Ирина Белояр

Вулкан проснулся, бэйби

Играйте, оркестры, звучите и песни, и смех,

Минутной печали не стоит, друзья, предаваться.

Ведь грустным солдатам нет смысла в живых оставаться,

И пряников, кстати, всегда не хватает на всех.

Булат Окуджава

«С зелеными волосами ты была лучше.

И вообще, раньше выглядела лучше. Дело не в морщинах, которые тебя так пугают. Они — далеко не единственное, что тебя пугает теперь. Морщины появились оттого, что ты все время чего-то боишься.

Рядом с тобой и я таким же стану. Невозможно, с головой погружаясь в человека, выныривать сухим.

Ухожу. Справляйся с этим, как знаешь: подавай в розыск, обращайся к психотерапевту. Можешь позвонить моей маме и рассказать, что ее сын — говно. Она поверит. Это не помешает ей радоваться жизни. А мне все равно, я не к маме ухожу.

И не к той, о ком ты подумала. У нее вообще никогда не было зеленых волос, и постареет она еще раньше тебя.

И на Гею мне теперь тоже нельзя… Короче — неважно, где меня искать, потому что искать не нужно.

А помнишь… Нет, не помнишь, разве что во сне. Тебе не стирали память, сама все стерла. Остался один-единственный шаг до той самой кабинки…»

1

Однажды двоих увели. Без объяснения причин. Я стоял на краю плато, по-утреннему заторможенный. Смотрел, как уводят Тину и Мартина, и ничего не понимал. Кое-кто из наших слышал рокот аэрокара, но не сообразил, что это такое. Кары над нами летают нечасто, а утром трудно соображать.

Позже мы гадали: куда, почему, зачем увели ребят. Глядели вдаль, в сторону города — туда? Глядели в небо — а может, даже туда? Открылись какие-нибудь древние грехи? У Мартина они были, но ведь срок давности уже вышел. А у Тины не могло быть никаких грехов. Девушки из богатых семей мошенничать не умеют.

Нет. Просто взяли первых попавшихся. И меня могли взять, если бы стоял метров на сто ниже. Может, еще вернутся. За остальными.

Если решили очистить территорию — почему не сказали официально: ступайте подальше, ребята? Года три назад мы этого всерьез опасались, когда на краю нашего плато выросла буровая вышка. Обошлось. Не набурили ничего интересного, демонтировали конструкцию и убрались восвояси. Что же теперь-то случилось?

Три дня мы мучились неизвестностью. Идти в город, выяснять — страшно. Но иначе — сидеть тут, дрожать, как зайцы, переживать за друзей и дожидаться, пока нас всех потянут неизвестно куда, аки телят на убой…

* * *

Началось все гораздо раньше. На Земле. Тогда СМИ вопили во весь голос о серьезной социальной проблеме, о молодежи, которую общество вот-вот потеряет. А усиленные наряды полиции всеми правдами и неправдами выкуривали эту самую молодежь из-под мостов, из подвалов, с чердаков. Газами, дубинками, электрошокерами разгоняли загородные стойбища, шныряли по вагонам поездов в поисках беглецов на природу… Мы никого не обижали, просто хотели жить сами по себе. Не становиться шестеренками общественного механизма. Но на Земле не было ни одного места, где этот самый механизм не добрался бы до нас и не проехал по нашим костям. На Земле не осталось ни одного клочка ничейной земли.

Не помню, кто из нас предложил драпать в космос. Поддержала вся тусовка. Многие отвалились позже — слишком большим потом давалось начинание. Мы работали везде, где могли и кем могли — от уличных зазывал до проституток. Клянчили деньги у родителей (кто побогаче), воровали (кто умел). Я почти не помню то время, оно прошло в тумане и в полусне. Но грела цель: заработать право жить бесцельно.

Так прошло около двух лет — почти без приводов и электрошокеров. От огромной тусовки осталось тридцать три человека, остальные сдались и позволили себя «интегрировать» в шестереночную структуру.

Когда самый младший из нас достиг совершеннолетия, наша команда была готова лететь.

