того, что польская разведка осталась без своих «глаз» и «ушей» — двух резидентур в Петрограде и Москве, она, в результате этой операции Артузова — Добржинского, теряла одного за другим агентов, действовавших в прифронтовой полосе. Ярость руководства 2-го отдела Генштаба не знала предела. По всем канала прошел приказ — при встрече с Добржинским-Сосновским «ликвидировать его немедленно и любыми средствами». С этой целью в Москву был направлен агент-боевик Борейко, но он был перехвачен в пути чекистами и арестован.

Угроза для Игнатия исходила не только от его прошлых, но и от новых коллег. Об этом он не знал и вряд ли догадывался. До поры до времени честное слово Председателя ВЧК Дзержинского хранило его от необоснованных, надуманных подозрений. А они имелись, причем у весьма высокопоставленных чекистов, каковым являлся начальник Особого отдела Западного фронта Филипп Медведь.

В одном из докладов руководству ВЧК он делился своими подозрениями в отношении Сосновского. В частности, в ноябре 1920 года в личном письме Дзержинскому Медведь писал:

«…От товарищей, приезжающих из Москвы, узнаю, что непосредственным помощником товарища Артузова является Добржинский, что Витковский — начальник спецотделения… Я знаю, что тов. Артузов им безгранично верит, что хорошо для частных, личных отношений, но когда их посвящают во все тайны работы, когда они работают в самом сердце ОО ВЧК, то это может иметь самые плохие последствия для нас…»

«Сигнал» Медведя тогда остался без внимания, еще не наступили времена всеобщей шпиономании. До большого террора оставалось целых пятнадцать лет. Революция продолжала свое победное шествие, завоевывая все новые территории и новых сторонников.

По возвращению с Западного фронта Игнатия Игнатьевича официально зачислили в штат ОО ВЧК. На новой должности в полной мере раскрылся его талант непревзойденного агентуриста и мастера тонких оперативных комбинаций. Ему поручили работу на одном из самых сложных участков — борьба с белогвардейским подпольем, действовавшим в западных областях страны. И он блестяще с ней справился. За счет личных вербовок ценной агентуры ему удалось не только раскрыть подпольную сеть так называемого «Западного областного комитета», действовавшую в Гомеле, но и перевербовать одного из руководителей комитета — Оперпута. Впоследствии он и Сосновский сыграли важную роль в известной контрразведывательной операции, получившей кодовое название «Трест».

Начата она была в ноябре 1921 года и завершилась в апреле 1927 года. В ходе нее отечественной спецслужбе удалось проникнуть в большинство антисоветских организаций, существовавших в Европе, и поставить под свой контроль деятельность разведок таких стран, как Финляндия, Польша, Латвия, Франция и Великобритания. От имени умело легендируемой Лубянкой нелегальной организации «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР) их регулярно снабжали стратегической дезинформацией в выгодном для советского руководства свете.

Другим важным итогом операции «Трест» стало то, что в течение почти шести лет чекистам удавалось сдерживать террористическую и диверсионную деятельность боевых групп лидеров Белого движения П. Врангеля, А. Кутепова, Е. Миллера. Все эти годы они жили надеждой на скорый повстанческий взрыв внутри России и находились в плену иллюзий, порожденных докладами руководителей МОЦР о мощи организации и ее готовности к восстанию.

Эти и другие успехи Сосновского были по достоинству оценены руководством ОО ВЧК. Осенью 1921 года Артузов представил Дзержинскому рапорт, в котором ходатайствовал о награждении Игнатия Игнатьевича орденом Красного Знамени. Тот поддержал предложение. В конце 1921 года вышел приказ по РВС (Революционные Вооруженные Силы. — Прим. авт.) республики, и на груди Сосновского появилась эта награда. Спустя три года по решению Коллегии ОГПУ он был отмечен высшим профессиональным отличием — нагрудным знаком «Почетный работник ВЧК — ГПУ». Прошло еще два года, и в 1926 году «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» ему вручили именное боевое оружие — маузер.

Так же успешно складывалась и служебная карьера Игнатия Игнатьевича. В мае 1921 года его назначили на должность помощника начальника отделения вновь созданного специального Контрразведывательного отдела в составе Секретно-оперативного управления ГПУ, в задачу которого входила борьба со шпионажем. Через год он стал его начальником.

В 1929 году Сосновскому поручили возглавить контрразведку в полномочном представительстве Белорусского военного округа, а позже в Центрально-Черноземной области.

С 1934 году он продолжил работу на ответственных должностях в центральном аппарате в Москве, а потом в Саратове.

На всех этих участках Игнатия Игнатьевича отличали высокий профессионализм в работе и уважительное отношение к соратникам, о чем свидетельствовали его оперативно-служебные характеристики. В них отмечалось, что Сосновский «образцовый оперативник и серьезный руководитель… Прекрасно знает работу с агентурой, особенно по линии шпионажа… Политически развит и по личным качествам весьма способный… Хороший товарищ и примерный большевик…»

Шли годы. Старая гвардия революционеров постепенно уступала место молодым и не сомневающимся в слове вождя аппаратчикам. Несогласных отравляли на «перековку» в СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения. — Прим. авт.) — трудовой лагерь на Соловках.

Мрачная тень Большого террора поднималась над страной. Прежние заслуги уже ничего не стоили на весах новых советских вождей. Расчищая дорогу к «сияющим вершинам коммунизма» от несогласных и сомневающихся, они взялись за «косу» массовых репрессий. Всеобщие страх и подозрительность поселились в каждом доме и в каждой семье. Прошлое било по творцам революции. Она безжалостно пожирала своих «детей».

Активная работа Сосновского в далеком 1920 году против ПОВ, «стараниями» руководства польской секции Коминтерна теперь обернулась против него самого. Репрессии, начавшиеся в их среде, они связывали с деятельностью Сосновского, «умело замаскировавшегося агента Пилсудского, пробравшегося в органы госбезопасности для исполнения разведзаданий», и «сигнализировали» об этом в партийные органы и НКВД.

По мере того как ширился круг арестованных поляков-коминтерновцев, все больше подобных «сигналов» поступало на Игнатия Игнатьевича к руководству НКВД. В то время и в той ситуации, что сложилась к концу 1936 года, когда в органах госбезопасности безжалостно «били своих, чтобы чужие боялись», судьба Сосновского была предрешена.

«Верный сталинский нарком» Николай Ежов «каленым железом выжигал измену» и в первую очередь среди чекистов. Усилиями его услужливых подручных и его личными, как тифозные вши на теле больного, в стране множились различные «заговоры» так называемых «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», «Московского центра», «Ленинградского центра», «Правотроцкистского блока» и др. «Польский заговор» вполне логично укладывался в схему, родившуюся в воспаленном мозгу Ежова.

В декабре 1936 года заместитель начальника УНКВД по Саратовскому краю комиссар государственной безопасности Сосновский был арестован на рабочем месте. Следователи долго голову не ломали и предъявили ему стандартное обвинение в шпионаже в пользу польской разведки. Вслед за ним в тюремные камеры отправились другие видные соратники-чекисты: его супруга ответственный сотрудник Центрального аппарата Главного управления государственной безопасности Ю. Пшепилинская, начальник УНКВД по Саратовскому краю Р. Пиляр, бывший руководитель Контрразведывательного отдела ОГПУ Я. Ольский.

В течение трех месяцев следователь Фельдман «гуманными способами» пытался склонить Игнатия Игнатьевича к «признательным показаниям». Тот все отрицал, и тогда терпение «наверху» лопнуло. Сосновский как нельзя кстати вписывался в еще один «заговор» некогда «верного сталинского наркома» НКВД Г. Ягоды, арестованного 28 марта 1937 года по обвинению в участии в «Правотроцкистком блоке» и подготовке террористического акта против тов. Сталина».

С того дня время «бесед» с Игнатием Игнатьевичем закончилось. За него всерьез взялись костоломы Ежова — следователи Минаев и Радин. Жестокие побои, после которых его на руках приносили в камеру, лишение сна и изматывающие, продолжавшиеся по нескольку суток непрерывные допросы, вскоре превратили некогда пышущего здоровьем красавца мужчину в дряхлого старика.

Полтора месяца Сосновский стойко держался и отрицал нелепые обвинения в участии «в разветвленной, поразившей почти все советские военные и партийные учреждения «Польской организации войсковой». Но показания других арестованных, выбитые у них следователями-садистами, не оставляли ему выбора. Продолжать и дальше терпеть невыносимые муки уже было выше всяких человеческих сил. В мае 1937 года Сосновский «заговорил». Пытки отменили. Это была последняя «милость» палачей. 15 ноября 1937 года по решению Коллегии НКВД СССР Игнатий Сосновский был расстрелян.

Что он чувствовал в те последние мгновения своей земной жизни? Облегчение? Горечь? Сожаление? Или выжженную пустоту в душе? Об этом нам не суждено знать. Был ли ошибочным тот его шаг в далеком 1920 году, когда он принял честное слово Дзержинского как пропуск в новую счастливую, как тогда представлялось очень многим, жизнь? Одно можно с уверенностью сказать: советская власть 1937 года совершенно не походила на ту, ради которой поручик польской армии отказался от родины, фамилии и своего прошлого. Сделал он это с надеждой на будущее, в котором, как ему казалось, честное слово будет цениться так же высоко, как и то, что когда-то ему дал Дзержинский.

Спустя двадцать лет — в 1958 году честное имя Игнатия Сосновского было восстановлено. Его посмертно реабилитировали.

Глава вторая

Последний прыжок самурая

Снежная, с трескучими морозами зима 1941 года недолго продержалась в Маньчжурии. В конце февраля подули теплые ветры со стороны Южно-Китайского моря и принесли с собой раннюю оттепель. Небо очистилось от свинцовых туч, и под лучами солнца из-под снежных шапок проклюнулись рыжими макушками маньчжурские сопки.

К середине марта о зиме напоминали лишь съежившиеся серые клочки снега в глубоких распадках. Весна с каждым днем все более властно заявляла о себе и торопила приход лета.

Прошло еще несколько недель, и пологие берега Сунгари покрылись золотистым пухом распустившейся вербы. Южные склоны сопок заполыхали нежно-голубым пламенем лазурника. Пригороды Харбина окутались бело-розовым туманом цветущей вишни, сирени и напоминали один огромный сад.

Этот бурный приход весны мало радовал русских и китайцев, разделенных скованным ледяным панцирем Амуром. С наступлением дня лед начинал угрожающе потрескивать. В верховьях реки зарождался грозный гул и, словно предвестник будущих великих потрясений, наполнял сердца людей предчувствием большой беды. Свыше тридцати советских дивизий, глубоко зарывшись в землю и ощетинившись мрачными глазницами амбразур дотов, со дня на день ждали изготовившегося к грозному прыжку на Дальний Восток «японского самурая».

Харбин в те дни напоминал клокочущий вулкан. Вооруженная до зубов 700-тысячная Квантунская армия только и ждала приказа, чтобы прорвать границы марионеточного государства Маньчжоу-Го и обрушиться всей своей мощью на советские приграничные поселки, а затем на весь Дальний Восток. В воздухе витало тревожное ожидание близкой войны и большой крови. Об этом говорили, уже не таясь, не только в штабе армии, казармах, «мостовых ресторанчиках», но и на главной харбинской «брехаловке» — оптовом рынке в порту.

Перед гостиницами, у железнодорожного вокзала и в речном порту терлись личности сомнительного вида. Отпетые мошенники, ловкие карманники и даже дерзкие налетчики предпочитали держаться от них подальше. Наметанным взглядом и особым, выработанным с годами, чутьем они улавливали этот стойкий, несущий угрозу запах полицейской ищейки. Его не могли перебить аромат дорогого одеколона и папирос, скрыть добротный европейский костюм или замызганная китайская дабу. Их гончую породу выдавали липкие и цепкие взгляды, вкрадчивые кошачьи движения и незапоминающиеся физиономии. Филерская служба японской жандармерии не знала покоя ни днем, ни ночью. Охота на коммунистических агентов была в самом разгаре.

Город жил прифронтовой жизнью. План «Кантокуэн» («Особые маневры Квантунской армии») — вооруженного нападения Японии на советский Дальний Восток — командующий армией генерал Умэдзу готов был привести в действие по первому приказу из Токио. Но император Хирохито медлил — чего-то выжидал.

Военной машине Японии позарез требовались нефть и сталь, но пока ее вожделенные запасы на Борнео и Бирме находились под пятой американцев и голландцев. Вести войну на два фронта было рискованно, и потому «японский самурай» стоял перед выбором: либо вцепиться в глотку Дяде Сэму и стать полновластным хозяином на Тихом океане, либо прыгнуть на спину «русскому медведю» и совершить то, что не удалось сделать двадцать лет назад.

Тогда, после развала Российской империи, Дальний Восток сам свалился в руки «божественного» микадо. Но радость оказалась недолгой. Всевышний не захотел признать в японском императоре своего родственника и, к его изумлению, повернулся лицом к безбожникам большевикам. В сентябре 1922 года части Красной армии под командованием главкома Василия Блюхера наголову разбили хваленых самураев.

Спустя девятнадцать лет в Токио стояли перед дилеммой — либо захватить Дальний Восток, либо продолжить наступление на юг. Чаша войны на время застыла, и здесь свое слово предстояло сказать разведке. В те майские дни резидентуры второго (разведывательного) отдела Квантунской армии не знали передышки. Граница по Амуру порой напоминала линию фронта. С наступлением ночи десятки разведывательно-диверсионных групп и агентов-одиночек прорывались на советскую территорию, чтобы выводить из строя связь, инженерные коммуникации и собирать информацию о частях Красной армии. Паутина японской агентурной сети пришла в движение.

7 мая 1941 года ее резидент капитан Каймадо (он же Де До Сун, он же Пак) прибыл в Харбин. Там его с нетерпением дожидались руководитель японской военной миссии генерал Янагита и начальник 2-го отдела подполковник Ниумура.

Размеренный шорох напольных часов нарушал безмятежную тишину кабинета. В двухэтажном особняке и небольшом уютном дворике миссии, отгороженных от улицы высоким каменным забором, жизнь текла так же тихо и размеренно, как десять и двадцать лет назад. Разведка не любит суеты и звона победных фанфар.

Ниумура, развалившись в кожаном кресле, со скучающим видом перелистывал страницы «Харбинского вестника» и изредка бросал скользящие взгляды на генерала. Тот уже больше часа внимательно изучал материалы дела Каймадо, одного из самых опытных и удачливых резидентов японской разведки в Советском Союзе.

За скупыми строками на пожелтевших от времени страницах донесений агента, а затем резидента Каймадо скрывалась захватывающая история человеческой жизни и поразительная по своей удачливости судьба разведчика. Он оказался единственным из более чем двух десятков японских агентов, заброшенных в Советский Союз в середине 20-х годов, кто сумел в 1937-м не только спастись от безжалостной «косы» советской тайной полиции — НКВД, но и ухитрился получить такую «крышу», о которой приходилось только мечтать.

В тот год Каймадо стал Ситровым, секретным сотрудником Управления НКВД по Приморскому краю. Вовремя почувствовав, нависшую над собой и резидентурой опасность, «преданный партии» коммунист Пак проявил политическую бдительность и сумел «выявить» четырех замаскировавшихся «троцкистов», пробравшихся в руководство управления железной дороги и «просигнализировал» куда надо. Там быстро «среагировали». И после того как метла НКВД прошлась по железнодорожной верхушке, Каймадо-Пак вырос не только в должности, но и в секретной иерархии, став агентом-разработчиком «неблагонадежного элемента».

К началу 1941-го он еще более укрепил свое положение. В органах госбезопасности высоко оценили его информацию о ревизионистских настроениях среди командиров китайской бригады и после зачистки пораженцев рекомендовали не куда-нибудь, а в святая святых — в разведотдел Дальневосточного военного округа.

Для разведчиков активный коммунист Пак — бывший негласный сотрудник органов НКВД Ситров оказался настоящей находкой. Он налету схватывал премудрости нового для себя дела. Вскоре начальник разведотдела «положил на него глаз». Пака начали готовить для ответственной работы в качестве резидента нелегальной советской сети в Маньчжурии.

Это был неслыханный успех для японской разведки, О таком генерал Янагита за свою долгую службу еще не слышал и потому с особым вниманием вчитывался в каждую строчку донесений Каймадо-Пака. Он пытался понять: как тот еще при жизни стал живой легендой?

В далеком 1922 году молодой армейский офицер из древнего рода самураев неожиданно отказался от блестящей военной карьеры в пользу неприметной службы в нелегальной разведке. Что заставило его сделать такой шаг? Верность рода Каймадо своему девизу: «Долг и Честь!»? Или жажда подвига во имя «великой Японии», которой горели многие юноши из благородных семей после позорного поражения на Дальнем Востоке? Об этом знали только он сам и капитан Такасаки, давно ушедший в мир теней и сумевший разглядеть в нем будущего гения нелегальной разведки.

Сменив строгий военный мундир на замызганную корейскую дабу, Каймадо перевоплотился в молодого рабочего Пака и активно включился в революционную борьбу. В 1923 году он, «спасаясь» от преследования полиции, вместе с группой революционеров, бредивших идеалами коммунизма, бежал из Маньчжурии в Советский Союз. После проверки в ГПУ, отделавшись легким испугом, вышел на свободу и активно включился в строительство социализма.

Ударный труд на железной дороге и упорство в изучении трудов Ленина и Маркса были вознаграждены. Через три года его приняли в комсомол и вскоре поручили руководить рабочим комитетом в поселке Нагорный. Там на деятельного активиста обратили внимание старшие товарищи и в 1929 году рекомендовали в партию большевиков, а затем направили учиться во Владивосток на рабочий факультет университета.

На этом месте Янагита остановился, выпил рюмочку саке и снова вернулся к делу резидента Каймадо.

Первые шаги как разведчик-агентурист тот сделал после третьего курса университета, когда проходил заводскую практику на паровозоремонтном заводе в Улан-Удэ, сумев добыть материалы о составе вооружения и степени защищенности бронепоезда. Позже, в 1934-м, он создал там свою первую резидентуру.

География и диапазон разведывательной работы Каймадо поражали. Успешно закончив учебу в университете, он получил направление на химзавод № 92 в далекий Сталинград. Для дирекции инициативный и безотказный инженер стал настоящей палочкой-выручалочкой. За год работы Каймадо-Пак успел перебывать в командировках в Азове, Новороссийске, Сталино (с 9.11.1961 г. Донецк. — Прим. авт.) и Астрахани. Он, подобно «Летучему голландцу», появлялся в разных местах: то в закрытых цехах завода «Баррикады», то на военных верфях, то на испытательных полигонах.

Потеряв связь с резидентом, Каймадо-Пак действовал на свой страх и риск. В неполные двадцать девять лет самостоятельно провел три вербовки агентов в Сталинграде и добыл ценную информацию о производстве танков. В Азове сумел исхитриться и скопировал чертежи нового пограничного катера. Семнадцать листов отчета, подшитых в дело, свидетельствовали о результативности его работы в тот период.

В 1934 году, по возвращению в Улан-Удэ, Каймадо-Пак восстановил связь с японской разведкой и передал резиденту Хая Си добытые материалы. Их содержание, а также три вербовки, проведенные среди инженеров местного паровозоремонтного завода, произвели на руководство разведки сильное впечатление. Вскоре Каймадо стал самым перспективным резидентом в Советском Союзе.

В течение следующих трех лет резидентура работала как швейцарские часы и добывала ценную информацию даже в тяжелейшем 1937 году.

Здесь Янагита болезненно поморщился при воспоминании о том времени. Тогда японская разведка в СССР потеряла большую часть своих резидентов и агентов: они попали под безжалостную «косу» репрессий.

Но Каймадо-Пак и на этот раз нашел выход: на свой страх и риск подставился на вербовку и вскоре стал для Управления НКВД по Приморскому краю ценным агентом — разработчиком вражеского элемента. В дальнейшем это открыло ему дорогу в советскую разведку, а японской разведке позволило приобрести уникальную возможность контролировать деятельность советской шпионской сети в Маньчжурии. Часть ее со временем оказалась в застенках, а другая регулярно подпитывала дезой командование Красной армии. О результатах последней работы Каймадо-Пака — выявленных 18 большевистских агентах в Харбине, Дацине, Цицикаре, Синьцзине — генерал Янагита лично доложил в Токио. Не задерживая внимание на своем рапорте, генерал перешел к очередному донесению резидента Каймадо.

В это время раздался звонок из приемной. Янагита отложил дело в сторону, но так и не услышал окончания доклада. Каймадо знал себе цену и без приглашения появился в дверях кабинета. За его спиной бледным пятном отсвечивало растерянное лицо дежурного. Генерал поморщился, раздраженно махнул рукой — дежурный растворился в полумраке приемной — и немигающим взглядом уставился на резидента.

Ниумура поднялся из кресла и с любопытством наблюдал за этой молчаливой перестрелкой генерала и капитана. Первым опустил глаза генерал и сделал шаг навстречу Каймадо. Они крепко пожали друг другу руки, а затем Янагита пригласил пройти в комнату, расположенную за кабинетом. Пока они рассаживались за столом, Ниумура погасил верхний свет и включил торшер.

В его свете жесткие черты Каймадо смягчились. В них, как показалось Ниумуре, проглядывала усталость. С последней встречи — а это было год назад, когда русская военная разведка перебросила его в Маньчжурию, чтобы разобраться в причинах провала своей агентурной сети в Харбине и восстановить связь с теми, кто уцелел после разгрома, — он заметно постарел. В уголках рта залегли глубокие складки, густая седина покрыла виски, а и без того жилистое, узловатое тело еще больше высохло и напоминало корень прошлогоднего женьшеня. Прежними в нем остались только глаза: как и раньше, они цепко смотрели на собеседника.

Янагита широким жестом показал на стол. Ниумура разлил по бокалам дорогой французский коньяк и вопросительно посмотрел на генерала. Тот выдержал долгую паузу и затем произнес тост:

За капитана японской разведки Каймадо и его усердную работу!..

…С того памятного для Каймадо дня минуло полтора года. За это время в чудовищной топке войны сгорели миллионы человеческих жизней. Лучшие сыны Японии сложили свои головы в Индокитае и на островах Тихого океана. Войне с янки не было видно конца. Не лучше обстояли дела и здесь, в Маньчжурии. Квантунская армия со своих позиций не сдвинулась ни на шаг. Все усилия его и резидентуры оказались напрасны. Трусливые политики в Токио не поверили его информации о переброске в октябре 1941 года под Москву 18 дивизий с Дальнего Востока.

И сейчас, сидя в вагоне поезда, мчавшегося в Харбин, Каймадо при одном только воспоминании об этом скрипел зубами от ярости. В душе была леденящая пустота. Ее холод не смогла растопить даже короткая встреча с родными в Корее, которую организовал Янагита, перед тем как снова направить его в СССР. Он с трудом узнал сестру и брата. Они пришли к нему из другого, давно уже забытого им мира.

Город встретил Каймадо трескучими морозами. Японскому самураю так и не удалось выпить воды из Байкала, зато русский Дед Мороз вел себя в Маньчжурии по-хозяйски. На вокзале в Харбине его встретил капитан Кокисан. На этот раз они поехали не в японскую военную миссию, а на конспиративную квартиру. Там под охраной немногословной прислуги специалисты японской разведки принялись шлифовать с Каймадо последние детали легенды его возвращения в СССР, способы связи с разведцентром и задание. Наряду со сбором разведывательной информации о частях Красной армии ему поручалось «установить глубоко законспирированных агентов: Хен Ги Сера, Ма Вен Зия и Ома, взять их на личную связь и включить в работу резидентуры».

На второй день подготовка была свернута. События на Восточном фронте, под Сталинградом, где в «русском котле» переваривались остатки 6-й армии генерал-фельдмаршала Паулюса, развивались столь стремительно, что генерал Янагита вынужден был поторопить Кокисана с отправкой Каймадо в СССР. Японская разведка позарез нуждалась в свежих данных о частях Красной армии, дислоцировавшихся на Дальнем Востоке.

14 февраля 1943 года Каймадо выехал из Харбина в сопровождении майора Дейсана и капитана Кокисана. На следующий день они были на станции Ери, от нее до советской границы рукой подать. Здесь им пришлось провести пять дней, чтобы вжиться в обстановку и изучить пограничный режим.

Наступило 20 февраля. Дождавшись, когда сгустились сумерки, Каймадо спустился на лед Амура и, воспользовавшись темнотой, благополучно перебрался на советский берег. Но далеко уйти ему не удалось — пограничный наряд задержал нарушителя в нескольких километрах от реки.

На допросе у начальника заставы Каймадо-Пак вел себя уверенно. Легенда прикрытия, отработанная в Харбине, не должна была вызвать сомнений у капитана-пограничника. Но опытный служака, повидавший всякого на своем веку, со знанием дела тянул жилы из нарушителя. Ситуация осложнилась. Каймадо-Пак начал плыть на деталях и, чтобы окончательно не запутаться, выложил свой главный козырь. Он потребовал связать его с начальником разведотдела Забайкальского фронта.

Это произвело впечатление на начальника заставы, но, прежде чем звонить разведчикам, он решил подстраховаться и доложил дежурному особого отдела фронта о задержании нарушителя. Тот распорядился доставить его в отдел. У особистов имелись веские причины задержать передачу Пака в разведотдел фронта. По данным зафронтового агента, внедренного советскими контрразведчиками в японскую военную миссию в Харбине, она располагала «крупным шпионом, действующим в советской разведывательной сети».

В тот же день Пака доставили в особый отдел фронта. На допросе у старшего следователя старшего лейтенанта В. Скворцова он подтвердил то, что рассказал начальнику погранзаставы и, ссылаясь на наличие важной информации, потребовал немедленной встречи с начальником разведотдела. Скворцов не спешил с ее организацией и направил к военным разведчикам запрос. Ответ пришел быстро. Разведчики подтвердили факт принадлежности Пака к своей нелегальной зафронтовой сети в Маньчжурии и, чтобы окончательно рассеять подозрения у особистов, сообщили, что он «направлялся в город Цицикар с важным заданием — занять прочную легализацию, добыть информацию о японских частях и восстановить связь с закордонным агентом Ваном.

Теперь, кажется, все стало на свои места, и тем не менее в особом отделе фронта продолжали удерживать удачливого агента. Кроме информации разведчика, действовавшего в японской военной миссии, особистов насторожило и то, что Пак возвратился с задания на семь месяцев раньше срока. Еще большие подозрения у них вызвали обнаруженные при осмотре свежие следы ожогов на его теле, а на запястьях — кровоподтеки и синяки. За этим угадывался знакомый почерк японской контрразведки. Она не церемонилась с захваченными в плен советскими агентами, подвергала их пыткам и тех, кто ломался, перевербовывала и потом перебрасывала за Амур со шпионским заданием.

Это предположение следователя Скворцова Каймадо, припертый к стенке очевидным фактом, не стал отрицать и подтвердил свой арест японской контрразведкой. А чтобы спастись от полного провала, он прибегнул к легенде, которую с Кокисаном отработал для того, чтобы как-то объяснить свое досрочное возвращение с задания.

Вслед за Скворцовым историю его злоключений в Маньчжурии пришлось выслушать сначала начальнику 3-го отдела В. Казакову, а потом и руководителю особого отдела фронта полковнику А. Вяземскому. На допросах Пак рассказал им о тех трудностях, которые подстерегали его при переходе границы, а потом преследовали на всем пути до заброшенного в лесной глухомани крохотного поселка Яндяу. Там ему удалось наконец легализоваться, устроившись на работу к мелкому торговцу. На этом везение закончилось. Досадная оплошность, допущенная в разведотделе фронта при оформлении документов прикрытия, стала роковой. Первая серьезная полицейская проверка привела к аресту, и он оказался в лапах японской контрразведки.

Пак не винил в этом своих наставников-разведчиков, сдержанно говорил о пытках, перенесенных в японской тюрьме, и не преминул отметить, что не выдал важного агента Вана в Цицикаре. Но, оказавшись перед выбором между жизнью и смертью, вынужден был пойти на сотрудничество с врагом.

Теперь, казалось бы, все стало на свои места. Подобные агенты-двойники перед военными контрразведчиками в 1943 году проходили десятками. Большинство из них уже ни на что не годились и после завершения проверки их отправляли подальше в тыл, в лагерь или в строительные батальоны. Но на Паке как на агенте, похоже, рано было ставить крест.

На допросах он засыпал Казакова и Скворцова фамилиями и званиями высокопоставленных офицеров разведки японской военной миссии в Сахаляне и Харбине. Казалось бы, у контрразведчиков появился хороший шанс использовать перспективные контакты Пака, чтобы завязать с японской разведкой оперативную игру. Но они не торопились. Казакову и Скворцову не давало покоя слишком долгое пребывание рядового агента-двойника в Сахаляне, а потом в Харбине. В японскую военную миссию просто так никого не направляли.

Многолетний опыт и интуиция подсказывали контрразведчикам, что за всем этим могло скрываться нечто большее, чем заурядное маршрутирование агента для сбора информации о частях Красной армии. И они принялись искать подтверждения версии о том, что Пак мог оказаться тем самым крупным шпионом, о котором сообщал советский разведчик из Харбина. Ответ на этот вопрос надо было искать в прошлом Пака. Казакову и Скворцову предстояло проделать трудную и кропотливую работу и скрупулезно проверить каждый шаг его пребывания на советской земле.

После очередного безрезультатного допроса шифровки ушли во Владивосток и Улан-Удэ, где Пак учился и работал. Первый ответ пришел из Владивостока и был положителен. Коллеги из Управления НКВД СССР по Дальневосточному краю подтвердили, что он зарекомендовал себя верным партийцем. Действительно, в 1924 году вместе с группой молодых марксистов бежал из Маньчжурии, спасаясь от преследования полиции, и нашел приют в СССР. После проверки в ГПУ, не жалея себя, включился в строительство социализма. В 1926 году вступил в ряды ВЛКСМ, а спустя три года его приняли в партию.

Последующий послужной список Пака, а затем секретного сотрудника Управления НКВД Ситрова говорил сам за себя. На его счету были десятки разоблаченных троцкистов и ревизионистов. Из разведотдела фронта также пришли положительные отзывы. Добытая им информация о частях Квантунской армии получала высокие оценки командования Забайкальского фронта. Казалось, на этом дело в отношении Пака следователь Скворцов мог бы закрыть. Но что-то не сходилось в показаниях, и он снова и снова анализировал материалы, пытаясь найти зацепку.

12 июля Скворцов засиделся в кабинете до глубокой ночи. Сизые клубы дыма плавали под потолком, а в пепельнице росла гора окурков. От усталости и хронической бессонницы голова свалилась на грудь. Он очнулся и пришел в себя от острой боли. На стол шлепнулся тлеющий окурок, а на губе вспух багрово-красный кровоподтек. И тут его осенило! Такие же свежие следы от ожогов имелись и на теле Пака. Следы пыток в японской контрразведке. Пыток, которым он, по его словам, подвергся два месяца назад в Сахаляне?!

Пака немедленно вызвали на допрос. Как угорь на раскаленной сковородке, он крутился под перекрестными вопросами Скворцова и про себя клял на чем свет стоит тупоголового начальника сахалинской военной миссии. Его, аса японской разведки, этот чванливый баран подверг унизительной проверке и затем больше месяца продержал в камере со всяким сбродом. Лишь в начале ноября 1942 года ему удосужились устроить встречу с секретарем японского консульства в Синьцзине Хая Си. Тот признал в нем своего агента, который еще в начале 30-х годов в качестве связного японской резидентуры на Дальнем Востоке доставлял в Харбин шпионские сведения.

После встречи со старым шефом все разительно переменилось. Его тут же вымыли и очистили от тюремной грязи, переодели в модный костюм и в сопровождении почетного эскорта — майора Дейсана и капитана Кокисана — доставили к самому генералу Янагите. Но даже он, всемогущий глава японской военной миссии в Харбине, был уже не в силах исправить промахи, допущенные в Сахаляне.

Время оказалось безнадежно упущенным. И уже не имело смысла давать объявление в газете «Манею Симбун» — условный сигнал для советской военной разведки, что он, ее агент Пак, успешно легализовался в Нанкине и ждет связного с рацией. Октябрь давно закончился, и у генерала Янагиты уже не оставалось другого выбора, кроме как возвращать его назад по избитой схеме агента-двойника. Сцепив зубы, Каймадо-Пак терпел боль от ожогов раскаленным клинком, часами висел подвешенный за руки под потолком. Лучшие мастера заплечных дел из японской контрразведки за две недели до заброски в советский тыл усердно «поработали» над ним, чтобы не вызвать подозрений в разведотделе Забайкальского фронта. Но до него Каймадо так и не удалось добраться. И все из-за этого сахалянского барана. Теперь ему одному приходилось за все расплачиваться.

Каймадо исподлобья злобным взглядом сверлил Скворцова. Этот настырный и цепкий, как клещ, следователь пытался докопаться до истины. Пока его подозрения рассыпались перед теми аргументами, что приводил в свое оправдание «лучший резидент разведотдела Забайкальского фронта». Но упорный Скворцов не терял надежды поймать его на деталях. Допросы продолжались, и Каймадо становилось все труднее избегать ловушек, расставленных перед ним.

Тем временем коллеги Скворцова тоже не сидели сложа руки. Маховик оперативной проверки военной контрразведки набирал обороты. Подобно снежному кому, нарастал поток шифровок и спецсообщений, поступавших в особый отдел Забайкальского фронта из Сталинграда, Азова, Сальска, Ростова-на-Дону и других городов. Каймадо-Пак, агент японской разведки (в этом ни у Вяземского, ни у Казакова, ни у Скворцова уже не было сомнений), на короткое время появлялся то на артиллерийском заводе «Баррикады», то на химзаводе № 92 в Сталинграде, чтобы затем возникнуть на судоверфях Азова и Ростова-на-Дону, а затем бесследно раствориться на бескрайних просторах России.

Дело № 2865 на японского агента, а возможно, и резидента, как предполагали контрразведчики, исходя из той обширной географии, где удалось обнаружить его следы, с каждым днем приобретало все больший размах. Работу по нему взял под личный контроль начальник ГУКР Смерш НКО СССР Виктор Абакумов. Он живо интересовался ходом оперативной разработки японского агента. Его короткая и энергичная резолюция на докладной: «Очень интересное дело! Докладывать еженедельно, лично!» — была больше, чем приказ для начальника Управления контрразведки Смерш Забайкальского фронта полковника Вяземского.

На разработку Каймадо-Пака и его связей были брошены лучшие силы двух управлений военной контрразведки Забайкальского и Дальневосточного фронтов, НКВД Приморского края, Сталинградской, Ростовской и других областей. Из архивов были подняты и тщательно изучены материалы на разоблаченных агентов японской разведки в тех местах, где появлялся Пак. И он засветился. К исходу июля 1943 года военными контрразведчиками была поднята из подполья густая шпионская сеть, сплетенная одним из лучших японских резидентов в СССР.

Под давлением неопровержимых доказательств 20 июля Каймадо-Пак начал давать правдивые показания. Они заслуживали того, чтобы дело № 2865 можно было назвать очень интересным и многообещающим. В нем нашла отражение по-своему захватывающая история как человеческой жизни, так и столь редкой в спецслужбе долгой и удачной карьеры.

Каймадо после успешной разведывательной работы на оборонных предприятиях Сталинграда, Азова и Москвы, где ему удалось не только добыть ценные сведения, но и провести ряд вербовок ценных агентов, возвратился в Забайкалье. Руководство японской разведки по достоинству оценило его работу. В двадцать семь лет Каймадо получил задание создать резидентскую сеть в Забайкалье.

К концу 1937 года он успешно решил и эту задачу: завербовал девять человек, в том числе и четырех советских граждан, занимавших ответственные посты в конструкторском и чертежном бюро паровозоремонтного завода. После перехода в разведывательный отдел Забайкальского фронта он пошел на риск и создал из числа вспомогательного персонала еще одну резидентуру. В числе завербованных оказался переводчик, знавший в лицо многих зафронтовых агентов.

Более того, Каймадо, советскому резиденту, а точнее — японской разведки, была передана на связь все нелегальная агентурная сеть, действовавшая в Харбине, Цицикаре и других городах Маньчжурии. Это был последний успех Каймадо-Пака и японской разведки.

Оперативная разработка и следствие в отношении Каймадо продолжались до ноября 1943 года. В ходе ее органам военной контрразведки удалось выявить еще двух резидентов японской разведки и разоблачить 39 агентов, находившихся у них на связи. Результаты этой работы оказались столь весомы, что 1 ноября 1943 года начальник ГУКР Смерш НКО СССР В. Абакумов отдельной докладной доложил Верховному Главнокомандующему И. Сталину о разоблачении японских резидентур, действовавших в Забайкалье.

Глава третья

Несостоявшееся «сватовство» обер-лейтенанта Биттига

25 сентября 1943 года части 10-й армии в результате стремительного наступления освободили от гитлеровцев город Рославль — крупный транспортный узел. На западной окраине и у железнодорожных мастерских еще продолжали звучать автоматные очереди и греметь разрывы гранат — это красноармейцы добивали остатки 52-го армейского корпуса 4-й армии, а в центре уже налаживалась мирная жизнь.

В столпотворении, что творилось в приемной военного коменданта города, мало кто обращал внимание на молодую, лет двадцати, девушку, робко державшуюся в дальнем углу. Она терпеливо ждала своей очереди. Пожилой майор-комендант с посеревшим от недосыпания лицом устало отбивался от наседавших горластых пехотинцев и нагловатых интендантов. Постепенно толпа рассосалась, и девушка, собравшись с духом, нырнула в клубы сизого дыма, плававшего в кабинете.

Комендант оторвал взгляд от документов, которыми был завален стол, и с недоумением посмотрел на посетительницу. Она переминалась с ноги на ногу и, видимо, не знала, с чего начать разговор. Вымученная улыбка на лице майора придала ей уверенности. Краснея и пряча глаза, девушка, упомянула про какого-то «очень хорошего немца» и осеклась. Брови у коменданта поползли на лоб, а в глазах полыхнул гневный огонь. За два года войны ему попадались только такие немцы, кто стрелял, вешал и сжигал.

Анна Астафьева, так звали посетительницу, набравшись смелости, продолжила рассказ. Из него следовало, что на ее квартире находится немецкий солдат, который решил порвать с фашизмом и дезертировал из части во время отступления из Рославля. Но, опасаясь попасть под руку какого-нибудь разгоряченного боем красноармейца, он решил отсидеться, а потом попросил Анну сообщить о нем советскому командованию.

Здесь взгляд майора смягчился, жесткие складки, залегшие у рта, разгладились. Анна приободрилась и принялась его уверять, что Клаусу можно верить и что он хороший человек. Битый жизнью и начальством, опытный комендант не стал морочить себе голову «хорошим немцем» и направил девушку к военным контрразведчикам.

Отдел Смерш 10-й армии располагался поблизости и занимал чудом уцелевшие первый и второй этажи бывшей школы. Часовой на входе остановил Анну и поинтересовался, к кому она направляется? Наученная общением с комендантом, она не стала распространяться о «хорошем Клаусе» и заявила, что у нее есть важное сообщение для контрразведчиков. Ее проводили в кабинет старшего оперуполномоченного старшего лейтенанта Старинова.

Царившая в коридоре и кабинете тишина, ровный и спокойный тон контрразведчика расположили Анну к разговору. Она без утайки рассказала необычную для военного времени романтическую историю своих отношений с ефрейтором Клаусом Биттигом.

Познакомились они, по словам Анны, в начале октября 1943 года при обстоятельствах, от воспоминания о которых ее била дрожь. В тот вечер она задержалась у больной подруги. Приближался комендантский час, и ей пришлось срезать путь. Позади остались развалины хлебозавода, впереди уже показался родной дом, как вдруг из проулка вывалила едва державшаяся на ногах кучка пьяных немецких солдат. Секундная растерянность, и Анну окружила гогочущая толпа. Грубые похотливые руки коснулись ее тела. Вырваться из плотного кольца ей не удалось, а просить о помощи было не у кого. Улица будто вымерла. И тут произошло чудо.

Из вечернего полумрака, словно ангел-хранитель, возник храбрый ефрейтор. Он решительно стал на защиту Анны. После короткой перепалки с ним насильники оставили девушку в покое. Ефрейтор представился: Клаус Биттиг и проводил Анну до двери дома. От ее предложения зайти и выпить чая вежливо отказался.

С того дня минула неделя, и Анна стала забывать о жуткой истории, когда в дверь квартиры кто-то тихо постучал. На пороге стоял Клаус. Смущаясь, он протянул ей небольшой сверток. В нем оказались хлеб, сахар, масло и палочка копченой колбасы. На этот раз Клаус не отказался от приглашения выпить чай. В тот вечер они долго говорили о жизни. Ломаный русский Клауса не был им помехой: молодые люди понимали друг друга с полуслова.