Мы заблаговременно навели справки о внеземных колониях. Привлекательнее всех выглядела Гея. Несколько сотен колонистов (на момент нашего прибытия — несколько тысяч, спасибо за дезинформацию тем, кто якобы регулярно обновляет справочные данные). В изученных районах — мягкий климат, сезонные перепады температур невелики. (Только нам почему-то не повезло. В первую же зиму двое ребят умерли от пневмонии.) Но главное — и это, к счастью, оказалось правдой — колониальные власти не возражают против вольных поселенцев, при условии, что те подписывают декларацию о лояльности.

Мы подписали и в тот же день покинули город.

Шли недели две по каменистой равнине, заросли обходили стороной. В конце концов, облюбовали невысокое плато, забрались на него и стали жить.

Поначалу обретались в палатках. Через пару лет палатки превратились в лохмотья, но к тому моменту было все равно. Летом спали вповалку вокруг кострища, в любую погоду — на плато дожди теплые, легко привыкаешь. Осенью перебирались в огромную пещеру на склоне.

Еще через пару лет износилась вся одежда, остались нагишом. Но и это уже никому не мешало.

Выращивали кукурузу. Сперва посеяли и другие привезенные семена, но прижилась почему-то только кукуруза. Охотились на местных куропаток (они, разумеется, не куропатки, но тоже выскакивают прямо из-под ног) и леммингов (которые не лемминги, но похожи на земных грызунов как родные). В озерце на плато ловили рыбу. Собирали травы и ягоды, которые казались съедобными. Из-за этих экспериментов трое загнулись от отравления.

Одного укусила змея. Отсасывали яд всем миром, но парня не спасли.

Жизнь, похожая на песенку про десять негритят. Гея не хотела принимать чужаков, требовала человеческих жертв.

Тогда же мы потеряли еще шестерых: ребята сломались, подались обратно в город. Где они сейчас, я не знаю.

Позже-то нас ни змеи, ни тарантулы не беспокоили. Объяснение простое: ползучая фауна не выносит дым терновника (он не терновник, но мы его так назвали). И близко не подходит к человеку, провонявшему этим дымом.

Осталось нас двадцать один. Девушек меньше, чем парней, но это никому не мешало. Все были со всеми. Я не чувствовал ревности, когда заставал любимую с другим парнем. Присоединялся третьим.

Контрацептивы кончились, и мы боялись, что кто-нибудь из девчонок залетит. Акушеров среди нас не было, только один недоученный парамедик… Обошлось. Благодаря тому же терновому дыму.

Этот дым — отдельная тема.

У многих в запасе была травка, но она так и не пригодилась. Как-то раз мы запалили терновник. Древесина здорово дымила и резко воняла, но зато через час-другой у всей группы приключилось сатори.

Тот первый вечер я почти не помню. Осталось только ощущение собственного могущества и всепоглощающей космической радости. А позже… позже чего только не было. Мы различали цвета и оттенки самых невообразимых спектров, видели окружающую панораму сквозь стены пещеры, воспринимали звук на ощупь, а цвет — на запах. Нам было горячо даже зимой в снегу. Купались в озерце, а вода вокруг кипела. Ощущали все оргазмы сразу — свой, партнера и друзей, пыхтящих поблизости. Читали мысли друг друга. Слышали голоса существ из далеких галактик, а иногда даже — голос Бога…

Наутро мир становился плоским и черно-белым, но этим и исчерпывался отходняк. Никто не слабел. Напротив, набирали форму. Рос иммунитет. Безболезненно ели даже то, чем травились раньше… Как-то вечером, когда сатори еще только подкрадывалось к сознанию, моя Инга задумчиво сказала: «Ребята, а ведь это не кайф. Это что-то совсем другое». Оно и было другое. Гея приняла нас в свое лоно, а терновник послужил посредником.

Так или иначе, к утру настроение портилось. Просыпались, смотрели на плоский мир и утешали себя тем, что он все-таки лучше Земли. Отправлялись на промысел или ухаживать за посевами. Работали тупо, сквозь сон. Просто жили.

А потом у нас забрали Мартина и Тину.

* * *

Идти в колонию вызвались я и Тим. Сделали набедренные повязки из палаточных останков и отправились в путь.

Колонисты при виде нас столбенели и долго пялились вслед. Будто два василиска шествовали мимо людей, оставляя за собой галерею застывших фигур. Фигуры вынуждали нас посмотреть на себя со стороны: почти голые, нестриженые и небритые, неандертальцы в первозданном виде.

Дежурный полисмен в участке нам ничего толком не сказал, отправил за информацией в клинику. Мы двинули туда. В мозгах у меня крутились картины одна страшнее другой: Тине и Мартину прививают смертельные вирусы, имплантируют раковые клетки, режут на органы…

Санитар в приемном покое оказался не более информирован, чем коп. Да, были здесь, теперь нет. Сегодня утром на Землю улетели. — Куда?! — Доктор Колли вам все объяснит. Правое крыло, экспериментальный центр.

— Ну и фамилия у доктора, — на ходу заметил Тим. — У нас собака была такая — колли.

— Похоже, он и есть собака. Вернее, сука.

Доктор оказался первым и единственным, на кого приход неандертальцев не произвел убийственного впечатления. Не предлагая кресел, выслушал наши претензии и снова обернулся к компьютеру. Продолжил беседу, не отрываясь от трудов праведных.

— В двух словах. На Земле разработали новую методику психологической реабилитации людей с серьезными личными проблемами и асоциальных элементов — наркоманов, преступников. Подробно рассказывать не буду, все равно не поймете. Новый метод многократно апробировался на обеих группах пациентов. Пришла очередь испытать его на отморозках вроде вас. Нонконформизм в запущенном виде и в массовом масштабе, на Земле такого уже нет.

Ясно. Кто не сумел вырваться на волю — подались в наркоманы и преступники.

— Вы хотите сказать, — медленно начал мой друг, — что ребят отправили на Землю в качестве подопытных животных?

— Да, если вас устраивает такая формулировка, — спокойно ответил док, и как бы между делом (но вполне демонстративно) нажал кнопку на пульте «охрана».

Трус.

Конечно, хотелось набить морду. Даже больше: вышвырнуть с третьего этажа башкой вниз. Но если Тина и Мартин действительно уже в космосе, чего мы добьемся, устраивая дебош в клинике? Лишних приключений на свою задницу. И ладно бы только на свою…

— Беспокоиться не о чем, — примирительным тоном заявил Колли, выстукивая что-то на клавиатуре. — Вреда вашим друзьям никто не причинит. Напротив, из них наконец-то сделают людей. Хомо сапиенс.

— Разве закон о самоопределении личности уже не действует? — неестественно ровным голосом спросил Тим.

В кабинет вошли двое плечистых молодцев, и Колли осмелел. Откинулся на спинку кресла, расхохотался:

— Вы — личности?! Побойтесь бога. Отбросы цивилизации, мусор. Обезьяны выглядят пристойнее. Ради чего вы существуете? Пожрать да потрахаться? У вас и бабы-то бесплодные, сама природа отвернулась от такого позорища. О правах заговорили! С какой стати на вас должны распространяться законы общества, если вы не члены общества?

Тим поджал губы:

— Юристы так же думают?

— А ты с ними сам поговори, — опомнился док и прекратил ржать. — Я — что? Частное лицо. Допустим, наделенное некоторыми полномочиями. Но, черт возьми, могу я в кои-то веки высказать свое эмоциональное мнение?

— Да уж высказали, — криво усмехнулся мой друг и потянул меня за локоть. — Пойдем отсюда, Кир. Опоздали. Кабы вчера…

— Погоди. Доктор, только честно. Чего нам теперь ждать? Заберут всю группу и отправят на… переформатирование мозгов?

— Кому до вас дело, — раздраженно отмахнулся Колли. — Экспедиция дороже встанет. Образцы нужны были, всего лишь. Так что — жрите, трахайтесь и чего у вас там еще общественно-бесполезного. И покиньте, наконец, мой кабинет. Пахнет неприятно.

— Чувствуешь какой-нибудь запах? — спросил меня Тим.

— Вроде, нет.

— Принюхались, значит, — пожал плечами мой товарищ.

Под конвоем плечистых ребят мы покинули экспериментальный центр и вышли на улицу. Путь был печален, будто возвращались с похорон.