Прошло некоторое время. Он снова появился у Анны и принес с собой коробку дорогих конфет и бутылку французского вина. В тот день они не только говорили о жизни, но и совершили небольшую прогулку по городу. За этим визитом последовал другой, и вскоре между ними сложились добрые отношения, которые, как показалось девушке, со стороны Клауса переросли в глубокое чувство. В разговорах с ней он с большой симпатией отзывался о России и русских людях, осуждал Гитлера и развязанную им войну.

Положение гитлеровских войск на Восточном фронте становилось все хуже, Клаус уже не верил заявлениям фашистских бонз о скором завершении войны. Он все больше тяготился ею и не раз в разговорах с Анной высказывал мысль о том, что готов порвать с нацистами, которые вели немецкий народ к гибели. И когда советские войска перешли в наступление, Клаус отбросил последние сомнения и принял решение. Он воспользовался неразберихой, царившей в рядах гитлеровцев, покинул часть и спрятался на квартире Анны.

Она закончила свой рассказ и с нетерпением ждала ответа Старинова. Тот не спешил, история необычных для сурового военного времени отношений Анны и Биттига заинтересовала его в первую очередь с профессиональной точки зрения. В ней он увидел хорошую возможность для ведения через влюбленного немца зафронтовой разведывательной работы и отправил на ее квартиру командира комендантского взвода. Не прошло и часа, как тот доставил Биттига в отдел и провел в кабинет Старинова. Ефрейтор держался скованно, но страха в его глазах контрразведчик не заметил.

Вместе с ним и переводчиком он поднялся в кабинет начальника отдела капитана А. Москалева. В ходе допроса Биттиг подтвердил рассказ Астафьевой. Дополнительно рассказал, что воспитывался в семье, в которой много читали и восхищались произведениями Достоевского и Толстого. На вопросы контрразведчиков о характере службы и составе части, дал развернутые ответы. Многие из них нашли подтверждение в захваченных документах 52-го армейского корпуса и показаниях других военнопленных. Последним местом службы Биттига был отдел штаба этого самого корпуса. По его словам, он отвечал за хранение всей секретной документации.

Москалев моментально оценил перспективного перебежчика. Его доступ к секретам в случае вербовки и переброски за линию фронта открывал прямой путь ко многим тайнам гитлеровского армейского командования. Медлить с решением было нельзя. Фашистская контрразведка тоже не дремала и тщательно проверяла всех, кто прорывался из окружения. И чем дольше окруженец блуждал в советских тылах, тем больше к нему возникало вопросов.

Задумавшись о вербовке Биттига, Москалев, несомненно, рисковал, так как слишком мало знал о нем, а то, что тот сообщил о себе, не поддавалось глубокой перепроверке. В армейском приемно-пересыльном пункте военнопленных Старинову не удалось найти его сослуживцев. В самом городе, как выяснилось, кроме Астафьевой, Биттиг никому не был знаком. Ее соседи также ничего существенного контрразведчикам не добавили. Влюбленный перебежчик, казалось, возник ниоткуда, и это настораживало. Опытный контрразведчик Москалев не исключал того, что за этим крылась тонкая игра гитлеровской разведки. Тем не менее, взвесив все «за» и «против», он решился на вербовку и подготовку Биттига к заброске за линию фронта. Соблазн иметь своего агента в штабе 52-го армейского корпуса оказался слишком велик.

Бойкий ефрейтор охотно дал согласие на сотрудничество, написал подписку и для конспирации в работе избрал себе псевдоним Штабист. Однако предложение Москалева сфотографироваться вместе воспринял без особого энтузиазма и довольно кисло поглядывал на Старинова, который выставил на стол литровую бутылку водки с хилой закуской. Окончательно у него испортилось настроение, когда капитан предложил на обратной стороне фотографии еще раз подтвердить контрразведчикам свою преданность и готовность к выполнению заданий Смерша.

Теперь, когда у Биттига все пути к своим были отрезаны, Москалев направил докладную записку начальнику Управления контрразведки Смерш фронта генералу А. Вадису. В ней он изложил существо полученных на перебежчика материалов, поставил в известность о его вербовке и представил оперативный замысел по использованию в разведывательных целях. В Управлении, поддержав предложение Москалева, потребовали оперативно провести дополнительную проверку Штабиста и не затягивать с отправкой на задание.

Москалев и Старинов немедленно приступили к интенсивной подготовке Биттига для проведения разведывательной работы в гитлеровском штабе. Времени на это катастрофически не хватало: советские войска добивали разрозненные остатки фашистской группировки, и лишь отдельным группам удавалось вырываться из кольца окружения. Москалев и Старинов спешили и потому работали с Биттигом день и ночь. Они на ходу обучали его азам разведки, шлифовали детали легенды возвращения в штаб, отрабатывали способы связи и передачи секретной информации.

Ефрейтор оказался на удивление смышленым и способным учеником, все схватывал на лету. На второй день они уже говорили на одном языке — языке разведки. Подготовка шла настолько успешно, что Москалев уже подумывал о ее сокращении. К тому времени он и Старинов разработали в деталях и окончательно согласовали с руководством Управления контрразведки Смерш фронта два варианта задания для Штабиста.

Первый предусматривал, что после перехода им линии фронта вся тяжесть выполнения задания целиком и полностью должна была лечь на его плечи. В частности, по возвращению в часть и получению доступа к секретным документам корпуса он должен был скопировать их и затем, при благоприятно складывающейся ситуации, доставить в отдел Смерш. В этом случае исключался всякий риск для курьера контрразведчиков, но зато возникала масса проблем для самого Штабиста. Надолго отлучиться из штаба он не мог. Кроме того, без знания русского языка даже самому опытному агенту скрытно пройти 50 километров по незнакомой местности было делом почти невозможным.

Согласно второму варианту, от Штабиста требовалось только одно — после возвращения в часть восстановиться на прежнем месте службы и ждать связника. При его появлении передавать собранную в штабе 52-го корпуса информацию. В этой ситуации основные риски брал на себя связник. Такого человека контрразведчикам не пришлось долго искать. Он только что вернулся из-за линии фронта. Это был опытный подпольщик из числа местных жителей, в совершенстве знавший немецкий язык. Он без колебаний дал свое согласие. В Управлении Смерш фронта рассмотрели оба предложения Москалева и окончательный выбор оставили за ним.

Операция по выводу Штабиста за линию фронта перешла в завершающую стадию. Но, прежде чем довести до Биттига оба варианта задания и познакомить со связником, Москалев решил выслушать мнение смышленого агента. Тот в очередной раз удивил своей сообразительностью. Почти слово в слово Штабист назвал то, что намечали для него контрразведчики и стал настаивать на варианте со связником.

И здесь у Москалева вновь проснулись прежние подозрения: Штабист специально подставлен на вербовку гитлеровской разведкой, чтобы внедриться в Смерш! Но, к сожалению, фактов, это подтверждающих, ни ему, ни его подчиненным за то время, что они работали со Штабистом, добыть так и не удалось. Бравый ефрейтор держался уверенно, разве что в деталях переигрывал. Но это были его, Москалева, предположения, которые к делу не подошьешь и начальству не представишь. Вокруг Штабиста была абсолютная пустота. Повторная проверка, которую провел Старинов, ничего не дала. Он был чист. Единственная связь Штабиста — Анна Астафьева к тому, что сообщила в первый раз, ничего нового не добавила.

После беседы-инструктажа с Биттигом Москалев вернулся к себе в кабинет и снова принялся за изучение материалов дела, пытаясь найти ниточку, которая привела бы к раскрытию хитроумного плана, возможно, задуманного гитлеровскими разведчиками. Логика ему подсказывала, что сам по себе Биттиг не мог действовать, а значит, в городе должен находиться второй гитлеровский агент. Им мог быть либо агент-радист, либо агент-связник. Старинов в очередной раз принялся перелопачивать тот скудный материал, что наработали контрразведчики. Повторная проверка указанных Астафьевой адресов, где она видела Биттига, ничего не прояснила. Хозяева одной квартиры были вне подозрений, а в двух других жильцы отсутствовали.

Появление Старинова прервало размышления Москалева. Ни слова не говоря, тот выложил из сумки на стол вещи, среди которых оказался фотоаппарат. Москалев вопросительно посмотрел на него. На лице старшего лейтенанта расплылась довольная улыбка. Не вдаваясь в подробности, он рассказал, что обнаружил фотоаппарат на квартире Астафьевой среди вещей Биттига. Это являлось хоть и косвенной, но все-таки уликой.

И это была не последняя удача контрразведчиков. На следующее утро в одном из двух пустовавших домов, куда заходил Биттиг, появились жильцы. И первая же их проверка дала важный результат — хозяин дома незадолго до войны попадал в поле зрения органов госбезопасности, но война помешала довести его оперативную разработку до конца. Подозрения Москалева о связи Биттига с гитлеровской разведкой, пусть и косвенно, начали подтверждаться. Но он не спешил выводить на чистую воду бойкого ефрейтора и, как обычно, приступил к очередному занятию с ним. Они шлифовали последние детали разведывательного задания.

До переброски Штабиста через линию фронта оставалось меньше суток, и это будоражило ему кровь. Несколько раз он путался в легенде прикрытия и не сразу смог вспомнить место и имя хозяина запасной явки. Москалев посчитал, что наступил подходящий момент, и нанес свой первый удар — выложил на стол фотоаппарат.

Биттиг со страхом смотрел то на объектив, предательски поблескивавший на солнце, то на капитана-контрразведчика. Москалев решил воспользоваться его растерянностью и взять на фотоаппарате, но споткнулся. Биттиг быстро оправился и начисто отверг обвинения в шпионской связи с гитлеровской разведкой. Москалев не стал его дожимать и свой последний козырь — объявившегося накануне «в адресе» хозяина, как он предполагал содержателя явочной квартиры, — не стал пускать в ход и отправил Биттига под присмотр караула.

Тем временем Старинов работал по засветившемуся адресу. Хозяин дома чех Рудольф Гочекаль, попавший в плен еще в Первую мировую войну и затем осевший в России, как выяснилось, для контрразведки был не чужим человеком. У архивов оказалась крепкая память, которую не смогла стереть даже война. Незадолго до ее начала он проверялся местным отделом НКВД. Но тогда возникшие было у сотрудников подозрения о его связях с германской разведкой не нашли документального подтверждения. На этот раз Гочекалю не повезло: спустя два года цепочка доказательств замкнулась. Последним звеном в ней оказался Биттиг, подсветивший явочную квартиру, а вместе с ней и ее хозяина.

Появление на пороге своего дома Старинова с вооруженными бойцами из отделения охраны отдела Смерш сильно напугало Гочекаля. В кабинет к Москалеву он вошел сам не свой и поплыл уже на первых вопросах. Одно только упоминание контрразведчиками о его прошлых подозрительных контактах с сотрудниками германской фирмы, работавшими в середине 30-х годов в России, развязало ему язык. Гочекаль, видимо, посчитал, что его раскрыли и, спасая свою жизнь, заговорил.

Он признался, что с 1936 года тесно сотрудничал с германской разведкой. До войны выполнил ряд ее заданий. Во время гитлеровской оккупации Рославля о нем, по его словам, на время забыли. Но, когда военная обстановка накалилась и фронт откатился к городу, вспомнили снова. В кабинете начальника отдела разведки 52-го армейского корпуса капитана Виккопфа его познакомили с Клаусом Биттигом. Не вдаваясь в детали задания Биттига, он поручил Гочекалю обеспечить канал связи. Теперь на руках у Москалева имелись не только весомые вещественные доказательства, но и живой свидетель, чтобы припереть «жениха»-шпиона к стенке.

Ночь подходила к концу. Контрразведчики так и не сомкнули глаз. Они выверяли имевшиеся на руках доказательства перед решающим допросом гитлеровского агента и готовили для него сюрприз. По замыслу Москалева, он должен был сработать и не оставить Биттигу ни одного шанса выйти сухим из воды. А тот, словно чувствовал, что над ним сгущаются тучи, и тоже не ложился спать. Он, как маятник, ходил из угла в угол, пытаясь предугадать, какой еще подвох могли приготовить контрразведчики.

За окном забрезжил рассвет. В коридоре жалобно скрипнули доски под тяжестью часового. Биттиг невольно напрягся и стал прислушиваться к тому, что происходило за стенами. Шаги затихли. Наступившую тишину нарушил скрежет ключа в ржавом замке. Этот звук болезненной гримасой отразился на лице Биттига. Он, не отрываясь, смотрел на дверь. С пронзительным визгом она распахнулась. В проеме возник часовой и, грозно щелкнув затвором, стволом автомата указал на выход.

На ватных ногах Биттиг переступил порог. Впервые за четыре дня его взяли на мушку. Сутулясь, он брел по пустынному коридору. По щербатой от разрывов пуль лестнице поднялся на второй этаж. Вошел в кабинет, посмотрел на Москалева и Старинова, пытаясь что-то понять. Но их лица были непроницаемы.

В кабинете находился еще кто-то третий. Он стоял в углу. Широкие поля надвинутой на самые глаза шляпы скрывали лицо. Биттиг интуитивно ощутил опасность, исходившую от неизвестного, и, опустившись на табурет, пытался его рассмотреть.

Москалев выдержал долгую паузу, затем молча вытащил из ящика большую фотографию, поднялся из-за стола, подошел к Биттигу и сунул ее ему в лицо. Выдержка изменила гитлеровскому агенту. Нервным спазмом перехватило дыхание, а на лбу выступила обильная испарина. В тусклом свете нещадно чадившей керосиновой лампы он с первого взгляда узнал на фотографии своего связника — Гочекаля.

Как?! Каким образом она оказалась у контрразведчиков?! Искать ответ Биттигу не пришлось. За спиной раздались шаги, и появился сам Гочекаль!

Задуманная крупная игра гитлеровской разведки была проиграна. Биттиг заговорил на хорошем русском языке. Его хитроумно запутанная шпионская история во многом отличалась от тех, что десятками распутывали контрразведчики Смерша. На этот раз в абвере проявили фантазию.

В сентябре 1943 года он, обер-лейтенант отдела 1-Ц разведки армейского корпуса, сменил золотое шитье офицерских погон на неброский мундир ефрейтора. С того дня начался непростой путь Биттига в советскую контрразведку.

Первый этап замысла многоходовой операции, одобренной в абвере на самом верху, не вызвал больших затруднений. Появление ефрейтора Биттига в штабе 52-го армейского корпуса прошло гладко. Работа заведующего хранилищем топокарт и секретных документов оказалась непыльной. Она требовала аккуратности и внимательности. С этим у Биттига все было в порядке. С начальством и сослуживцами быстро сложились деловые отношения. Никто из них даже не догадывался об истинной его цели.

Гораздо труднее было найти подход к местной подпольщице Анне Астафьевой. Она, сама того не подозревая, должна была сыграть ключевую роль в легализации Биттига после отступления германских войск из Рославля и затем сформировать у контрразведчиков положительный образ противника фашизма. Несколько заранее подготовленных капитаном Виккопфом заготовок не сработали. Анна никак на них не отреагировала.

Подходил к концу сентябрь, а Биттиг все еще был далек от цели. Времени для выполнения задания оставалось в обрез. Русские могли ударить в любой момент. И тут выстрелила резервная заготовка Виккопфа. Астафьева легко попалась в расставленную им любовную ловушку.

Все остальное уже было известно Москалеву и Старинову. Теперь их больше интересовало другое: кто, кроме самого Биттига, был оставлен в тылу советских войск для проведения шпионской и диверсионной деятельности? Оказавшись перед выбором: жизнь или смерть, Биттиг выбрал первое. На дальнейших допросах он выдал известных ему агентов, подробно рассказал о структуре разведотдела 52-го армейского корпуса и дал развернутые характеристики своим сослуживцам. Так, благодаря профессионализму и настойчивости контрразведчиков, «сватовство» «жениха» из абвера к Смершу не состоялось.

Глава четвертая

Капкан для «Арийцев»

Поражение гитлеровских войск под Москвой зимой 1941-го и последующий сокрушительный разгром 6-й армии генерал-фельдмаршала Паулюса под Сталинградом окончательно похоронили надежды руководства рейха на легкий успех в войне с Советским Союзом. Она приобрела затяжной характер и неумолимо пожирала материальные и людские ресурсы фашистской Германии. Ее военная промышленность работала на пределе своих возможностей. Каторжный труд миллионов восточных рабов был уже не в состоянии компенсировать те огромные материальные потери, которые нес вермахт на Восточном фронте.

Гитлеровская верхушка лихорадочно искала выход из создавшегося положения. Лучшие научные и инженерные умы бились над созданием нового сверхмощного оружия возмездия, чтобы остановить советский каток, который безжалостно плющил одну за другой дивизии вермахта и, набирая скорость, все ближе подкатывал к границам Третьего рейха. На его заводах в обстановке строжайшей секретности вызревал и матерел фашистский бронированный «зверинец» из «тигров» и «пантер». Эти «звери» — последнее слово техники — по замыслу гитлеровской верхушки должны были под Курском и Орлом наброситься на «русского медведя», перегрызть ему глотку и решить исход схватки на Восточном фронте.

В те дни не знали покоя и гитлеровские спецслужбы. Абвер и «Цеппелин» лезли из кожи вон, чтобы оправдаться за предыдущие провалы в работе. Прежняя ставка на массовую заброску агентурно-диверсионных групп во фронтовую полосу и ближайший тыл Красной армии на третий год войны полностью себя исчерпала. Головорезы из полка специального назначения «Бранденбург-800», оперативных групп (айнзатцгруппен), чувствовавшие себя в первые дни войны, как рыба в воде, теперь все чаще терпели поражение в схватках с советской контрразведкой.

В 1943 году разведывательно-диверсионная деятельность тысяч агентов, заброшенных в тыл частей Красной армии, существенного влияния на положение на фронтах уже не оказывала. Это становилось все более очевидно для руководства абвера и «Цеппелина». Набравшая к тому времени силу военная контрразведка начисто переигрывала их по всем статьям. Лучшим подтверждением тому служат показания заместителя шефа абвера генерал-лейтенанта Франца фон Бентевиньи, данные им в мае 1945 года на допросе у следователя Смерша.

В частности, он признал:

«По нашей оценке, исходя из опыта войны, мы считали советскую контрразведку чрезвычайно сильным и опасным врагом. По данным, которыми располагал Абвер, почти ни один заброшенный в тыл Красной армии немецкий агент не избегал контроля со стороны советских органов, и в основной массе немецкая агентура была русскими арестована, а если возвращалась обратно, то зачастую была снабжена дезинформационным материалом».

Но тогда в 1943–1944 годах Бентевиньи и другие руководители гитлеровских спецслужб все еще надеялись на выигрыш в тайной войне и настойчиво искали пути к победе. И здесь, как они полагали, вполне могло сгодиться антисоветское политическое и националистическое отребье. С его помощью в абвере и Главном управлении имперской безопасности (РСХА) рассчитывали нанести удар в спину Красной армии путем инспирирования восстаний в республиках Северного Кавказа и Закавказье.

Одна из таких масштабных операций была своевременно выявлена и пресечена сотрудниками Смерша. Подготовку к ней в гитлеровских спецслужбах начали еще в начале 1944 года. В качестве плацдарма и запального фитиля для организации восстания они намеревались использовать территорию и население Калмыкии. За дело взялись профессионалы — кадровые сотрудники штаба «Валли-1» (специальный орган управления «Абвер — заграница», созданный в июне 1941 года для ведения разведывательно-диверсионной работы против Советского Союза. — Прим. авт.).

Ведущая роль в операции принадлежала специалисту по Кавказу зондерфюреру Отто Вербу, более известному в своих кругах как доктор Долль. Специализация у этого «доктора» была весьма специфической: теракты, диверсии и шпионаж. С июня 1941 года по декабрь 1942-го он руководил специальным диверсионным отрядом, а затем — Калмыцким кавалерийским корпусом, входившим в состав абвергруппы-103. Под его началом националистическое отребье из числа предателей и деклассированных элементов занималось проведением карательных акций против мирного населения, партизан и советских разведывательных групп, действовавших в тылу фашистских войск.

Весной 1944 года с участием Верба из числа изменников, в основном калмыцкой национальности, был сформирован так называемый «Калмыцкий корпус доктора Долля». Он представлял собой довольно внушительную силу: в его состав входило 36 эскадронов. После переброски по воздуху в труднодоступные места Калмыкии корпусу, по замыслу организаторов операции, предстояло стать ядром для начала массового повстанческого движения в этой и соседних республиках Северного Кавказа. В последующем на базе объединенных повстанческих сил планировалось продвижение спецгрупп в Западный Казахстан с целью проведения крупных диверсий на транспортных коммуникациях и в местах добычи нефти.

О том, какое важное значение придавалось этой операции в гитлеровских спецслужбах, говорит следующий факт. Для ее обеспечения по указанию высшего военного руководства решено было задействовать уникальную авиационную технику особо секретного соединения люфтваффе — 200-ю бомбардировочную эскадру «КГ-200».

В состав соединения входили сверхтяжелые четырехмоторные самолеты «ФВ-200» («Кондор») и «Ю-86» с двумя высотными моторами, которые могли подниматься на высоту, недоступную для зениток, — до 12 тысяч метров. К 1944 году на ее вооружение поступили машины новых типов, в частности, тяжелый бомбардировщик «Ю-290». Он брал на борт до 15 тонн груза и был способен осуществлять дальние переброски боевых групп с полным снаряжением численностью не менее 100 человек. При его создании использовались новейшие разработки в области авиастроения, представлявшие несомненный интерес для советских конструкторов.

После того как руководство абвера согласовало с командованием люфтваффе последние технические детали, операция перешла в практическую фазу.

В ночь на 23 мая 1944 года первый отряд диверсантов численностью 24 человека под командованием опытного командира, кадрового сотрудника абвера капитана Эбергарда фон Шеллера (оперативный псевдоним Кваст) занял места в самолете. Взревели двигатели, и в их грозном реве потонул надрывный вой серен воздушной тревоги. С севера на Берлин заходила на бомбардировку авиация западных союзников. Огромная туша «Ю-290», тяжело оторвавшись от земли, разорвала ночное небо и взяла курс на восток.

«Кваст» покинул кабину пилотов, молча опустился в кресло и ушел в свои мысли. Обер-лейтенант Ганс Ганзен, лейтенант Вагнер, обер-фельдфебель Миллер не решались его потревожить — перед полетом все уже было сказано. В те минуты они, видимо, думали об одном и том же: что их ждет в бескрайних степях Калмыкии? Та отрывочная информация, что поступала в абвер от заброшенных туда агентов, носила разрозненный характер и не позволяла составить целостную картину. Но Кваст верил в себя, в своих подчиненных, за спиной которых была не одна заброска в советский тыл, а также в удачу. За годы войны удача ни разу не изменила ему.

Под монотонный гул моторов Кваст не заметил, как задремал. Пробуждение было внезапным. Самолет тряхнуло на воздушной яме. Он бросил взгляд на часы и приник к иллюминатору. Они пролетали над линией фронта. О ней напоминал холодно мерцающий пунктир артиллерийской перестрелки. Русские зенитки молчали, а в чернильном ночном небе не было видно хищных силуэтов истребителей. Похоже, посты воздушного наблюдения не заметили нарушителя, и нервное напряжение, царившее на борту, спало. Диверсанты оживились, загремели кружки, и ароматный запах настоящего кофе прогнал остатки сна.

Прошло еще около часа. Из кабины пилотов показался штурман и предупредил о скорой посадке. Лица Кваста и диверсантов затвердели, руки привычно проверили оружие. Разговоры стихли. Они напрягали слух, пытаясь уловить за шумом моторов «Ю-290» чужой, грозящий опасностью звук русских истребителей и вглядывались во враждебную им землю. Она словно затаилась. Кваст пытался определить местонахождение, но все было тщетно: ни один огонек, ни одно движение не нарушали безмолвия бескрайней калмыцкой степи.

Внезапно слабая вспышка озарила бледным светом серые лица-маски диверсантов и тут же погасла. Прошло еще мгновение. И на востоке ночную темноту рассекла алая, напоминающая открытую рану полоска: над горизонтом показалась багровая кромка солнца. Степь проснулась. Далеко внизу живым, слепящим глаза серебром вспыхнул лиман Большой Маныч. Огромным ятаганом он вытянулся с запада на восток. Слева в котловине крохотными кубиками и прямоугольниками просматривался небольшой поселок. Кваст догадался — это Элиста!

Рев двигателей сорвался на визг. Самолет резко пошел на снижение. В ушах заломило. Бешеная тряска продолжалась несколько минут, потом последовал тупой удар. Ровная, как стол, калмыцкая степь оказалась идеальным аэродромом. Опасения Кваста, что тяжелая машина может повредить шасси, не подтвердились. Пока все шло гладко. Асы из люфтваффе не подкачали.

«Ю-290» быстро погасил скорость и остановился как вкопанный в десятке метров от неглубокой балки. Лопасти винтов бессильно обвисли, и наступившую тишину нарушил сухой скрип шарниров аппарели крышки грузового люка. В его проеме проглянул клочок серой, покрытой скудной растительностью степи. Кваст первым поднялся на выход, вслед за ним на землю, как горох, посыпались диверсанты.

Группа разведки выдвинулась вперед и, не обнаружив ни одной живой души, вскоре возвратилась обратно. Находившаяся поблизости кошара оказалась пустой; хозяева, судя по всему, давно покинули ее. Кваст довольно поглаживал осанистую бороду, вдыхал полной грудью и не мог надышаться бодрящим утренним воздухом. Запах полыни и первого успеха пьянил и кружил голову. Обер-лейтенант Ганс Ганзен, не дожидаясь команды, принялся готовить для работы мощный 40-ваттный передатчик (SE90/40), смонтированный вместе с антенной и приемником в огромном чемодане — в простонародье «мечта оккупанта».

В первой радиограмме, ушедшей в штаб «Валли-1», Кваст был скуп. Он сообщил о благополучной посадке, отсутствии противника и начале выдвижения отряда в район оперативного базирования. Затем диверсанты, не разводя костров, перекусили сухим пайком и, построившись в походную колонну, приготовились к маршу. Экипаж «Ю-290» поднялся на борт, двигатели простуженно чихнули, лопасти винтов лениво рубанули воздух. И в этот миг на востоке в зыбком утреннем мареве возникли три черные точки. Они стремительно приближались и на глазах приобретали зримые очертания.

Лихорадочная суета экипажа «Ю-290» и диверсантов уже не могла изменить положения. Искать спасения в небе было поздно. С него обрушился шквал огня. Русские истребители методично, словно на тренировке, один за другим заходили в атаку. Пулеметные очереди рвали в клочья огромную, беспомощную тушу «Ю-290» и не давали диверсантам оторвать головы от земли. Их автоматный и пулеметный огонь не мог причинить вреда советским летчикам. Квасту казалось, что этому кошмару не будет конца. Наконец налет закончился, и он начал подсчитывать потери. Но они оказались не окончательными.

Внезапно, будто из-под земли, показались группы захвата контрразведки. Бой разгорелся с новой силой. В нем диверсанты и экипаж самолета потеряли шестерых, четырнадцати удалось вырваться из кольца окружения, а оставшиеся в живых двенадцать человек и вместе с ними Кваст сдались в плен. Разъяренные ожесточенным сопротивлением и собственными потерями контрразведчики готовы были разорвать их на части. Кваст отдавал себе отчет, что Россия — это не Швеция, где ему приходилось работать в «белых перчатках». Здесь вместе с бородой легко было потерять и голову. Он решил, что лучше сохранить и то и другое.

Прошло несколько часов с момента высадки десанта, и кадровые сотрудники абвера один за другим начали менять профессиональную ориентацию. Первым пошел на сотрудничество с советскими контрразведчиками Кваст. Его примеру последовал радист обер-лейтенант Ганзен. Их вербовка была закреплена подписками о сотрудничестве. Для конспирации в работе контрразведчики присвоили Квасту-Шеллеру псевдоним Борода, а Ганзену — Колонизатор. В то же день спецсообщение об этом, а также о захвате шифров и радиоаппаратуры ушло в Москву.

На Лубянке сложившуюся ситуацию оценили как весьма перспективную. Отправка Квастом радиограммы в адрес штаба «Валли-1» о благополучной высадке десанта и начале работы создавала благоприятные условия для завязывания масштабной радиоигры с гитлеровской разведкой. Загвоздкой был самолет: такое огромное «шило» требовалось грамотно утаить. Но это уже была чисто техническая сторона дела. Поэтому нарком внутренних дел СССР Л. Берия в своей служебной записке от 26 мая 1944 года, направленной на имя начальника ГУКР Смерш НКО СССР В. Абакумова, указал:

«Пойманные работниками НКВД — НКГБ парашютисты представляют большой интерес. По-видимому, немцы не знают, что калмыки высланы, но, несмотря на это, есть остатки бандитов из калмыков, с которыми немцы будут связываться. Поэтому тов. Леонтьеву всю работу сосредоточить в руках товарищей Свирина, Лукьянова и Михайлова. Тов. Мешику принять активное участие. То же надо сделать и по Гурьевской области. Представьте план мероприятий и регулярно докладывайте».

С того дня операция, получившая в советской контрразведке кодовое название «Арийцы», бумерангом возвращалась к абверу. Основные ее нити держали в своих руках профессионалы «войны в эфире»: начальник 3-го отдела ГУКР Смерш НКО СССР генерал-майор В. Барышников и его подчиненные — Г. Григоренко, Д. Тарасов и В. Фролов. За их спиной уже был опыт такой сложнейшей операции, как радиоигра «Загадка». И первое, что они сделали, — постарались снять все подозрения у руководства абвера в провале задуманной им операции по созданию опорной базы для переброски «Калмыцкого корпуса доктора Долля».

В очередной радиограмме 30 мая Кваст-Борода сообщил в Берлин:

«Посадка в 04–55 московского времени. В 12–40 атака русских истребителей. «Ю» — уничтожен. Необходимое снаряжение спасли, без воды и продуктов. Гремер, Ханлапов, Беспалов, Мухин, два калмыка убиты. Осетров ранен. Перешли положение один, пески, район Яшкуль. Положение благоприятное, связались с партизанами, охрана обеспечена. Разведка калмыков узнала, что посадку «Ю» заметили русские. Из Сталинграда и Астрахани прислали истребители. Ошибка «Ю» — садиться днем, долго сидел, надо ночью. Площадку готовим. До полного выяснения мною обстановки мер не принимайте. Радистом использую обер-лейтенанта Ганзена. Слушаю Вас по плану. Прошу указаний. Кваст».

Ее содержание не вызвало каких-либо подозрений у руководства абвера. В радиограмме отсутствовал условный сигнал о том, что Ганзен работает под контролем советской контрразведки. Тем более легендарная личность самого Шеллера — до мозга костей наци — снимала все сомнения. В Берлине смирились с потерей самолета и экипажа и теперь спешили расширить плацдарм.

Ситуация на Восточном фронте, да и положение самого абвера с каждым днем становились все хуже. И потому Шеллера торопили с установлением контактов с местными повстанцами и созданием условий для переброски «Калмыцкого корпуса доктора Долля». В руководстве Смерша тоже не дремали и старались упредить возможную и неподконтрольную ему инициативу абвера.

29 мая, за сутки до того, как Кваст отправил радиограмму своим бывшим начальникам, Абакумов распорядился, чтобы отдел контрразведки Смерш ПВО Южного фронта: «…обеспечил наблюдение за воздухом в районах, через которые возможен пролет вражеских самолетов из Румынии в бывшую Калмыкию и Западный Казахстан». Он также потребовал немедленно докладывать «о трассе пролета каждого вражеского самолета, идущего в тыловые районы Советского Союза».

Эта предусмотрительность контрразведчиков оказалась вовсе не лишней. После установления двухсторонней радиосвязи в тот же день гитлеровская разведка без уведомления Кваста-Бороды направила в Калмыкию самолет «Ю-252». Появившись в районе высадки отряда Кваста, он стал подавать условные световые сигналы. Руководители операции «Арийцы» посчитали более целесообразным самолет не сбивать и ответных сигналов не подавать. Они обоснованно полагали, что его направили с целью проведения разведки на месте и перепроверки доклада Кваста. Благополучное возвращение «Ю-252» на базу окончательно убедило штаб «Валли-1» в том, что отряд диверсантов действительно перебазировался в другое место и не работает под контролем советской контрразведки.

После этого одна за другой в адрес Кваста ушли радиограммы. Руководство абвера рассыпалось перед ним в благодарностях. В первой говорилось:

«Орган поздравляет. Принимаем меры для развития операции. Исполним указания, которые ожидаем от Вас. Операция в духе Римского два готовится. Когда должна начаться? Начальник органа».

Во второй, носившей ободряющий характер, сообщалось:

«Ю-252» был ночью 30 мая у Вас для помощи. Вас не нашел. Собственные имена и названия местности шифровать два раза. С этого момента только нормальные часы связи. Вскоре подбросим радистов. Всем привет. Ни пуха, ни пера. Капитан».

В руководстве операции «Арийцы» решили не давать абверу передышки и времени на обдумывание ситуации. 5 июня Кваст-Борода отправил очередную радиограмму:

«Осетров умер, лейтенант Вагнер здоров, обер-фельдфебель заметно поправляется, обер-лейтенант Ганзен запрашивает, последовало ли производство в капитаны. Ожидаю доставки всего необходимого».

Ответ не заставил себя ждать:

«Подвоз вероятен 16 июня в 23 часа, так как отбираем. Обер-лейтенант Ганзен еще не капитан, но представлен. Майор».

Шло время, а обещанного абвером подвоза все не было. В оперативном штабе операции «Арийцы» занервничали. Капкан, в который, как они рассчитывали, должны были угодить не только очередные диверсанты, но и уникальный самолет, представлявший исключительный интерес для советских авиаконструкторов, занимавшихся разработкой тяжелых бомбардировщиков, пока оставался открытым. Заверения Кваста-Бороды о готовности принять самолет и очередной отряд диверсантов в абвере приняли, но почему-то медлили с отправкой. И тогда генерал В. Барышников, получив «добро» у руководителя Смерша В. Абакумова, решил рискнуть и подстегнуть перестраховщиков из разведки абвера.

В очередной радиограмме Кваст-Борода не удержался от упрека:

«Начальнику органа. Наступила решающая фаза войны, а мы бездействуем. Прошу ускорить доставку оружия и людей. Мы отвлечем на себя часть сил врага. Экипаж «Ю» просит вывезти, они хотят драться. Кваст».

В ходе следующего радиосеанса он пытался убедить штаб «Валли-1» в том, что вместе с подчиненными не сидит сложа руки, а активно действует. В этом ему помогли контрразведчики. Они подготовили убедительную дезинформацию, которую гитлеровская разведка не имела возможности перепроверить и вынуждена была принять на веру сообщение Кваста-Бороды:

«Как в резерве радистов нуждаюсь в Захарове, Блок, Косареве, Майлер. Из-за сложных условий связи используйте только лучших радистов. Разведка встретила пять мелких партизанских отрядов без боеприпасов. Огдонов имеет 85 всадников, вооружены плохо. Не мог собрать вокруг себя мелкие группы. Необходимо авторитетное руководство. Первым самолетом продукты, деньги, два комплекта посадочных фонарей, боеприпасы, оружие, радистов. Когда ждать самолет?».

Это доклад в «Валли-1» встретили с энтузиазмом, 85 «повстанцев» во главе с Огдоновым, конечно, не «легион восставших калмыков», на который так рассчитывали разработчики операции по переброске «Калмыцкого корпуса доктора Долля». Но вместе с тем, как полагали в абвере, Квасту при такой поддержке было по силам подготовить плацдарм для корпуса и с него начать восстание в тылу Красной армии.

9 июня 1944 года в руководстве операции «Арийцы» наконец смогли перевести дыхание. Колонизатор получил радиограмму, которую с таким нетерпением ждали в Москве. В ней сообщалось:

«Подвоз, вероятно, ночью 11.6. Последует все необходимое. Посадка и взятие экипажа при соответствующем обозначении площадки. Опознавательный знак и окончательное решение последуют. Капитан».

Но в указанное время самолет в районе посадки не появился. У генерала В. Барышникова и его подчиненных возникли опасения, что абвер разгадал их игру и решил выйти из нее. Прошло несколько часов, и все стало на свои места. Капитан — штаб «Валли-1» — известил «Кваста» о переносе высадки десанта на сутки по техническим причинам. Этот запас времени позволил контрразведчикам, имевшим лишь общие сведения о технических параметрах «Ю-290» — настоящей летающей крепости, более тщательно подготовить свой капкан. С помощью авиаторов-специалистов они еще раз перепроверили свои расчеты, а затем для подстраховки принялись за оборудование дополнительных ям-ловушек на посадочной полосе, в которые должен был угодить самолет с диверсантами и при этом уцелеть.

К утру работы на посадочной полосе по дооборудованию и маскировке укрытий для групп захвата были завершены. Наступил рассвет. И уже ничто не напоминало о присутствии здесь человека. Теперь контрразведчикам оставалось только запастись терпением и ждать. День, которому, казалось, не будет конца, завершился. Уставшее солнце торопливо скатилось к унылым, пологим холмам и багровым закатом разлилось по горизонту. Прошла минута, другая, и небо слилось с землей. Чернильная темнота окутала все вокруг. Бойцы из групп захвата, выбравшись из пышущих жаром укрытий, торопливо стаскивали с себя гимнастерки и с наслаждением подставляли разгоряченные тела «дагестанцу», приносившему с собой блаженную прохладу гор.

Со стороны балки, где находилась полевая кухня, потянуло ароматным запахом гречневой каши, однако, многие бойцы отказались от позднего ужина — азарт охотника и предстоящего боя заглушил в них аппетит. Они напрягали слух и ловили каждый звук. Наконец с запада донесся еле слышный, похожий на писк комара, звук авиационного мотора. Он нарастал, и вскоре на небе, густо усыпанном яркими звездами, возник гигантский, напоминающий тушу акулы силуэт «Ю-290».

На земле все пришло в движение. Сигнальные огни ярким пунктиром прочертили по степи посадочную полосу. Экипаж самолета их заметил, дал подтверждение, и через минуту в небе блеклыми тюльпанами распустились купола четырех парашютов, пятый еле заметной точкой стремительно несся к земле. Диверсант Бадмаев разбился насмерть. Трое других — Цокаев, Бацбурин и Росимов — после приземления, ничего не поняв, оказались в руках контрразведчиков. Пятый, отклонившийся от места высадки, тоже далеко от погони не ушел.

Однако самая крупная дичь, за которой велась охота, все еще находилась в небе. «Ю-290», описав широкий полукруг над посадочной полосой, скрылся за горизонтом. Томительно тянулось время. Внезапно мощный рев пригнул к земле бойцов из групп захвата. Огромным крылатым хищником самолет вынырнул из-за холмов и, распластавшись над степью, взял курс на сигнальные огни.

Степь тревожно всколыхнулась, и седая волна из ковыля и полыни покатилась к горизонту. Густое облако пыли окутало «Ю-290». Из него неслись вой и визг. Внезапно они оборвались, и, когда облако рассеялось, на фоне розовеющего неба возникла гигантская птица с изломанным крылом. Ее искореженные «лапы» надежно захватил «капкан».

В следующее мгновение отрывистая команда прозвучала над притихшей степью. Бойцы группы захвата, подхватившись с земли, стремительно смыкали кольцо окружения вокруг самолета. Несмотря на безвыходное положение, экипаж не собирался сдаваться. Чрево «Ю-290» отозвалось утробным звуком на выстрел бортовой пушки, вслед за ней в остервенелом лае зашлись пулеметы. Перестрелка длилась несколько часов и закончилась после того, как пожар охватил самолет. В руки контрразведчиков попали те, кто сумел вырваться из огня, два уцелевших двигателя и около трех тонн груза.

Казалось, на операции «Арийцы» можно было ставить крест. Теперь у абвера появились веские основания считать, что Кваст оказался игрушкой в руках советской контрразведки. С ноля часов 30 минут и до шести часов утра радиоцентр бомбил его вопросами: где самолет? А ему ничего другого не оставалось, как сообщать о трудностях в радиообмене из-за сильных помех и водить за нос бывших своих начальников запросами:

«Машина не прибыла. Почему? Кваст».

В абвере терялись в догадках, так как экипаж «Ю-290» тоже не давал о себе знать, и потому предпочли взять паузу для изучения ситуации. В 10–00 Кваст-Борода получил ответ:

«Машина не вернулась, Следовательно, считать несчастный случай или вынужденную посадку. Дальнейшее после новых переговоров. Капитан».

Такой ответ обнадежил руководителей операции «Арийцы». Из первых допросов выживших членов экипажа они поняли, что далеко не все потеряно в игре с гитлеровской спецслужбой. Удача и на этот раз была на их стороне. Летчики показали, что перед вылетом получили указание: после пролета над Крымским полуостровом перейти в режим полного радиомолчания. Потом, оказавшись в ловушке, они уже не смогли воспользоваться рацией. В первые минуты боя она вышла из строя. И тогда Кваст-Борода снова заработал в эфире.

На его донесение о пропаже самолета, трудностях в организации повстанческого движения и просьбу об оказании помощи руководство абвера откликнулось без прежнего энтузиазма. В Калмыки, как в черной дыре, один за другим исчезали самолеты, экипажи и диверсанты, что вольно и невольно приводило к мысли, что за всем этим стоит советская контрразведка.

Следующий шаг абвера генералу В. Барышникову и его подчиненным нетрудно было предугадать. Очередная радиограмма Квасту-Бороде носила проверочный характер. В штабе «Валли-1» пытались поймать контрразведчиков на деталях:

«Немедленно новый шифровальный лозунг из 31 буквы, состоящий из фамилии секретаря Норд-Поль, фамилии ее помощницы, фамилии унтер-офицера из учебного лагеря, имени Вашей жены. Вы помните фамилию подозрительной жены «Мусина»? Если да, прошу сообщить. Мюллер».

Ответ Кваста-Бороды, видимо, не снял оставшиеся сомнения и во второй радиограмме абвер потребовал от него составить другой лозунг, уже с новыми фамилиями:

«Немедленно шифровальный лозунг из 31 буквы. Имя Вашей дочери, имя сына первая буква К, место нахождения Вашего отца, написанное «ТЦ», фамилия унтер-офицера в школе, еще раз имя Вашей дочери. Капитан».

Этот экзамен советские контрразведчики сдали успешно. В ответе 23 июня Кваст-Борода не ошибся и дополнительно сообщил:

«Ю» потерпел аварию в районе Оргаиновский Шаргадык, что в 26 км юго-восточнее Элисты. Лично осмотреть место не мог, беседовал с очевидцами. Судьба экипажа и радистов неизвестна. Очевидцы говорят, что было несколько трупов. Кваст».

В абвере, похоже, вновь прониклись доверием к Квасту-Бороде. В очередной радиограмме ему сообщили:

«Авария второй машины с подвозом и, таким образом, пленение части экипажа не исключены. На допросе могут быть выданы Ваша дислокация и цель прилета. Предлагаю вскоре передислоцироваться с привлечением Огдонова, который, одновременно, успокаивающе подействует на Ваших людей. После сообщения о новой дислокации получите дальнейшие указания. Майор для Кваста».

30 июня Кваст-Борода сообщил о передислокации группы в район действий отряда Огдонова, напомнил о трудностях, связанных с нехваткой продовольствия и боеприпасов, недовольством среди калмыков, которое было вызвано плохим материальным обеспечением отряда.

В абвере как могли старались ободрить и обнадежить «героически бьющихся в степях Калмыкии борцов с большевизмом». В радиограмме от 11 июля Квасту-Бороде сообщили:

«Попытаемся прилететь с новым подвозом. Где он должен быть сброшен? Майор».

Контрразведчики не замедлили с ответом и принялись готовить новый капкан для диверсантов. Однако прошло больше месяца, а обещанного абвером самолета, боеприпасов и продовольствия они так и не получили. Поступавшие из штаба «Валли-1» радиограммы носили общий характер. Видимо, в гитлеровских спецслужбах поняли несостоятельность плана восстания в национальных республиках. Он дал осечку не только в Калмыкии, но и в других республиках Северного Кавказа.

Руководители Смерша, в частности, начальник 3-го отдела генерал В. Барышников пришли к выводу о бесперспективности дальнейшего продолжения радиоигры «Арийцы». К этому их подталкивало и поведение Кваста-Бороды. Тот попытался начать двойную игру с контрразведчиками. В разговорах с Ганзеном-Колонизатором он начал склонять его к передаче в абвер условного сигнала о своей работе под контролем Смерша. С учетом всех этих обстоятельств В. Абакумов и В. Барышников решили сделать свой заключительный ход, который отбил бы у гитлеровских спецслужб всякое желание затевать восстания в тылу советских войск.

13 августа в абвер от Кваста-Бороды ушла следующая радиограмма:

«Начальнику органа. Положение здесь совершенно невыносимое. Отряд Огдонова разбит, нам калмыки отказывают в помощи. Вынужден, согласно договоренности, пробираться к повстанцам на Западный Кавказ, откуда, возможно, в Румынию. Нескольких людей из экипажа по болезни и невозможности их транспортировки вынужден буду оставить у калмыков, которым объясню, что направляюсь в Германию, чтобы лично добиться помощи и усиления. Прошу санкции или контрприказа в течение 3-х дней, т. к. дальше не могу ждать. Кваст».

Реакция на нее была более чем вялая и сводилась к тому, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Абвер самоустранился от всякой помощи «борцам с большевизмом» и рекомендовал самостоятельно пробиваться через линию фронта.

После такого ответа в руководстве операции «Арийцы» посчитали, что пришло время вместе с ней похоронить и другие планы гитлеровских спецслужб, связанные с инспирированием всякого рода восстаний на Северном Кавказе. Радиограмма, отправленная в абвер 18 августа, скорее напоминала крик отчаяния:

«Сегодня юго-западнее Бергин стычка с отрядом НКВД. Будучи без боеприпасов, спаслись только на конях. Продолжаем марш юго-западным направлением. Успеха не предвижу. Мучают жажда и голод. Случае гибели позаботьтесь о наших семьях. Кваст».

Последняя радиограмма, отправленная руководству абвера, содержала одни проклятия и навсегда отбила охоту затевать подобные игры:

«Начальнику органа. Калмыки изменили, мы остались одни, без боеприпасов, продуктов и воды. Гибель неизбежна. Предотвратить ничем не можем. Мы свой долг выполнили до конца. Во всем считаем виновными Вас и Марвиц. Абсурдность операции была очевидна еще до ее начала. Почему нам не помогли? Кваст».

После провала операции в гитлеровских спецслужбах постарались поскорее забыть о ней и сделали ставку на агентурную группу «Иосиф». Ей предстояло добыть информацию о стратегических планах советского командования и ликвидировать одного из соратников И. Сталина наркома путей сообщения Лазаря Кагановича.

Глава пятая

О нем доложили Сталину

Часть I

Огонь, вода и медные трубы разведчика Прядко

22 июня 1941 года хрупкую предрассветную тишину на западной границе СССР взорвали залпы десятков тысяч орудий и рев моторов армад люфтваффе. Невиданный по мощи удар авиации и артиллерии стер с лица земли пограничные заставы и передовые укрепления советских войск. Вооруженная до зубов гитлеровская армия, быстро подавив немногочисленные очаги сопротивления, ринулась вглубь страны.

«Несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед…», которая, по заверениям советских вождей, должна была бить противника на чужой территории, терпела одно поражение за другим на собственной земле. И для солдат, и для народа все происходящее стало настоящим потрясением.

Вдвойне испытали его сотни тысяч бойцов и командиров Красной армии, оказавшихся в окружении. Одни, раздавленные этой, казалось, несокрушимой мощью германской военной машины, теряли волю к сопротивлению и сдавались в плен. Другие сражались до последнего патрона, который оставляли для себя. Третьи, наперекор всему, упорно пробивались на восток для соединения с регулярной армией. К концу осени 1941 года, когда фронт откатился на сотни километров на восток, лишь немногим по силам оказался долгий, полный множества испытаний путь к своим.

27 ноября 1941 на участке обороны 6-й армии Юго-Западного фронта ненадолго установилось короткое затишье. Морозная дымка укутала окопы и нейтральную полосу. Но обманчивая тишина не усыпила бдительности часовых 417-го стрелкового полка, они напрягали слух, чтобы не прозевать вылазку вражеских диверсантов.

К концу подходила вторая смена дежурства, когда в тылу гитлеровцев вспыхнула беспорядочная стрельба. Ее шум нарастал и стремительно накатывался на нейтральную полосу. Резервные огневые группы второго батальона еще не успели занять места в окопах, как все прояснилось: из тумана перед ними, словно призраки, возникли размытые силуэты. Заросшие, изможденные лица, истрепанное обмундирование и трофейное оружие говорили сами за себя — это были окруженцы!

Потом, когда радость встречи прошла и была выпита кружка спирта, а затем съедена краюха хлеба, командир батальона капитан Ильин, пряча глаза, распорядился, чтобы окруженцы сдали оружие старшине и отравились на фильтрацию к особистам — в военную контрразведку. В ответ послышался недовольный ропот, но он, потупясь, только развел руками.

— Тихо, ребята! Не бузить! — успокаивал своих бойцов командир старший лейтенант Петр Прядко.

Его слово имело вес среди окруженцев: ропот прекратился, и они отправились сдавать оружие. А затем у блиндажа, в котором располагался фильтрационный пункт особого отдела НКВД СССР 6-й армии, выстроилась молчаливая очередь. Бойцы нервно переминались с ноги на ногу и исподлобья постреливали колючими взглядами на брезентовый полог, закрывавший вход. Прошла минута, другая, а в блиндаж все не вызвали. Похоже, особист решил поиграть на нервах окруженцев, чтобы было легче колоть затаившихся среди них агентов абвера — гитлеровской разведки.

Оперуполномоченный лейтенант госбезопасности Виктор Макеев, просмотрев документы окруженцев, решил начать допрос со старшего лейтенанта Прядко. Его насторожило, что разношерстную группу бойцов и младших командиров возглавил не политрук или строевой офицер, а какой-то «интендантишка».

Как ему казалось, здесь было что-то нечисто, Прядко мог оказаться подсадной уткой гитлеровской разведки.

За пять месяцев войны Макеев насмотрелся всякого и уже ничему не удивлялся. Вербовки пленных красноармейцев абвер поставил на поток и сотнями перебрасывал через линию фронта, все еще напоминавшую дырявое решето. Большинство из них пошли на сотрудничество с гитлеровцами ради того, чтобы спасти свою жизнь. Но находились и другие; таких было меньшинство. Они, люто ненавидевшие советскую власть и повязавшие себя кровью безвинных жертв, попав к особистам, хорошо знали, что их ждет, и нередко пускали в ход кулаки. Поэтому Макеев на всякий случай расстегнул кобуру, проверил пистолет и, бросив строгий взгляд на застывшего глыбой у входа сержанта, распорядился:

— Дроздов, давай-ка сюда Прядко!

Тот откинул полог, приподнялся над бруствером траншеи и выкрикнул:

— Хтось тут Прядко?

— Я! — откликнулся голос из толпы.

— Заходь!

Окруженцы пришли в движение. От группы младших командиров отделился высокий, стройный, лет двадцати пяти, старший лейтенант и решительной походкой направился к блиндажу. Вслед ему неслись дружные возгласы:

— Иваныч, скажи, пусть не тянут резину, а то мы от холодрыги околеем! Че нас мурыжить, мы свое слово сказали! Пусть за нас мертвые фрицы отчитываются!

— Все будет нормально, ребята! — заверил он и, подобрав полы шинели, спрыгнул в траншею.

Комья мерзлой земли посыпались на дощатый настил и покатились в блиндаж. Сержант отбросил их сапогом и недовольно буркнул:

— Че грязь тащишь!

— Может, еще ноги вытереть? — огрызнулся Петр и, отодвинув его плечом, протиснулся внутрь.

В блиндаже царил полумрак. В тусклом свете фитиля-самоделки, изготовленной армейскими умельцами из гильзы сорокопятки, бледным пятном отсвечивало невыразительное лицо, на котором выделялся нос картошкой. Физиономия особиста ничего не выражала и напоминала застывшую маску. Перед ним на сколоченном из досок столе громоздились несколько пухлых папок, стопка листков и пузатая чернильница, из которой торчала ручка с обгрызенным концом.

«Ручка — самое опасное оружие особистов», — вспомнил Петр мрачную шутку о военных контрразведчиках, гулявшую в армейской среде, и с горечью подумал: «Для кого война, а для кого контора пишет».

Особист поднял голову и, откинувшись на стенку, принялся буравить окруженца взглядом.

«Глаза только не проешь. Меня этим не возьмешь, видали таких», — заговорило в Петре давнее неприязненное отношение к военным контрразведчикам. Незадолго перед войной на складе ГСМ из-за нерасторопности техника произошла утечка бензина. Ретивый особист тут же взялся раскручивать дело о группе вредителей, а из Прядко лепить главного организатора «преступления». Расследование набирало обороты и катилось к военному трибуналу. От суда Петра и других «вредителей» спас арест самого особиста: тот оказался «пробравшимся в органы троцкистом и агентом мирового империализма». Но на том злоключения интенданта Прядко не закончились, спустя два месяца его снова вызвали в особый отдел — на этот раз из-за антисоветских разговоров, которые вели подчиненные, но потом, изрядно помурыжив, отпустили.

Поэтому от очередной встречи с особистом Петр не ждал ничего хорошего. А тот держал многозначительную паузу. Прядко надоело стоять перед ним свечкой. И, не спрашивая разрешения, он сел на деревянный чурбак. Макеев окатил его ледяным взглядом и тоном, не сулящим ничего хорошего, потребовал:

— Быстро! Фамилия, имя, отчество?

— Прядко Петр Иванович.

— Звание?

— Старший лейтенант.

— Должность?

— Техник-интендант первого ранга. Начальник головного склада горючего 5-й армии Юго-Западного фронта.

— А как стал командиром этого… — Макеев не смог подобрать слово.

— Война не спрашивает, сама назначает, — с вызовом ответил Петр.

— Вот как? Ну это мы еще посмотрим; кто и куда тебя назначил.

— Ну, смотри, смотри.

— И посмотрю! Гляди, чтоб потом локти не кусал, — пригрозил Макеев.

Петр поиграл желваками на скулах и промолчал. Прошлый печальный опыт общения с особистами говорил, что злить их только себе дороже выйдет. Макеев же, посчитав, что угроза возымела действие, решил не размениваться по мелочам, но, встретившись взглядом с «интендантишкой», понял, что не стоит спешить с выводами. В свете нещадно чадящего фитиля на него из-под кудрявой пряди волос с вызовом смотрели карие глаза. Судя по всему, Прядко был крепким орешком, и Макеев решил использовать проверенный прием. Пошелестев бумагами, спросил:

— Гражданин Прядко, а как ты объяснишь, что пять месяцев скрывался на территории, оккупированной врагом?

— Я??! Я скрывался? — опешил Петр.

— Ну не я же? — хмыкнул Макеев и, не давая опомниться, обрушился с новыми обвинениями:

— Почему уничтожил партбилет? Где личное оружие? Почему раньше не вышел на соединение с частями Красной армии?

Петр был потрясен их абсурдностью и не находил слов, чтобы ответить. А Макеев продолжал наседать. Вытащил из стопки чистый лист и потребовал:

— Короче, бери ручку и пиши! Только не вздумай юлить, со мной этот номер не пройдет!

— Писать? — чужим голосом произнес Петр.

— Ну не петь же. Ты не соловей, шоб тебя слушать, — с кривой ухмылкой заметил Макеев и двинул по столу чернильницу с ручкой.

Петр отшатнулся и, задыхаясь от гнева, выпалил:

— За меня трофейный автомат росписи ставил!

— А-а, все вы так говорите, а как копнешь, то такое говно вылазит, что…

— Говно?! Т-ты че несешь?! Мы там своей кровью умывались, пока вы тут линию фронта выравнивали! Мы… — взорвался Петр.

— Чего-о?! — Макеев поперхнулся. Папироса, зажатая в уголке рта, сползла с губы и шлепнулась на стол, а когда к нему вернулся дар речи, он обрушился на Петра с новыми угрозами:

— Гад, ты на кого пасть разеваешь? Да я от тебя мокрого места не оставлю! Я тебя одним пальцем раздавлю!

— Это вы мастера! А кто потом с фрицем воевать будет?

— Заткнись! Я тебя без всякого трибунала шлепну!

— Не пугай, пуганый. Не в обозе отъедался, а фрицев колпашил.

— Степа, ты глянь на эту сволоту! Да я тебя… — взвился Макеев и ухватился за кобуру.

Сержант угрожающе заворочался за спиной Петра. Наступившую вязкую тишину нарушали лишь прерывистое дыхание и треск нещадно чадившего фитиля. В отблесках тусклого пламени лица Макеева и Прядко, искривленные злобой, напоминали уродливые маски. Несколько секунд они сверлили друг друга пылающими взглядами. Не выдержав, Макеев отвел глаза в сторону. Он медленно отпустил кобуру, нашарил на столе папиросу, но курить не стал и, отшвырнув ее в угол, тяжело опустился на лавку. Злость душила его, но, в конце концов, разум взял верх, и тогда Макеев другими глазами посмотрел на дерзкого, не лезущего за словом в карман интенданта.

Тот, похоже, был настоящей оперативной находкой. В те тяжелейшие дни, когда обстановка на фронте менялась каждый день и враг, казалось, находился повсюду, иметь в чужом стане свои глаза и уши было пределом мечтаний военных контрразведчиков. Но Макеев не спешил с решением. Гитлеровцы тоже не лыком были шиты. Опасаясь самому оказаться игрушкой в руках абвера, он продолжил дальнейшую проверку Прядко.

Она заняла немного времени, и уже через несколько суток Петр находился в особом отделе 6-й армии. После беседы с начальником — капитаном госбезопасности Павлом Рязанцевым Прядко согласился сходить в разведку и под личным руководством капитана принялся на ходу осваивать непростую азбуку разведки и контрразведки.

О том, что контрразведчики в нем не ошиблись, лучше всего говорит оперативная и личная характеристика на зафронтового агента Гальченко, позже утвержденная Рязанцевым.

В ней отмечалось:

«Прядко Петр Иванович, оперативный псевдоним Гальченко, он же Петренко, кадровый сотрудник абвергруппы 102, 1913 года рождения, уроженец М. Каневцы, Чернобаевского района, Полтавской области, украинец, кадровый военный, в Красной армии с 1937 года.

Принимал участие в разработке…

По своим качествам исключительно толковый работник, грамотный, сообразительный. Быстро и хорошо ориентируется в боевой обстановке.

К заданиям относится серьезно и выполняет их точно в соответствии с нашими указаниями…»

Какие задания и где их предстояло выполнять, такими вопросами Петр, видимо, не задавался. В те суровые дни перед бойцами и командирами Красной армии стояла только одна задача: как можно больше забрать жизней врагов. И потому столь неожиданный поворот в своей службе и судьбе он встретил как должное. Короткое слово «надо» не оставляло места для сомнений. С того дня начался короткий и яркий путь Петра Прядко в разведке.

Вряд ли в ту лихую годину Макеев, Рязанцев, а тем более сам Петр думали, что спустя семьдесят лет совершено секретные донесения и рапорта из дела зафронтового агента Гальченко станут предметом исследований историков отечественных спецслужб, войдут в известные сборники: «Смерш», «Военная контрразведка России. История, события, люди» и послужат основой для настоящего очерка. Тогда все они думали только о том, как выжить и победить!

Тем временем обстановка на фронте серьезно осложнилась. Враг снова перешел в наступление, а в тылу советских войск активизировалась его агентура. Руководство особого отдела 6-й армии вынуждено было форсировать подготовку Петра. В ночь с 14 на 15 января зафронтовой агент Гальченко под легендой дезертира-перебежчика перешел на сторону гитлеровцев. Первая часть задания была им выполнена. Вторая и более сложная, связанная с внедрением в подразделение абвера — абвергруппу 102, осуществлявшую разведывательную и диверсионную деятельность в полосе обороны 6-й армии, могла закончиться ничем. Путь из лагеря в немецкую разведку оказался непрост.

Оказавшись в сборно-пересыльном пункте в окрестностях города Славянска Донецкой области, Петр испил до дна горькую чашу советского военнопленного, прежде чем попал в поле зрения вербовщиков из абвергруппы 102. Голод и холод, унижения со стороны охраны — нет, не они стали главным испытанием для него, а презрение товарищей по несчастью, когда они узнали, что он пошел на сотрудничество с гитлеровцами и решил стать их шпионом.

Расчет капитана Рязанцева на то, что грамотный, толковый офицер, «обиженный на советскую власть», может оказаться для абвера гораздо более перспективным, чем десяток перевербованных сержантов и рядовых, которых пачками забрасывали в советский тыл, полностью оправдался. Уже на первой ознакомительной беседе Петр приглянулся заместителю начальника абвергруппы 102 Петру Самутину. Набивший руку на вербовках агентов еще в петлюровской контрразведке и съевший собаку в своем деле, он положил глаз на «пышущего ненавистью к Советам» смышленого офицера.

Прошло несколько дней, и положение Петра резко изменилось. Пусть пока под охраной, его направили в базовый лагерь подготовки абвергруппы 102, находившийся в то время в городе Славянске. После беседы с ее начальником, кадровым военным разведчиком подполковником Паулем фон Гопф-Гойером, за Петра взялись инструкторы: начали спешно готовить теперь уже агента Петренко для выполнения шпионского задания.

26 января новоиспеченный агент абвера, получив разведывательное задание собрать информацию о частях 6-й армии, выехал к линии фронта. Благополучно перейдя ее, он 2 февраля уже находился в кабинете капитана Рязанцева. Возвратился Петр не с пустыми руками. Нескольких дней пребывания в абвергруппе 102 ему хватило, чтобы изучить ее структуру, собрать установочные и характеризующие данные на ряд кадровых сотрудников. Более того, он исхитрился добыть сведения на пятерых агентов, готовившихся для заброски в советский тыл.

В те суровые дни, когда военная контрразведка только начинала делать первые шаги по агентурному проникновению в гитлеровские спецслужбы, операция «Зюд» — такое кодовое название она получила с легкой руки Павла Рязанцева — стала несомненным успехом. О нем он доложил начальнику особого отдела Юго-Западного фронта комиссару государственной безопасности 3-го ранга Николаю Селивановскому. Операция «Зюд» и работа с перспективным зафронтовым агентом Гальченко была взята им на личный контроль.

В целях укрепления оперативных позиций Петра в абвергруппе 102 Павел Рязанцев с помощью офицеров штаба армии подготовил для Гопф-Гойера «ценную разведывательную информацию».

14 апреля подошел к концу срок выполнения задания агентом Петренко в расположении частей Красной армии, и он вынужден был снова возвращаться к «своим». Пережив несколько тревожных минут, контрразведчики, осуществлявшие его вывод за линию фронта, в темноте ошибочно оказались на минном поле, Петр вышел к немцам.

В группе Петренко встретили как героя. Добытые «ценные сведения» Гопф-Гойер доложил командованию 17-й пехотной армии вермахта. Вслед за этим последовало повышение Петра по служебной лестнице. Удачливого агента Петренко назначили командиром разведывательной группы. В ее состав в качестве его заместителя вошел агент Чумаченко, а радистом стал агент Погребинский. Их начали интенсивно готовить для выполнения важного задания.

Гитлеровское командование накануне крупного контрнаступления под Харьковом остро нуждалось в свежих разведданных о противостоящих частях Красной армии.

Гопф-Гойер решил, что именно группа опытного Петренко должна первой осесть в тылу советских войск и обеспечить штаб 17-й пехотной армии необходимой информацией.

17 мая группа была переброшена через линию фронта. Погребинский передал в эфир первую радиограмму об успешной легализации. Все последующие его сообщения шли под диктовку военных контрразведчиков. Здесь сказалась предварительная работа Петра с агентами абвера. После задержания контрразведчиками они на первом же допросе сознались в связях с германской разведкой и предложили свои услуги.

Операция «Зюд» набирала обороты. О важной роли в ней Петра Прядко-Гальченко было доложено начальнику Управления особых отделов НКВД СССР комиссару государственной безопасности 3-го ранга Виктору Абакумову.

В спецсообщении по делу «Зюд» говорилось:

«В расположение особого отдела НКВД 6-й армии вернулся из тыла противника агент ГАЛЬЧЕНКО.

ГАЛЬЧЕНКО, по заданию ОО НКВД 6-й, в январе с. г. посылался в тыл противника по внедрению в немецкие разведорганы.

Выполнив это задание, ГАЛЬЧЕНКО в начале февраля с. г. возвратился из тыла противника, будучи завербованным немецкой разведкой в гор. Славянске.

Вторично, с соответствующими дезинформационными материалами, ГАЛЬЧЕНКО был послан в тыл противника 14 апреля с. г., оттуда возвратился 17-го мая с. г.

Вернувшись из тыла противника, ГАЛЬЧЕНКО привел с собой двух немецких шпионов — ЧУМАЧЕНКО и ПОГРЕБИНСКОГО, которые нами перевербованы. Он также принес ряд данных о разведоргане 17-й немецкой армии, разрабатываемом нами по агентурному делу «Зюд»; о положении на оккупированной противником территории; о предателях и изменниках Родины; сведения о расположении воинских частей и т. п.»

Операция «Зюд» вышла на качественно иной уровень. Контрразведчики получили возможность вести игру с гитлеровской спецслужбой на двух полях: через Петра — в абвергруппе 102, а с помощью перевербованных Чумаченко и Погребинского — на своей территории. Но трагическое развитие событий на фронте помешало их замыслу. Два мощнейших контрудара вермахта в районе Белгорода и Харькова обрушили советский фронт. 6-я армия и особый отдел оказались в «котле». Капитан Рязанцев и его подчиненные отстреливались до последнего патрона, но в плен не сдались.

Петр, потеряв с ними связь и ничего не зная о судьбе Погребинского и Чумаченко, принял рискованное для себя решение — продолжать выполнение задания Рязанцева. Он покинул отступавшие части Красной армии и двинулся на запад, навстречу немцам. Там его ждала ставшая уже дежурной проверка в «группе». И на этот раз он не вызвал подозрений. Более того, Гопф-Гоейр ставил его в пример другим. В частности, он заявлял: «Ваш случай нужно рассказывать всем агентам, и это для них будет поучительно. Если бы все такие были, как вы, это было бы очень хорошо. Пока отдыхайте. Я скажу, чтобы вам дали много денег, папирос и водки».

Но долго отдыхать Петру не пришлось. Он был зачислен в кадровый состав абвергруппы 102 и назначен на исключительно важный участок работы, связанный с подготовкой документов прикрытия на агентуру, направляемую на советскую территорию. О такой удаче вряд ли могли мечтать Рязанцев и Макеев. Их разведчик получил доступ в святая святых в любой разведке и не преминул сполна воспользовался этим. И в памяти Петра, и в его тайнике накапливались установочные данные на агентов, их анкеты и фотографии.

Прошел месяц, но на связь с ним никто не выходил. Рязанцев и Макеев были мертвы, а те из работников особого отдела, которые выжили и имели отношение к операции «Зюд», полагали, что зафронтовой агент Гальченко давно погиб. Петр этого не знал и продолжал собирать разведывательный материал, надеясь, что связник рано или поздно даст о себе знать. Надежде не суждено было сбыться.

Наступило жаркое лето 1942 года. Оно обернулось катастрофой для советских войск. В знойных донских степях части Красной армии, оставшись без надежного воздушного прикрытия, становились легкой добычей для фашистской авиации. На земле бронетанковые и моторизованные части вермахта, как в мельничных жерновах, перемалывали остатки истрепанных в непрерывных боях 51-й и 64-й армий.

Фронт стремительно откатывался на восток к Сталинграду. Вслед за ним продвигались разведывательно-диверсионные подразделения абвера.

Новым местом дислокации абвергруппы 102 стал Ростов-на-Дону. Там на улице Первая Баррикадная до 10 августа находился ее штаб, в котором работал Петр. Так и не дождавшись связника, он решил действовать на свой страх и риск и как мог старался затруднить деятельность разведывательно-диверсионных групп, посылаемых в тыл Красной армии. Он вносил в документы прикрытия агентов такие искажения, которые позволили бы советским контрразведчикам облегчить их поиск. Продолжалось это недолго, на неточности в документах обратил внимание Самутин.

Реакция Гопф-Гоейра последовала незамедлительно. Разведчика арестовали, и началось расследование. От расстрела Петра спасло то, что в одном из образцов, с которого он копировал документы, действительно, имелась ошибка. Прошлые заслуги и та интенсивность, с которой работал гитлеровский конвейер шпионов, когда «тайной канцелярии» приходилось пачками штамповать липовые документы для липовых красноармейцев, послужили для него оправданием. Петра выпустили из-под ареста, и ему пришлось на время затаиться.

В тот, пожалуй, самый трудный для Петра период жизни, когда он остался один на один с противником, а с фронта приходили вести одна хуже другой, судьба, словно в награду за терпение, необыкновенно щедро одарила его. В разрушенном войной и оккупированном фашистами Ростове разведчик встретил свою самую большую любовь — Веру Пивоварчук. Свидетельством тому — более пятидесяти лет их совместной жизни и выцветший от времени лист бумаги, дошедший до наших дней из дела зафронтового агента Гальченко.

Группа готовилась к переезду на новое место — в Краснодар. Петр, накопивший большой объем разведданных, решил рискнуть и подготовил пакет, в который вложил списки заброшенной и готовящейся к заброске в советский тыл гитлеровской агентуры, образцы некоторых документов прикрытия, фотографии и рапорт на имя капитана Рязанцева. Перед отъездом он оставил их Вере и попросил при освобождении города частями Красной армии передать представителю особого отдела.

Своего адресата пакет ждал шесть месяцев. 14 февраля 1943 года части Южного фронта освободили Ростов. Вера достала из тайника документы, оставленные Петром, и принесла в особый отдел. Подобных случаев в практике его начальника еще не было. Зафронтовой агент Гальченко не только выжил, но и наперекор всему продолжал действовать. В тот же день сухим лаконичным языком шифровки он доложил в Управление особых отделов НКВД СССР комиссару государственной безопасности 3-го ранга Виктору Абакумову о результатах его работы. Она почти слово в слово повторяет рапорт Петра-Гальченко:

«В Ростове-на-Дону группа пробыла до 10 августа 1942 г. За это время было заброшено до 12 агентов, из которых возвратились лишь половина. В этот раз им были выданы очень плохие документы…

В Ростове-на-Дону начальством группы 102 оставлен агент для внутренней работы (фамилию — см. приметы стр. 11)…

Там же во время пребывания группы 102 в Ростове в этот же период находился радист по имени Игорь, которого вскоре некий капитан, представитель группы 101, забрал для переброски самолетом (прыжок с парашютом) где-то район Сталинграда…»

Далее со страницы 11 своего рапорта Петр дает характеристики и приметы агентов и сотрудников абвергруппы 102:

«Шофер Зверев Алексей, «Алекс», «Павел» — работает в группе с декабря 1941 г.

До войны находился в кадрах РККА (Рабоче-крестьянской Красной армии. — Прим. авт.) в звании воентехника 2-го ранга. В плен перешел в первые месяцы войны.

В группе больше всего ездит на машине, которая развозит агентов для переброски через фронт и при доставке их обратно из передовых частей в группу.

В группе пользуется большим доверием и, как правило, машина посылается в ответственные задания.

В отношении советской власти настроен плохо, всецело в разговорах и на деле симпатизирует немцам.

Его семья — жена — проживает в г. Симферополе (Крымская АССР). В марте ездил к жене, поддерживает с ней переписку.

Приметы: возраст до 30–32 лет, среднего роста, голова лысая, в переднюю челюсть вставлены два белых металлических зуба, лицо смуглое, глаза черные…»

В докладной начальника особого отдела Южного фронта не нашлось места нескольким строчкам из рапорта Петра Ивановича. Строгий стиль служебного документа не допускал ничего личного. И все же они заслуживают того, чтобы привести их. В наш прагматичный и циничный век они, вероятно, звучат наивно. Но не нам, которым не дано было жить в том суровом времени, судить их. Они были скромны в словах, но необыкновенно щедры и благородны в поступках.

Вручая Вере запечатанный пакет для капитана Рязанцева, Петр постеснялся выразить то, что чувствовал к ней. Он изложил это в короткой записке:

«…Будучи в Ростове-на-Дону я установил связь с комсомолкой Верой Пивоварчук (проживает г. Ростов, Красный Город Сад, ул. Баррикадная № 5/7), надежным и верным товарищем…»

Этот пакет, грозивший Вере смертью, остался в Ростове-на-Дону и ждал прихода в город частей Красной армии, а тем временем Петр вынужден был отправиться навстречу неизвестности и новым опасностям.

По прибытию к месту назначения, в Краснодар, новый начальник абвергруппы 102 капитан Мартин Рудель энергично принялся за дело. Штаб разместился в двухэтажном купеческом особняке, находившемся на улице Комсомольская, дом 58, а вблизи фронта — в станицах Хадыженская, Крымская и Абинская были оборудованы пункты заброски агентуры.

Август — октябрь 1942 года стали решающими в битве за Кавказ, и сотрудникам группы пришлось работать без отдыха и выходных. Вербовки агентов из числа советских военнопленных и полицейских, их ускоренная подготовка и заброска в тыл частей Закавказского фронта были поставлены на поток. Особую активность проявляли фельдфебель Аппельт, инструкторы Лысый и Шевченко. Петр как мог старался затруднить их деятельность и искал способ, как скомпрометировать. Вскоре он нашелся и оказался весьма прост, но зато эффективен по своим результатам.

Националистические взгляды Романа Лысого ему были известны. Москалей он люто ненавидел, и когда разговор заходил на эту тему, то в запале от него доставалось не только им, перепадало и немцам. До поры до времени Рудель сквозь пальцы смотрел на его завихрения. Чаша терпения переполнилась, когда он «случайно» обнаружил в папке Лысого листовки антинацистского содержания. На допросе тот открещивался от них как черт от ладана и заявлял, что «это рука агента большевиков». Здесь Лысый был прав — то была рука разведчика Прядко. Заверения в преданности и прошлый послужной список не спасли Лысого от отчисления из абвергруппы 102.

Следующий удар Петр нанес по одной из ключевых фигур — фельдфебелю Аппельту. На нем «висели» финансы, в том числе и те, которые выдавались агентуре. Найти у него уязвимое место, как это было в случае с Лысым, оказалось делом гораздо более сложным. Аппельт, истинный ариец со своим особым статусом, держался на расстоянии от «черной кости» — инструкторов-славян. И все-таки слабое место нашлось и у него. Он грешил нарушениями в работе с секретными документами и нередко брал их с собой на квартиру. Петр решил рискнуть. Однажды, воспользовавшись отсутствием Аппельта, он проник в его жилье. Риск оправдался — в руки разведчика попали сводные списки агентуры, ведомости оплаты и две тысячи рейхсмарок.

Пропажа быстро обнаружилась. Аппельт жестоко за нее поплатился. Его сняли с должности и направили в Варшаву в штаб «Валли-1» — специальный орган управления «Абвер — заграница», созданный в июне 1941 года для ведения разведывательно-диверсионной и контрразведывательной работы против Советского Союза. Пострадал не только он. Вся та агентура, что значилась в пропавших списках, была отчислена из группы и возвращена в лагерь для военнопленных.

Участившиеся провалы агентуры, ЧП, произошедшие с Лысым и Аппельтом, видимо, послужили причиной чистки в руководстве группы. В ноябре 1942 года Руделя сменил капитан Карл Гесс, но и он недолго продержался. Сгубили его не измена потерявшему прежний градус немецкому шнапсу и любовь к русской водке, а очередное из ряда вон выходящее происшествие. Его сотворил все тот же неугомонный Петр.

Наступило Рождество. В группе на время забыли про неудачи на фронте и провалы агентуры. В кабинетах звучали выстрелы, но не пистолетные, а из бутылок шампанского. Недостатка в спиртном не было. Дежурные машины регулярно доставляли его ящиками, а спирт целыми канистрами из винных подвалов завода «Абрау-Дюрсо». Гесс, и до назначения в Краснодар водивший дружбу с зеленым змием, здесь, вдали от начальства, и вовсе расслабился и пил, как говорится, не просыхая. Дисциплина среди личного состава падала на глазах.

Этим решил воспользоваться Петр и по-своему стал готовиться к Рождеству. Он давно присматривался к водителю группы Василию Матвиенко. Бывший красноармеец попал в плен, будучи контуженым и оказавшись перед лицом голодной смерти, принял предложение вербовщика Самутина и перешел на сторону фашистов. Скрипя зубами, он тянул ненавистную фашистскую лямку, а в глубине души продолжал оставаться советским человеком. Петр, тонкий психолог, почувствовал в нем эту двойственность и принялся исподволь готовить на роль помощника.

Наступление советских войск под Сталинградом ускорило их сближение. Незадолго до Нового года между ними состоялась решающая беседа. Выходя на нее, Петр серьезно рисковал и, когда она закончилась, был рад, что не ошибся в Василии. Тот согласился начать тайную войну против фашистов. И первое, что они решили сделать, — это за неимением рождественского гуся подложить большую свинью Гессу и его шпионам. Кража служебных документов или оружия у сотрудников была отклонена Петром: он решил не повторяться, и его изобретательный ум нашел более эффективный способ, как скомпрометировать не только Гесса, но и деятельность всей группы.

Несколько ночей подряд они ждали подходящего момента. Наконец он настал. Пронизывающий январский ветер шершавым языком поземки хлестал в лицо редким патрулям и тоскливо завывал в разрушенных печных трубах. Тусклый свет фонарей таял в кисельной пелене. Дежурный по группе, прислонившись к печке, сонно клевал носом и не заметил, как две серые тени выскользнули за дверь. Наутро он, а вслед за ним мгновенно протрезвевший Гесс и все жители города Краснодара увидели на фасаде здания штаба группы плакат, на котором черным по белому большими печатными буквами было написано: «Здесь живут шпионы во главе с Гессом и прочими бандитами. Вам не уйти от кары».

Шпионское гнездо абвера оказалось засвеченным. Скандал вышел грандиозный. Из Варшавы, из штаба «Валли -1», в Краснодар прикатила специальная комиссия и приступила к расследованию. Злоумышленника она не нашла, но меры приняла решительные. Штаб группы перебазировался в неприметное одноэтажное здание по улице Седина. Часть агентов отправили в лагерь для военнопленных, а самого Гесса увезли «протрезвляться» в Варшаву. Исполнять обязанности начальника абвергруппы 102 поручили обер-лейтенанту Бруно Штайну.

Он, настоящий профессионал, попытался взять ситуацию в свои руки и наладить работу, но наступление частей Северо-Кавказского и Закавказского фронтов не позволило это сделать. За неделю линия фронта откатилась от Армавира к Краснодару. Оставаться в городе и продолжать испытывать судьбу было равносильно самоубийству. Не дожидаясь команды сверху, Штайн самостоятельно принял решение эвакуировать группу.

В суматохе сборов Петр выбрал момент и разыскал начальника местной типографии. К нему он давно приглядывался как к своему будущему помощнику. И не ошибся. Тот без колебаний принял пакет для советских контрразведчиков. В нем находились последние разведывательные материалы, в том числе и данные на 14 гитлеровских агентов, заброшенных в тыл Красной армии.

Краснодар группа покидала под грохот артиллерийской канонады и треск пулеметных очередей. Части 31-й стрелковой дивизии и 49-й мотострелковой бригады 46-й армии Северо-Кавказского фронта ворвались на восточную окраину города. Ураганный огонь артиллерии сметал с лица земли целые кварталы одноэтажных глинобитных хат и не давал пехоте генералов Бутлара и Пикерта высунуть головы из окопов. Танковые батальоны и штурмовые роты, несмотря на отчаянное сопротивление немцев и румын, продолжали вести наступление и метр за метром вгрызались в оборону. Порой казалось, что земля и воздух пропитались смрадным запахом смерти, а город напоминал собой огромный адский котел, в котором безжалостно сгорали тысячи человеческих жизней.

К рассвету 12 февраля 1943 года сопротивление фашистских войск было сломлено, и лишь на отдельных участках отборные эсэсовские части продолжали отчаянно защищаться, но это уже не могло остановить наступление. Советские танки прорвались в город и при поддержке пехоты стремительно продвигались к центру. К полудню северо-восточные окраины и главная улица Краснодара — Красная перешли под полный контроль штурмовых подразделений 40-й бригады майора Никиты Цепляева. С приближением темноты бои переместились в район железнодорожного вокзала и маслозавода. Ближе к ночи отступление гитлеровцев из города превратилось в паническое бегство.

У понтонной переправы сгрудились сотни машин, повозок и тысячи обезумевших от страха людей. Сметая на своем пути редкие кордоны военных комендатур и тайной полевой полиции, они рвались на левый берег Кубани. Расстрелы паникеров и отчаянные призывы командиров не в силах были остановить охваченных ужасом и отчаянием солдат и офицеров. Спасаясь от гусениц советских танков, они штурмом брали переправу, плоты и лодки, вышвыривая в ледяную воду раненых и слабых. Река, превратившаяся после половодья в дикого зверя, закручивала в клокочущих бурунах людей, лошадей, повозки и затем выплескивала на берег. Зловонная лента из раздувшихся трупов людей и животных протянулась на несколько километров по песчаной отмели.

Штайн остановившимся взглядом смотрел на эту ненавистную русскую реку и в душе благодарил Бога, что успел унести ноги из того ада, что бушевал за ней. Зябко поведя плечами, он нырнул в кабину «опеля». Вслед за ним инструкторы и агенты-курсанты поспешили занять места в машинах, и колонна, извиваясь, словно змея, медленно поползла по горной дороге к новому месту назначения — станице Крымской.