— Как думаешь, имеет смысл искать юриста?

— Ты и сам так же думаешь.

— Сделать морду кирпичом, потребовать справедливости…

— И добиться ее лет через дцать. За это время из ребят сделают хомо сапиенсов.

— А коммуну разгонят под каким-нибудь благовидным предлогом.

Мы двигались к окраине города, и мне хотелось выть. Из-за собственной трусости (даже если она именуется благоразумием), из-за несправедливости и незащищенности, из-за того, что ничего уже не поделаешь и никого не спасешь, из-за того, что жизнь наша распрекрасная опять скурвилась, тварь…

— Несколько лет казалось, что мы вырвались оттуда, — уныло проговорил Тим.

— Казалось.

— Жалко ребят.

— Жалко.

— Да скажи хоть что-нибудь, эхо мое!..

Я подавил свою беспомощную ярость. Обнял друга за плечи:

— Многих мы потеряли еще на Земле. Они тоже хотели на свободу, но не хватило сил. Нескольких похоронили уже здесь. Эти сумели вырваться, но потом везуха кончилась. У Тины и Мартина везуха длилась гораздо дольше, но теперь кончилась тоже. Завтра это случится с тобой или со мной, и необязательно по милости Земли. Судьба.

— Судьба, — тяжело вздохнул Тим.

— А сейчас мы идем домой.

— Домой…

Теперь он стал моим эхом.

Обратный путь всегда короче. Первые полдня мы еле плелись под грузом своей беды, зато оставшаяся дорога просвистела у нас под ногами за четверо суток. Мы останавливались лишь тогда, когда кромешный мрак накрывал равнину. Ночевали сидя, спина к спине. Часа через три, как только беспросветная тьма давала первую трещину, просыпались и двигались дальше. Почти не разговаривали.

На меня снизошла отрешенность. Казалось, я выскочил из собственного тела и наблюдаю двух ходоков со стороны. Идут ровно, плавно, и — будто бы на ногах у них крылатые сандалии. Так выглядели античные боги — нагие, бородатые, длинноволосые…

Только у подножия плато мы вдруг сообразили, что за весь обратный путь ни разу не догадались перекусить. Вау! Мы не обезьяны, куда круче — верблюды!..

Это была потрясающая новость. Страх неудачной охоты или бедного урожая больше не преследовал нас, отныне и никогда.

* * *

Мы вообще перестали бояться себя и природы. Что бы ни произошло — как с гуся вода. Сломается рука или нога? Нет проблем, сама срастется. Укусит какая-нибудь тварь? Отравится. Холодно или жарко? А что это такое?..

Терновник стал для нас всем. Врачом, кормильцем, обогревателем и кондиционером.

И — Учителем.

Как-то утром я открыл глаза и обнаружил, что мир цветной. Солнце шпарило с небес, костер не горел, но вместо черно-белой картинки — совершенно невообразимое разноцветье… Потрясенный, я отправился бродить по склону, любоваться красками. Бродил то ли много часов, то ли много минут, пока не услышал мысленный приказ товарищей: «Ждем». Вернулся. Ребята стояли вокруг кострища и держались за руки. Я подошел последним и замкнул окружность. Чья-то мысль зайцем поскакала из одной головы в другую: «Вулкан просыпается!» Температура наших тел начала стремительно расти, кожа стала искрить, затем появилось открытое пламя, и от этого пламени занялся терновник в центре круга.

На следующее утро мир опять оказался цветным, и теперь так было всегда. Мы породнились со своим добрым духом, стали его частью.

Несколько месяцев кряду продолжалась удивительная ментальная пульсация. Сначала наши сознания разбегались в разные стороны, подобно звездам: Вселенная расширялась. На краю всего сущего мы были изолированы друг от друга и могли общаться только словесно. Потом начинался центростремительный период, и в конце его все девятнадцать человек становились единым целым… Дольше всех во время центробежного полета в моем сознании оставалась Инга. Когда исчезала и она, пуповина обрывалась, и я ощущал, что рожденный человек слаб и грешен.

На краю всего сущего я по-настоящему уверовал в Бога. Я его там видел.