На ее окраине в заброшенных корпусах консервного завода разместился штаб группы. Вместе с заместителем по контрразведке лейтенантом Райхдихтом, лейтенантом Рейхером, радистом Куном и русскими инструкторами Шевченко, Самутиным и Петренко Штайн в пожарном порядке занялся его обустройством. Другой его заместитель — обер-лейтенант Краузе с архивом и картотекой на агентуру осел в приморском городке Темрюк, подальше от фронта и спецгрупп захвата военной контрразведки. Опытный инструктор ефрейтор Шойрих остался в соседней станице Абинской, чтобы подготовить пункт переброски агентуры за линию фронта и оборудовать учебный полигон для обкатки курсантов на бывшем кирпичном заводе.

В течение двух суток, пока не была налажена связь, Штайна никто не беспокоил. Но как только она заработала, о нем вспомнили на самом верху. Шифровальный аппарат выплюнул на стол дырявую, будто швейцарский сыр, бумажную ленту. Прошло еще полчаса, и полная расшифровка приказа из штаба «Валли-1» лежала перед Штайном. В течение недели ему предстояло выполнить то, что не удалось сделать за все предыдущие месяцы его предшественникам — капитанам Руделю и Гессу. Пять самых боеспособных групп агентов, направленных для совершения диверсий в Туапсе, Поти и Баку, как в воду канули.

Штайн, в ярости швырнув шифровку на стол и набросив на плечи шинель, вышел на крыльцо. Перед его глазами на перекладинах, наспех сделанных из водопроводных труб, тренировались будущие диверсанты, террористы и разведчики. Они представляли собой жалкое зрелище. Но даже этот контингент Райхдихту и Самутину с превеликим трудом удалось наскрести в лагере военнопленных в Краснодаре и отобрать из числа полицейских, бежавших с правобережной Кубани. Штайн с ненавистью смотрел на снующих по двору курсантов. Их угловатые движения, резавшие глаз профессионала, напоминали выступление дешевого деревенского балагана. Все они — русские, украинцы, грузины, армяне — казались ему на одно лицо. Лицо дикого, коварного и мстительного азиата. За полтора года работы на Восточном фронте он мог по пальцам перечесть те редкие случаи, когда из подобного сброда получалось что-то дельное.

В сердцах сплюнув на раскисшую от проливных дождей землю, Штайн возвратился в кабинет, вызвал дежурного и распорядился свернуть занятия и отправить группу Загоруйко на «обкатку» в Абинскую. Из-за цейтнота ему ничего другого не оставалось, как пустить агентов по «кругу гладиатора» — зрелище было не для слабонервных. У некоторых оно вызывало брезгливые гримасы на физиономии, но он плевал на паркетных чистоплюев, за глаза называвших его «мясником Бруно». Важен был результат, а «круг гладиатора» давал стопроцентный результат.

Через пятнадцать минут грузовик, в кузове которого вместе с Загоруйко и Шевченко сидели одиннадцать агентов-диверсантов, тронулся со двора. Вслед за ними выехали сам Штайн и инструкторы фельдфебель Бокк и Петренко. Расстояние от Крымской до Абинской составляло чуть больше десяти километров, но из-за налетов русской авиации поездка растянулась на целый час. На месте их встретил ефрейтор Шойрих и предложил перекусить. Штайн наотрез отказался. Здание правления бывшей табачной артели «Рассвет», казалось, на века пропиталось табаком, от одного запаха которого Штайна мутило. Он предпочел остаться во дворе, мелкими глотками пил кофе, поданный расторопным Шойрихом, и наблюдал за тем, как Загоруйко с Шевченко, построив диверсантов в колонну, повели их в сторону кирпичного завода.

Шум мощного двигателя, донесшийся с улицы, заставил Штайна встрепенуться. Перед воротами остановился грузовик, его кузов был плотно затянут брезентом. Из кабины выглянул Райхдихт и махнул рукой. Не допив кофе, Штайн вместе с Бокком и Петренко сели в «опель» и тоже направились к кирпичному заводу. Там их поджидал Шевченко и провел под навес. Загоруйко и диверсанты, предчувствуя недоброе, нервно переминались с ноги на ногу и настороженно поглядывали в сторону начальников. Штайн не спешил с командой и ждал, когда подъедет грузовик с Райхдихтом.

Тупая морда машины просунулась в ворота и, пропахав глубокую борозду по двору, остановилась у стены сарая. Райхдихт спрыгнул на землю и, старательно обходя лужи, направился к навесу. За его спиной раздались отрывистые команды. Охрана, орудуя прикладами, принялась высаживать из кузова пленных красноармейцев. Их оказалось ровно одиннадцать, столько же, сколько и диверсантов. Они с ненавистью смотрели на лощеных гитлеровских офицеров и таких же, как они сами, русских, от которых их отделяла одна незримая черта — предательство.

Штайн брезгливо поморщился: от пленных исходил тошнотворный запах давно не мытого тела, и дал команду часовым. Те выстроили красноармейцев напротив диверсантов. Со зловещей ухмылкой он осмотрел шеренги и кивнул Шойриху. Тот подхватил мешок, в котором что-то громыхало, протрусил на средину двора, остановился у опрокинутого на землю пожарного щита и выложил на него армейские тесаки. Их оказалось ровно двадцать два. Пленные угрюмо наблюдали за происходящим, а диверсанты с нарастающей тревогой поглядывали на Штайна. И те и другие уже догадались, что их ждет.

Шойрих возвратился под навес. Штайн перевел взгляд на строй диверсантов и остановился на Буруне. Тот судорожно сглотнул и сделал шаг вперед. Ему повезло — его противником оказался раненый красноармеец. Штайн взмахнул рукой. Часовой выхватил из-за пояса штык-нож, разрезал веревку, связывавшую руки пленному, и толкнул его в спину. Бедняга едва удержался на ногах и, припадая на правую — раненую — ногу, устремился к щиту с тесаками. Холодная сталь ножа придала ему сил и уверенности. Он метнулся к провалу в стене склада, вслед за ним ринулся Бурун. Во дворе воцарилась зловещая тишина. Пленные с диверсантами замерли и ловили каждый звук, доносившийся из склада. Предсмертный вскрик и вслед за этим появившийся в дверном проеме Бурун вызвали дружный рев в строю диверсантов.

Следующий выбор Штайна пал на Асланидзе и юного, почти мальчишку, партизана. Сытый и натасканный диверсант расправился с ним играючи. Он настиг свою жертву у стены склада, заученным приемом выбил из рук тесак, а затем мертвой хваткой сомкнул свои лапищи на его шее. Торжествуя победу, Асланидзе развернулся к строю и держал юношу на весу до тех пор, пока последняя конвульсия не затихла в тщедушном теле.

На этом пляска смерти не остановилась. Теперь уже Райхдихт выбрал очередную жертву и палача. Схватка между ними закончилась с прежним результатом. Пленному не удалось вырваться на свободу — удар тесака настиг его у забора. Измученные и обессилившие от голода и пыток красноармейцы становились легкой добычей для диверсантов. Вскоре Штайну и Райхдихту наскучило наблюдать за расправой, и они поручили ее Загоруйко. Он назначил очередную пару, и тут произошло непредвиденное.

Жилистый красноармеец, вместо того, чтобы, как все, бежать за тесаком, тут же на месте набросился на своего врага. Атака оказалась настолько стремительной, что растерявшийся Ромишвили не успел ничего предпринять. Сбитый с ног, он извивался, словно червяк, и пытался выскользнуть из-под навалившегося тела. Диверсант царапал лицо и рвал волосы красноармейца, но ярость и ненависть придали тому дополнительные силы. Он мертвой хваткой вцепился в горло Ромишвили.

Растерявшиеся диверсанты пришли в себя. Двое бросились на выручку Ромишвили, но резкий окрик Райхдихта остановил их. Выхватив из кобуры парабеллум, он застыл в нескольких метрах от катавшихся по земле тел. Ромишвили предпринимал отчаянные попытки вырваться из удушающего захвата, и в какой-то момент ему это удалось. Но пленный изловчился дотянуться до обломка кирпича, и нанес им удар по голове. Бурое пятно расплылось по земле и сопротивление диверсанта ослабло.

Пленный исступленно молотил кирпичом по лицу и голове Ромишвили, превратившихся в кровавое месиво. Выстрел из парабеллума заставил его остановиться. Рука бессильной плетью опустилась, пальцы разжались и бесформенная скользкая груда, с налипшими на нее волосами и лохмотья кожи, упала на землю. Он отпрянул от распростертого безжизненного тела, поднял голову и полным испепеляющей ненависти взглядом прошелся по врагам и остановился на Райхдихте. Тот злобно сверкнул глазами, вскинул парабеллум и нажал на спусковой крючок.

Но и на этом «круг гладиатора» не завершился. Последнего, отчаянного смельчака, уложившего диверсанта, пуля снайпера, засевшего на смотровой площадке, настигла у забора. Тринадцать безжизненных тел остались лежать на земле. Проверка агентов-диверсантов подошла к концу. Теперь Штайн мог доложить в Запорожье начальнику абверкоманды 101 подполковнику Гемприху о том, что группа Загоруйко проверена и готова к выполнению задания.

Часть II

Долгий путь домой

«Совершенно секретно.

Начальнику Особого отдела НКВД 18-й армии

По достоверным оперативным данным, в период с 28 по 30 января на участке фронта 18-й армии планируется заброска диверсионной группы в составе 8–11человек с целью проведения диверсий на нефтетерминалах туапсинского морского порта.

Диверсанты будут экипированы в форму бойцов и командиров Красной армии. В качестве документов прикрытия могут быть использованы спецпропуска и командировочные удостоверения саперных частей 18-й армии.

Группу возглавляет бывший лейтенант Красной армии Загоруйко Владимир Афанасьевич, он же Голодец, он же Дронов, он же Панасюк, украинец, 1919 г. р., уроженец г. Кировограда, б/партийный, проходит под № 427 Алфавитного списка разыскиваемых агентов германской разведки.

Ранее, 25 августа 1942 г. в составе особой команды, условно именуемой «предприятие Ланге», или «предприятие Шамиля», был переброшен из г. Армавир в район селения Дуба-Юрт Атагинского района для осуществления диверсионно-террористических актов и организации повстанческого движения.

В ноябре 1942 г. группа Ланге ликвидирована органами НКГБ. Самому Ланге, Загоруйко и нескольким диверсантам удалось скрыться.

Приметы: рост выше среднего, телосложение крепкое, лицо овальное, нос прямой с горбинкой, волосы темные, в разговоре картавит.

Особые приметы: на кисти левой руки имеется татуировка из трех букв — З, В, А.

Исходя из особой опасности группы, требую не допустить прорыва диверсантов на объекты и принять меры к их розыску и ликвидации.

Начальник Особого отдела НКВД Закавказского фронта

комиссар госбезопасности 3-го ранга

Н. Рухадзе»

Специальный оперативно-боевой отряд военной контрразведки Закавказского фронта, усиленный патрулями из комендатуры туапсинского гарнизона, перед рассветом был поднят в ружье. В считаные минуты бойцы заняли места в кузовах видавших виды полуторок и ждали команды на марш. Служба в особом отделе приучила их не задавать лишних вопросов. Схватки с диверсантами из абвера и горного батальона «Эдельвейс» для бойцов спецотряда «Шторм» и их командира капитана Александра Дроздова стали привычными делом.

Опытный разыскник, имевший на личном счету не одно задержание матерых гитлеровских агентов и диверсантов, он за два года войны побывал в стольких переделках, что солдатская молва окрестила его «заговоренным». Под стать командиру были и подчиненные — бывшие борцы, боксеры, стрелки и альпинисты. Они с полуслова понимали Дроздова и готовы были идти за ним в огонь и в воду. Разыскники знали себе цену, не робели перед начальством и, когда надо, за словом в карман не лезли.

Начальник особого отдела Закавказского фронта Николай Рухадзе ценил их и предпочитал не вмешиваться по мелочам в службу отряда, предоставив самому Дроздову разбираться и командовать этой отчаянной командой сорви-голов. Сегодня он изменил себе, и инструктаж затянулся. Дроздов плотнее прижал телефонную трубку к уху и внимательно ловил каждое слово. Задача, которую ставил Рухадзе, не допускала никаких «но».

Диверсия гитлеровских агентов на нефтетерминалах Туапсе накануне наступления частей Закавказского фронта могла серьезно повлиять на его исход. Дроздов слушал Рухадзе и нетерпеливо теребил телефонный шнур. Деятельная натура разведчика требовала немедленных действий. И как только инструктаж подошел к концу, он, не теряя времени, выскочил во двор, цепким взглядом пробежался по лицам подчиненных и, не увидев на них даже тени сомнения, дал команду водителям: «Вперед!».

Два грузовика вырвались из ворот базы и устремились к мрачной громаде гор. Дроздов с беспокойством поглядывал на часы и торопил водителей, чтобы успеть к восходу солнца добраться до горной долины и взять под контроль дорогу и козьи тропы, ведущие к Гойтхскому перевалу.

Поигрывая желваками на скулах, он напряженно вглядывался в ночную мглу, словно пытаясь высмотреть в ней затаившегося врага. Водителям передалось жгучее нетерпение командира, и они старались выжать из своих «старушек» все что можно. Машины жалобно поскрипывали деревянными бортами, пронзительно взвизгивали изношенными железными внутренностями и на удивление резво катили вперед. Закончился исклеванный бомбежками асфальт, и дорога, размытая проливными дождями, превратилась в болото. Колеса вязли в жиже из глины, и разведчики, утопая по колено в грязи, вытаскивали машины на руках, чтобы до рассвета запереть перевал.

Вскоре рассвет напомнил о себе, окрасив вершины гор бледно-розовым цветом. Их гигантская тень, безмятежно покоившаяся на бескрайней морской глади, пришла в движение. Первый робкий солнечный луч разорвал полумрак и тысячами ярких вспышек заполыхал на ледниках горы Агой. Блеклое зимнее солнце нехотя выплыло из-за вершины и, стряхнув с себя остатки утренней дремы, покатилось по синей ледяной небесной вышине. День уверенно вступил в свои права.

Разведчики приободрились. Подходы к Гойтхскому перевалу находились в их руках. Рассредоточившись, они принялись тщательно изучать каждую складку местности. Ничто не напоминало о присутствии диверсантов, они будто растворились в воздухе. Двое суток поиска так и не принесли результата.

В этом не было вины Дроздова и его подчиненных. Ни он, ни Николай Рухадзе не знали, да и не могли знать о том, что неведомый им зафронтовой агент Гальченко не только вовремя сообщил о группе Загоруйко, но и сумел сорвать ее выход на задание.

Накануне в станице Абинской в пункте заброски агентуры события разворачивались самым неожиданным образом. Подходила к концу ночная смена часовых. Прихваченные легким морозцем лужи звонко похрустывали под сапогами. Внезапно шаги часового стихли. Прошла минута-другая, и дробный топот на крыльце заставил очнуться задремавшего дежурного.

Бокк вопросительно уставился на застывшего перед ним часового. В его дрожащих руках была зажата стопка листов, и когда они легли на стол, у ефрейтора глаза полезли на лоб. Это были совершенно секретные анкеты с истинными и вымышленными данными на готовившихся к заброске агентов группы Загоруйко. Как они оказались во дворе, ни часовой, ни начальник караула не могли вразумительно ответить.

Инструктор Шевченко, отвечавший за них головой, исчез. Бокк тут же поднял группу по тревоге и отправил посыльного в штаб, в Крымскую.

Не прошло и часа, как во двор влетел «опель» Штайна. Он на ходу выскочил из машины и бросился к застывшей шеренге инструкторов и агентов. В ней не хватало двоих. Наихудшее предположение — их уход к партизанам — не подтвердилось. Шевченко еле живого нашли на сеновале. Он был в стельку пьян. Не лучше выглядел Петренко, обнаруженный в конюшне. Лишь к обеду взбешенный Штайн смог прояснить картину. Все оказалось до банальности просто. Накануне оба инструктора отмечали завершение работы с группой и перебрали норму.

Но от этого Штайну легче не стало. Заброску группы Загоруйко пришлось отложить. До завершения служебного расследования «залетчиков» посадили под замок. Судьба Петра повисла на волоске. Срыв задания мог стоить должности Штайну, а ему с Шевченко в лучшем случае грозил отправкой на фронт. В памяти еще были свежи последствия засветки группы в Краснодаре. Все находились в подвешенном состоянии…

На этот раз в штабе «Валли-1» дело не стали раскручивать. Штайн остался в своем кресле. Петренко отделался легким испугом, отсидев трое суток в «холодной». Козлом отпущения стал Шевченко. Под охраной караула его отправили в Запорожье на ковер к начальнику абверкоманды 101 подполковнику Гемприху. Заброска группы Загоруйко в тыл 56-й армии была отложена. Вскоре стало не до нее и не до диверсии в Туапсе.

Предгорья и окраины Крымской содрогались от взрывов. Войска Закавказского фронта начали решительный штурм казавшейся непреступной «Голубой линии» — системы оборонительных сооружений, воздвигнутых на Западном Кавказе лучшими инженерами рейха. Станица потонула в облаках пыли и клубах дыма. Штайну с Райхдихтом пришлось начать спешную эвакуацию группы.

Серая лента из машин и повозок выползла за ворота и зазмеилась по дороге, ведущей к приморскому городу Темрюк.

Там их встретил обер-лейтенант Краузе и передал приказ подполковника Гемприха: следовать дальше к порту «Тамань» и оттуда переправляться в Керчь.

Дорога к переправе заняла долгих пять часов, и лишь поздним вечером группа вышла на берег Керченского пролива.

В порту Темрюка царил хаос. Отыскать в этом бедламе коменданта порта, чтобы попросить у него помощи, было невозможно, поэтому Штайн решил действовать на свой страх и риск. По его команде комендантское отделение, усиленное инструкторами, ринулось на штурм ближайшей баржи, на которой шла погрузка румынского стрелкового батальона.

Осипший, заросший густой щетиной майор-пехотинец попытался преградить путь здоровяку Райхдихту и сунул под нос бумагу, усыпанную лиловыми печатями. Тот отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и пошел напролом. На борту баржи возникла короткая, но яростная потасовка. Конец ей положили автоматные очереди, просвистевшие над головами румын, которые тут же стали более сговорчивыми.

Через час баржа, осевшая ниже ватерлинии, с трудом отчалила от берега и взяла курс на Керчь. Четыре с лишним километра, разделявшие берега, показались Штайну и его подчиненным дорогой в ад. Русские штурмовики на бреющем полете проносились над переправой и раскручивали свою смертельную карусель. Вода вокруг вскипала от пулеметных очередей и вздымалась чудовищными фонтанами после разрывов авиационных бомб. Пролив напоминал собой один огромный бурлящий котел, в котором варились кровь, мазут, деревянные обломки и истерзанные человеческие тела.

Баржа, получив две пробоины в правом борту, чудом прорвалась через этот ад и ткнулась тупым носом в крымский берег. Краузе, не раз наезжавший в Керчь из Темрюка для координации разведывательной работы с командиром морской форт-группы «Корвет» — капитаном Роттом, несмотря на кромешную темноту, быстро нашел в хитросплетении узких улочек штаб базы. Здесь группа бросила якорь и потом еще несколько дней приходила в себя после «эвакуации». В конце недели из Запорожья от Гемприха пришел приказ. Он предписывал Штайну передислоцировать группу в Евпатории и там приступить к работе.

Тихий приморский городок на западном побережье Крыма не привлекал внимания советской авиации. Здесь царил настоящий немецкий порядок. Штайн со штабом наконец смог заняться своим непосредственным делом. Пока инструкторы вместе с агентами-курсантами занимались оборудованием учебной базы, Краузе с Самутиным объезжали лагеря военнопленных и занимались вербовкой. Но развернуть работу по-настоящему так и не удалось. Гемприх распорядился перебазировать группу под Винницу, в местечко Вороновицы.

Украинская провинция встретила патриархальной тишиной и покоем. О далекой войне напоминал лишь гул ночных дальних бомбардировщиков, направлявшихся на Курск, Воронеж и Ростов. Сельская школа в Вороновицах, отведенная под центр подготовки диверсантов и агентов-разведчиков, подходила для этих целей как нельзя лучше. Парк из вековых дубов и лип надежно укрывал от посторонних глаз штаб, служивший одновременно и учебным корпусом. Соседство с батальоном СС отпугивало партизан и местных подпольщиков не только от села, но и от ближайших хуторов. Впервые за последние месяцы Штайн и его подчиненные получили идеальные условия для работы и окунулись в нее с головой.

Меньше чем за неделю Райхдихт, Самутин, Коляда и Петренко подобрали из числа военнопленных, местных полицейских и украинских националистов полный комплект кандидатов в агенты. На этот раз работа не пошла насмарку — контингент оказался весьма перспективным, особые надежды подавали националисты. Они люто ненавидели советскую власть и были готовы перегрызть горло комиссарам и чекистам.

Петр снова оказался отрезанным от своих. Среди жителей Вороновиц ему тоже не удалось найти надежного помощника, через которого можно было бы переправить за линию фронта собранные разведывательные материалы. Тем не менее у него не опустились руки. В его голове созрел новый дерзкий план, как одним махом покончить с осиным гнездом абвера. Петр решил его сжечь! Старое здание школы, где размещались штаб и офицерское общежитие, а также бараки для курсантов, построенные из дерева, по его расчетам, должны были вспыхнуть, как порох. Но одному сделать это было не под силу, и тогда он привлек к выполнению своего дерзкого плана уже проверенного на «краснодарской акции» Матвиенко и Ивана Коваля, к которому присматривался как к еще одному своему помощнику.

Первая же беседа с Ковалем убедила Петра в том, что он в своем выборе не ошибся. Иван и Василий поддержали разработанный им план и начали активно готовиться к его выполнению. Василий, пользуясь своим положением водителя, тайно накапливал запасы бензина, а Петр с Иваном оборудовали для него хранилище.

Подходил к концу май. Все было готово, они ждали только подходящего случая. И он вскоре представился. Очередная, на сей раз удачная, заброска группы агентов в советский тыл по уже сложившейся традиции должна была закончиться грандиозной попойкой инструкторов.

Всего несколько часов оставалось до того момента, когда с абвергруппой 102 было бы покончено. Но роковая ошибка Ивана сорвала их план и поставила всех под удар: он проговорился своему другу. Тот оказался осведомителем и немедленно донес Штайну. Ивана с Василием тут же арестовали. Шансов спастись у них не было. На руках у Штайна находились неопровержимые улики — емкости с бензином. Гитлеровцы жестоко пытали Ивана и Василия, но они не выдали Петра.

Оставшись один, разведчик не смирился с потерей товарищей и не забился в нору, а продолжил свою опасную работу. Втайне от Самутина изготовил дубликаты фотографий, анкет на агентов и ждал подходящего случая, чтобы переправить материалы советским контрразведчикам.

К осени 1943 года положение гитлеровских войск значительно ухудшилось. Под ударами Красной армии они оставили Донбасс. Фронт стремительно откатывался на запад. В двадцатых числах сентября передовые части 13-й и 60-й армий форсировали Днепр и закрепились на правом берегу.

Грозный гром артиллерийской канонады уже был слышен в Вороновицах. Командование абвергруппы 102 сидело на чемоданах и ждало команды на эвакуацию. Петр решил воспользоваться этим, чтобы выйти на связь со своими. Его рапорт к руководству группы с просьбой отпустить на несколько дней, чтобы перед отъездом повидаться с родителями, проживавшими в Полтавской области, был удовлетворен. По мнению Штайна, заслуженный ветеран, за спиной которого была не одна ходка в тыл к красным, своей добросовестной службой заслужил это как никто другой.

25 сентября 1943 года Петр, спрятав под подкладкой плаща материалы на личный состав абвергруппы 102, покинул Вороновицы и двинулся на восток. Спустя сутки он перешел линию фронта на участке 57-го стрелкового корпуса, у села Бряусовка, и оказался в расположении стрелкового батальона. Измотанный боями и бессонницей капитан-пехотинец не стал связываться с загадочным перебежчиком, который намекал на связь с военной контрразведкой, и отправил его к особисту.

Тот встретил Петра с еще большей настороженностью. Его ссылки на начальника отдела военной контрразведки 6-й армии капитана Павла Рязанцева не помогли. Старший оперуполномоченный отдела контрразведки Смерш лейтенант Анатолий Ивонин по-прежнему с недоверием смотрел на Петра, и тот, не став больше тратить слов, вспорол подкладку плаща.

На стол с тихим шелестом посыпались фотографии людей в форме бойцов и младших командиров Красной армии, бланки служебных документов с печатями и штампами, на которых бросались в глаза лиловые и фиолетовые свастики с хищными орлами. Последняя фотография, как поздний осенний листок, легла сверху на горку документов. Ивонин склонился над фашистским архивом, долго разглядывал, затем обернулся к разведчику и, не стесняясь своего порыва, крепко обнял. Лицо Петра дрогнуло. На глаза навернулись слезы, он не пытался их скрывать.

Полтора года постоянного риска и смертельной игры с фашистами остались позади. Ему уже не надо было таиться, выверять каждое сказанное слово и взвешивать каждый свой шаг. Ушли в прошлое коварные проверки обер-лейтенанта Райхдихта, патологическая подозрительность Самутина и изматывающее душу состояние двойной жизни, когда он сам порой не мог понять, где кончается советский разведчик Прядко и начинается кадровый сотрудник абвера Петренко. Он был среди своих. Своих!

Петр счастливыми глазами смотрел на Ивонина, и в этот миг ему казалось, что ближе и роднее человека для него нет. А когда схлынули эмоции, он энергичным движением расправил рубашку под ремнем и доложил:

— Старший лейтенант Прядко, оперативный псевдоним Гальченко после выполнения задания особого отдела НКВД 6-й армии в абвергруппе 102 прибыл!

Ивонин в ответ загадочно улыбнулся, а потом наклонился к тумбочке, вытащил фляжку со спиртом, краюху черного хлеба и банку тушенки. Первый тост — за возвращение из разведки, второй — за победу. Третий — за погибших — они выпили стоя.

Ивонин снова принялся хлопотать вокруг стола. На нем появились добродушно попыхивающий чайник, горстка сахарарафинада и горка сухарей. А когда был выпит последний стакан чая, Петр попросил дать ему бумагу и карандаш и сел писать рапорт. Тот самый, который он не раз мысленно набрасывал в Краснодаре, Крымской и Евпатории.

Время шло. За окнами забрезжил рассвет. Строчки перед глазами стали расплываться, а мысли путаться и теряться. Свинцовая усталость сморила Петра. На непослушных ногах он добрел до топчана, без сил рухнул и тут же уснул. Сквозь сон доносились шум шагов, жужжание телефонного аппарата, обрывки неясных фраз. Сознание разведчика непроизвольно продолжало работать. В разговоре Ивонина речь шла о нем. Впервые за многие месяцы Петр поймал себя на мысли, что его совершенно не волновало происходящее. Он вернулся домой!

Ивонин в ту ночь так и не уснул. Ему с трудом удалось дозвониться до отдела Смерш армии — на линии связи оказался обрыв. Машину за разведчиком обещали прислать в ближайшие часы, и, чтобы скоротать время, Ивонин принялся за чтение рапорта Петра.

Девять листов были заполнены убористым почерком. За сухими и лаконичными строчками крылась поистине титаническая работа блестящего разведчика. Данные на 28 официальных сотрудников, 101-го агента абвергруппы 102 и 33 фотографии из алфавитной картотеки позволили органам Смерш в короткие сроки разыскать многих из них. В последующем, после освобождения Полтавы, на основе добытых Петром материалов Управление контрразведки Смерш 2-го Украинского фронта арестовало еще семь агентов и содержателя конспиративной квартиры, оставленных гитлеровцами для проведения разведывательно-диверсионной работы.

Но это было далеко не все, что удалось совершить Прядко-Гальченко. Добытая им разведывательная информация о военных планах командовании 8-й армии вермахта представляла несомненный разведывательный интерес. Лейтенант Анатолий Ивонин, за два с лишним года службы в стрелковой роте, а потом в военной контрразведке немало хлебнувший своего и чужого горя, повидавший такого, чего многим с лихвой хватило бы на две жизни, был поражен. За двадцать один месяц работы в абвере Петру пришлось прожить десятки жизней. И в них было все — казалось бы, неминуемые провалы в Ростове и Абинске, а потом в Вороновицах, потом удача, как это случилось в Краснодаре.

Заканчивался рапорт Петра Ивановича предложением о направлении его с новым заданием в тыл гитлеровских войск. В тот же день рапорт и все добытые разведчиком материалы на абвергруппу 102 были направлены в Москву. А спустя двое суток Петр уже сам находился в столице. На встрече с полковником Георгием Утехиным он, доложив о выполнении задания и высказав свои предложения по дальнейшей работе в абвере, с нетерпением ждал решения. В руководстве контрразведки Смерш, проанализировав сложившуюся вокруг разведчика ситуацию, пришли к выводу, что на этот раз удача может отвернуться от него — вероятность расшифровки была слишком велика.

И тогда, по настоянию Петра, его направили в армейскую часть на фронт. На новом месте службы он тоже не потерялся. В воинском звании вырос до майора, а в должности — до заместителя командира полка по тылу, был награжден несколькими медалями и орденом.

Не забыли своего боевого товарища и военные контрразведчики. Начальник ГУКР Смерш НКО СССР генерал-полковник В. Абакумов лично доложил Верховному Главнокомандующему И. Сталину о результатах выполнения задания зафронтовым агентом Гальченко. 24 июня 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за проявленные мужество и героизм в тылу противника Петр Иванович Прядко был награжден орденом Красного Знамени.

Но самая большая награда ждала его после окончания войны. Прозвучали победные залпы, и майор Прядко, следуя к новому месту службы в Закавказский военный округ, никак не мог проехать мимо столицы Дона — Ростова. Туда бывшего разведчика Смерша влекли не прошлые воспоминания о «службе» в абвергруппе 102. В его сердце жила Вера Пивоварчук.

Город только начал подниматься из руин, но Петр безошибочно нашел знакомый домик по 1-й Баррикадной улице. Весна на Дону была в самом разгаре. Нежный аромат буйно цветущего вишневого сада кружил голову. Но не столько он, сколько трепетное чувство, родившееся в Петре в суровые дни 1942-го, пьянило его. Он как на крыльях промчался по дорожке и взлетел на крыльцо. Там стояла ОНА — «надежный и проверенный товарищ Вера»! Его единственная женщина, подарившая разведчику Великую любовь, которой они остались верны до конца своих дней.

Петр Прядко, Иван Данилов, Александр Козлов, Алексей Скоробогатов и десятки других зафронтовых агентов особых отделов НКВД СССР, ГУКР Смерш НКО СССР своей самоотверженной работой существенно подорвали разведывательно-диверсионную деятельность абвера и «Цеппелина» и сохранили тысячи жизней красноармейцев.

Только за период с 1 октября 1943 года и по 1 мая 1944 года военными контрразведчиками в зафронтовой работе задействовалось 343 разведчика. Из них 57 смогли выполнить самую трудную задачу: внедриться в абверкоманды, абвергруппы, специальные центры «Цеппелина» и закрепиться в их кадровом составе.

Эти успехи дались дорогой ценой — 112 разведчиков погибли. Прошли годы, и их славные имена и подвиги возвращаются к потомкам в замечательных книгах и кинофильмах.

Глава шестая

Две истории дневника полковника Бойе

Ранним морозным утром 29 января 1943 года в развалинах школы на окраинах Сталинграда полковая разведывательно-поисковая группа натолкнулась на человекоподобное существо. Оно с трудом выкарабкалось на край воронки. Его ноги, замотанные в детское одеяло, скользили по обледеневшим обломкам кирпича и бетона. Полы длинного, с чужого плеча тулупа цеплялись за искореженную металлическую арматуру. Сквозь дыры засаленного женского платка на красноармейцев со страхом смотрели серые водянистые глаза. Только по нашивкам на порванном и прожженном мундире они догадались, что перед ними немецкий полковник.

Долго не разбираясь, полковника отправили в отдел военной контрразведки, а вместе с ним и кожаный французский чемодан, обнаруженный в подвале, который служил последним его прибежищем, За те несколько часов, что пленного вели в штаб, он успел взять себя в руки, и в кабинет старшего оперуполномоченного капитана Густава Федорова вошел обыкновенный окопный полковник. Такие, как он, в конце января перед военными контрразведчиками проходили по десятку в день. Здесь, в развалинах Сталинграда, перед лицом советских офицеров и солдат они, некогда лощеные генералы и полковники вермахта, становились маленькими, суетливыми и угодливыми.

И этот ничем не отличался от них. Он охотно и четко отвечал на вопросы моложавого капитана с ранней сединой на висках. Перед Федоровым на столе лежала карта 134-го пехотного полка. В верхней ее части стояла его — полковника Бойе — размашистая подпись. Капитан водил карандашом по карте и уточнял места расположения уже несуществующих батальонов и рот полка.

Бойе нечего было скрывать. Зимнюю кампанию под Сталинградом вермахт проиграл вчистую. Ударная 6-я армия любимца фюрера генерал— фельдмаршала Паулюса была перемолота в русских жерновах. Ее остатки искали спасения в плену от ураганного огня артиллерии и лютых морозов. Почти никто не уцелел и из полка Бойе. Большинство офицеров и солдат полегло в этих, ставших для них кладбищем, руинах. Секретные документы и вся штабная канцелярия сгорели или остались лежать под развалинами школы.

Допрос подходил к концу. Бойе успокоился и мысленно уже готовился тянуть лямку в русском плену. Ему это было не в новинку. Двадцать лет назад, в сентябре 1918 года, на той первой своей войне, он лейтенантом попал в плен к британцам и на свободу вышел в октябре 1919-го, прибавив в весе и научившись сносно говорить по-английски. Здесь, в России, после того, что они натворили в Сталинграде, рассчитывать на подобное не приходилось.

«Главное — остался жив!» — тешил себя Бойе. Выдержка и хладнокровие изменили ему, когда на столе появились сначала дневник под названием «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов», а затем потертый пакет с фотографиями.

В это миг он проклял тот день и час, когда тщеславная мысль подтолкнула его взяться за перо, чтобы увековечить победоносный поход полка в «варварскую Россию».

Бойе напряженно следил за каждым жестом капитана. Похоже, тот знал немецкий и, придвинув керосиновую лампу, стал внимательно вчитываться в аккуратный и убористый почерк, которым были исписаны страницы дневника. В тишине блиндажа отчетливо зазвучал голос капитана:

«…Когда я 15 марта 1941 года во Франции, стоя на параде знаменитого полка «Дойчмайстер» во время незабываемого праздника 245-й его годовщины давал клятву, что полк, несомненно, проявит себя в боях с врагом, я тогда не думал, в каких обстоятельствах исполнится моя надежда…

…25 марта начинается погрузка. Последнее прощанье и поезд медленно отходит. Продолжительная дорога по всей Франции. Плодородная почва и безлюдные пространства. Вскоре поезд въехал в пределы Эльзаса. Какие здесь порядок и чистота! Германия! Везде видим работу и веселые лица людей. Какая разница! Это высшая точка! Слышны удары пульса новой эры.

…Проезжаем старую немецкую границу. Мы в Польше. Везде видим евреев. Уже давно пора, чтобы эта страна перешла в порядочные руки империи.

…Начинается весна. После нескольких недель отдыха и обучения в окрестностях Паверке полк продолжает свой путь на восток.

…22 июня полк занимает укрепления, еще одна ночь, и тогда начнется невиданная борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит. Еще только одна ночь!

…За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила наша артиллерия. Огонь ведется из сотен стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через Буг. Бой начался! Неожиданный удар удался — другой берег наш! Звучат выстрелы. Здесь горит дом, там соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дальше!..»

Здесь капитан прервал чтение, поднял голову и тяжелым взглядом посмотрел на пленного. Бойе поежился и заелозил на табурете. Но Федоров не замечал его суетливых движений и бегающих глаз. В эти мгновения он был там, в далеком и трагическом июне 1941-го…

Через распахнутое окно кабинета легкий утренний ветерок доносил опьяняющий запах увядающей сирени и сладковатый дымок со стороны Брестской крепости. Дежурные смены поваров поднялись на ноги еще до рассвета и растапливали походные кухни, чтобы приготовить ранний завтрак для последних рот, отправлявшихся в летние лагеря. Перед ним, тогда еще оперуполномоченным особого отдела лейтенантом Густавом Федоровым, сидели трое. За их плечами грозной тенью нависал часовой.

Шел второй час допроса, но пока ясности в отношении подозрительной троицы, задержанной патрулем неподалеку от северных ворот крепости, у него не было. Командир группы, нагловатый старлей, вел себя вызывающе и продолжал утверждать, что они из штаба дивизии. Наличие рации в вещмешке сержанта он объяснял спецзаданием, которое получил на учения, и наотрез отказывался назвать причину появления группы у стен крепости. Это не убедило Федорова, и тогда рассвирепевший старлей начал грозить самыми суровыми карами. Проверить и подтвердить его информацию в штабе или особом отделе дивизии у Густава не было возможности. Старый армейский телефон безжизненно молчал — опять где-то на линии произошел обрыв.

Федоров ломал голову, как поступить с задержанными. Отпустить их, не убедившись, что это свои, а не гитлеровские лазутчики, которые в последние две недели не давали покоя, было бы непростительной ошибкой; тут попахивало трибуналом. Продолжать и дальше удерживать разведгруппу штаба дивизии, значит поставить под угрозу срыва план предстоящего учения. Медлить было нельзя, и он послал в крепость посыльного в надежде, что хоть там работает связь.

Не успели еще стихнуть шаги сержанта-пограничника, как тот снова появился на пороге. На нем не было лица. В глазах стоял ужас. Леденящий холод окатил Федорова. Недобрые предчувствия скорой войны, слухи о которой в последние дни упорно бродили среди солдат и офицеров, ожили в нем с прежней силой. Он подался к окну.

Во дворе суматошно метались размытые тени и раздавались тревожные крики. Со стороны Брестской крепости доносился выворачивающий душу надрывный вой сирен. Сердце Федорова сжалось от предчувствия страшной и неотвратимой беды. Он задрал голову и помертвел: небо сплошь усеяли хищные силуэты наплывавшей с запада армады самолетов.

Первый робкий луч солнца скользнул над горизонтом, и через мгновение небо полыхнуло сотнями зловещих багрово-красных огней. Грозный нарастающий гул авиационных моторов плющил и гнул к земле. Это была война!

В следующее мгновение яркая вспышка разорвала во дворе предрассветный полумрак. Пол ушел из-под ног. Чернильница жалобно задребезжала и лягушкой поскакала по столу. Потолок и стены угрожающе затрещали. Взрывная волна вышибла стекла и опрокинула Федорова на пол.

Сотни снарядов и авиабомб обрушились на Брестскую крепость и погранзаставу. Рушились и горели дома командного состава и казармы. Под обломками гибли жены и дети офицеров. Огненный смерч сметал все на своем пути. В зареве пожаров поблекло утреннее солнце…

Капитан Федоров тряхнул головой, чтобы освободиться от жутких воспоминаний о тех первых днях войны, и снова склонился над дневником. Его автор со скрупулезностью аптекаря день за днем описывал путь 134-го пехотного полка «Дойчмайстер» по советской земле. Постепенно тон записей становился все более нервным и раздражительным.

В ноябре 1941 года автор писал:

«Продвижение все ухудшается. Противник укрепляется. Часто в селах квартиру приходится завоевывать с оружием. Начались дожди. Мы застреваем по колено в грязи. Машины и повозки безнадежно вязнут или скатываются на обочину. Днем и ночью слышны крики и ругань…»

Далее он продолжал:

«Все мы удивлены, как выглядит Россия. У многих пропала надежда на хлебный рай на Украине. Мы возмущенны тем, что увидели в этом «раю» Советов. Полное бездорожье. Крытые соломой глиняные домишки с маленькими окошками. Кроме полуразрушенной халупы, пары курей и одной свиньи крестьянин ничего не имеет. И это называется рай Советов?!..»

Тем большее недоумение вызывало у автора растущее сопротивление войск Красной армии и отчаянные ночные атаки окруженцев. Они, русские, не желали сдаваться и не хотели подчиняться «новому» фашистскому порядку, так милому его сердцу. Порядку, в котором его идол и властелин Гитлер отводил этим недочеловекам — славянам и евреям — лишь одно место — за колючей проволокой лагерей смерти.

В декабре 1941-го Бойе было уже не до дневника. Полк втянулся в затяжные, кровопролитные бои, и записи стали носить отрывочный характер. Они были проникнуты ненавистью к противнику, который никак не хотел сдаваться на милость победителя. Следующий 1942 год принес ему одни только разочарования. Половина полка полегла на подступах к Сталинграду в прокаленных жгучим солнцем донских степях. Неторопливые воды великой русской реки Волги стали непреодолимой преградой на пути 134-го пехотного полка. В сталинградском котле бесславно закончились вековой путь и история «Дойчмайстера», а с ними и жизнь большинства его командиров и солдат. Там же оказалась похороненной и тщеславная мечта Бойе. В семье мелкого лавочника из Берлина так и не дождались появления нового Бисмарка.