* * *

На плато приземлился кар. Из кабины вылезли мужчина и женщина. Он в стильном костюме, она в шикарном платье.

— Ни фига себе… Адресочек не перепутали?

— Может, нас уже туристам показывают? К вашим услугам сафари на терновом плато. Охота на леммингов. В районе также водится человек неразумный. Внимание! Популяция уникальна, охраняется законом.

— Твоими бы устами…

Парочка двигалась в нашу сторону. Шли неуклюже. Каблуки у дамы застревали между камнями. Кавалер пытался ее поддержать, но спотыкался сам.

— Да, здесь вам не Бродвей…

— А давайте отойдем метров на сто, пусть еще помучаются!

Наконец, гости доползли, остановились и перевели дух.

— Привет, ребята.

Челюсти у нашей команды синхронно отвисли.

Тина и Мартин. Собственной персоной.

* * *

— …вот так. Мы наконец-то прозрели, сумели оценить заблуждения своей прежней жизни и отпустить их. Ребята, это такой кайф — понять, какие перспективы тебе открываются!

Тина сияла. Они оба сияли, как два свеженачищенных унитаза. Взахлеб рассказывали: на Земле теперь так хорошо, лозунг «все для человека» наконец-то воплотился в жизнь, экология на высоте, психология — сами видите…

Мы видели. Два пузыря с кипучей энергией. Жизнерадостность — нет, не натужная. Только противоестественная. Улыбки — нет, не фальшивые. Только идиотские. Было похоже — ребята искренне верят в то, что говорят. Было похоже — ребята напрочь разучились критически мыслить. Может, это новая разновидность лоботомии?

— А к нам зачем? — поинтересовался Алекс.

— Повидаться! — обрадовано заявила Тина. — У нас с Мартом теперь цель: добиться, чтобы как можно больше людей обрели смысл жизни. Решили начать с друзей.

— Миссионеры, значит… А что, на Земле смысл жизни уже у всех есть?

— Нет еще, но там очень многие занимаются проблемой. Наша задача — несчастные люди в колониях.

— Так вы эту машинку для ликвидации мозгов на Гею привезли?

— Ребята, ваш скепсис — от неведения, — вклинился Мартин. — Если бы вы знали, какой это кайф…

— Уже знаем, Тина только что сказала. Так как насчет машинки?

— Если ты имеешь в виду кабинки счастья — нет, не привезли.

— Слава богу.

— На самом деле, это очень скверно. Потому что несчастные люди вынуждены тратить средства на перелет до Земли. Но, увы, транспортировка аппаратуры во внеземные колонии нерентабельна. Даже на Земле в удаленных провинциях ставить кабинки дорого и неоправданно.

— Повезло провинциалам.

— На Земле вдали от мегаполисов работает другая версия программы, ее высылают по электронной почте после заочного собеседования с пациентом. Менее эффективно, к сожалению.

— Ага. Выпрямляет не все извилины, только половину.

…Похоже, их ничем не проймешь. Уж как мы над ними ни издевались — все мимо. Это не просто лоботомия. Вместо удаленных частей мозга ставят своеобразный экран, от которого отлетает весь негатив…

— У вас нет оборудования, а у нас нет денег на перелет до Земли. Что делать?

— Не проблема. Колонистам предоставляется кредит с рассрочкой, под проценты. Есть разные варианты: рассрочка на год, на три…

— Серьезно? Летать теперь можно в кредит?

— В рамках проекта психологической реабилитации — да. Достаточно поручительства официальных представителей концерна «Вижу цель». К примеру, на Гее представители — мы… Правда, находятся люди, которые злоупотребляют этой возможностью. Совершают перелет в кредит, а от реабилитации потом отказываются.

Коммунары дружно расхохотались.

— Чему радуетесь? Гуманный проект терпит убытки по вине нечестных людей. Из-за этого концерну пришлось пересмотреть кредитное соглашение, ввести дополнительный пункт. Теперь порядочные клиенты видят, что им не доверяют…

Даже эти слова были произнесены с идиотской улыбкой. Гуинплены, е-мое…

Надо же так изуродовать людей. Лучше загнуться от пневмонии или отравиться незнакомыми грибами. Лучше утонуть на отмели или быть съеденным куропаткой… Смешно, грустно и дико. Невозможно было не издеваться над этими созданиями, они каждой своей фразой провоцировали очередную колкость. Но ведь это наши ребята. Наши покойные друзья. Из уважения к их памяти стоило быть милосерднее.