Капитан закончил читать дневник и затем тряхнул бумажный пакет. На стол посыпались фотографии. Горящие дома, взорванные церкви, истерзанные тела красноармейцев и мирных граждан. Эту единственную улику в руках военных контрразведчиков Бойе отмел, и все свалил на оберлейтенанта Эверста из отдела пропаганды 44-й пехотной дивизии, неделю назад погибшего под обломками дома в Сталинграде.

И здесь профессиональный опыт и интуиция подсказывали Федорову, что за строчками из дневника могла таиться страшная для Бойе правда. Он продолжил допрос. Но полковник полностью отвергал все подозрения и категорически отрицал свою причастность к тем преступлениям, что бесстрастно запечатлел объектив фотоаппарата.

На следующий день все повторилось — Бойе стоял на своем. И Федорову, у которого в условиях постоянно меняющейся обстановки на фронте не было достаточно оперативных и иных возможностей организовать его глубокую разработку, ничего другого не оставалось, как отправить подозрительного полковника в армейский сборно-пересылочный пункт проверки.

Там Бойе тоже долго не задержался. Косвенные улики — фотографии в руках армейских особистов — и на это раз не сработали. Оперативная разработка также ничего не дала. Он крепко держал язык за зубами и мало распространялся о своей службе и боях, в которых участвовал 134-й пехотный полк. За те несколько недель, что Бойе находился на фильтрационном пункте, оперативники и следователь так и не смогли вывести его на чистую воду. Свидетелей военных преступлений, в совершении которых он подозревался, за все это время в числе пленных не оказалось.

По завершении предварительной проверки Бойе отправили с очередным этапом в глубокий тыл.

Конечным пунктом назначения для него стал Красногорский спецлагерь, затерявшийся в густых марийских лесах. В нем содержались пленные офицеры и генералы вермахта. Чистый барак с отдельной комнатой, где жил Бойе с тремя старшими офицерами, сносная пища и работа, по желанию, в столярных мастерских или на заготовке леса, ничего общего не имели с теми страшными рассказами об ужасах советских лагерей, о которых трубила геббельсовская пропаганда. Для Бойе и сотен других военнопленных потянулись дни, похожие один на другой. Монотонное течение лагерной жизни время от времени нарушали скупые новости о положении на фронтах, приходившие в лагерь с очередной партией пленных, или суд над разоблаченным военным преступником. Это местная контрразведка не дремала и упорно копала под тех, кто засветился на связях с гитлеровскими спецслужбами, на участии в карательных операциях против партизан и в зверствах над местным населением и советскими военнопленными.

По мере того, как части Красной армии все дальше продвигались на запад, судебные процессы над военными преступниками происходили все чаще. На освобожденных от оккупантов территориях заговорили мертвые и уцелевшие после карательных расправ свидетели их злодеяний.

Бойе по-прежнему оставался крепким орешком для контрразведчиков. Месяц шел за месяцем, а его дневник продолжал оставаться для них тайной. Сам он не горел желанием раскрывать ее перед ними и продолжал валить все на оберлейтенанта Эверста из отдела пропаганды 44-й пехотной дивизии, под диктовку которого, по словам Бойе, он писал эту «пропагандистскую агитку». Ничего не дали и настойчивые поиски его сослуживцев по другим лагерям военнопленных. А те немногие, что нашлись, предпочитали не распространяться о своей службе в 134-м пехотном полку. Но контрразведчики не теряли надежды и продолжали оперативную разработку Бойе. В конце концов их терпение было вознаграждено.

26 сентября к ним поступили агентурные данные, косвенно указывавшие на то, что именно Бойе мог быть причастен к тем преступлениям, которые запечатлел объектив фотоаппарата. Накануне во время беседы в узком кругу он проговорился, что с 1936 по 1938 год служил командиром батальона СС в Гамбурге. Позже, когда в лагерь просочились слухи о временных победах фашистов в Крыму, Бойе с нескрываемой радостью заявил своим собеседникам: «С этим сбродом вскоре будет покончено! Нельзя терять веру в себя и Германию!»

Спустя несколько дней контрразведчики получили еще одну важную оперативную информацию. Она придала новый импульс разработке Бойе. Агент сообщил, что старший оперуполномоченный капитан Сергей Савельев и начальник отдела подполковника Федор Пузырев давно рассчитывали услышать: «Полковник Бойе очень опасается истории со своей «книжкой». Это лишний раз убедило их в том, что они ведут работу в правильном направлении.

Теперь основные свои усилия оперативники и следователь сосредоточили на поиске свидетелей преступлений, совершенных Бойе. Прошло еще время, и их упорство было вознаграждено. В лагерях для военнопленных № 27 и № 171 нашлись бывшие его сослуживцы: командир первого батальона майор Поль Эбергард и унтер-офицер из второго артдивизиона Сухич Пауль. Их подвергли перекрестному допросу. Спасая себя, они недолго запирались, и покрывать преступления бывшего командира ни тот ни другой не стали.

Первым заговорил Сухич. Вместе с ним контрразведчикам пришлось заново перечитывать дневник Бойе. Даже их, успевших немало повидать за три года войны, хлебнуть своего и чужого горя, «литературные изыскания» фашиста потрясли жестокостью совершенных злодеяний. Пальцы с трудом переворачивали эти, казалось, налившиеся и сочащиеся кровью безвинных жертв страницы дневника.

А Из дневника полковника Бойе:

«Рай Советов.

Что мы видим в раю Советов? Народ не имеет религии и души. Церкви разрушены или служат амбарами. Культуры не видно и следа. Тупо сидит население у своих разрушенных домов. У каждого из нас лишь одно чувство — это счастье, что фюрер решил радикально изменить эту порочную систему.

Победа, сохрани нашего фюрера!»

Из протокола допроса обер-лейтенанта Сухича Пауля:

«В 15–20 км от города Дергачи, в населенном пункте, название которого не помню, по приказу полковника Бойе все население было согнано в синагогу, последняя была заминирована и взорвана вместе с находящимися там людьми. Это было в ноябре 1941 года.

…В населенном пункте Несолонь, восточнее 30 км от Новоград-Волынского, полковник Бойе приказал взорвать церковь. Церковь была взорвана 12 или 13 июля 1941 года.

…Приблизительно в первой половине августа месяца 1941 года по дороге Круполи — Березань, в 10 км от станции Березань, был сожжен совхоз и расстреляно более 300 военнопленных Красной армии, среди которых большинство были женщины. Полковник Бойе еще кричал: «Что означает женщина с оружием — это наш враг!»

Из дневника полковника Бойе:

«Выходные дни.

…Не часто выпадали выходные дни в войне против Советов. Но после горячих боев около Юровки, Почтовой и на юго-западной окраине Киева принимаем выходные, как лучшие дни. Как быстро в шутках забываются упорные бои. Теплое августовское солнце светит с неба. Все ходят в спортивных брюках. Солдаты занимаются своим лучшим занятием — заботой о желудке. Это удивительно, сколько может переварить солдатский желудок. Утки, курицы и гуси, ничто не может скрыться. Их ловят, гоняют и стреляют».

Из протокола допроса обер-лейтенанта Сухича Пауля:

«В первой половине августа около города Киева полковник Бойе разъезжал по полю на своей машине и стрелял по военнопленным из винтовки, т. е. охотился на них. Убил лично сам десять человек. Данный факт также видел я».

Из дневника полковника Бойе:

«Наступление на Дубно.

Невыносимо жжет солнце. Золотистый урожай на полях. Как хорошо в пшеничном поле! В бесконечных рядах через пески Волыни продвигаются серые колонны. Песок, как мука, попадает в сапоги и делает невыносимым каждый шаг. Пот ручьями течет по лицу и телу.

Пересохло во рту. Воды! Воды! Но ничто не может задержать нас! Ни жара, ни песок, ни пыль и ни пот. Мы все дальше и дальше продвигаемся на восток».

Из протокола допроса майора Поля Эбергарда:

«В городе Дубно 134-й полк захватил в плен много русских танков и четыре танковых экипажа. По приказу полковника Бойе они был расстреляны. Солдаты в городе занимались грабежом мирного населения. По его приказанию все памятники, статуи, бюсты советских руководителей уничтожались личным составом».

Из дневника полковника Бойе:

«Шоссейная дорога на север.

Коммунизм за все годы существования ничего не делал, кроме уничтожения Европы, и в первую очередь Германии. Большевики только и делали, что повсюду укреплялись. Везде мы видим огромные укрепления, казармы и казармы. Длинные колонны военнопленных встречают нас. Азиатские лица смотрят на нас. История потеряла свой ум! Чтобы эти орды победили нас?!»

Из протокола допроса обер-лейтенанта Сухича Пауля:

«Около села Круполи, у озера, в камышах, по приказанию полковника Бойе было расстреляно пять комиссаров. Это лично видел я, находясь с одним сержантом из нашей роты на охоте в этих камышах. Там же, название населенного пункта я не помню, лично полковник Бойе расстрелял офицера, который прятался в стоге сена. Для демонстрации этот труп лежал непогребенным. Среди солдат ходили разговоры, что труп принадлежал работнику ГПУ. Раньше в укрепленном пункте Янов за рекой Буг, за укреплением из бетона была построена группа из командиров и красноармейцев, приблизительно 20 человек. Полковник Бойе приказал их расстрелять».

Теперь в распоряжении Савельева и Пузырева, помимо дневника и фотографий, которые давали основания подозревать Бойе в совершении тяжких преступлений, имелись свидетельские показания бывших сослуживцев: майора Поля, капитана Краузе, обер-лейтенанта Сухича и лейтенанта Гростмана.

Но Бойе продолжал полностью отрицать предъявленные обвинения и отказывался признать свою вину. Но бесконечно так продолжаться не могло, кольцо доказательств все плотнее смыкалось вокруг него. Прошлый полицейский опыт подсказывал ему, что надо сдавать других, чтобы выторговать себе жизнь. Золото полковничьих погон и офицерская честь превратились в ничто, когда дело коснулось собственной шкуры. Спасая ее, Бойе инициативно предложил свои услуги в «освещении» обстановки среди пленных генералов и офицеров. Пузырев с Савельевым приняли его игру — Бойе стал секретным осведомителем под псевдонимом Цезарь.

От Цезаря в нем ничего не имелось, и максимум, на что он тянул, так это на роль мелкого доносчика. Бойе принялся рьяно строчить доносы. Первой его мишенью стал ни много ни мало генерал-фельдмаршал Паулюс.

Бойе писал:

«Я познакомился с генерал-фельдмаршалом Паулюсом еще до войны на маневрах. Тогда он был генералом и начальником штаба танкового корпуса. Здесь в лагере его все уважают и почитают. На политические темы он вообще не разговаривает, так как считает, что его подслушивают… Он противник «Союза немецких офицеров»… Никогда и ничего не предпримет против Германии…»

Реакция контрразведчиков на это сообщение Бойе была более чем прохладной. Они не купились на протухшую информацию и, продолжая с ним игру, скрупулезно собирали доказательства, уличающие его в совершенных военных преступлениях. И тогда Цезарь стал сдавать всех подряд. Следующим после Паулюса стал генерал-полковник Штреккер, с которым воевал еще в Первую мировую войну. Старый армейский служака после возвращения Бойе из британского плена не забыл его и как мог помогал. И здесь в лагере он остался верен армейскому товариществу. На допросе у контрразведчиков Штреккер настаивал на том, что «обвинение Бойе в неправильном обращении с русским населением может быть только ошибкой». И с армейской решительностью заявлял: «Я за это полностью отвечаю!»

Бойе не замедлил отплатить генералу черной неблагодарностью. В очередном своем доносе он сообщал:

«…Генерал Штреккер раньше многих других офицеров стал придерживаться национал-социалистических взглядов. Он против «Союза немецких офицеров» и никогда и ничего не предпримет против Германии. К деятельности в плену его привлечь нельзя».

Не забыл Бойе и своего непосредственного командира — генерал-лейтенанта Дебуа. О нем он писал:

«…Генерал Дебуа убежденный национал-социалист и противник «Союза немецких офицеров». Но он не верит в военную победу Германии, и его можно привлечь к сотрудничеству».

Кроме них Бойе настрочил доносы еще на десяток генералов и офицеров германской армии. Но это не могло отвлечь внимание Пузырева и Савельева от главного — поиска неопровержимых фактов, свидетельствовавших о совершенных им преступлениях. И тогда Бойе, продолжая выторговывать себе жизнь, прибегнул к очередной уловке. Он пытался убедить контрразведчиков в том, что может быть полезен в самой Германии, и предлагал услуги для установления контактов со своими высокопоставленными связями в Берлине. В своих прожектах Бойе рассчитывал якобы в интересах советских спецслужб привлечь их к сотрудничеству с «Союзом немецких офицеров» для «борьбы с Гитлером, чтобы подготовить необходимый демократический строй в Германии».

Этот очередной его ход не усыпил бдительности Савельева и Пузырева. 18 октября 1943 года на имя заместителя начальника УНКВД СССР по делам военнопленных комиссара госбезопасности 3-го ранга Мельникова был направлен рапорт, в котором указывалось:

«За период пребывания в лагере Бойе выполнил ряд заданий и представил небольшие материалы описательного характера. Высказал заинтересованность в своем производстве в генерал-майоры, чтобы потом активно работать в генеральском лагере. Вместе с тем на него добыты оперативные и документальные данные, указывающие на участие в злодеяниях против командиров, комиссаров и солдат Красной армии».

Реакция Мельникова на доклад была острой и незамедлительной. Он потребовал от Пузырева и Савельева взять Бойе в активную разработку. И они продолжили кропотливую работу по сбору доказательств его преступной деятельности. В 1944 году перед ними открылись более широкие возможности подкрепить вещественными доказательствами письменные показания Сухича, Поля, Краузе и Гростмана.

К тому времени под ударами советской армии гитлеровские войска все дальше откатывались на запад. На освобожденных территориях постепенно возвращались к жизни живые и восставала из пепла безымянных могил память о трагических жертвах «нового» фашистского порядка. Оперативно-следственные группы органов государственной безопасности приступили к документированию совершенных гитлеровцами преступлений.

В ходе расследования, проводившегося по местам пребывания 134-го пехотного полка, перед оперативниками и следователями все отчетливее проступал кровавый след, оставленный Бойе и его подчиненными на советской земле. Заговорили немые и живые свидетели их злодеяний.

Нельзя без содрогания читать скупые строки из акта № 24 от 5 мая 1945 года Государственной комиссии по расследованию преступлений немецко-фашистских войск, совершенных в Ровенской, Житомирской и Киевской областях. Вместе с членами комиссии военные контрразведчики еще раз прошли по жуткому следу преступника Бойе.

Акт государственной комиссии бесстрастно свидетельствовал о его зверствах:

«Южнее села Быдумка Ровенского района в 500 метрах в лощине песчаного карьера обнаружено два кострища, возле которых находятся три больших пятимиллиметровых листа железа и девять рельсов. Указанное железо и рельсы обгорели во время сжигания людей. Помимо костров на расстоянии тридцати метров имеется яма размером в квадрат 6 метров и три метра глубиной, которая наполовину наполнена человеческим пеплом и недогоревшими костями».

Допрошенная в качестве свидетельницы жительница села Несолонь Михайловская показала:

«В июле 1941 года командир полка полковник Бойе лично расстрелял моего мужа за связь с партизанами. Кроме того, по его приказанию были сожжены дома многих жителей».

Житель того же села Оскиренко подтвердил:

«В июле 1941 года по приказу полковника Бойе также были сожжены церковь и 12 жилых домов, а жители села убегали в лес, преследуемые немцами».

И таких свидетельств в деле разработки на бывшего гитлеровского полковника Бойе, секретного осведомителя Цезаря и военного преступника оказалось более чем достаточно. В мае 1946 года в отношении него было возбуждено уголовное дело. Последнюю точку в кровавой истории дневника Бойе поставил суд.

29 декабря 1947 года после завершения следствия Военный трибунал войск МВД Татарской АССР на основании части первой Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года приговорил Бойе к лишению свободы сроком на 25 лет. К тому времени смертная казнь в Советском Союзе была отменена.

Глава седьмая

«Весна» на нашей улице

«Совершенно секретно

Экз. № 1

Только лично

Начальнику 3-го Главного

управления КГБ при СМ СССР

Генерал-лейтенанту

тов. Д. С. Леонову

О реализации материалов оперативной разработки по делу «Весна»

В ходе проведения операции в рамках оперативной разработки по делу «Весна» арестовано свыше 500 вражеских агентов, в том числе:

— американской разведки — 221;

— английской — 105;

— «Организации Гелена» — 45;

— «Ведомства Бланка по охране конституции» — 22.

Арестована большая группа агентов западногерманских подрывных организаций:

— радиостанции «РИАС» — 71;

— так называемой «Группы борьбы против бесчеловечности» — 56;

— «Следственного комитета свободных юристов» — 36.

В результате оперативных комбинаций на территорию Германской Демократической Республики выведено 11 официальных сотрудников, резидентов, агентов-вербовщиков и агентов-наводчиков. В их числе официальный сотрудник 904-го филиала 902-го представительства «разведки Гелена» Морган Хорст, а также официальный сотрудник так называемого «Архива советской зоны оккупации» Франкоф Отто.

Ликвидированы:

— 4 резидентуры американской разведки;

— 5 — английской:

— 3 — германской;

— 10 — западногерманских подрывных центров.

В числе арестованных:

— 15 резидентов;

— 31 курьер, связник;

— 15 агентов-вербовщиков;

— 9 радистов…»

Далее в докладной перечисляются изъятые у арестованных радиосредства, оружие, боеприпасы, средства тайнописи и яды, содержатся предложения по реализации находящихся в оперативной разработке материалов на ряд агентов западных спецслужб.

Подписал ее в мае 1955 года будущий первый заместитель председателя КГБ СССР, на тот период начальник Управления особых отделов КГБ при Совете Министров СССР по Группе советских войск в Германии (УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ) генерал-лейтенант Георгий Цинев. Докладная занимает всего две страницы и, конечно, не может отразить той колоссальной организаторской, оперативной и следственной работы, что была проделана сотрудниками советской военной контрразведки. Приведенные в ней цифры разоблаченных агентов и резидентов, вероятно, покажутся просто фантастическими и не только людям, далеким от спецслужб, но и многим сотрудникам органов безопасности, не связанным с делом «Весна».

Так, один из активных участников той уникальной операции старший оперуполномоченный 2-го отдела УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ Юрий Николаев (впоследствии генерал-лейтенант), курировавший работу подчиненных подразделений и автор проекта этой докладной записки Г. Цинева, вспоминал:

«Одному из генералов с Лубянки, работавшему безвыездно в Москве десятки лет, пришлось для убедительности продемонстрировать поднятую из архива упомянутую докладную записку». (Ю. А. Николаев. «Будни военного контрразведчика. Изд-во «Русь», 2005).

Успех оперативной разработки «Весна» был обеспечен слаженной работой УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ, Инспекции по безопасности Верховного комиссара СССР в Берлине и только-только вставшего на ноги Министерства государственной безопасности Германской Демократической Республики (ГДР). Началась операция горячим берлинским летом 1953-го.

Часть I

Повторный штурм Берлина

В июне 1953 года, через несколько месяцев после смерти Сталина, его бывшие союзники по антигитлеровской коалиции отважились испытать на прочность созданную им гигантскую империю и проверить твердость политической воли пришедших ему на смену советских вождей. Удар был нанесен по самому чувствительному месту — ГДР, «рекламной витрине» социалистической системы, призванной продемонстрировать миру ее преимущества перед капитализмом. Спустя восемь лет после победы над фашизмом казавшийся несокрушимым монолитом советский блок дал первую трещину.

Власть СЕПГ — на поверку оказалась эфемерной. Ее руководство, самонадеянно опираясь на устрашающую мощь Советской армии и колоссальную экономическую помощь со стороны СССР, властвовало, но не правило. Оно слепо насаждало на немецкой земле советскую модель, что в конечном итоге привело к взрыву массового недовольства.

Берлинский кризис! Берлинское восстание! Сотни убитых, десятки тысяч арестованных и осужденных! Неповиновение советских офицеров и солдат, якобы отказавшихся выполнить приказ по подавлению массовых беспорядков, происходивших 17–18 июня 1953 года в столице, Дрездене, Магдебурге и других городах бывшей ГДР. Подобные версии и оценки тех далеких и драматических событий приводились рядом авторов в различных публикациях и исследованиях. Они оказались далеки от действительности, ибо правда о той трагедии долгие годы покоилась за семью печатями в архивах специальных служб.

С тех пор мир неузнаваемо изменился. Давно нет в живых лидеров великих держав, армии которых едва не сошлись в вооруженном противостоянии в те полные драматизма июньские дни 1953-го. Нет на карте мира и самого государства ГДР, ставшего яблоком раздора между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции. Вслед за ним канул в лету Советский Союз. Пришло время заговорить архивам специальных служб. Правда, которая в них открылась, не содержит ни ошеломляющих сенсаций, ни невероятных открытий. Лаконичные строчки спецдонесений и докладных, показания участников массовых беспорядков подтвердили известную истину: в мире нет безгрешных правителей, а в политических играх, которые они затевают, народы выступают лишь разменной монетой. Не стал исключением в этом отношении и берлинский кризис.

В ту запоздалую, но бурную весну 1953 года, казалось, ничто не предвещало его наступления. 28 мая правительство ГДР приняло очередное дежурное постановление — «О повышении норм выработки строительным рабочим на 10 %». Для большинства партийных функционеров оно явилось рядовой мерой в реализации так называемого нового курса, провозглашенного СЕПГ. Курса, который не нашел поддержки в народе, а среди строителей вызвал недовольство и глухой ропот. Взамен пресловутых 10 % рабочие ничего не получили, и в начале на ряде строек прошли стихийные митинги. Партийные функционеры оставили их без внимания, и тогда одна из бригад каменщиков, занятая на строительстве блока «Г» в районе Сталиналле, объявила 24-часовую «итальянскую забастовку». Рабочие выдвинули всего одно требование — об отмене произвольного повышения производственных норм.

Через два дня — 13 июня недовольство приобрело более организованный и целенаправленный характер. Его поддержали лидеры профсоюза строителей: в тот день они организовали для рабочих, возводивших больницу на Фридрихсхайне, коллективную прогулку на пароходе, к ним присоединились представители ряда других столичных строек. Короткий митинг быстро перерос в собрание и завершился принятием решения о проведении совместного выступления профсоюза и стачкома против повышения производственных норм.

И на этот раз теперь уже руководство городского комитета СЕПГ никак не отреагировало на сигналы, поступающие от рядовых партийцев. Оно продолжало ориентировать своих функционеров и руководителей строек на проведение в жизнь правительственного постановления. В Министерстве государственной безопасности также недооценили всей серьезности положения и, будучи лишь послушным орудием в руках правящей верхушки СЕПГ, в отсутствие команды из ЦК заняли выжидательную позицию.

Более остро на сложившуюся ситуацию отреагировали в советских спецслужбах. За несколько дней до начала кризиса Уполномоченный МВД СССР в Германии полковник Иван Фадейкин с тревогой докладывал первому заместителю председателя Совета министров СССР, министру внутренних дел СССР Л. Берии:

«Волнения рабочих в демократическом секторе Берлина начались еще 11–12 июня с. г. Рабочие строительных объектов собирались группами, обсуждая создавшееся положение в связи с «изменением политического курса» Правительства ГДР.

Руководство горкома СЕПГ не реагировало на поступающие сигналы о недовольстве рабочих и продолжало ориентировать руководство строек и партийных функционеров на «проведение в жизнь повышенных норм».

В то время как огромный партийный аппарат СЕПГ благодушествовал, в западных секторах Берлина не дремали. Воспользовавшись моментом, НТС, «Группа борьбы против бесчеловечности», «Восточное бюро», «Союз немецкой молодежи» и другие антисоветские организации, за спинами которых стояли спецслужбы США, Великобритании и Западной Германии, развили бурную деятельность. Их активисты и агентура, а также группы провокаторов распространяли среди населения ГДР листовки и слухи антиправительственного содержания. Позднее, 16 и 17 июня они сеяли панику, подстрекали демонстрантов к массовым беспорядкам, во главе штурмовых отрядов приступом брали центры власти: здания СЕПГ, МГБ, полицейские участки и тюрьмы.

Но все это было еще впереди, а тогда 14 июня в 11.30 у блока № 40 собралась толпа около 400 человек. Заводилы выстроили людей в колонну и, развернув плакат «Мы требуем снижения норм», повели к центру города. Впереди колонны, как челноки, сновали велосипедисты. Они поддерживали порядок среди демонстрантов и выступали связниками между забастовочными комитетами, которые стихийно возникали по ходу движения в других строительных организациях. Толпа, увеличиваясь, подобно снежному кому, миновала центр города и остановилась перед магистратурой. Воздух сотрясали гневные возгласы: «Мы рабочие, а не рабы!», «Долой нормы!».

Растерянный лепет представителей горкома СЕПГ не был услышан, в их адрес полетели угрозы. Уполномоченный по строительству Баум, появившийся перед демонстрантами, был освистан, поспешно вскочил в машину и скрылся. После этого возбужденная толпа демонстрантов двинулась по Лейпцигерштрассе к Дому правительства. Подходы к нему прикрывал слабый полицейский заслон. Рабочие остановились в нескольких шагах от него и, враждебно поглядывая на таких же, как они, немцев, не решались прорвать оцепление.

После затянувшейся паузы к бастующим вышли министр тяжелой и горнорудной промышленности Зельбаум и статссекретарь Министерства строительства Вольф. Они попытались довести до бурлящей от негодования толпы запоздалое решение Политбюро ЦК СЕПГ, отменяющее злополучное постановление правительства ГДР от 28 мая 1953 года. Возбужденные, озлобленные манифестанты уже не желали их слушать, принялись свистеть и бросать камни. Двое полицейских, предпринявших попытку навести порядок, были жестоко избиты. Лишь после выступления секретаря Берлинского горкома СЕПГ по пропаганде Брандта толпа несколько успокоилась и стала расходиться.

К 16 часам на площади перед Домом правительства оставалось чуть больше тысячи забастовщиков, в большинстве своем рабочие со стройки на Сталиналле. Они приготовились коротать ночь, и тут за дело взялись провокаторы. Поддавшись на их призывы, рабочие двинулись к английскому сектору Берлина с намерением провести митинг перед Рейхстагом. Перед Бранденбургскими воротами путь колонне преградила плотная цепь из полицейских. Назревала стычка, к счастью, среди забастовщиков нашлись здравые головы и убедили остальных повернуть обратно. Казалось бы, ситуация разрядилась, если бы ее вновь не обострили провокаторы. Угрожающе гудя, толпа направилась к зданию ЦК СЕПГ. На этот раз наряду с экономическими лозунгами прозвучали политические: «Долой эксплуатацию!», «Долой правительство голода!».

Партийные функционеры наконец-то спохватились. Навстречу забастовщикам направили три автомашины с радиоустановками. Из мощных радиодинамиков раздавались призывы агитаторов прекратить забастовку. Эти обращения еще больше распалили кипящую от негодования толпу. Безрезультатное семичасовое хождение по городу переполнило чашу терпения забастовщиков, и этим немедленно воспользовались провокаторы. Распаленная ими толпа опрокинула и принялась крушить первые две машины. Третью радиоустановку захватила группа молодчиков, растерзала женщину-диктора и жестоко избила водителя.

Особенно усердствовал житель американского сектора Берлина некто Кальковский. Спустя сутки, задержанный полицией при штурме здания ЦК СЕПГ, он показал на допросе:

«…С августа 1952 года я не имею постоянной работы, получаю лишь незначительное пособие по безработице и при наличии семьи из 9 человек, естественно, испытываю большие материальные трудности. Этим воспользовался один мой знакомый из Западного Берлина, который подтолкнул меня на преступный путь, пообещав прилично заплатить за участие в подстрекательстве населения демократического сектора Берлина к массовым беспорядкам. Его фамилия Гюттинг Пауль, во время войны служил в войсках СС, имел чин унтерштурмфюрера.

До осени 1952 года проживал в советской зоне оккупации, а затем поселился в американском секторе Берлина. На мой вопрос о причине смены жительства он дословно выразился, что «по заданию «Группы борьбы против бесчеловечности» занимался отравлением скота, а сейчас периодически выезжает в города ГДР, откуда привозит интересующую Запад информацию».

16 июня 1953 года после 6 часов вечера в мою квартиру явился Гюттинг и предложил мне принять участие в организации массовых беспорядков в демократическом секторе Берлина, чтобы начавшуюся там забастовку превратить в восстание. При этом он добавил, что за организацию всего этого получил 2000 западных марок, но от кого, не уточнил…»

И таких как Кальковский, которые были привлечены западными спецслужбами для участия в массовых беспорядках, были сотни.

Но это было позже, а тогда, 16 июня, напряжение по обе стороны разделительных линий между восточным и западными секторами Берлина нарастало с каждым часом. К Фадейкину из разведывательных источников непрерывно поступала оперативная информация о развитии обстановки в ГДР и в западных секторах Берлина. Тон этих сообщений становился все более тревожным. Поздно ночью 16 июня он доложил Берии:

«По имеющимся данным в организации демонстрации активную роль играли лица из Западного Берлина.

Так, накануне демонстрации объекты в демократическом секторе объезжала машина с западноберлинскими номерами, в которой сидело 6 лиц, призывавших рабочих строек к забастовке.

15 июня из района Райникендор (французский сектор Берлина) распространялись обращения к рабочим советского тормозного завода «Кнорр-Бремзе» и шинного завода «Райфен-Мюллер» с призывами к забастовке и возвращению этих предприятий их прежним владельцам.

Во время демонстрации во главе колонны двигались группы молодых немцев, частично в прозодежде, главным образом на велосипедах западных марок, которые осуществляли роль связников, а также подстрекали демонстрантов к выкрикиванию тех или иных лозунгов.

Эти же группы останавливали по пути следования колонны трамваи и автомашины, предупреждая о том, что на завтра намечается всеобщая забастовка. При этом высказывали прямые угрозы в отношении тех, кто будет завтра работать…

О последующем буду докладывать своевременно.

Уполномоченный МВД СССР в Германии

Фадейкин.

Передано по ВЧ.

16 июня 1953 года.

№ 10\91».

Наряду с сообщениями Фадейкина в Политбюро ЦК КПСС поступала не менее тревожная информация по линии МИДа и разведывательным каналам. Впервые за восемь лет угроза возникновения новой крупномасштабной войны в центре Европы была, как никогда, близка.

Так, по данным советской разведки в Западном Берлине, в штаб-квартирах спецслужб, а также НТС, «Группе борьбы против бесчеловечности», «Восточном бюро», «Союзе немецкой молодежи» и других антисоветских организациях шла лихорадочная подготовка к восстанию. Сомнений в его успехе у организаторов не возникало — результаты первого дня превзошли все ожидания. Подготовка к повторному штурму Берлина шла полным ходом.

На рассвете сотни воздушных шаров с листовками подстрекательского содержания поднялись в небо и полетели на восток. Одновременно спешно формировались новые группы «агитаторов», готовилась вступить в бой и более тяжелая артиллерия — отряды боевиков и провокаторов, в которые внедрялись переодетые полицейские и бывшие эсэсовцы, вооруженные огнестрельным оружием.

Ранним утром в американском секторе Берлина на Потсдамербрюкке около биржи труда начали собираться толпы безработных, к ним присоединялись провокаторы и штурмовики. Около восьми часов к этому сборищу подъехали три машины, из которых вышла группа лиц с армейской выправкой. По показаниям Кальковского, несколько человек были одеты в форму американских офицеров. Их подручные из числа немцев тут же засуетились и принялись выстраивать «демонстрантов» в колонны. Потом подкатила грузовая машина, и из нее стали раздавать бутылки с бензином.

Спустя несколько часов провокаторы, задержанные во время беспорядков в Восточном Берлине органами МГБ, полиции и советскими войсками, каялись и признавались в том, что поддались на уговоры американцев. В частности, Кальковский показал:

«…Американский офицер, называвший себя мистером Хайфером, выступал на ломаном немецком языке и призывал направиться в демократический сектор Берлина. Всем, кто примет участие в этом деле, обещал продукты и бесплатный отдых с семьями в курортных местах».

В выборе исполнителей и средств западные спецслужбы и их агентура особенно не церемонились. Другой задержанный во время беспорядков житель западного сектора Гетлинг признался:

«…16 июня я посетил биржу труда, отдал женщине рабочую книжку, чтобы поставить штамп, она сказала мне, чтобы я зарегистрировался у того господина, который сидел в отдельной комнате. Я спросил женщину, кто этот господин, и получил ответ, что американский офицер. Когда я подошел к американскому офицеру, последний спросил меня, когда я последний раз получал пособие как безработный. Я ему ответил, что последний раз получал пособие неделю назад, а сегодня должен получить за прошлую неделю. Американец мне ответил, что деньги я получу в том случае, если приму участие в забастовке в демократическом секторе. Желая получить деньги, я решил принять участие. Только после этого я получил рабочую книжку со штампом и пособие как безработный — 39 западных марок. Кроме того, американский офицер сказал, что за участие в забастовке получу дополнительно еще 78 марок».

Таких как Гетлинг, доведенных нуждой и бесправием безработных, 17 и 18 июня органами МГБ, полицией ГДР и советскими военнослужащими были задержаны сотни. Потом на допросах они просили о снисхождении и винили во всем «мистеров Хайферов». Западные разведки цинично использовали их как детонатор, призванный взорвать ситуацию в Восточном Берлине.

К 9 часам 17 июля общее количество участников антиправительственной демонстрации перевалило за 50 тысяч. Одна из колонн численностью свыше 10 тысяч человек смела полицейский кордон и ринулась к зданию правительства ГДР, выкрикивая лозунги «Долой правительство!», «Долой СЕПГ!». Впервые за время забастовки прозвучали угрозы в адрес советских патрулей. Отдельные митингующие кричали: «Советские войска — вон из Берлина!», «Оккупанты — домой!».

Последняя малочисленная цепочка из полицейских шаг за шагом отступала под напором становившейся все более агрессивной и враждебной толпы. В 11 часов отряды молодчиков захватили здание ЦК СЕПГ и начали разоружать полицейских. Там на ступенях зазвучали первые выстрелы и пролилась первая кровь.

«…Юрген Ганс выхватил из внутреннего кармана плаща пистолет и стал стрелять. Стреляли из толпы и другие лица, но я их не знаю.

Еще будучи на Потсдамербрюкке, я в разговоре с Гюттингом поинтересовался личностью Юргена, и Гюттинг ответил мне, что Юрген является западноберлинским полицейским, так как он ранее неоднократно встречал его в форме. Гюттинг сказал также, что нас будут сопровождать несколько таких полицейских», — свидетельствовали против него задержанные погромщики Шнайдер, Еншински и Кальковский.

Подобно лесному пожару, массовые беспорядки перекинулись на другие города ГДР. В Дрездене митингующие попытались захватить здание окружного отдела МГБ, их атака была отбита. В Бранденбурге им удалось завладеть зданиями суда, отдела МГБ, райкома СЕПГ и разоружить полицейскую охрану. В Герлице десятитысячная толпа разгромила райком СЕПГ и райотдел МГБ, затем напала на городскую тюрьму и освободила десятки преступников.

В эти часы значительно активизировалась агентурная сеть западных разведок. Советская радиоконтрразведка фиксировала интенсивную работу в эфире Мюнхенского разведцентра и его шпионских радиопередатчиков. В городе Гросспашлебен военные контрразведчики захватили радиста американской резидентуры Винтцлера во время работы на радиопередатчике. Оперативной группе Уполномоченного МВД СССР в Германии удалось задержать другого ее агента-радиста — жителя города Галле Эккариуса. Оба передавали в разведцентр информацию о ходе массовых беспорядков в ГДР. На следствии они сознались, что были — один в 1951-м, а другой в 1952 году — завербованы американскими разведчиками во время выездов в Западный Берлин.

Завершился день на антисоциалистической, антисоветской волне. Об этом поздно ночью 17 июня Фадейкин доложил Берии:

«…В течение дня выдвигаемые со стороны забастовщиков требования приобретали все более политический характер. В частности, в ряде групп высказывались требования о перевыборах фабрично-заводских комитетов на всех берлинских предприятиях, об отмене всех ограничений движения между секторами Берлина, а также о предоставлении всем желающим права свободного проезда в Западную Германию и обратно.

По наблюдениям агентуры, в течение дня и вечером 16 июня с. г. со стороны бастующих не было выдвинуто ни одного лозунга против Советского Союза. Все выпады направлены исключительно против Правительства ГДР и СЕПГ. Однако поднять основную массу участников демонстрации на организованную провокацию против ЦК СЕПГ не удалось.

По состоянию на 00.30 мин. 17 июня в центре демократического сектора Берлина, несмотря на сильный дождь, наблюдается скопление людей группами от 20 до 100 человек. В составе этих групп отмечается большое число жителей Западного Берлина. Это преимущественно молодые люди в возрасте от 17 до 20 лет. Эти лица ведут усиленную агитацию среди населения демократического сектора, призывая его к всеобщей забастовке.

По имеющимся агентурным данным, городское руководство СЕПГ до самого конца демонстрации не было достаточно информировано о ее размахе и истинном характере.

Необходимо отметить, что среди демонстрантов находилось немало членов СЕПГ, в т. ч. функционеров и бригадиров с основных передовых строек, как, например, Груль, Хартман, Майсенер и некоторые другие, которые к 1 мая с. г. были отмечены и награждены как заслуженные активисты. Упомянутый выше Груль является победителем социалистического соревнования за знамя имени СТАЛИНА и на демонстрации 1 мая шел с этим знаменем во главе колонны демонстрантов.

О последующем буду докладывать своевременно.

Уполномоченный МВД СССР в Германии

Фадейкин.

Передано по ВЧ.

17 июня 1953 года.

№ 10\92».

В ту ночь никто из сотрудников аппарата Уполномоченного МВД СССР и Главнокомандующего советскими оккупационными войсками в Германии не сомкнул глаз. В Карлхорсте в Ставке Верховного комиссара Семенова почти в полном составе собралось Политбюро ЦК СЕПГ, а также присутствовали Главнокомандующий советскими оккупационными войсками в Германии А. Гречко и Уполномоченный МВД СССР в Германии И. Фадейкин.

В зале царило напряженное ожидание. Ответ из Москвы на доклад Фадейкина задерживался. Все зависело от нее — это прекрасно понимали угрюмо молчавшие руководители СЕПГ Ульбрихт и Гротеволь. Рассчитывать на то, что МГБ и полиция смогут взять под контроль ситуацию и радикально изменить ее, им не приходилось. Колебаний и предательства со стороны работников госбезопасности и полицейских не наблюдалось, но и особыми успехами они похвастаться не могли: по состоянию на 17 июня было задержано всего 15 мелких провокаторов и уличных агитаторов.

Первичные партийные организации СЕПГ в отсутствие твердого и ясного руководства находились в растерянности и бездействовали. Попытки отдельных одиночек повлиять на ситуацию не были услышаны демонстрантами и остались гласом вопиющего в пустыне. Как бы горько это ни звучало, но руководители ГДР вынуждены были признать, что партия утратила власть над страной, и потому настаивали перед Семеновым, Гречко и Фадейкиным на немедленном введении в Берлине и ряде других городов военного положения.

В связи с этим Фадейкин направил внеочередной доклад в Москву. Берия немедленно адресовал его Маленкову, Молотову, Ворошилову, Хрущеву и Булганину. В далекой Москве тщательно взвешивали все возможные последствия вмешательства советских войск в становившийся все более непредсказуемым берлинский кризис.

К тому моменту ситуация в ГДР обострилась до предела. Информация, поступавшая к Фадейкину с мест, скорее напоминала фронтовые сводки. Промедление было смерти подобно, и он немедленно доложил в Москву:

«В гор. Магдебурге демонстранты штурмуют здание почтамта и тюрьмы.

В гор. Биттерфельде бастующие совершили нападение на здание окружного отдела МГБ ГДР, смяли охрану и захватили ее оружие.

В гор. Лейпциге мятежники ворвались в здание суда, захватили городскую радиостанцию и передают выступление с антиправительственными призывами.

В гор. Мерзебурге толпа ворвалась в городской отдел МГБ, разгромила его и забрала с собой начальника горотдела Клауберга. В настоящее время толпа штурмует Мерзебургскую тюрьму. Идет перестрелка. Разгромлен окружной комитет СЕПГ.

На Мюлленштрассе (демократический сектор Берлина) мятежники арестовали заместителя премьер-министра ГДР, председателя Христиано-Демократического союза ГДР Отто Нушке и сдали его в 109-й участок штурмовой полиции (Западный Берлин).

Банды западноберлинской молодежи прорвались на стадион имени Людвига Яна и занялись погромами. Около моста «Свободы», соединяющего Потсдам с территорией американского сектора Берлина с американской стороны собралось до трех тысяч немцев.

Около здания рейхстага в английском секторе Берлина сосредоточилась большая толпа жителей с целью прорыва в демократический сектор.

По предварительным данным примерно до 25 процентов мятежников составляют жители западных секторов Берлина.

Верховным Комиссаром т. Семеновым, по согласованию с т. т. Гротеволем, Ульбрихтом и другими членами Политбюро ЦК СЕПГ принято решение передать власть командованию советских войск.

МГБ ГДР не проявляет необходимой активности, в связи с этим нами принято решение прикомандировать к руководству МГБ зам. уполномоченного МВД СССР т. Моргачева и полковника т. Макарова.

Уполномоченный МВД СССР в Германии

Фадейкин.

17 июня 1953 года.

14 часов».

В политбюро ЦК КПСС согласились с этим решением, и советские танки вышли на улицы Восточного Берлина. Их появление толпа встретила оскорблениями и ругательствами. В некоторых местах запели фашистский гимн: «Дойчланд, Дойчланд, юбер аллес!». В районе Францозишештрассе и Егерштрассе в танки полетели камни и бутылки с зажигательной смесью. Рассвирепевшие молодчики забирались на броню, ломали антенны и заливали смотровые щели бензином. Танкисты вынуждены были открыть огонь. Пулеметные очереди, просвистевшие над головами беснующейся толпы, быстро охладили ее пыл.

При поддержке танков советские военнослужащие и пришедшие в себя сотрудники МГБ и полиции двинулись на освобождение от мятежников зданий ЦК СЕПГ и Дома правительства. Штурмовать их не пришлось — после первых выстрелов толпа бросилась врассыпную, и лишь разрозненные группы боевиков из числа «Союза немецкой молодежи» пытались оказать сопротивление, но были вскоре рассеяны.

К тому моменту граница с западными секторами Берлина была заблокирована. И как во время половодья, когда прекращаются дожди и большая вода резко идет на убыль, так и в Восточном Берлине за считаные часы волна насилия и бесчинств пошла на спад.

В 15.30 Фадейкин докладывал Берии:

«В результате принятых нашими войсками мер освобождены захваченные забастовщиками здания ЦК СЕПГ и Правительства ГДР. Восстановлен порядок на Унтерден-Линден. Арестовано органами МГБ 40 чел. активных зачинщиков антиправительственных преступлений. У всех арестованных отобрано огнестрельное оружие».

Спустя час его очередной доклад в Москву вызвал некоторое облегчение у советских руководителей. Массовые беспорядки в столице ГДР не переросли в вооруженное восстание. Армия пока без потерь справлялась с бунтовщиками.

«Совершенно секретно

Товарищу БЕРИЯ Л. П.

Докладываю об обстановке в ГДР по состоянию на 16 часов 30 минут московского времени.

В результате действий наших войск обстановка в Берлине разряжается».

Теперь в Кремле и Ставке Верховного комиссара в Берлине с тревогой ожидали реакции Запада на вмешательство советских войск в берлинский кризис. Напряжение достигло апогея в ночь на 18 июня, когда от Фадейкина поступила внеочередная докладная. Она свидетельствовала о серьезности военных приготовлений командования оккупационных войск США в Германии. Сообщения двух перебежчиков — капралов американской армии Брюкнера и Браукманна не оставляли в этом сомнений. На допросах они показали:

«15 июня через гор. Фульда в направлении гор. Бишофсхайм с 6 ч. утра до 12 ч. дня беспрерывно двигались моторизованные американские воинские части, которые, не доезжая этого города, сворачивали по проселочной дороге в лес. С 12 часов в том же направлении, вслед за моточастями, также двигались артиллерийские части».

Их показания подтверждались разведкой МГБ. Один из ее агентов, сообщил о состоявшемся накануне в западном секторе Берлина совещании с участием бывшего гитлеровского генерала Клейнрата. На нем тот заявлял:

«На территории ГДР действует против коммунизма разведывательная подпольная военная организация, которая учитывает опыт 17 июня и готовит более крупное событие. Забастовки возникнут в пограничных городах ГДР и Польши для одновременных действий как в Польше, так и в ГДР».

Но этим далеко идущим планам западных спецслужб взорвать ситуацию в ГДР и Польше не суждено было сбыться. Грозные раскаты массовых беспорядков, возникшие в Восточном Берлине, недолго гуляли по городам и сельской глубинке ГДР. Немецкое крестьянство глухо промолчало, а большая часть рабочего класса, несмотря на недовольство действиями правительства и резкий рост цен на продовольствие, не поддержала выступление берлинских «возмутителей».

К утру 18 июня советским военнослужащим, сотрудникам спецслужб и полиции удалось подавить последние очаги вооруженного сопротивления. Их действия были столь стремительны, что американские, британские и французские ударные части так и не успели приблизиться к границе. Ситуация в ГДР находилась под полным контролем советского командования, органов МГБ и полиции. Мрачная тень новой войны, поднимавшаяся над охваченными пламенем беспорядков городами ГДР, так и осталась тенью. Повторный — после победного 1945-го — штурм Берлина, предпринятый бывшими союзниками СССР по антигитлеровской коалиции, провалился.

О его трагических итогах полковник Фадейкин коротко доложил в Москву:

«Совершенно секретно.

Из Берлина по «ВЧ».

Товарищу БЕРИЯ Л. П.

Докладываю об обстановке в ГДР по состоянию на 18 июня с. г.

В результате действий советских войск и введения военного положения в Берлине и ряде других крупных городов положение в республике почти нормализовано…

Особым отделом МВД Группы советских оккупационных войск, а также органами МГБ ГДР арестовано всего 1.397 чел. В настоящее время производится фильтрация арестованных, с тем чтобы сосредоточить следствие на наиболее важных арестованных с целью выявления и дальнейшего изъятия организаторов мятежа.

По предварительным данным, в результате столкновения мятежников с нашими войсками в Берлине убито 2 и ранено 28 чел. В Магдебурге убито и ранено 56 чел. По остальным городам сведения собираются и будут сообщены дополнительно.

Во исполнение Вашего задания, нами организованы следственные группы, которые приступили к работе. Командированный Вами т. ГОГЛИДЗЕ с группой работников прибыл сегодня в 7 час. утра в Берлин и приступил к работе.

О дальнейшем буду докладывать.

Уполномоченный МВД СССР в Германии

Фадейкин».

Потери понесла и правительственная сторона. В массовых беспорядках погибли 7 и получили ранение 151 человек из числа сотрудников немецкой Народной полиции, МГБ и партийных активистов.

18 июня Военный трибунал приговорил шестерых, причастных к убийствам и поджогам, к расстрелу. Спустя несколько часов Военный совет Группы советских оккупационных войск в Германии утвердил эти приговоры, и в тот же день они были приведены в исполнение. Об этой суровой каре населению ГДР сообщили по национальному радио.

В дальнейшем число жертв не росло, а только менялись цифры арестованных и уточнялось число участников акций протеста. На 23 июня было задержано 8019 участников антиправительственных выступлений, 2569 из них после фильтрации в тот же день были отпущены на свободу, 1200 подверглись аресту. Уголовные дела на 394 человек поступили на рассмотрение в суды. Проверка остальных лиц продолжалась.

Несмотря на провал мятежа, в штаб-квартирах западных спецслужб не оставляли попыток подорвать хрупкое равновесие, установившееся в ГДР. Теперь под прицелом находились офицеры и солдаты советских войск. Из Западного Берлина и Западной Германии с использованием воздушных шаров и авиации на территорию ГДР от имени «Группы борьбы против бесчеловечности», «Восточного бюро» и НТС забрасывались сотни тысяч листовок антисоветского содержания, разжигавших ненависть между двумя народами.

23 июня агент МГБ ГДР сообщил, в частности, что на совещании руководящего состава «Группы борьбы против бесчеловечности», проходившем в Западном Берлине, американский офицер Браун потребовал от руководителя этой организации отчета об участии в событиях 17–18 июня в Восточном Берлине и настаивал на продолжении подрывной деятельности.

По информации агента, «Тиллих заявил ему, что в основном погромные действия в Восточном Берлине осуществлял «Союз немецкой молодежи», а «Группа» занималась пропагандой и сумела распространить в Берлине и ГДР около 500 000 листовок».

Проиграв открытую схватку, западные спецслужбы не оставили попыток взорвать ситуацию в ГДР. Основной упор они сделали на проведение разведывательно-подрывной деятельности против советских войск, наглядно показавших во время кризиса, что они являются основной сдерживающей силой, а также государственных институтов власти. В этих целях разведки США, Великобритании и ФРГ принялись создавать на территории ГДР мощную шпионскую сеть. По замыслу организаторов, их агентура должна была просочиться на ключевые посты в государстве, партии и подготовить почву для эрозии социалистического строя.

В Управлении особых отделов КГБ при СМ СССР по ГСВГ предвидели такой ход развития событий и во взаимодействии с МГБ ГДР заблаговременно организовали контрразведывательную работу в воинских частях и их окружении, а также усилили агентурное проникновение в разведывательные органы западных спецслужб. Так началась одна из самых масштабных контрразведывательных операций отечественных спецслужб под кодовым названием «Весна».

Часть II

Операция «Весна»

По указанию начальника Управления генерала Цинева руководитель 3-го отдела И. Устинов, сотрудники центрального аппарата А. Крюков, Ю. Николаев и другие проанализировали все имевшиеся в производстве оперативные материалы по так называемым американской, британской, германской и другим линиям разведывательно-подрывной деятельности, направленной против ГСВГ. Аналогичная работа проводилась в органах МГБ ГДР и Инспекции по безопасности Верховного комиссара СССР в Берлине. Полученные данные были обобщены, и на их основе выработан комплекс агентурно-оперативных и технических мероприятий, направленный на срыв планов западных спецслужб.

А те не дремали, и к весне 1954 года в окружении ряда частей ГСВГ сформировали тотальную шпионскую сеть. Невысокий уровень жизни граждан ГДР, наличие у них обширных родственных связей в ФРГ, Западном Берлине и свободный доступ на его территорию (Берлинской стены еще не существовало. — Прим. авт.), создали исключительно благоприятные условия для проведения вербовочной работы.

Вербовали практически всех, кто имел хоть какой-то выход на советских военнослужащих или доступ на территорию части. Не гнушались привлекать к сотрудничеству даже уборщиков мусора.

Генерал Юрий Николаев вспоминал:

«В своем стремлении к получению любой шпионской информации состоятельные американцы не чурались даже копания в мусорных свалках наших военных гарнизонов. К этому они привлекали нуждающихся лиц, своего рода бомжей, платили им гроши, заставляя выискивать среди мусора письма военнослужащих, различные конспекты и т. п. Справедливости ради следует заметить, что одному такому «копальщику» повезло, и он нашел конспекты занятий офицера с тактико-техническими характеристиками нового в то время нашего танка Т-50, за которыми американцы долго гонялись…»

Главной же целью как американских, так и других западных спецслужб оставалась вербовка агентов, имеющих доступ к секретным документам или проходящих службу в штабах. Для этого задействовался самый широкий арсенал способов, начиная с банального шантажа и заканчивая «медовой ловушкой». Порой использовались и совсем уж экзотические: кандидатов в агенты западногерманская разведка отлавливала на таком, казалось бы, безобидном деле, как филателия.

До поры до времени особисты и сотрудники МГБ ГДР не подозревали, что филателистическая биржа в Западном Берлине служила для германской разведки удобной ширмой, прикрывавшей шпионскую деятельность. Приходившим туда коллекционерам из Восточного Берлина чаще всего приходилось иметь дело с моложавым и обходительным господином. У него всегда имелся богатый выбор марок и были сносные цены, а его хорошие манеры располагали к общению.

В ходе разговора, ловко направляемого «душкой Вилли», коллекционер незаметно для себя переходил к обсуждению более широких тем, чем филателия. При следующей встрече его нередко ждал приятный сюрприз — заветная марка, за которой он гонялся не один год, по «счастливой случайности» оказывалась у Вилли. За нее он не заламывал цену, шел навстречу, но взамен просил оказать маленькую услугу. От коллекционера требовалось всего ничего: узнать, как устроиться знакомому Вилли в Н-скую воинскую часть или передать небольшую посылку другому коллекционеру.

В тот радостный момент обладатель заветной марки даже и не подозревал, что получал свой первый шпионский аванс и выполнял первое разведывательное задание. Ну а потом его вербовка была уже, как говорится, делом техники.

Резидентура из филателистов достаточно успешно проработала не один месяц. Подвели ее агентов не столько страсть к маркам и банальная жадность, сколько система контрразведывательных мер, выстроенная особистами в воинских частях и их окружении. Повышенный интерес агентов-филателистов к боевой деятельности советских войск, активность в установлении контактов с военнослужащими не остались незамеченными. В апреле 1955 года они были арестованы, и вместо марок им вскоре пришлось коллекционировать пуговицы от тюремной робы.

Шло время, и контрразведывательная операция «Весна» незаметно для западных спецслужб и их агентов набирала обороты в оперативных разработках особистов и работников МГБ ГДР. К концу 1954 года в производстве УОО КГБ при СМ СССР ГСВГ находилось около сотни дел по шпионажу. Генерал Цинев, его заместители Б. Мелентьев и Е. Сазонов, сотрудники центрального аппарата И. Устинов, Ю. Николаев, А. Крюков, С. Усанов, С. Бурдо, А. Петрухин и другие появлялись то на севере, то на юге, то на востоке, то на западе ГДР, чтобы помочь подчиненным в организации оперативной разработки лиц, проходивших по материалам.

А она требовала от них высочайшего профессионализма, жесточайшей конспирации и изобретательности — им противостоял опытный и сильный враг. Любая промашка со стороны особистов могла сорвать не только собственные агентурно-оперативные мероприятия, но и существенно затруднить деятельность коллег из МГБ ГДР. Это было время тяжелой, напряженной, но захватывающе интересной работы. Вот что вспоминает Юрий Алексеевич Николаев:

«Оперативная работа по контрразведывательной защите советских войск в условиях Германской Демократической Республики требовала от нас полной самоотдачи…

В целом можно сказать, что, работая в составе Группы советских войск в Германии в 1951–57 годах, я получил такой основательный опыт, который сказывался на протяжении всей дальнейшей службы в военной контрразведке».

Эти слова генерала Николаева в полной мере можно отнести к большинству сотрудников Управления. Там, на переднем крае тайной войны закалилась и выросла блестящая плеяда руководителей отечественных органов безопасности. Георгий Цинев долгие годы являлся первым заместителем Председателя КГБ Ю. Андропова. Сменивший Юрия Владимировича на этом посту в мае 1982 года В. Федорчук возглавлял УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ с февраля 1963-го по сентябрь 1967 года — сначала в качестве заместителя, а затем начальника. Другие его сотрудники Н. Королев, И. Фадейкин И. Устинов, Н. Душин, Ю. Булыгин, А. Моляков в разные годы стояли во главе военной контрразведки страны. Нынешний ее руководитель А. Безверхний также прошел хорошую школу в ГДР.

Сам генерал-лейтенант Николаев оставил заметный след в отечественной контрразведке и в жизни тех, с кем служил. И куда бы его ни направляла воля начальников: на Урал — организовывать контрразведывательную работу в только что созданных Ракетных войсках стратегического назначения, в Забайкалье — формировать Управление особого отдела по войскам Дальнего Востока или в Польшу — руководить Управлением особых отделов Западного стратегического направления, он проявлял себя как блестящий организатор и необыкновенной душевной щедрости человек.

В 2008 году Юрия Алексеевича Николаева не стало, но его дело продолжают достойные ученики. В памяти своего поколения он останется как талантливый руководитель, а будущие контрразведчики откроют для себя новые профессиональные горизонты в его замечательной книге. С присущей ему скромностью Юрий Алексеевич назвал ее «Будни военного контрразведчика». Но это те «будни», которыми может и должен гордиться настоящий мужчина.

Касаясь своей службы в ГДР, Юрий Алексеевич отмечал, что он и его коллеги горели работой и не обращали внимания на бытовые и прочие неудобства. По его словам: «Мы все сначала думали о Родине, а потом о себе».

Они без остатка отдавали себя работе и торопили «Весну». Судя по той оперативной информации, что поступала в Управление в процессе оперативных разработок агентов американской, британской и западногерманской разведок, их хозяева были не прочь превратить холодную войну в «горячую».

Так, при разработке агента Шнайдера, завербованного сотрудниками из «Организации Гелена» (спецслужба ФРГ. — Прим. авт.), контрразведчиками были получены материалы — впоследствии нашедшие подтверждение при его допросе, — которые не оставляли сомнений в том, что западные разведки самым активным образом готовились к развязыванию новой войны на территории ГДР.

В частности, Шнайдер сообщил:

«…Разведчик Пауль рассказал мне, что в северо-восточной части ГДР весной 1954 года начата реорганизация агентурной деятельности на случай войны. Весной и летом 1954 года он давал мне задания подыскать места для «мертвых ящиков» в северо-восточной части ГДР на случай военного времени. В частности, я должен был подыскать тайники в городах Грайфсвальд, Коптенхаген, Штральзунд, в каких-либо пунктах между городами Штральзунд, Грайфсвальд, Фридланд, Ной-Бранденбург, Утзадель и Пренцлау. Пауль пояснил мне при этом, что самым лучшим местом для них являются туалеты на вокзалах и в ресторанах, куда агенты и курьеры могут заходить, не вызывая подозрений».

Выполняя задание, Шнайдер подобрал девять таких мест и передал их описание Паулю, а взамен получил радиопередатчик с кодами. Другой агент-радист Кранке оборудовал в районе Деммин и Лойтц восемь таких «почтовых ящиков», четыре из которых должны были стать запасными на случай выхода основных тайников из строя. Агенты-радисты Кохман и Шарке также подготовили по нескольку подобных точек. К началу 1955 года западные спецслужбы на территории ГДР завербовали несколько десятков агентов-радистов и оборудовали сотни тайников. Особенно высока была их плотность в окружении частей советских войск.

По замыслу организаторов этой «спящей капеллы», ее исполнители-«пианисты» при наступлении часа «Ч» — возникновении кризисной ситуации или начале войны — должны были обеспечить устойчивую связь резидентур со спецслужбой. В мирное время, чтобы не привлекать внимание контрразведки, они занимались не сбором информации, а устройством новых тайников. Периодически в целях проверки готовности к выполнению заданий и надежности канала связи с радиоцентром в Мюнхене в их адреса направлялись зашифрованные учебные радиограммы, а через агентов-курьеров осуществлялись закладки в тайники новых заданий.

При подборе кандидатов на вербовку для этой категории агентов американская, британская и западногерманская разведки ориентировались на радиолюбителей и использовали старые, доставшиеся им от спецслужб фашистской Германии учеты лиц, имевших отношение к радиоделу. Дальше с помощью агентов-наводчиков или через родственные связи осуществлялось изучение кандидатов на вербовку и выяснялась основа для привлечения к сотрудничеству. В подавляющем большинстве случаев это была материальная заинтересованность.

Вербовка агента-радиста, как правило, осуществлялась на территории Западного Берлина кадровым сотрудником спецслужбы. Там же, на конспиративных квартирах, в течение нескольких дней специалисты обучали их навыкам шифровки и дешифровки информации, особенностям работы на радиопередатчике. Снабжение агентуры радиостанциями и комплектующими осуществлялось либо через агентов-курьеров, либо через тайник. В ряде случаев радисты сами привозили радиоаппаратуру по частям из Западного Берлина.

«…Такова была схема безличной обоюдной связи агентов с разведывательным органом, которая должна была быть приведена в действие с началом войны», — вспоминал Юрий Алексеевич.

Обнаружить и вытащить на свет эту глубоко законспирированную шпионскую сеть было далеко не просто. И здесь контрразведчикам приходилось работать по нескольким направлениям. Путем сопоставительного анализа лиц, выезжавших в Западный Берлин и имевших навыки в радиоделе, они выделяли тот контингент, на который могли ориентироваться иностранные спецслужбы при подборе своей агентуры. В дальнейшем в процессе оперативной проработки основное внимание сосредотачивалось на выявлении в действиях объектов признаков, которые бы указывали на наличие шпионской связи: настороженность в поведении, материальные траты, выходящие за рамки семейного бюджета, фотографирование или зарисовки местности, пригодной для закладки тайника, и т. п. Работа по поиску «спящих кротов» порой занимала у контрразведчиков не один год. Она требовала терпения и внимания к мелочам, и в конце концов их настойчивость вознаграждалась.

Так, выходец из Прибалтики переводчик строительной конторы Ной-Руппинского гарнизона Зигфрид Винберг внешне производил впечатление добропорядочного и лояльного к новой власти гражданина. В общении с советскими офицерами был доброжелателен, в друзья к ним не набивался и больше того, что требовалось по работе, не интересовался. Тем не менее у руководства особого отдела 12-й гвардейской танковой дивизии имелись основания подозревать его в шпионской деятельности. По показаниям другого, ранее арестованного агента, помимо него на американскую разведку работал еще некий Венке (возможно, Вулко), выходец из Прибалтики.

Слабая наводка и поверхностное описание внешности американского агента — это было все, чем располагал начальник отдела подполковник В. Манин. В течение двух лет он с подчиненными вел оперативную проверку Винберга, но доказательств шпионской деятельности так и не получил. Единственным подозрительным моментом в его поведении оставались регулярные поездки в Западный Берлин.

Но этому тоже находилось объяснение — обратно он возвращался с дежурным набором вещей и продуктов. Разведчики наружного наблюдения, несколько раз сопровождавшие Винберга в его поездках, подозрительных контактов не зафиксировали.

Подходил к концу срок проверки, и дело на Винберга готовились отправить пылиться в архив. И здесь Манин и Николаев, находившийся в отделе с инспекторской проверкой, решили еще раз направить за «мертвым объектом» разведчиков наружного наблюдения. В их предложении руководству Управления содержалась значительная доля риска: в Западном Берлине наружка сама могла попасть под «колпак» американской спецслужбы, но генерал Цинев решил рискнуть.

Во время очередной поездки Винберга в Западный Берлин вслед за ним отправилась бригада наружного наблюдения. И тут все стало на свои места. Тихий, как мышь, переводчик строительной конторы оказался матерым американским агентом.

«По пути в Берлин, особенно в западной части города, Винберг неоднократно квалифицированно проверялся, петлял по улицам и, как видно, не обнаружив ничего подозрительного, озираясь, вошел в аптечный киоск «Дрогерия» на Грольманштрассе, где находился около полутора часов. Вход в помещение и выход из него были зафиксированы на фотопленку. Ознакомившись со сводкой наружного наблюдения, я (Ю. Николаев. — Прим. авт.) проверил этот адрес по рабочим учетам управления. Оказалось, что он известен нашей контрразведке как явочная квартира американской спецслужбы. Будучи задержанным, при предъявлении улик Винберг понял бесполезность запирательства и стал давать признательные показания. Оказалось, что он был давним агентом американцев, еще с первых послевоенных лет. Выполнял задания по отслеживанию происходящих изменений в танковом гарнизоне, а также передавал сведения, которые ему становились известны в силу служебного положения».

И таких «открытий» по мере развития операции «Весна» становилось все больше. Подобно снежному кому, нарастало количество выявленных агентов американской, британской и западногерманской разведок. Такого размаха разведывательной деятельности не могли припомнить даже бывалые фронтовики — сотрудники Смерша. Агенты-вербовщики, наводчики, курьеры, наблюдатели и резиденты, от одних только названий рябило в глазах. С каждым новым днем на аналитической схеме военных контрразведчиков, подобно паутине в лучах утреннего солнца, все отчетливее проступала густая сеть резидентур иностранных спецслужб — особенно высока ее плотность была вокруг мест дислокации частей ГСВГ.

Сложность вербовки советских военнослужащих вынуждала западные спецслужбы искать себе источники информации среди местных граждан, работавших в воинских частях по найму. Так, из десяти агентов западногерманской разведки, выявленных сотрудниками особого отдела 4-й гвардейской механизированной армии, пятеро работали в качестве слесарей, водопроводчиков, водителей в различных тыловых подразделениях, и ни один из этих десяти не был советским военнослужащим.

Слабые агентурные позиции западных спецслужб в этой среде, по мнению Юрия Алексеевича, были обусловлены высокой степенью патриотизма как офицеров, так и солдат, а также эффективным контрразведывательным режимом в частях ГСВГ.

На его памяти за время службы в ГДР — с 1951 по 1957 год — на Запад ушло всего несколько советских военнослужащих, в основном по бытовым мотивам. В этом отношении показательна судьба инструктора политотдела 12-й гвардейской танковой дивизии капитана А. Дудина. Под влиянием сожительницы-немки и ее родителей, убеждавших его в преимуществах жизни в ФРГ, он в августе 1952 года покинул часть и скрылся в Западном Берлине. Там на него сразу вышли сотрудники британской разведки и вывезли в Лондон.

Первые дни Дудин жил в гостинице, содержался за счет МИ-6 и подвергался интенсивному разведывательному опросу. Видимо, каких-либо серьезных военных сведений британские разведчики выжать из него не смогли и тогда решили использовать в пропагандистской компании. Дудину предложили написать книгу «об ужасах жизни в СССР». Бывший политработник, намертво зазубривший труды Ленина и Сталина, при всем своем старании ничего антисоветского выдавить из себя не смог. Вскоре за ненадобностью он был выброшен на улицу. Четыре года помыкавшись чернорабочим, забойщиком на угольных шахтах Великобритании, Франции и Бельгии, Дудин вернулся обратно.

Так же безжалостно западные разведки поступали и по отношению к большинству своих агентов. В стремлении любой ценой получить информацию о состоянии боевой готовности советских войск, тактико-технических характеристиках поступающей на вооружение техники и мобилизационных планах командования они особенно не пеклись о будущей судьбе своих информаторов.

Накал противостояния в холодной войне достиг такого градуса, что кураторы, особенно из числа американцев, в ущерб конспирации и собственной безопасности вынуждали своих резидентов и агентов работать на грани фола. Интенсивные контакты с курьерами, прибывавшими за собранной шпионской информацией, собственные поездки резидентов для встреч с кураторами в Западный Берлин, а также необыкновенно раздутые «штаты» резидентур — в некоторых число агентов-информаторов достигало полутора десятка — в определенной степени облегчали особистам и сотрудникам МГБ ГДР их оперативное выявление и разработку.

Так, в поле зрения особых отделов по 2-й и 4-й гвардейским механизированным армиям, дислоцировавшимся на территории Ростокского округа, попали несколько граждан ГДР. Они активно стремились к установлению контактов с советскими военнослужащими и проявляли повышенный интерес к жизнедеятельности войск. В ходе дальнейшей оперативной проверки были получены дополнительные материалы, указывающие на проведение ими шпионской деятельности. В частности, одни пытались получить тактико-технические характеристики находящейся на вооружении техники, а другие фиксировали ее перемещения по территории округа. Установленное за ними наружное наблюдение вскоре вывело контрразведчиков на неприметного служащего одной из контор. Он оказался резидентом британской разведки и имел на связи семнадцать агентов. Поток поступающей от них информации был настолько велик, что для ее передачи в разведцентр резидентурой использовались три радиостанции.

Другая мощная разведывательная сеть британской спецслужбы была выявлена сотрудниками Галльского окружного управления МГБ ГДР. Руководил ею некий Миркосом, в ее состав входило двадцать человек. Для передачи в разведцентр собранных шпионских материалов использовались радиостанция и агенты-курьеры, а основными объектами разведывательных устремлений резидентуры являлись советские воинские части. В связи с этим дальнейшую ее оперативную разработку сотрудники МГБ вели во взаимодействии с УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ.

Не менее плотную сеть, сплетенную американской разведкой, контрразведчики раскрыли на территории Лейпцигского округа. Ее участники также занимались сбором данных о местах дислокации, численности и вооружении советских воинских частей и подразделений армии ГДР. В резидентуру входило девять человек, руководили ею братья Глинке. Питер, занимавший неприметную должность на одном из народных предприятий, являлся резидентом. Клаус — дежурный офицер комендатуры Лейпцигского вокзала — наряду со сбором сведений о железнодорожных воинских перевозках исполнял роль курьера, доставляя их в Западный Берлин сотрудникам спецслужбы.

К весне 1955 года масштабы и активность разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб на территории ГДР вынудили руководителей советских органов безопасности и МГБ перейти к наступательным действиям. Контрразведывательная «Весна» подходила к концу. По оперативному замыслу руководства операции она должна была на длительный срок парализовать подрывную работу западных разведок на территории ГДР. Помимо этой чисто профессиональной задачи, необходимо было, как вспоминал Юрий Алексеевич: «…Разоблачить перед мировой общественностью их подлинную роль в обострении политической и военной напряженности. Речь, таким образом, шла о масштабных ответных мерах стратегической значимости».

К тому времени на руках особистов и сотрудников МГБ ГДР имелись неопровержимые доказательства разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб. Операция перешла в заключительную фазу. Сотни оперативно-следственных групп одновременно на всей территории ГДР провели задержания и аресты выявленных резидентов и агентов. За несколько суток американская, британская и западногерманская спецслужбы лишились своих разведывательных позиций. Так, в апреле 1955 года «Весна» для контрразведчиков завершилась раньше срока.

Обнаруженные при проведении обысков радиостанции, шифрблокноты, хранившаяся в тайниках секретная информация, оружие и яды не оставляли агентам и резидентам шансов выпутаться из той шпионской паутины, в которую они угодили по собственной воле. Идейных борцов среди них не нашлось, никто из задержанных не воспользовался ни ядами, ни оружием. Деньги, зависимость от спецслужбы, обещавшей после выполнения задания помочь в обустройстве жизни в ФРГ, в большинстве своем стали основными побудительными мотивами, подтолкнувшими агентов и резидентов к сотрудничеству.

Следствие по уголовным делам было недолгим. Под давлением неопровержимых доказательств подавляющее большинство арестованных дали развернутые показания. Они полно и убедительно изобличали подрывную деятельность американской, британской и западногерманской спецслужб. Особый вес доказательствам придавали свидетельства арестованных кадровых сотрудников. Работа по их выводу на территорию ГДР и последующему задержанию с поличным занимала особое место в операции «Весна». Захват профессионала — большой успех для спецслужбы, а в той сложной военно-политической обстановке, что складывалась вокруг ГДР, это был успех вдвойне.

Вывод из Западного Берлина и захват с поличным кадрового работника западногерманской разведки Моргана Хорста стал одним из них. Отправляясь на явки с агентами, Хорст был настолько уверен в надежности канала, что прихватил с собой портфель с документами. В них содержались описание образцов советской боевой техники, ее фотографии, схемы расположения военных объектов и т. п. Они предназначались для инструктажа резидента и агентов. Но те так и не увидели «джентльменского набора» шефа в «черном плаще» — все это ему пришлось демонстрировать контрразведчикам. Припертый к стенке вескими доказательствами, он сдал все и всех.

«Морган назвал девятнадцать известных ему агентов, из которых тринадцать были арестованы, — рассказывал Юрий Алексеевич. — Он показал, что перед филиалом разведоргана, где он работал, стояла задача обеспечения эффективного агентурного наблюдения за советскими военными объектами в землях Мекленбург и Бранденбург. Агентура вербовалась лишь в местах дислокации войсковых частей с целью сбора сведений об аэродромах, полигонах, местах учений, о воинских железнодорожных перевозках. Особо их интересовали новые виды вооружений, которые предполагалось фотографировать с использованием любых возможностей».

Быстро поплыл на допросе и другой кадровый разведчик — Франкоф Отто. Под давлением неопровержимых улик он раскрыл перед контрразведчиками всю свою агентуру и планы по ее использованию. Но были и другие — этим, как говорится, терять было нечего. Прошлые военные преступления не оставляли бывшим палачам и карателям шансов выйти сухими из воды. С одним из таких Ю. Николаеву пришлось столкнуться лично.

Бывший обер-лейтенант войск СС В. Крус, исполнявший обязанности радиста в резидентуре, на допросах вел себя вызывающе. Вот что рассказывает Юрий Алексеевич: «Я не сдержался, обозвал его крепким словечком и выложил на стол найденную у него фотокарточку (на ней был запечатлен Крус, вешающий советского партизана. — Прим. авт.), которая вызвала у него шок. По приговору суда к нему была применена высшая мера наказания, которую он заслужил в полной мере».

Свидетельские показания этой тайной армии западных спецслужб, в которой собрались кадровые сотрудники, агенты-палачи, агенты-домохозяйки и т. д., а также вещественные доказательства: инструкции, опросники, оружие, боеприпасы и яды, изъятые при обысках, убедительно раскрывали подрывную деятельность против Германской Демократической Республики.

Результаты контрразведывательной операции «Весна» позволили руководству ГДР развить активное наступление на политическом поле и существенно укрепить позиции на международной арене. 12 апреля 1955 года ее правительство выступило с жестким заявлением, обвинив правящие круги США, Великобритании и ФРГ во вмешательстве во внутренние дела суверенного государства — Германской Демократической Республики, и потребовало прекратить подрывную деятельность. Заявление, подкрепленное фактами и живыми свидетелями, отрезвляюще подействовало на поджигателей холодной войны и снизило градус напряженности…

С того времени минуло свыше шестидесяти лет. Нет в живых большинства участников тех драматических событий, но их профессиональные результаты и бесценный опыт будут продолжать служить новым поколениям российских контрразведчиков.

Контрразведывательная «Весна» — эта приоткрытая страница из славного прошлого отечественной военной контрразведки — по мнению Юрия Алексеевича Николаева, «была хорошо скоординированной и молниеносной акцией, проведенной на всей территории ГДР. Она достигла поставленных целей. Оперативные и политические аспекты ее осуществления позволили не только снизить, но и существенно парализовать разведывательно-подрывную активность западных спецорганов на территории ГДР, принять дополнительные эффективные меры к обеспечению надежной безопасности советских войск. Для восстановления разгромленной шпионской сети противнику, несомненно, потребовались годы. Армейские чекисты получили возможность действовать еще более прицельно и наступательно, своевременно упреждать возможные нежелательные последствия. Их вклад в проведение операции был весомым и значимым».

Глава восьмая

Некто Иванов

«Господа! Предлагаю свои услуги по обеспечению Вас и Вашего руководства секретной, совершенно секретной и предназначенной для ограниченного круга лиц информацией, касающейся деятельности центральных органов Министерства обороны, КГБ и МИД СССР. Обладаю широким кругом информационных знакомств…

Я четко представляю то, что Вы вправе считать это письмо провокацией и потому…

Призываю Вас самым серьезным образом отнестись к моему предложению, ибо сознательно иду на этот шаг. Последние случаи провалов Вашей агентуры в центральных аппаратах заставляют задуматься о качестве и подготовки проведения Вами оперативно-разведывательных мероприятий.

В случае принятия Вами решения работать со мной очень прошу тщательно спланировать операцию по выходу на встречу…»

Дальше опешивший администратор ресторана «Советский» уже не мог читать, у него перехватило дыхание. За долгие годы работы он повидал всякого. Загулявшие клиенты теряли кошельки, паспорта, порой собственных жен, а однажды оставили секретные документы. Но чтобы шпионское письмо?! Такого на его памяти еще не случалось. Зарвавшиеся шпионы превратили визитную карточку столицы — ресторан «Советский», где отдыхали идейно выдержанные и политически зрелые строители развитого социализма, в отхожее место для своих грязных делишек.

Растерянный взгляд администратора метался между виновато переминавшимся швейцаром, притащившим, будь он трижды неладен, этот злополучный кейс, и пачкой из-под сигарет «Мальборо». В душе он уже не раз проклял себя за то, что черт его дернул открыть ее. Вместо сигарет на стол вывалилась эта проклятая шпионская писулька, которая раскаленным углем жгла ему руку.

Отшвырнув ее в сторону, он принялся лихорадочно дергать ящики письменного стола. Среди кипы бумаг нашел пожелтевший от времени листок и дрожащим пальцем набрал номер телефона. После долгой паузы в трубке что-то щелкнуло, и звенящую тишину кабинета нарушил властный голос. Глотая слова, администратор пытался зачитать шпионскую записку. Загадочный собеседник, не дослушав до конца, перебил и потребовал: «Оставить все как есть! Держать язык за зубами! И дожидаться моего приезда!»

В тот же день записка и кейс перешли в руки контрразведчиков. Предварительное изучение ее содержания говорило о том, что написана она далеко не сумасшедшим и не человеком с улицы. Ряд косвенных признаков указывали на то, что автор имел прямой доступ к сведениям, составляющим государственную тайну, а использование специфической терминологии, которая характерна для лексики сотрудников спецслужб, говорило о том, что аноним являлся выходцем либо из КГБ, либо из ГРУ.

Прошло еще какое-то время, и контрразведчикам удалось выжать из того, что попало им в руки, фамилию автора анонимного обращения к иностранной спецслужбе. Им оказался некто Иванов.

Таковых в одной только столице проживало несколько тысяч. Однако это не остановило сотрудников 3-го Главного управления КГБ СССР и УКГБ по городу Москве и Московской области. В результате кропотливой работы они сумели сузить круг подозреваемых до одного десятка. К августу 1981 года с большой долей уверенности уже можно было говорить о том, что автором «шпионского» обращения являлся не кто иной, как сотрудник центрального аппарата ГРУ Генерального штаба Вооруженных Сил старший лейтенант Александр Васильевич Иванов. Это подтверждалось данными сравнительной графологической экспертизы. По заключению специалистов криминалистической лаборатории ЦНИИСИ ОТУ КГБ СССР, исполнителем записки являлся именно Александр Иванов.

Теперь оперативникам предстояло ответить на ряд ключевых вопросов. Приняли ли американские спецслужбы предложение Иванова? Перешел ли он от слов к делу? А также установить нанесенный им ущерб и минимизировать потери для военной разведки. Ответы на них предстояло найти руководителю одного из ведущих отделов военной контрразведки полковнику Михаилу Кудряшову, его заместителю полковнику Алексею Молякову, подполковнику Анатолию Терещенко и другим сотрудникам 3-го Главного управления КГБ СССР, привлеченным к операции.

Первое, что они сделали, так это постарались выяснить, что же могло подтолкнуть молодого офицера, выросшего в благополучной, материально обеспеченной семье и имеющего хорошую перспективу служебного роста, к совершению тяжкого преступления — измене Родине. Видимых причин не имелось. Воспитывался Иванов в семье фронтовика, где царил культ армии. Детство и юность прошли под впечатлением рассказов о войне отца и его боевого товарища, прославленного маршала. Поэтому будущее юного Иванова было предопределено — ему предстояло стать офицером!

После окончания школы он без особого труда поступил в Военный институт иностранных языков. Учеба и поведение «блатного» курсанта доставляли много хлопот не столько ему самому, сколько преподавателям. Тень маршала надежно оберегала Иванова от праведного гнева начальников, которые, скрипя зубами, терпели его далеко не детские шалости. А он, словно играючи, плыл по течению жизни, и казалась, что удача и успех сами шли ему в руки. На старшем курсе Иванов выгодно женился. Супруга оказалась дочерью полковника — и не «окопного», а полковника из центрального аппарата ГРУ.

К моменту выпуска из института у новоиспеченного лейтенанта Иванова имелся полный «джентльменский набор»: жена, хоть и не красавица, но зато тесть с положением, квартира в Москве и «зеленая улица» к высоким должностям, которую обеспечивало магическое слово «маршал». В этом его движении не было остановок. По окончании института он был направлен на спецкурсы ГРУ и после оперативной переподготовки в 1979 году получил назначение в аппарат военного атташе при советском посольстве в Болгарии. Определяющую роль в этом сыграли не столько способности, которые у него, несомненно, имелись, сколько солидная протекция. Да еще какая! Уважаемый маршал и старый фронтовой товарищ отца в очередной раз пошевелил пальцем, и вопрос был тут же решен. Разведчик, «не нюхавший пороха», сразу же взлетел на должность помощника военного атташе. Москву Иванов покидал уверенный в себе и своем радужном будущем.

Слух о прославленном то ли дяде, то ли деде маршале бежал впереди него. В софийском аэропорту зеленого лейтенанта и его жену приехал встречать на двух машинах сам начальник аппарата военного атташе полковник Скалов. Широкая улыбка на его лице говорила начинающему разведчику, что заботой и вниманием он не будет обделен. Скалов повелительно мотнул головой, и водитель, сгибаясь под тяжестью чемоданов молодоженов, погрузил их в багажник «Волги». Сами они заняли места в машине Скалова. В Софии Ивановых ждала уютная, обставленная новой мебелью квартира, а служба началась не с приема дел у предшественника, а с похода по магазинам.

В тот же вечер среди сотрудников аппарата советского военного атташе в Софии пополз злой и завистливый слушок о том, что их ряды пополнил еще один «сынок-засланец», чтобы отбыть «дежурный номер», а затем занять руководящее кресло. Сам Иванов, при той «крыше», что имелась в Москве, не очень-то обращал внимания на злопыхательство «кухаркиных детей» из медвежьих углов — каких-то там Нижних Тагилов, Верхних Волочков и Богом забытых деревень Сявки. Для них и их жен Болгария и София, вероятно, являлись предметом мечтаний, но только не для него. К его сожалению, до Парижа он не дотянул. Париж ждал других. Папа с тестем тут были бессильны что-либо сделать. Как говорится, у маршала имелись свои дети.

Но долго Иванов не грустил. При таком начальнике, как Скалов, ему не пришлось убиваться на службе. Боявшийся не только маршальской, но и собственной тени, тот, не желая портить себе жизнь и наживать лишних врагов, закрывал глаза на «работу» своего помощника и старался как мог гасить недовольство подчиненных, прорывавшееся порой на партийных собраниях. Иванов, предоставленный самому себе, находился «в свободном поиске» оперативной информации и кандидатов на вербовку.

На светских раутах и во время ритуальных приемов в посольствах, где требовалось твердо знать свой последний стакан и не забывать подлить в бокал другим, чтобы с развязавшегося языка снять разведывательную информацию, он чувствовал себя как рыба в воде. Для рутинной, черновой работы годились «ломовые лошадки» — бывшие ротные старлеи и капитаны.

София — это, конечно, не Париж. Однако Иванов и здесь нашел для себя благодатное, но далеко не разведывательное поле. Легкий и приятный в общении, щедрый и хлебосольный, тем более за казенный счет, он, после того как жена уехала рожать в Москву, быстро нашел таких же, как сам, ловеласов. Информация, получаемая от них, с большим трудом тянула на разведывательную. Ее скорее можно было отнести к слухам и сплетням, распространявшимся около высшей политической тусовки, но Скалов молча глотал его докладные. Прошло время, и Иванов вскоре перестал заниматься даже этим.

Пришедшего на смену Скалову генерал-майора Кизякова и вовсе не интересовали оперативные комбинации и разведывательные операции. Он специализировался в ином направлении. Бывший выпускник Института физкультуры оказался в рядах военных разведчиков не потому, что обладал выдающимися способностям, которым мог позавидовать хваленый Бонд, а исключительно по протекции. В то время как возможные будущие Зорге убыли в Монголию, его тесть — большой партийный босс — вместо тесного и пропахшего потом спортзала нашел ему место получше.

На посту военного атташе в Болгарии генерала Кизякова больше занимало состояние собственного кармана, а также то, как лучше ублажить начальников в Москве. Основными объектами его «разведывательных» устремлений стали столичные магазины и антикварные лавки. В лице Иванова он нашел достойного помощника.

При такой поддержке тот быстро пошел вразнос. К тому времени у него окончательно разладились отношения в семье. Мало того что жена после родов отказалась покинуть Москву, так еще доброжелатели накапали о его амурных похождениях в Софии. После разговоров с ней телефон еще долго шипел, словно раскаленный утюг. Не остался в стороне от конфликта и отец оскорбленной дочери. Он смотрел волком на непутевого зятя и грозился «сослать его из Софии туда, куда Макар телят не гонял».

Все это действовало Иванову на нервы. Выход из положения он искал в пьяных загулах и шумных компаниях. О его похождениях были наслышаны в аппарате атташе. Сотрудники с возмущением говорили о «недопустимости подобного образа жизни для советского разведчика» не только на партийных собраниях, но и в ходе служебных совещаний. Кизяков, не желая выносить сор из избы, старался как мог гасить волну недовольства и с нетерпением ждал окончания срока командировки Иванова, но так и не дождался. Тот в конце концов сорвался и подложил большую свинью не только себе, но и Кизякову.

В очередной раз под предлогом налаживания оперативно значимых контактов Иванов отправился на встречу. На загородной даче собралась веселая компания сынков болгарских партийных боссов. Вино лилось рекой, столы ломились от закусок, а глаза разбегались от соблазнительного вида пышногрудых и длинноногих красавиц. На одну из них Иванов положил глаз. Через несколько минут разговора они уже были накоротке. Весь вечер и ночь он провел с ней. Его привлекли не столько ее женские прелести, сколько возможность добиться очередной победы — в этот раз над внучкой «выдающегося политического деятеля Болгарии».

Эта победа вышла ему боком. Подвели Иванова собственный язык и не дремавшая болгарская контрразведка. В результате о ней узнали не только в аппарате атташе, но и на самом верху в Москве. Советские партийные боссы разразились громами и молниями. Иванов позволил себе неслыханную дерзость: без санкции руководства покусился на «святое партийное наследие братской страны».

Кара последовала незамедлительно. Из аппарата военного атташе Иванов вылетел, как пробка из бутылки с закисшим вином. На сборы ему дали 24 часа.

В Москве его назначили на «тупиковую» должность — перебирать бумажки и чахнуть до пенсии в информационном подразделении центрального аппарата ГРУ. В довершение ко всему жена и рассвирепевший тесть не желали больше видеть блудного мужа и зятя и не пустили даже на порог. Потеряв семью, а вместе с ней дом, Иванов вынужден был скитаться по съемным квартирам.

По вечерам он возвращался в свой холостяцкий угол и от тоски готов был выть на стены. От него отвернулись все. Надеяться было не на кого. Маршал приказал навсегда забыть о нем. Накопившуюся горечь и обиду Иванов топил в стакане. О статье «оперативные расходы», на которые государство не скупилось для разведчиков, чтобы они добывали ценную информацию, и которые он раньше, не стесняясь, пускал на себя, пришлось забыть. Теперь ему оставалось только кусать себе локти.

Тем временем и сама жизнь в Москве становилась не сахар. Генсек ЦК КПСС Л. Брежнев, в начале своего правления попытавшийся навести глянец на изрядно потускневший облик грядущего коммунизма, вскоре утомился и, как говорится, «лег на должность». Наступила эпоха застоя.

Страна вместе с дряхлеющим Генсеком и Политбюро ЦК КПСС все глубже погружалась в болото всеобщего дефицита. Власть коммунистической партии трансформировалась во власть ее гигантского аппарата. Окрепнув и осознав свою силу, этот административный монстр, поглядывавший за бугор и в глубине души завидовавший жизни чиновников на Западе, принялся исподволь строить себе мостик в счастливое капиталистическое будущее.

В дремучей сибирской тайге последние романтики продолжали еще прокладывать БАМ — эту магистральную дорогу в коммунизм, а в Кремле потерявший всякое чувство реальности генсек едва успевал принимать одну награду за другой. И хотя от них за версту несло самой настоящей «липой», ореол величия все сильнее кружил ему голову. И чем тяжелее становился «иконостас» на груди Брежнева, тем скуднее выглядели прилавки магазинов. Магическое слово «дефицит» стало главным в эпоху застоя. В то время, когда основная часть «партийной и беспартийной массы» ломилась за ним в бесконечных очередях, вожди купались в вызывающей роскоши.

Окончательно выжившее из ума Политбюро ЦК КПСС не умолимо приближалось к своей интеллектуальной и физической смерти. Вместе с ним стремительно разлагался партийно-бюрократический аппарат. Не стали исключением и органы государственной безопасности, все более скатывавшиеся с позиций защиты государства к обслуживанию личных, групповых и корыстных интересов крупных и мелких партийных деятелей. Метастазы идейного и духовного разложения поражали карьеристов и так называемых блатников, оказавшихся на службе по протекции или благодаря наличию высокопоставленного родственника. Конец 1970-х — начало 1980-х годов ознаменовались для отечественных спецслужб небывалым ростом предательства в их рядах.

Все это происходило на глазах Иванова. Разведчик умер в нем, не родившись. Привычка пускать пыль в глаза знакомым и кружить головы барышням стала его второй натурой, но денег на это катастрофически не хватало. В последнее время он терзался одной и той же навязчивой мыслью: где их взять. Где?!

Когда это пришло ему в голову: в конце апреля или в мае 1981 года? Собственно, это уже не имело значения. Мысль о продаже американской разведке секретных сведений засела в его больном сознании, подобно занозе. С ней он ложился и с ней просыпался.

Первая попытка Иванова выйти на контакт с американцами в Москве провалилась самым нелепым образом. В тот день 2 июня 1981 года подрагивающей рукой он наконец решился вывести на листе бумаги то, что грозило ему смертным приговором. Деньги оказались сильнее страха. Та сладкая и безалаберная жизнь, которой Иванов жил в последние годы, подобно наркотику, убила в нем инстинкт самосохранения и сделала заложником своих низменных страстей и непомерных потребностей.

Прошел день, за ним другой. А он все не решался пустить в ход записку. Судьба, словно предостерегала и пыталась остановить его от этого рокового шага. Утром после очередного загула Иванов с гудящей от перепоя головой стал собираться на службу. Рука автоматически потянулась в угол, где обычно стоял кейс и ощутила пустоту. В следующее мгновение хмель как рукой сняло. От ужаса в нем все помертвело. Кейса нет! А там в пачке из-под сигарет записка с предложением своих услуг американской разведке!

Когда?! Как это произошло?! Все еще не веря в пропажу записки, он лихорадочно выворачивал карманы, заглядывал во все углы, перебрал мусор, но так и не обнаружил ее.

На негнущихся ногах Иванов спустился в подъезд и уже не помнил, как добрался на службу. Но за работу так и не смог взяться. Все валилось из рук. Он прислушивался к тому, что происходило за дверью кабинета, и вздрагивал от каждого шороха в коридоре. В голове пульсировала только одна мысль: когда заберут? Когда?

Рабочий день, которому, казалось, не будет конца, завершился буднично. Оживленный гул голосов вывел Иванова из прострации. Панический, не оставлявший ни на секунду страх гнал его на квартиру. Там, запершись на замок, он напился в стельку и забылся в кошмарном сне. Наступил новый день. За окном деловито гудела Москва. Из соседней квартиры доносился шум семейной перебранки. На лестничной площадке царила сонная, тусклая тишина. За ним никто не собирался приходить и арестовывать.

Прошел месяц, Иванов облегченно подумал, что все обошлось. Жизнь и служба тянулись опостылевшим чередом. Холодного дыхания контрразведки в свой затылок он не ощущал и, отбросив последние сомнения, решил повторить попытку. Но где и как, чтобы не засветиться?

Летняя жара сама определила наиболее подходящее место — дипломатический пляж у поселка Николина Гора. В те июльские дни там негде было яблоку упасть. Белые, розовые и шоколадные тела плескались в теплой, словно парное молоко, воде, а потом, спасаясь от палящего солнца, набивались, как сельди в бочки, под деревянные грибки и навесы.

В том столпотворении, что творилось на берегу и у летних торговых палаток, смешалось все. И, как полагал Иванов, чтобы отследить его в такой толчее, Лубянке понадобилось бы выйти на пляж в полном составе. А с учетом дикого дефицита на плавки эта задача была практически невыполнима.

26 июля 1981 года Иванов в теплой компании приятелей выбрался на дипломатический пляж. Те даже не подозревали, что им предстояло сыграть роль массовки в задуманном им шпионском спектакле. В то время как они беззаботно купались, а потом с аппетитом уплетали сочный шашлык и пили прохладное вино, сам Иванов не спускал глаз с машины с дипломатическим номером и ее хозяина.

Приятели, разогретые выпитым, в очередной раз забрались в воду. Иванов, воспользовавшись моментом, быстро набросал записку для американского дипломата. Ее содержание коротко повторяло предыдущую, утерянную у ресторана «Советский». В ней он писал: «Я являюсь офицером Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, ранее работал в аппарате военного атташе при советском посольстве. На протокольных мероприятиях встречался с военным атташе США. В настоящее время нуждаюсь в деньгах и потому предлагаю свое сотрудничество».

Поставив последнюю точку, он осмотрелся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, расслабленной походкой подошел к американскому дипломату. Это был советник экономического отдела посольства США в Москве Питер Сэмлер. Незаметно сунув ему записку, Иванов коротко бросил: «Буду ждать ответа на этом же месте 1 и 2 августа».

Минула неделя, и Иванов снова появился на пляже с очередными статистами. Они, по его замыслу, должны были создавать благоприятный фон для контакта с американцами, а в случае слежки — отвлечь на себя ее внимание. Сэмлер не заставил себя ждать. На встречу он приехал не один, а с кадровым разведчиком резидентуры ЦРУ Дэннисом Макмэхеном, специализирующимся на вербовках.

Поставив машину на стоянку, они спустились к пляжу и расположились под тентом. Иванов оценил этот тактический ход разведчиков. Полог не столько защищал от солнца, сколько от контрразведки — затруднял ей наблюдение и фотографирование.

Время шло. Жара, пустая болтовня неумолкающих приятельниц, страдавших зверским аппетитом, а еще больше — тающие в кармане деньги, которые с таким трудом удалось наскрести, вызывали в душе Иванова раздражение и злость. А Сэмлер и Макмэхен будто не замечали его, отлеживались в тени и лениво потягивали колу. Потеряв терпение, он сам направился к ним.

Сэмлер издалека заметил знакомого «изменника на месте» (так на жаргоне американской разведки называются лица, инициативно предлагающие ей свои шпионские услуги. — Прим. авт.), но не подал виду. И когда Иванова отделяло от дипломатов несколько шагов, Сэмлер скосил взгляд на своего спутника.

Макмэхен отошел в сторону. Иванов последовал за ним. Представившись Володей, американский разведчик на ходу коротко пояснил, что предложение о сотрудничестве принято, передал спрятанную в спичечном коробке инструкцию по связи, и на том они разошлись. Но ненадолго.

Через некоторое время Макмэхен появился рядом с компанией Иванова. Его вопрос: «Который час?» — Иванов понял правильно. Он сообразил, что американец хочет сообщить ему что-то дополнительно и, улучив момент, отошел от приятелей.

В ходе второго контакта Макмэхен назвал время и место конспиративной явки. Она должна была состояться 9 августа в 16 часов 30 минут на условном месте «Дыб» — в лесопарке, по улице Дыбенко. В тот день между ними произошла еще одна моментальная встреча у торговой палатки: Макмэхен предложил Иванову первое вознаграждение, чтобы «покрыть его долг». Тот отказался. Осторожность взяла верх над корыстью.

Возвратившись на квартиру, Иванов изучил материалы, полученные от американской разведки. Из них следовало, что ее интересовали обстоятельства провала своего агента бывшего сотрудника МИД Огородника, а также функциональные обязанности самого Иванова и наличие у него возможностей по получению совершенно секретной информации, в том числе и по разведывательным операциями, проводимым ГРУ. К инструкции и графику связи, который предусматривал регулярные контакты до декабря 1981 года, прилагалось подробное описание мест предстоящих встреч. В ней предусматривался и запасной вариант. На тот случай, если на явку придет не Макмэхен, а другой сотрудник резидентуры ЦРУ, Иванову давались пароль и опознавательный знак.

Накануне предстоящей встречи в условном месте «Дыб» Иванов провел его разведку и остался доволен. Вести наблюдение за ним незаметно для разведчиков наружного наблюдения КГБ было бы весьма проблематично.

Вернувшись домой, он закончил работу над своим первым шпионским отчетом и, предвкушая будущий денежный куш, лег спать.

9 августа ровно в 16.30 Иванов был на месте. Густой кустарник лесопарка, как ему казалось, надежно закрывал от наблюдения контрразведки. Минута в минуту на повороте аллеи появился Макмэхен. Держался американец спокойно, так как был уверен в том, что на явку с агентом не притащил «хвоста». Это подтверждала разведка наружного наблюдения посольской резидентуры ЦРУ. Русская контрразведка никак не обнаружила себя ни на маршруте его выдвижения к месту явки, ни в эфире.

Встреча Макмэхена с Ивановым длилась около получаса. В ходе нее они обсудили результаты выполнения первого задания, определили направления следующей работы. По окончании явки обменялись пакетами. Иванов передал Макмэхену две свои фотографии для пополнения агентурной картотеки ЦРУ и собранные шпионские материалы. Макмэхен вручил ему пять тысяч рублей, а также изготовленные на быстрорастворимой бумаге новые инструкции, касавшиеся дальнейшего сотрудничества. В случае провала предателю не пришлось бы мучиться, ее глотая. На прощание Макмэхен напомнил Иванову, что большинство агентов провалились по причине своей непомерной расточительности, и рекомендовал быть более скромным в расходах, чтобы не привлекать внимания контрразведки. Следующую встречу они договорились провести на этом же месте 23 августа.

Но ни в тот день, ни на очередную, предусмотренную расписанием сеансов связи, явку 17 сентября никто из американской резидентуры не пришел. Иванов особенно не горевал. В кармане находились огромные по тем временам деньги, и он, наплевав на предупреждение Макмэхена, бросился во все тяжкие. Московских ресторанов ему показалось мало, и он вместе с теплой компанией рванул оттянуться в Крым.

За неделю «отдыха» Иванов просадил годовую зарплату генерала. Местные таксисты и официанты самых престижных ресторанов надолго запомнили разбитную компанию, щедро сорившую деньгами. В Москву Иванов возвратился в приподнятом настроении. Теперь его не очень волновала загубленная карьера в ГРУ, он рассчитывал сделать ее в ЦРУ. Злая шутка «ЦРУ — вон из ГРУ!», бродившая по коридорам «конторы», вызывала на его лице лишь кривую ухмылку. Жизнь, как ему тогда представлялось, снова засверкала всеми красками.

На встречу с Макмэхеном 27 сентября Иванов взял с собой новый блок шпионской информации, а также приложение к нему: детальное описание подходов к своему дому, маршрутов передвижения по Москве и наиболее часто посещаемых мест. Все это говорило о том, что американская разведка готовилась перевести контакты с ним на строго конспиративную основу — путем обмена информацией через тайник.

Встречу двух шпионов никак нельзя было назвать теплой. Иванов, поиздержавшийся во время поездки в Крым, требовал денег; а Макмэхен нудно, как пономарь на паперти, твердил старую песню: швыряние деньгами сгубило не одного разведчика. На этот раз свои тридцать сребреников шпиону так и не удалось получить.

Однако явку он покинул не с пустыми руками, а со специфическим подарком американского друга — дорожной сумкой. В ней находился солидный шпионский арсенал: фотоаппарат типа «Минокс» для съемки секретных документов, десять кассет к нему с фотопленкой на 230 кадров, письмо-прикрытие с нью-йоркским адресом на конверте, инструкция по составлению тайнописных сообщений и шариковая ручка «Союз».

Ручка оказалась непростой. Внутри нее была искусно спрятана специальная пленка с планом конспиративной связи. Этим планом предусматривалось, что в случае перевода Иванова к новому месту службы и отсутствия возможности прибыть на явку он должен был дать условный сигнал путем постановки специальной метки в виде буквы «Х», исполненной красной губной помадой на доме № 13 по Ленинскому проспекту.

Макмэхен будто в воду глядел, когда инструктировал Иванова по этому последнему пункту связи. Громом средь ясного неба прозвучал для шпиона приказ о его направлении для прохождения дальнейшей службы в Дальневосточный военный округ, про который армейские остряки шутили: «Дальше водится только омуль». Он срочно ринулся на явку, и не столько, чтобы получить последние инструкции перед отъездом, сколько попытаться выбить из американской разведки лишнюю тысячу рублей.

Встреча состоялась в не самом лучшем для шпионов месте — в районе Даниловского кладбища. На нее Макмэхен пришел не один, а с женой, которая осуществляла контрнаблюдение. В тот момент они не подозревали, что это была последняя их встреча. Контрразведка тихо и незаметно подводила под шпионов свою сеть. Иванов уходил с новыми инструкциями и тощим кошельком — американская разведка не стала сорить деньгами.

Сборы у холостяка Иванова не заняли много времени, как говорится, подпоясался — и вперед. Перед тем как отправиться в дорогу, он решил провериться и оставить с носом возможный контрразведывательный «хвост». Билет на поезд «Москва — Владивосток» им так и не был использован. 2 ноября 1981 года Иванов неожиданно появился в аэропорту «Домодедово», прошел регистрацию и направился к самолету.

Нестройная очередь пассажиров медленно продвигалась к трапу. Иванов ступил на ступеньку, подал билет контролеру. Но тут произошла заминка — контролер обнаружила отсутствие на билете необходимой отметки. Оказавшийся поблизости помощник дежурного военного коменданта вызвался уладить недоразумение. Вместе с ним Иванов вернулся в здание аэровокзала и прошел в комнату. Там его встретили четверо немногословных с суровыми лицами «сотрудников аэропорта».

Он понял все, но уже ничего не мог поделать с прихваченным шпионским снаряжением.

Предположение полковника Алексея Молякова, что Иванов прихватит с собой то, что ему передал на последней явке Макмэхен, оправдалось. При обыске в кармане его кителя были обнаружены инструкция по зашифровке информации, кодовые таблицы и письмо о способах и условиях связи с американской разведкой. Иванов быстро сообразил, что шпионские игры закончились, и, спасаясь от расстрельной статьи, попытался вылезти из петли предательства, в которую загнал себя сам. Тут же, в аэропорту, он написал покаянное заявление и предложил свои услуги теперь уже в борьбе с американской разведкой.

В оперативном штабе операции, взвесив все «за» и «против», решили начать свою игру с ЦРУ. Арест Иванова прошел конспиративно, о его задержании никто из родственников не знал. Все они считали, что он набирается ума в таежном гарнизоне на Дальнем Востоке. Поэтому перспектива вычислить других сотрудников резидентуры ЦРУ, помимо Макмэхена, скрывавшихся под дипломатическим прикрытием, и подпитывать их тонкой дезинформацией, выглядела весьма реальной. В техническом плане особых трудностей она не вызывала, проблема заключалась в самом Иванове, в его готовности без срывов сыграть новую роль.

Анализ собранных на него данных убеждал контрразведчиков в том, что игра стоила свеч. Он, ловелас, кутила, бабник, шпион, все же не был законченным негодяем. Кудряшов, Моляков и его коллеги смогли найти в Иванове то положительное, что позволило начать игру с американской разведкой. Но это потребовало от них немалых организационных усилий и смекалки, чтобы усыпить бдительность резидентуры ЦРУ, которая более чем вероятно отслеживала своего агента. Недаром перед этим они получили у него самую подробную информацию о местах проведения досуга и маршрутах движения.

Предложение Кудряшова и Молякова нашло поддержку у руководства 3-го Главного управления и затем было утверждено Председателем КГБ. Операция советских контрразведчиков бумерангом возвращалась к ЦРУ. В то время, когда Иванов, находившийся в камере Лефортовской тюрьмы, давал показания следователю, из таежного гарнизона Дальневосточного военного округа на его московский адрес и адреса друзей поступали письма, в которых он рассказывал о своей службе. Одновременно отрабатывались и другие схемы прикрытия, создававшие у родных и приятелей иллюзию того, что штрафник старательно тянет служебную лямку, чтобы поскорее вернуться в Москву.

Оперативный контроль за Макмэхеном говорил контрразведчикам о том, что в резидентуре ЦРУ по-прежнему числили Иванова в своих рядах, и тогда они посчитали, что пришел их час.

2 марта 1982 года Иванов покинул камеру, вышел в город и поставил сигнальную метку на условленном месте — на стене дома № 13 по Ленинскому проспекту. На следующее утро разведчики наружного наблюдения зафиксировали появление вблизи него сотрудника американского посольства. Судя по его поведению, он снял сигнал. В тот же вечер в половине девятого состоялась явка.

На нее пришел не Макмэхен. После обмена паролями Джозеф Макдональд, работавший в посольстве США под прикрытием второго секретаря экономического отдела, приступил к разведдопросу Иванова. Тот, придерживаясь линии поведения, отработанной ему контрразведчиками, сообщил Макдональду дезинформацию, а взамен получил две тысячи рублей. Судя по сумме, в ЦРУ ценили услуги агентов в зависимости от того, как близко они находились к Москве и к главным секретам. Это подтверждалось и самим заданием. Макдональд, ограничившись общими фразами о продолжении сбора информации, рекомендовал Иванову выходить на связь только после возвращения на службу в Москву.

В сложившейся ситуации в штабе операции посчитали дальнейшую игру с ЦРУ неперспективной и свернули ее. А для шпиона пришло время отвечать по всей строгости закона. На этот раз суд был снисходителен и учел деятельное раскаяние Иванова.

В феврале 1983 года Военная коллегия Верховного суда СССР, рассмотрев материалы уголовного дела на Иванова Александра Васильевича, признала его виновным в измене Родине в форме шпионажа и приговорила к 10 годам лишения свободы.

Глава девятая

«Семейный подряд»

Яркое солнце заливало настоящим весенним теплом трибуны и площадки элитного теннисного клуба. Время приближалось к обеду, трибуны начали пустеть, и лишь на центральном корте еще продолжали звучать хлесткие удары и азартные крики. Соперники «зарубились» по-настоящему и, не жалея себя, пластались по всей площадке. Резанные, подкрученные мячи со свистом пролетали над сеткой. Азартная и бескомпромиссная игра привлекла внимание других теннисистов и праздных зевак. Они потянулись к трибуне и с живым интересом наблюдали за исходом борьбы.

Среди них находился помощник военного атташе при посольстве СССР в Лиссабоне сотрудник резидентуры ГРУ майор Геннадий Сметанин. Но игра его вовсе не интересовала, ему был интересен только игрок — военный атташе посольства США в Португалии полковник Джон Нортон. К нему он присматривался уже не первый день и искал удобный предлог, чтобы вступить в контакт.

Игра закончилась в пользу американца. Болельщики, наградив победителя аплодисментами, потянулись к выходу. Нортон, великодушно похлопав по плечу огорченного соперника, смахнул полотенцем пот с лица и направился к раздевалке. Сметанин посчитал, что более подходящего момента, чтобы начать с ним разговор, не найти. Спустившись с трибуны, он резко прибавил шаг и, поравнявшись с Нортоном, поздравил с победой. Тот благосклонно кивнул, а затем цепким взглядом прошелся по поклоннику своего теннисного таланта.

Сметанин решил: если не сейчас, то никогда. Этот монолог он заучил наизусть и выпалил, как пулемет. Признавшись Нортону в принадлежности к ГРУ, он заверил: что готов порвать с тоталитарной советской системой и продолжить борьбу с ней в рядах американской разведки. Что восхищен западным миром, в котором краски жизни ярче, чем за «железным занавесом» (здесь имелся ввиду СССР. — Прим. авт.), а человек по-настоящему свободен. И когда высокопарный запас иссяк, Сметанин, пряча глаза, заявил, что готов сотрудничать на условиях предоставления ему политического убежища в США и достойного вознаграждения.

Американский разведчик, хоть и был стреляный воробей, в первое мгновение растерялся и не знал, что ответить: не каждый день к нему обращались с подобными предложениями. В голове вихрем пронеслись мысли: «Провокация КГБ? Сумасшедший? Или сказочная удача, которая выпадает не каждому разведчику, — ценнейший источник информации сам плывет в руки?!»

Фамилия Сметанин мало что говорила ему. По большому счету тот нигде не засветился перед американской разведкой. И потому опытный, осторожный Нортон решил взять паузу. Он предложил «изменнику на месте» встретиться на следующий день в более располагающей обстановке и назвал адрес. Сметанин согласился и, бросив на прощание короткое «О’кей», поспешил затеряться в парке.

Остаток дня и всю ночь его терзали сомнения, но не по поводу совершенного предательства, а по поводу того, насколько американцы окажутся щедры в оплате предложенных им услуг. Он опасался продешевить, так как слишком много поставил на кон в уже давно задуманной им опасной игре.

Когда, в какой именно момент к нему пришло решение порвать с прошлым и начать новую жизнь в «свободном мире»? В мире, где, как полагал Сметанин, с его способностями легко добиться всего: успеха, славы и денег. Когда? Может быть, тогда в кабинете «политического вождя» будущих военных разведчиков генерал-лейтенанта «Д», которому докладывал о неблагонадежности однокурсников, а потом на партсобраниях клеймил позором отступников? Или позже, во Франции, где их с женой ошеломило изобилие на полках магазинов? Теперь это уже не имело значения. Он ломал голову над тем, как сразу содрать с американца солидный куш.

Перебрав не один вариант, Сметанин остановился на простом, как ему представлялось, беспроигрышном ходе. Он полагал, что Нортон вряд ли устоит перед искушением вербовки такого ценного источника информации, как помощник военного атташе, и будет вынужден раскошелиться, чтобы погасить его «игорный долг» в 265 тысяч долларов. По убеждению Сметанина, именно такая сумма должна была стать начальной ставкой в его игре с американцами.

Теперь, когда, как ему казалось, все было предусмотрено, пришло время спать. Остаток ночи Сметанин провел в беспокойном сне. На работу пришел с чугунной головой и весь день просидел как на иголках. До выхода на встречу с Нортоном оставалось больше часа. Захлопнув дверь кабинета, Сметанин отправился в город и принялся колесить по улицам, чтобы сбить со следа возможную слежку. Сделав последний круг, он нацелился на адрес.

Впереди показался высокий каменный забор. За ним в глубине сада притаился неприметный особнячок. Окинув быстрым взглядом улицу и не заметив ничего подозрительного, он воровато шмыгнул в калитку. Вслед холодно сверкнули зрачки камер видеонаблюдения, и через мгновение на ступеньках крыльца появился Нортон. Встретив Сметанина белозубой улыбкой, он проводил в его комнату.

За время, прошедшее после их разговора на теннисном корте, американская разведка успела собрать материал на будущего агента. Фактура была обнадеживающая, и Нортон не стал откладывать дела в долгий ящик. После общих фраз о настроении и здоровье, он со знанием дела принялся опрашивать Сметанина по резидентуре ГРУ и обстановке в советском посольстве. Тот было заикнулся о своем «игорном долге» в 265 тысяч долларов, но американец решительно отмел эту заявку и категорически заявил: «Сначала — товар, потом — деньги». На том они и разошлись, договорившись встретиться через неделю.

Встреча состоялась 1 марта 1984 года, и здесь Сметанина ожидал болезненный и неприятный для его самолюбия сюрприз. Помимо Нортона на нее пожаловали еще два мрачных субъекта; как оказалось, это были специалисты-психологи. В ЦРУ, опасаясь возможной подставы советских спецслужб, предложили будущему агенту пройти проверку на полиграфе. Жажда денег оказалась сильнее уязвленного самолюбия, и Сметанин вынужден был согласиться. Компенсацией за унижение и выданную им информацию по резидентуре ГРУ послужил увесистый пакет. В нем находились 265 тысяч долларов. Окончательно «шпионский союз» закрепила подписка, которую Сметанин дал американской разведке. В ней он подтвердил: «Я, Сметанин Геннадий Александрович, получил от американского правительства 265 тысяч долларов, в чем расписываюсь, и обещаю ему помогать».

В агентурную картотеку ЦРУ он был занесен под многообещающим псевдонимом Сом. Видимо, американская разведка с помощью такого крупного хищника-шпиона, каковым являлся помощник военного атташе, рассчитывала выловить немало секретов.

Дома Сметанин не удержался и несколько раз пересчитал свалившееся на него сказочное богатство, а потом метался по комнате, не зная, куда его спрятать, пока не остановился на платяном шкафу. Но долго незамеченными деньги не пролежали, жена их вскоре обнаружила. Объяснение между супругами было коротким. Послушная ему во всем, она согласилась с тем, что доллары послужат им стартовым капиталом для будущей счастливой жизни на Западе. Сметанин, уверенный в своей исключительности, заверил жену, что быстро пробьется наверх. По его словам, им уже собран материал для книги, которая должна взорвать читающую публику разоблачениями о «грязной деятельности ГРУ и КГБ» и принести целое состояние. Закончился разговор согласием жены помогать мужу в его шпионских делах.

Однако, одного этого Сметанину, вероятно, показалось мало. Он, то ли страхуясь от собственной супруги, то ли рассчитывая выжать из Нортона лишнюю тысячу долларов, на очередную явку с ЦРУ отправился вместе с ней. Неожиданное появление на пороге семейной пары немало озадачило повидавшего всякое на своем шпионском веку американского разведчика. Взвесив все «за» и «против», Нортон согласился с предложением Сметаниных.

С 4 марта 1984 года шпионский «семейный подряд» заработал с удвоенной энергией. Муж сдавал американской разведке своих коллег по резидентуре ГРУ, а жена, пользуясь возможностями, которые у нее открылись после перевода в консульский отдел посольства, копировала секретные документы и передавала ему. Тяжесть встреч с Нортоном и получение у него «зарплаты» Сметанин взял на себя.

Так продолжалось до лета 1985 года. К тому времени обстановка в резидентуре накалилась. Участившиеся провалы агентуры встревожили руководство ГРУ и контрразведки. Режим сотрудников португальской резидентуры ужесточился. Сметанин занервничал. На явках с Нортоном он упрекал его в поспешности при нейтрализации агентов резидентуры и настаивал на своем скорейшем уходе на Запад. Однако тот уже не стелил так гладко, как прежде, а требовал продолжения работы и новой информации. Сметанины, по горло увязшие в шпионском болоте, вынуждены были отрабатывать свой будущий уход за границу. Они были интересны американской разведке до тех пор, пока снабжали ее информацией. Поэтому с ними особо не церемонились.

Накануне отъезда в отпуск в Москву на очередную просьбу Сметанина рассмотреть вопрос об уходе его семьи на Запад Нортон в резкой форме отрезал: «Делайте то, что вам говорят! Вы нам нужны в центральном аппарате ГРУ для выполнения ответственных заданий».

И Сметанину ничего не оставалось, как подчиниться. Другую его просьбу принять на временное хранение накопленные «шпионские сбережения» — 270 тысяч долларов — Нортон охотно исполнил и не остался в долгу: после встречи с ним Сметанин унес с собой ампулу с мгновенно действующим ядом, инструкции по организации связи и портативный приемник Sony для приема односторонних радиопередач американского разведцентра на тот случай, если его оставят служить в столице.

16 августа 1985 года Сметанины вылетели в Москву. Там их с нетерпением ждали не только родственники. Участившиеся провалы агентуры в португальской резидентуре ГРУ и бесследное исчезновение некоторых из них стали настоящей головной болью не только у руководства, но и у контрразведчиков. В 3-м Главном управлении КГБ СССР в целях выяснения причин была создана оперативная группа. Ее возглавил опытный профессионал и настоящий охотник на шпионов начальник одного из ведущих отделов полковник Алексей Моляков. Под стать ему были и другие участники группы — полковник С. Безрученков, подполковник Н. Михайлюков и полковник А. Терещенко.

Проведенный ими предварительный анализ оперативной информации, поступившей из 1-го Главного управления КГБ СССР (разведка. — Прим. авт.), а также из собственных источников, оказался неутешителен. Как бы ни горько было осознавать, но Алексей Алексеевич и его коллеги пришли к единому мнению: провалы в резидентуре являлись не результатом эффективной работы португальской контрразведки или личной неосторожности самих агентов, а следствием прямого предательства. Более того, за провалами угадывалась знакомая рука американской спецслужбы. А вот кто ее направлял, на этот вопрос военным контрразведчикам предстояло найти ответ.

То, что предатель действовал внутри резидентуры, у таких профессионалов, каковыми являлись Алексей Моляков и его коллеги, сомнений не вызывало. Но кто он? И как выйти на него, если в руках нет ни малейшей зацепки?! С чего начинать? Весь предыдущий опыт разоблачения шпионов подсказывал контрразведчикам искать убедительный признак предательства. Все перевертыши, даже самые осторожные и предусмотрительные, не могли бесконечно долго, подобно Кощею Бессмертному, «чахнуть на груде злата». Рано или поздно они начинали жировать и шиковать на свои тридцать сребреников. Через эту призму контрразведчики и пытались более пристально взглянуть на личную жизнь сотрудников резидентуры ГРУ. И результат не заставил себя ждать.

7 ноября 1984 года на торжественном приеме, устроенном в посольстве СССР в Лиссабоне по случаю годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции, молодая, привлекательная Наталья Сметанина сверкала, словно рождественская елка, украшенная бриллиантовым колье и браслетом, которые на одну майорскую зарплату мужа было не купить. Злые языки не обошли вниманием этот ее выход в свет и весь вечер посольские кумушки шушукались, обсуждая между собой вырядившуюся «зеленую» выскочку. Сам Сметанин, поигрывая желваками на скулах, с трудом дождался окончания приема и потом в квартире устроил жене скандал.

Этот, казалось бы, незначительный эпизод не остался без внимания контрразведчиков. Они принялись копать глубже, начав с личного дела Сметанина. На первый взгляд в нем было все гладко.

Во время учебы в Киевском высшем военном общевойсковом командном училище командиры и преподаватели Сметанина отмечали: «Среди курсантов выделялся своей усидчивостью и стремлением быть лучшим. Нарушений воинской дисциплины не допускал. Являлся примером в учебе и службе».

Похожие оценки содержались и в аттестации Сметанина за 1981 год. В ней выпускник Военно-дипломатической академии (ВДА) ГРУ Генерального штаба характеризовался так: «Идейно убежденный. Хорошо подготовлен в идеологическом плане… Подготовлен для активного противодействия пропаганде, оппортунистической идеологии буржуазного образа жизни… Учился в основном на «отлично». Честен и правдив… Вел активную общественную работу. Избирался секретарем партийной организации группы. Твердо проводил в жизнь линию КПСС…»

С такой характеристикой Сметанин смело мог составить компанию членам Политбюро ЦК КПСС. И все-таки опытный взгляд контрразведчиков зацепился за несколько штрихов в его безупречной репутации. В глаза бросалось стремительное продвижение Сметанина по наиболее благоприятным с точки зрения бытовых условий участкам оперативной работы. Первым из них стала Франция. С 1974-го по 1977 год он прослужил в составе парижской резидентуры. Несмотря на то что ничем особенным себя не проявил, по окончании командировки был тут же зачислен в ВДА.

В роду Сметанина не было именитых родственников, и все-таки чья-то очень властная рука двигала его по служебной лестнице. И здесь контрразведчики не ошиблись. Благодетелем оказался крупный политический деятель от разведки генерал-лейтенант «Д». Позже выяснилось, что та же рука правила выпускную аттестацию Сметанина. Чем же так приглянулся ему, генералу, простой капитан? Родственных связей между ними не просматривалось. И тогда контрразведчики, не поднимая лишнего шума, прошлись по связям Сметанина из числа сокурсников по ВДА.

В беседах с ними он открылся с иной стороны, совершенно не похожей на парадно-бумажную «иконопись». Одна только кличка Гнус, которую ему дали однокашники по академии, уже сама по себе говорила о многом. Умение тонко польстить, «правильно» выступить на партийном собрании и «твердо провести в жизнь линию партии», то есть политуправления, где Сметанин старательно протирал штаны, чтобы быть ближе к начальству, кроме презрения ничего другого у сокурсников не вызывало.

Зато это высоко оценил генерал «Д» и взял Сметанина под свое крыло. Это он в 1977 году пробил ему место в парижской резидентуре ГРУ, а позже, по окончании ВДА, должность помощника военного атташе при посольстве СССР в Лиссабоне. Сметанин оказался единственным из учебной группы, кто был сразу направлен в Оперативное управление ГРУ для подготовки к выезду на португальский участок.

В августе 1982 года семья Сметаниных отправилась в Португалию. Приняв у предшественника агентуру на связь, он принялся дальше «распахивать разведывательное поле», однако, как прежде во Франции, особыми результатами похвастаться не мог. Но они особенно и не интересовали контрразведчиков. Алексей Моляков и его коллеги пытались посмотреть на Сметанина с другой стороны. Они искали в его поведении признаки, которые при внимательном рассмотрении позволяют увидеть за маской добропорядочного гражданина «шпионское мурло». Их терпение и настойчивость увенчались успехом.

Штрих за штрихом перед ними все отчетливее стал проступать подлинный портрет Сметанина — портрет изменника. Так, вскоре по приезде в Лиссабон он вместе женой занялся изучением английского языка на платных курсах. По службе ему, а тем более ей, это не требовалось.

Внимание контрразведчиков привлек и другой не менее интересный факт. Сметанин, ранее не проявлявший склонности к спорту и по характеру скряга, вдруг воспылал любовью к большому теннису. Но вместо того чтобы учиться держать ракетку в руках где-нибудь на «заднем дворе», он сразу полез в компанию к мастерам и добился разрешения у военного атташе брать уроки на самом дорогом платном корте. Внимательный взгляд на ту публику, что собиралась на нем, многое сказал Алексею Молякову. На тамошних теннисистах, как говорится, негде было ставить клеймо. Каждый второй на том корте играл в шпионские игры. От резидентов американской, британской и других разведок рябило в глазах.

И в то время, когда Сметанин транжирил семейный бюджет, его супруга вдруг попросила о переводе с должности коменданта на нижеоплачиваемую — секретаря-машинистки консульского отдела. Что за всем этим крылось, контрразведчики могли лишь догадываться. Сама собой напрашивалась версия о том, что таким образом Сметанины рассчитывали расширить прямой доступ к документам, в том числе и секретного характера, а за них любая разведка платила вдвойне.

Подозрения о их возможной шпионской деятельности усилил еще один факт. За время пребывания в Лиссабоне Сметанины так и не сошлись близко ни с одним из сотрудников посольства. Его снобизм и ее холодность отталкивали окружающих. И тут в конце 1984 года они вдруг воспылали дружбой к семье радиста-шифровальщика «Ж». А чтобы прочнее ее закрепить, супруги Сметанины пригласили «Ж» и его жену в ресторан.

Прохладный осенний вечер возбуждал аппетит. Сметанины щедро прошлись по меню, а когда все было выпито и съедено, глава семьи предложил «Ж» отправить жен домой, а самим взять на грудь «пивка для рывка». Тот охотно согласился.

И в первом же пивном баре, попавшемся на пути, они бросили якорь. Для «Ж» он оказался «мертвым». После нескольких кружек в его голове все смешалось. Домой он вернулся только утром и долго не мог вспомнить, где был и что с ним происходило. На том дружба между Сметаниными и семьей «Ж» закончилась.

Большой огласки их загул в резидентуре не получил; все свелось к пропесочиванию залетчиков на партийном собрании. А для контрразведчиков тот случай стал еще одним тревожным звонком. У Алексея Молякова и его коллег невольно напрашивался вывод, что Сметанины, видимо, сыграли роль наводчиков для американской разведки. Что происходило с «Ж» в те часы, когда он потерял контроль над собой, им оставалось только гадать. Нельзя было исключать и того, что ЦРУ пыталось создать вокруг него вербовочную ситуацию или, того хуже, обработало психотропными средствами и скачало информацию.

Предположение контрразведчиков о том, что Сметанин с женой одной ногой стояли на Западе, подтверждалось не только отдельными его суждениями, в которых он не жалел черной краски для собственной страны, но и конкретными действиями. В начале лета 1985 года по поручению Сметаниных родственники в Москве занялись срочной распродажей их имущества. В это же время в одном из телефонных разговоров с ними Наталья Сметанина проговорилась, что намерена забрать дочь в Лиссабон якобы для продолжения учебы. Это был еще один важный признак, говоривший о том, что Сметанин готовился всей семьей бежать на Запад. Дальше медлить было нельзя, и контрразведчики через руководство ГРУ приняли меры, чтобы ускорить приезд Сметаниных в Москву.

Их появления на родине с нетерпением ждали не только Алексей Моляков с подчиненными. В городе Чистополе его дожидалась мать. Пожилая женщина, вынесшая на своих плечах невзгоды войны, отнимавшая от себя последнее, сделала все, чтобы поставить на ноги своего восьмого ребенка. И он оправдывал ее надежды. Счастливая мать по праву гордилась сыном. Паренек из рабочей семьи сумел добиться в жизни того, о чем она и мечтать не смела. После окончания восьмого класса он поступил в Казанское суворовское училище.

Строгая армейская жизнь парня не испугала. Суворовец Сметанин терпеливо переносил ее тяготы, а в учебе проявлял старание и тягу к иностранным языкам. На глазах матери он взрослел и набирался ума. За его будущее она была спокойна. Сын видел себя только военным — офицером. И вскоре мечта сбылась. Успехи и прилежание открыли ему дорогу в военное училище на престижный разведывательный факультет. И куда? В Киев!

Захватывающе интересная учеба, а еще больше романтика будущей работы, овеянная славой таких звезд военной разведки, как Р. Зорге, Ш. Радо и И. Штебе, что может сильнее подогревать честолюбие и амбиции восемнадцатилетнего юноши! Сметанин рьяно взялся за изучение специальных предметов и овладение иностранными языками: французским и португальским.

Вскоре он стал одним из лучших на курсе. Успехи сына в учебе и благодарности командования училища радовали сердце матери. А когда его, молоденького лейтенанта, сразу после выпуска взяли в Москву, она от счастья чувствовала себя на седьмом небе. И куда! Об этом говорилось только шепотом и только близким знакомым — в военные разведчики! Одно лишь ее огорчало: сын не спешил с женитьбой. На ее намеки о том, что пора заводить семью он отшучивался. Поэтому известие о предстоящей свадьбе свалилось на нее как снег на голову. В жены Сметанин взял почти девчушку, вчерашнюю школьницу. Статная, красивая и с покладистым характером, Наталья пришлась по душе свекрови. Мать и не догадывалась, что за этим решением сына крылся банальный расчет. За границу, на работу в резидентуры, брали, как правило, женатых.

Но откуда об этом было знать простой женщине. Она искренне радовалась тому, что в семье сына все ладилось, а когда на свет родилась дочь, окончательно успокоилась. Шло время, он рос в званиях, а совсем недавно стал подполковником. В доме появился достаток. Но все это почему-то перестало радовать мать. В ее чутком сердце в последнее время поселилась необъяснимая тревога. И дело было не в том, что сын все реже напоминал о себе. Он стал другим. Его душа была не здесь, где она дала ему жизнь, а там, за границей. Что с ним происходило? Почему он так переменился? На эти вопросы у нее не находилось ответа. Встревоженная женщина с нетерпением ждала приезда сына, чтобы во всем разобраться.

Свои вопросы к Сметанину имелись и у Алексея Молякова. До последнего момента он и его подчиненные испытывали серьезные опасения, что шпионская пара может удариться в бега. Рассеялись они 16 августа 1985 года, когда Сметанины появились на выходе с эскалатора в международном аэропорту Шереметьево-2. С того часа в их проверке была задействована вся мощь оперативно-технических средств, имевшихся в распоряжении контрразведки.

Первый обнадеживающий сигнал для Алексея Молякова и его коллег поступил 19 августа. В ходе негласного наблюдения за квартирой Сметаниных были зафиксированы его странные манипуляции с очками в массивной оправе. Достав их из атташе-кейса, Сметанин прошел к окну, заученным движением открутил винт на левой дужке. В ней открылась полость, в которой имелось миниатюрное вложение. Проверив содержимое, Сметанин положил очки на место, потом достал записную книжку-еженедельник и зашелестел страницами. Все они были исписаны убористым почерком. Судя по тому, как он обращался с этими предметами, контрразведчики сделали вывод: они очень важны для него. Но что в них содержалось, это пока оставалось загадкой.

Новый день принес им весьма обнадеживающую информацию, подтвердившую подозрения о возможной подготовке семейной пары к бегству за границу. В телефонном разговоре с одной из подруг Наталья Сметанина рассказала, что после завершения отпуска они планируют забрать дочь-пятиклассницу в Лиссабон. На первый взгляд в этом ничего особенного не было, если бы не одно маленькое обстоятельство. В столице Португалии, в школе, существовавшей при советском посольстве, отсутствовал пятый класс. Прошло еще несколько часов. И у контрразведчиков появился новый факт, усиливший версию о подготовке Сметаниных к бегству на Запад. Вечером их квартиру посетила мать Натальи. С собой она принесла 12 тысяч рублей — по тем временам огромная сумма, — вырученные от продажи машины «Жигули», мебели и ковров.

Два следующих дня не доставили особых забот контрразведчикам. Сметанины вели себя спокойно. А вот 22 августа Сметанин внезапно завелся. Приняв на грудь не одну рюмку, он принялся осматривать квартиру, затем разобрал телефон, видимо, искал «жучки». Ничего не обнаружил. Но на этом не успокоился. Наобум набрал номер телефона и назначил недоумевающему собеседнику встречу на условном месте через 25 минут. На его уловку контрразведчики не поддались и не стали пускать за ним наружное наблюдение, для этого у них имелись другие средства, о которых шпион не догадывался.

Около часа он мотался по городу: резал углы, скакал зайцем по трамваям, троллейбусам и светился в витринах, пытаясь обнаружить за собой слежку. Домой возвратился за полночь, усталый и умиротворенный. Опасения, что контрразведка взяла его под «колпак», не подтвердились. Шпион успокаивал себя тем, что осталось совсем немного до того дня, когда он навсегда бросит «эту страну» и окажется в «свободном мире», где его ждут богатство и слава разоблачителя «тоталитарного режима и козней КГБ». Последнее, что еще держало Сметанина в «этой стране», так это мать. По настоянию жены он решил навестить ее.

23 августа Сметанины отправились на Казанский вокзал. С собой он прихватил очки и футляр. Записная книжка-еженедельник осталась в тайнике. Вскоре ее содержание не составляло тайны для Алексея Молякова и следователя КГБ подполковника В. Агибалова. Это был дневник-исповедь и одновременно «амбарная» книга. В ней Сметанин не жалел худых слов для страны и тех, кто вывел его в люди, а также копил данные на сотрудников резидентуры ГРУ и советского посольства в Португалии, перечислял агентов, сотрудничавших с советской спецслужбой, и многое другое, что несло серьезный ущерб национальным интересам СССР. Записи были обильно пересыпаны язвительными выпадами шпиона в адрес агентов, поддерживавших с ним связь, коллег, руководителей и самой страны. Они стали убийственной уликой против него.

Цинизм Сметанина, не остановившегося перед святым — семьей и втянувшего в шпионаж жену, поразили Алексея Молякова и сотрудников опергруппы, повидавших немало разномастных предателей на своем долгом контрразведывательном веку. Теперь, когда в их руках оказались весомые улики, они торопились пресечь преступную деятельность шпионского «семейного подряда».

27 августа 1985 года на основании имеющихся вещественных доказательств, подтверждающих шпионскую деятельность супружеской пары, Следственный отдел КГБ СССР возбудил уголовное дело в отношении Геннадия Сметанина по обвинению в измене Родине, а в отношении Натальи Сметаниной — по подозрению в недоносительстве об известных ей фактах шпионской деятельности мужа. Операция по их нейтрализации перешла в завершающую стадию.

В тот же день оперативно-следственная бригада вылетела в Татарию, и через несколько часов находилась на железнодорожном вокзале. Чета Сметаниных сидела на чемоданах и ждала поезда. Диктор объявил о начале посадки на поезд «Казань — Москва», и контрразведчики, смешавшись с пассажирами, направились к вагону. Впереди мелькал белобрысый хохолок Сметанина. Он и жена поднялись в тамбур. Несмотря на то что летний сезон отпусков подходил к концу, в купе они оказались одни.

Прошла минута-другая, и суета в вагоне улеглась. Поезд тихо оттолкнулся от перрона и, набирая скорость, устремился на запад. Позади остались пригороды. За окном мелькали живописные перелески, украшенные разноцветьем увядающей листвы. Их сменили уходящие за горизонт бескрайние поля. Уставшее за день солнце полыхающим золотом разлилось по Волге, веселыми бликами прыгало с полки на полку и нежным теплом согревало лица пассажиров.

Сметанины, распихав сумки и чемоданы по углам, переоделись в спортивные костюмы и под убаюкивающий перестук колес предались каждый своим мыслям. Он отсутствующим взглядом смотрел на живописные пейзажи и был равнодушен к ним. Поездка на родину ничего, кроме раздражения, в душе не вызвала. В отчем доме ему все было чуждо. Проглядывавшая из всех углов убогость в последний перед отъездом день стала невыносима. Она преследовала его повсюду: на улицах, больше напоминавших автодром, в магазинах, где орущая толпа ломилась за парой свиных ножек, и здесь, в вагоне с лязгающей над головой верхней полкой.

Все это было чуждо Сметанину. Всем своим существом он находился «там»! Там, где, как ему казалось, не будет сидевших в печенках блата и дефицита, дураков-начальников и завистников-коллег. Там, где у него будет все: вилла на берегу Атлантики, а не деревянная развалюха на берегу Клязьмы, роскошный «мерс», а не дышащий на ладан «жигуль», имя на первых полосах газет и, наконец, гонорар с шестью нулями за сенсационное разоблачения «борца с тоталитаризмом и преступлениями монстра КГБ».

Грохот распахнувшейся двери и стремительное появление в купе крепких суровых парней, изумленно-испуганные лица пассажиров и проводника вагона, растерянно переминавшихся за их спинами, обожгли Сметанина страшной догадкой: «Это провал!» Липкий пот заструился по спине. На лбу выступила холодная испарина. Не лучше выглядела и жена. Она с трудом держалась на ногах. В ее расширившихся от ужаса глазах застыли мольба и страх. Как сквозь вату до Сметаниных доносились слова: «постановление», «арест», «обыск».

Чужие руки по-хозяйски перебирали вещи, прощупывали каждый шов на рубашках, брюках и платьях. Даже туалетные принадлежности не остались без внимания следователя. Обыск подходил к концу и ничего не дал. Сметанин перевел дыхание. Одна улика — очки — находилась на его лице, а другая — футляр для них — лежала в атташе-кейсе. Он все еще надеялся, что и на этот раз пронесет.

И тут пальцы следователя коснулись футляра для очков. Он бросил испытывающий взгляд на Сметанина. У того сдали нервы, и лицо пошло красными пятнами. Прошло еще мгновение. И, к изумлению пассажиров-понятых, в футляре открылась полость-тайник. В нем находились инструкция по связи с американской разведкой в Москве, исполненная на семи листах, шифрблокнот и таблица-заменитель.

Рука Сметанина непроизвольно дернулась к очкам и, едва коснувшись дужки, будто от удара электрическим током, бессильной плетью упала вниз. Этот подарок Нортона «на крайний случай» тогда, в Лиссабоне, он воспринял с иронией и пообещал вернуть в целости и сохранности. Свое обещание ему так и не суждено было выполнить.

Сметанин судорожно сглотнул. Леденящий ком застрял в горле. Перед глазами в бешеном калейдоскопе завертелись искаженное страхом лицо жены, ненавистные физиономии-маски контрразведчиков и… невесть откуда взявшийся Нортон. Тот злорадно хихикал и, подмигивая, рассовывал по карманам тугие пачки долларов. Его, Сметанина, доллары! Они навсегда уплыли из рук, а вместе с ними роскошная вилла с фонтаном и бассейном и крутой «мерс». Все в миг пошло прахом. Впереди Сметанина ждали камера в Лефортовской тюрьме, изматывающие душу допросы следователей КГБ, затем суд, приговор и…

Зияющее дуло пистолета заслонило собой Нортона, жену и, подобно гигантской воронке, втягивало его в себя. Туда, в зияющую бездну небытия. Одно только движение его руки и с чудовищным кошмаром будет навсегда покончено. На это последнее движение у Сметанина не хватило сил. Потухшим взглядом он наблюдал, как пальцы следователя осторожно коснулись левой дужки очков. Послышался еле слышный щелчок и вскрылся второй тайник. В нем лежала крохотная ампула с ядом мгновенного действия — «подарок» Нортона.

Сметанин облизнул губы, превратившиеся в наждак, и амебой расплылся по сидению. Он уже не слышал ни следователя, ни задорной песни студентов, возвращавшихся в Москву с молодежной стройки в соседнем купе. Они, будущие инженеры, даже не подозревали, что рядом с ними завершилась не киношная, а самая настоящая шпионская история. Они жили своими маленькими и большими заботами, радостями и огорчениями, мечтами и надеждами. Это была другая жизнь, в которой Сметаниным уже не находилось места.

До приезда в Москву они так и не сомкнули глаз. С вокзала их повезли не в Лефортовскую тюрьму, как полагал Сметанин, а на квартиру. В нее он поднимался как на Голгофу, подозревая, что там всплывет убийственная улика — еженедельник со шпионскими записями. И не ошибся. Уже безразличным взглядом он наблюдал за тем, как следователи методично осматривали квартиру. Один из них остановился у платяного шкафа, открыл дверцу, и в следующее мгновение в его руке появился тот самый еженедельник!

Собранные контрразведчиками доказательства и признание жены не оставляли Сметанину шансов уйти от ответственности. Под давлением неопровержимых фактов он выдавливал из себя слова, и они тяжелым грузом предательства ложились на весы его совести. Загубленные судьбы десятков негласных помощников, отданных на растерзание чужой контрразведке, и проваленные разведывательные операции советских спецслужб ничем нельзя было оправдать.

На этот раз ТАСС не был уполномочен сообщить общественности о пресечении преступной деятельности двух американских шпионов.

Руководство КГБ стремилось как можно дольше сохранить в тайне от американской разведки провал ее агентов. Это необходимо было для того, чтобы ГРУ могло вывести из-под удара иностранных спецслужб сотрудников резидентуры, их негласных помощников и тем самым максимально локализовать последствия шпионского «семейного подряда».

Следствие по уголовному делу Сметаниных длилось около девяти месяцев. 1 июля 1986 года Военная коллегия Верховного суда СССР, рассмотрев его, признала Г. Сметанина и Н. Сметанину виновными в измене Родине в форме шпионажа, то есть в совершении преступления, предусмотренного п. «а» ст. 64 УК РСФСР, и приговорила:

— Сметанина Геннадия Александровича подвергнуть смертной казни — расстрелу;

— Сметанину Наталью Васильевну с применением ст. 43 УК РСФСР — к пяти годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима с конфискацией имущества, без ссылки.

При определении наказания Сметаниной ниже низшего предела, предусмотренного п. «а» ст. 64 УК РСФСР, суд принял во внимание, что в преступную деятельность она была вовлечена мужем, сама же до совершения преступления характеризовалась положительно, на ее иждивении состоит несовершеннолетняя дочь, а родители Сметаниной нуждаются в помощи.

Так недолгий шпионский «семейный подряд» закончился полным провалом.

Глава десятая

«Камбала», водка, селедка

70-е и начало 80-х годов прошлого века для сотрудников особых отделов КГБ СССР, осуществлявших контрразведывательную работу в Ракетных войсках стратегического назначения (РВСН), на вооружение которых поступала новая боевая техника, выдались крайне напряженными. Две сверхдержавы — СССР и США, борясь за стратегическое превосходство в мире, вкладывали колоссальные материальные и интеллектуальные ресурсы в совершенствование ядерного оружия и носителей к нему.

В СССР шла напряженная работа по созданию межконтинентальных баллистических ракет третьего поколения. В Москве, Самаре, Красноярске, Днепропетровске, Киеве, Харькове и ряде других городов Советского Союза на так называемых закрытых предприятиях в обстановке строжайшей секретности бригады инженеров и рабочих самой высокой квалификации, сменяя друг друга, трудились день и ночь, воплощая конструкторскую мысль в металле.

Наряду с тяжелой ракетой шахтного базирования, получившей на Западе устрашающее название «Сатана» и обладавшей колоссальной разрушительной силой, в РВСН разрабатывались два качественно новых боевых ракетных комплекса (БРК) — подвижный грунтовый «Тополь» и железнодорожный «Скальпель», названный так натовцами за точность попадания боевых блоков в цель. Оба обладали уникальными для своего времени возможностями и являлись последним словом техники.

Исключительная маневренность и надежность в боевом управлении делала их практически неуязвимыми для средств поражения противника, а использование передовых технологий в области систем навигации позволяло производить пуски ракет в кратчайшие сроки и с любой точки маршрута боевого патрулирования. В случае применения противником первым ядерного оружия по стратегическим объектам на территории СССР, в частности по БРК «Сатана», «Тополь» и «Скальпель» в ответном ударе были способны нанести ему непоправимый ущерб. С вводом этих ракетных комплексов в состав РВСН советское военно-политическое руководство получало в свои руки грозное оружие возмездия и потому не жалело материальных и человеческих ресурсов, чтобы опередить США в ядерной гонке.

Масштаб и размах этих работ был сравним с такими масштабными стройками, как БАМ. Поэтому, несмотря на плотную завесу тайны, окружавшую разработку БРК «Тополь» и «Скальпель», отрывочная информация об испытаниях в СССР нового ракетно-ядерного оружия стала достоянием спецслужб США. И они — ЦРУ, а также военная разведка — РУМО — делали все возможное и невозможное, чтобы добыть данные об их конструктивных особенностях и боевых возможностях. Поэтому перед особыми отделами КГБ СССР в частях РВСН, научных институтах и на полигонах не существовало более приоритетной задачи, чем обеспечение сохранности главных секретов БРК.

Один из бывших руководителей военной контрразведки страны, заместитель начальника 3-го Главного управления КГБ СССР генерал-лейтенант Юрий Николаев вспоминал о том времени:

«…В середине семидесятых годов в центре внимания чекистов-ракетчиков находились мероприятия, связанные с контрразведывательным обеспечением перевооружения ракетных войск на изделия третьего поколения, сопровождавшиеся их интенсивными летно-конструкторскими испытаниями и доработками. Суть их состояла в придании межконтинентальным баллистическим ракетам более мощной энергетики, оснащении кассетными боеголовками с индивидуальным наведением боевых частей на отдельные цели. Разрабатывались подвижные ракетные комплексы. Это была, по существу, новая страница в развитии советских стратегических вооружений…

…Планируя свою работу, мы исходили из того, что испытания новых систем ракетного вооружения, составляющих основу боевой мощи страны, неизбежно привлекут пристальное внимание американских спецслужб».

(Ю. Николаев. «Будни военного контрразведчика». Изд-во «Русь», 2005)

Эта оценка оперативной обстановки военных контрразведчиков, складывавшейся вокруг РВСН, нашла понимание и поддержку в руководстве отечественных органов безопасности страны и была отражена в известном приказе Председателя КГБ СССР. Одно его название — «О состоянии и мерах совершенствования контрразведывательной работы в Ракетных войсках стратегического назначения» — говорило само за себя. В нем был определены комплекс организационных и оперативных мер, а также зоны ответственности 3-го и других управлений Комитета по защите РВСН от агентурной и технической разведки иностранных спецслужб.

В своих оценках и прогнозах контрразведчики не ошиблись. Рев ракетных двигателей на южных полигонах — Байконур, Капустин Яр и северном — Плесецк продолжал оставаться в центре внимания спецслужб США, о чем свидетельствовала информация, поступавшая в Комитет по разведывательным каналам. А она порождала серьезную тревогу — в ЦРУ располагали рядом важных параметров, характеризующих боевые возможности БРК «Тополь» и «Скальпель». Каким образом они стали известны американской разведке, на каком участке произошла утечка секретов — это до поры до времени для советских контрразведчиков оставалось тайной.

В небо по-прежнему продолжали взлетать испытательные образцы «Скальпеля», «Тополя» и поражать учебные цели на далекой Камчатке на полигоне Кура. Там их с нетерпением ждали конструкторы и производственники, чтобы на основе изучения телеметрических, аэродинамических и других характеристик проверить надежность функционирования различных систем. В этих испытаниях оттачивались и доводились до совершенства основные, особо охраняемые боевые параметры ракет. Но за то, что их удалось сохранить в тайне от иностранных спецслужб, контрразведчики поручиться не могли. Несмотря на беспрецедентные режимные меры, направленные на защиту секретов БРК, советская разведка продолжала сообщать об утечке информации к американцам. Как отмечал генерал Николаев:

«…Военными контрразведчиками были налажены систематический отбор, учет и тщательный анализ поступающей из различных источников информации, свидетельствующей как о возможной осведомленности, так и о проявлениях заинтересованности иностранных спецслужб к проводимым испытаниям. Работа по защите выделенных секретов согласовывалась с Главным штабом (РВСН. — Прим. авт.) и проводилась в тесном взаимодействии с территориальными органами КГБ, в основу которого закладывался принцип непрерывности контрразведывательных мероприятий на всех стадиях отработки и испытаний ракетно-космической техники, сочетая ее с мерами по усилению режима секретности на научной основе. Совместно с ведущими специалистами конструкторских бюро разрабатывались специальные меры по противодействию иностранным техническим разведкам…». (Ю. Николаев. «Будни военного контрразведчика». Изд-во «Русь», 2005)

В результате системного подхода и анализа информации о деятельности американских спецслужб, направленной на получение сведений об испытаниях ракетной техники и систем ПВО, в центральном аппарате 3-го Главного управления обратили внимание на участившиеся полеты американских разведывательных самолетов типа «Орион» и РС-135 в нейтральных водах над Тихим океаном. На первом этапе их появление напрямую не увязывалось пусками БРК «Тополь», «Скальпель» и «Сатана» — в том районе находилось немало других важных военных объектов, за которыми американская сторона могла вести радиоэлектронное наблюдение.

Время шло, в особом отделе полигона Кура, так же как и в других подразделениях КГБ, находившихся на Камчатке, продолжали накапливать информацию о разведывательных полетах американских РС-135. В отдельные дни, когда наиболее интенсивно проводились пуски ракет, в небе у берегов Камчатки, как правило, дежурило по несколько пар воздушных разведчиков. Анализ статистики этих полетов уже не оставлял сомнений у руководителей особого отдела в том, они напрямую связаны с испытательной деятельностью. Свои доводы они изложили в докладной записке, направленной в 3-е Главное управление. Там их посчитали обоснованными, и на полигон вылетел сотрудник центрального аппарата подполковник В. Служилин.

Вместе с контрразведчиками особого отдела полигона и техническими специалистами он проанализировал сложившуюся ситуацию, а также данные за предыдущие два года наблюдений за полетами американских разведывательных самолетов. В итоге был сделан вывод о том, что их целью являлся радиотехнический съем информации о количестве головных частей, имитаторов боевых блоков, точности их попадания в цель, а также аэродинамических и других характеристик.

Последующий, более тщательный, контроль за полетами американских самолетов-разведчиков подтвердил эту версию и выявил еще одну важную особенность, которая заставила контрразведчиков буквально похолодеть. С завидным постоянством «Орион» и РС-135 появлялись в районе барражирования за час-полтора до падения имитаторов головных частей на полигон Кура. Первая мысль, которая тогда возникла у Служилина и его коллег, была о том, что где-то в Генеральном или Главном штабе РВСН мог затаиться агент ЦРУ или РУМО, сообщавший о времени запусков ракет с Байконура, Капустина Яра или Плесецка. Такая его информированность и оперативность в передаче информации американской разведке заставляла предположить, что, вероятнее всего, он находился в святая святых военного ведомства — Генштабе.

На его поиск были брошены лучшие силы Комитета. Генерал Ю. А. Николаев и его коллеги из других управлений Комитета пришли к следующему выводу:

«…В этой ситуации вопрос установления источника утечки информации о проводимых испытаниях для нас, контрразведчиков, встал со всей остротой. Тщательная проработка и чекистская оценка практики планирования и согласования пусков между министерствами, конструкторскими организациями, главным командованием РВСН и руководством полигонов, реальная динамика испытательных работ, существующий порядок принятия окончательных решений на пуски, а также других особенностей, связанных с подготовкой и осуществлением очередных запусков, давали основания не рассматривать агентурную версию утечки секретов. Она была нереальной. Скорее всего, в данном случае имел место перехват информации техническим путем…»

(Ю. Николаев. «Будни военного контрразведчика». Изд-во «Русь», 2005).

Эту версию утечки информации об испытаниях он доложил первому заместителю начальника 3-го Главного управления генерал-лейтенанту Александру Матвееву. Опытный контрразведчик, в годы войны прошедший суровую школу в Смерше, посчитал аргументы Юрия Алексеевича убедительными — шпионажем здесь действительно не пахло — и согласился с его выводами.

Из них следовало: о сроках и времени пуска ракет американская разведка могла знать из радиоэлектронного перехвата телефонных разговоров, ведущихся военными и гражданскими специалистами по каналам засекречивающей аппаратуры связи (ЗАС). В силу своих конструктивных особенностей она не обеспечивала гарантированную защиту передаваемой по ее каналам информации, а при тех технических возможностях, что имелись у американской разведки, ее перехват и расшифровка могли осуществляться в режиме текущего времени и затем «выстреливаться» на спутник. Становилось понятно столь оперативное появление в районе полигона Кура разведывательных самолетов.

Но версия военных контрразведчиков об электронном характере утечки информации по испытаниям ракет требовала фактического подтверждения. Опираясь на проведенные специалистами лабораторные исследования, генерал Николаев и подполковник Служилин по указанию Александра Ивановича Матвеева подготовили письменную информацию командованию РВСН. Изложенные в ней доводы убедили главкома генерала армии Владимира Толубко, а потом и руководство Генерального штаба в необходимости осуществления масштабных организационно-технических мер, направленных на выявление канала утечки секретных сведений и надежную его защиту.

По мнению Юрия Алексеевича:

«…Военным руководством сообщение было оценено как весьма серьезное. В соответствии с принятым решением, выделенными офицерами-операторами Главного штаба с нашим участием был спланирован и проведен ряд экспериментов, суть которых сводилась к передаче на «Куру» обычным путем дезинформационных сведений о пусках, которых в действительности не было. Американцы прилетали как всегда. В других случаях, когда команды передавались только шифром, самолеты не появлялись. Это убеждало в том, что утечка происходит за счет линий связи, слабо защищенных аппаратурой временной стойкости. Однако ввиду большой протяженности линий связи поиск и обнаружение конкретного места съема информации затягивались…»

(Ю. Николаев. «Будни военного контрразведчика». Изд-во «Русь», 2005)

Охота на американскую «Камбалу» — такое кодовое название получила эта операция — была взята на личный контроль руководством КГБ СССР. В 3-м Главном управлении в срочном порядке приступили к разработке оперативных и организационно-технических мер, направленных на ограничение возможностей американской разведки по получению информации об испытаниях ракет. Тем не менее, несмотря на то что значительная часть переговоров, связанных с подготовкой и проведением пусков на полигоне Кура, теперь велась с помощью шифрованной связи, РС-135 по-прежнему, правда, уже не с такой частотой, продолжали появляться в небе у берегов Камчатки.

Прекратить пуски ракет и тем самым сорвать программу поставки в войска ракетных комплексов ни командование РВСН, ни тем более руководители военной контрразведки не имели права. Решение о сроках испытаний и постановке БРК на боевое дежурство принималось на самом верху — в Политбюро ЦК КПСС. Только оно было вправе их отменить или перенести на другое, более позднее время. Закрыть же небо от электронных щупальцев американской разведки непроницаемым щитом — таких возможностей ни военные, ни технические специалисты не имели. Оставался единственный выход: как можно скорее отыскать электронного «жука», который исправно снабжал информацией американскую разведку.

В этих целях в 3-м Главном управлении была создана оперативная группа во главе с генералом Николаевым. Впереди ее ждала кропотливая, требующая большого терпения и выдержки работа. С помощью технических специалистов контрразведчикам предстояло обследовать десятки тысяч километров линий связи — от стынущего в холодах Плесецка, изнывающих от невыносимой жары Байконура и Капустина Яра и до Куры. И не просто обследовать, а буквально «процедить» каждый метр кабельных линий, чтобы отыскать электронную закладку американской разведки, которая, присосавшись к ним, скачивала информацию, и потом «выстреливала» на спутник.

Эта работа дополнительно осложнялась еще и тем, что, как отмечал Юрий Алексеевич: «…На некоторых участках линий связи проложенных кабелей не имелось, ввиду чего применялись радиорелейные вставки, где информация реально могла перехватываться с помощью спутника. Нельзя было исключать и непосредственного подключения где-либо к кабелю, особенно на подводном его участке, на дне Охотского моря…»

День за днем, километр за километром оперативно-технические группы КГБ и Министерства обороны тщательно обследовали линии связи и упорно продвигались на восток. Мимо их внимания не проходила ни одна подозрительная мелочь — радиоэлектронная закладка могла быть закамуфлирована под что угодно. Ею мог оказаться «пенек», поставленный вблизи пункта ретрансляции или усиления сигнала. Кстати, один такой радиоэлектронный «пенек» незадолго до этого был обнаружен в Подмосковье, вблизи пункта боевого управления системой ПВО. Имел он американское происхождение.

Поэтому с особой тщательностью поисковые группы обследовали каналы связи в европейской части страны, в районах, открытых для посещения иностранцами. В штабе розыска электронной закладки обоснованно полагали, что именно там было наиболее вероятно ее нахождение. Проведенное в спецлабораториях исследование подмосковного радиоэлектронного «пенька» показало, что его установка и последующее техническое обслуживание требовали специфических и глубоких знаний. Выполнение такой сложной задачи где-нибудь в Омской или Иркутской области вряд ли было по силам даже самому подготовленному агенту — ее могли решить только специалисты, имевшиеся в посольстве США в Москве.

Такой вывод, подкрепленный оперативной практикой самих контрразведчиков, позволил значительно сузить район поиска радиоэлектронной закладки. Основываясь на нем, группа генерала Николаева подняла из архива данные на все поездки сотрудников американского посольства — в первую очередь тех, кто подозревался в проведении разведывательной деятельности, — совершенные за последние два года по территории СССР. Путем сопоставительного анализа маршрутов их движения и прохождения каналов связи были выделены те места, где они пересекались.

Казалось бы, такой подход являлся наиболее оптимальным, но ожидаемого результата он не принес. Европейская часть страны оказалась чистой от американских «жучков». По мере того как направление поиска все дальше смещалось на восток, все меньше оставалось надежды у Юрия Алексеевича и его подчиненных на удачное завершение этой необычной даже для них операции. Пессимисты грешили на то, что закладку проморгали, предлагали вернуться в исходное и все повторить с начала. Оптимисты не теряли надежды и стояли на том, что не следует шарахаться из стороны в сторону, а необходимо последовательно продолжать дальнейший поиск.

В конце сентября 1981 года поисковые группы вышли на берег Охотского моря. Перед ними вздымалась и пенилась седыми барашками безбрежная морская даль. В ее толще по дну пролегал последний участок магистрального кабеля связи. Времени на поиск оставалось в обрез — настала глубокая осень. Холодные дожди сменялись шквалистыми ветрами и свирепыми штормами. В этих условиях предстояло обследовать участок дна протяженностью несколько сот километров — от пункта Оха-Ола вблизи Магадана и до Усть-Хайрюзово на Камчатке.

К работам были привлечены значительные силы и средства: специальные суда Краснознаменного Тихоокенского флота и ряда гражданских организаций, имевших в своем распоряжении гидролокаторы, телевизионные системы и другие средства подводного оптического и акустического обнаружения. Наряду с ними задействовались специальные автономные глубоководные аппараты, а также опытные водолазы из отряда гидронавтов.

Наступившие холода и непогода зачастую вынуждали контрразведчиков, военных моряков и гражданских специалистов трудиться в условиях, связанных с риском для жизни. И чем меньше оставалось километров необследованной кабельной линии, тем труднее становилось работать. С севера все чаще налетали снежные бураны и приносили с собой леденящее дыхание близкой зимы. Море, сердито хмурясь, не спешило открывать своих тайн и, лишь на короткое время смилостивившись над упорством людей, позволяло заглядывать в свои глубины…

День 20 октября 1981 года мало, чем отличалось от предыдущих. С утра с материка подул ветер и разогнал низко нависшие над морем свинцовые тучи. К девяти часам проглянуло тусклое осеннее солнце, горизонт прояснился. На борту кабельного судна Краснознаменного Тихоокеанского флота «Тавда» все пришло в движение. Команда и отряд гидронавтов спешили воспользоваться погодным «окном» и обследовать один из последних участков кабельной линии. Он находился в нейтральных водах на расстоянии полусотни километров от камчатского побережья и залегал на глубине около 80 метров.

Судно снялось якоря и выдвинулось в район поиска, чтобы обследовать последний участок в многокилометровом пути группы генерала Николаева. На экране монитора оператор наблюдал ставшую уже привычной серую унылую картину морского дна. Прошла минута-другая — и вдруг его внимание привлекли два размытых силуэта, выпадавшие из общего рельефа. Они находились неподалеку от кабеля и напоминали собой обрезки труб большого диаметра. Капитан, команда и старший оперуполномоченный особого отдела КГБ Краснознаменного Тихоокеанского флота капитан 3-го ранга Васильев, работавший на борту в составе оперативно-поисковой группы, собрались у монитора и, затаив дыхание, следили за действиями оператора.

Тот легкими движениями, едва касаясь рукоятей, управлял манипулятором и метр за метром со всех сторон тщательно обследовал загадочные предметы. На экране они то росли, то уменьшались в размерах. Вскоре уже ни у кого не было сомнений в их искусственном происхождении. Все еще не веря в удачу, капитан корабля и Васильев с нетерпением ждали, что скажут ушедшие на глубину водолазы.

Мучительно тянулись минуты ожидания. Горизонт на севере начала затягивать сизая дымка, ветер усилился и сердитой волной ударил в правый борт корабля. Море снова налилось свинцом и вспенилось седыми барашками. Васильев бросал нетерпеливые взгляды то на часы, то на место, где водолазы ушли под воду. Наконец среди волн проглянул серебристый шар, тускло блеснули окуляры, и в следующее мгновение победно взметнувшаяся вверх рука водолаза сказала ему все. Трудно передать эмоции, что владели в тот момент Васильевым и остальными участниками операции. В далекой Москве на Лубянке, несмотря на поздний час, не покидали кабинетов и, сгорая от нетерпения, ждали результатов обследования «Камбалы».

Но здесь лучше предоставить слово самому Юрию Алексеевичу:

«…20 октября 1981 года кабельное судно КТОФ «Тавда» обнаружило в нейтральных водах, в 60 километрах от камчатского побережья, на глубине 84 метра автоматическое разведывательное устройство, названное «Камбалой». Находясь на некотором отдалении от нашего кабеля, оно было соединено с ним кабельными отводами с помощью захватывающих устройств, что обеспечивало индуктивным путем съем разведывательной информации и автоматическое отсоединение от кабеля в случае его подъема на поверхность. Со дна было поднято два больших идентичных цилиндрических металлических контейнера длиной 5,5 метра, диаметром 1,2 метра, весом около 7 тонн каждый, два малых цилиндра длиной 40 сантиметров, весом 15 килограммов, комплект антенн, четыре катушки с кабель-тросом длиной 150 метров и другие предметы…»

За сухими строчками воспоминаний генерала Николаева на самом деле стояла колоссальная — как в психологическом, так и в техническом плане — работа. Эта «Камбала» в американской стае имела порядковый номер 9. Запущенная в мировой океан, чтобы охотиться за чужими секретами и тайнами, она вполне могла таить не один смертельно опасный для водолазов сюрприз. Предыдущий «улов» российских военных моряков обернулся трагедией: в период арабо-израильского конфликта на Ближнем Востоке в 1974 году на кабеле связи также была обнаружена аналогичная электронная закладка. При ее извлечении сработало взрывное устройство, унесшее жизни двух человек…

Об этом хорошо помнили в оперативном штабе поисковой операции. Поэтому, когда улеглась первая радость от находки, перед руководством встал ряд сложнейших задач. Они носили не только чисто технический характер, связанный с подъемом «улова» на борт «Тавды», но и требовали принятия особых мер по обеспечению собственной безопасности и исключению человеческих жертв.

Прошла ночь, и как только наладилась погода, под воду ушли водолазы из числа специалистов минно-взрывного дела. Они тщательно обследовали каждый сантиметр «Камбалы». На этот раз обошлось без опасных сюрпризов. Видимо, американцы были абсолютно уверены в том, что новая суперсовременная радиоэлектронная «рыба» окажется не по зубам советской контрразведке, и просчитались.

«Улов» превзошел все ожидания: мало того, что спецслужбы США утратили возможность безнаказанного получения секретной информации, но им был еще и нанесен существенный материальный ущерб в несколько сот миллионов долларов — такова была стоимость электронной начинки «Камбалы». К тому же ее уникальное оборудование, в дальнейшем переданное в руки советских специалистов, существенно помогло ускорить работы по созданию аналогичных систем.

По воспоминаниям Юрия Алексеевича, «Камбала» для того времени была последним словом техники:

«…Устройство оказалось аппаратурой совершенно нового типа и включало в себя: ядерную энергетическую установку со сроком службы до 25 лет, дополнительные аккумуляторы, электронную программированную систему обработки перехватываемых сообщений, 120 магнитофонов по 64 записывающих дорожки, рассчитанных на 125 суток непрерывной работы, гидроакустический маяк, предназначенный для наведения водолазов на себя с расстояния до пяти километров. На блоках имелась надпись: «Собственность правительства США, были пробиты серийные номера изделий, в частности, цифра «9»…».

Эту потерю в американских спецслужбах долгое время связывали с переходом на сторону советской разведки дежурного офицера по связи в штабе командующего подводным флотом США Джона Уокера. Потом в ЦРУ грешили на других, разоблаченных советских агентов. Как бы там ни было, им пришло смириться с утратой «Камбалы» и довольствоваться бутылкой водки и хвостом селедки. Контрразведчики не были кровожадны, и чтобы американцам было что с горя выпить и чем закусить, отправили на дно Охотского моря свою «закладку».

Content

Николай Лузан
Контрразведка. Тайная война

Глава первая Особый отдел начинает и выигрывает

Глава вторая Последний прыжок самурая

Глава третья Несостоявшееся «сватовство» обер-лейтенанта Биттига

Глава четвертая Капкан для «Арийцев»

Глава пятая О нем доложили Сталину

Часть I Огонь, вода и медные трубы разведчика Прядко

Часть II Долгий путь домой

Глава шестая Две истории дневника полковника Бойе

Глава седьмая «Весна» на нашей улице

Часть I Повторный штурм Берлина

Часть II Операция «Весна»

Глава восьмая Некто Иванов

Глава девятая «Семейный подряд»

Глава десятая «Камбала», водка, селедка