Не получалось.

— Конечно, убытки — ничто в сравнении с пользой, которую приносит людям программа реабилитации. Сколько покалеченных судеб восстановлено, — вдохновенно продолжал Мартин.

Все время разговора Инга сидела молча, лишь изредка переводила изучающий взгляд с одного гостя на другого. Тина трижды одернула платье. Несколько раз пригладила волосы. Наконец, не выдержала:

— Что ты на меня так смотришь?

— Знаешь, вы с Мартом выглядите гораздо старше нас.

— Ну, да, мы повзрослели. А вы, — Тина улыбнулась еще шире, — так и остались детьми. Все в песочек играете.

Вечером, когда добрый дух терновник только начал просыпаться, мы сидели у костра. Грустные и подавленные.

Возможно, в этот день все заразились какой-то гадостью. Возможно, у кого-то не хватило иммунитета перебороть болезнь. Первой не выдержала Инга:

— Ребята, в нашей жизни есть смысл?

Вопрос риторический. Наша жизнь меньше смысла, который ее наполняет. Наша жизнь закончится раньше, чем ее смысл.

— А цель у нас есть?

Пробудившийся дух терновник изогнулся в знак вопроса.

— У нас есть цель, люди, — закончила Инга. — Отомстить за ребят. За то, что сделали с ними. Доказать этим ублюдкам, что они говном были, есть и останутся. Пусть дерьмо плавает в дерьме. Пусть оно больше никогда не суется в наш мир.

Набравший силу дым изобразил сразу три вопросительных знака.

«Как???»

— Вулкан проснулся.

Это прозвучало, как стартовый выстрел у беговой дорожки. Как кодовое слово постгипнотической установки. Как расстрельное «Пли!»

Дух-терновник обнял своих детей. Мысли и чувства стали общими. Вулкан выплюнул первую порцию камней.

Поток лавы скатился вниз по склону плато и устремился от подножия к городу. Шел со скоростью курьерского поезда, сметая все на своем пути.

Через двое суток в колонию стремительным шагом вошла группа пылающих людей. На окраине загорелся пост охраны. Через сто метров взорвался склад патронов. Еще через двести — одиноко стоящий кар.

Огненные люди прошли на центральную площадь и образовали полукружье перед зданием управления.

Подскочили полицейские, начали сдуру стрелять в пикетчиков. Пули разорвались, не касаясь цели.

Следующей прикатила пожарная команда. Пена из брандсбойтов шипела, окутывала горящие фигуры, рассеивалась в воздухе и мелкой взвесью затягивала округу. Скоро в доброй половине города не было видно ни зги.

К утру туман осел. Кроме мокрых камней на площади ничего не оказалось.

Пылающие ушли.

Через пару дней прилетел кар. Наружу вылезли доктор Колли и отряд копов.

Тина и Мартин сдали нас. Объяснили властям, что ночное зрелище, скорее всего, не бутафория. Рассказали про нашу хладо- и жароустойчивость, иммунитет к болезням и ядам… У колониальных ученых хватило воображения, чтобы заинтересоваться.

Доктор Колли, который год назад обозвал нас с Тимкой вонючими отбросами, теперь был подчеркнуто доброжелателен. Про нанесенный ущерб — ни слова. Нужна пара добровольцев для исследований. Нет, боже упаси, никакого насильственного «переформатирования мозгов». Будет заключен официальный контракт, сроком… ну, скажем, на год. Контракт обяжет вас пройти детальное обследование организма и психики… Какое вскрытие, господь с вами? Это кто так неудачно пошутил?.. Чем активнее сотрудничество — тем больше заработок, льготы и прочие бонусы. По окончании контракта добровольцы смогут вернуться на Гею или остаться на Земле — по желанию… Я не сказал? Извините. В колонии нет необходимого оборудования для исследований, придется лететь на матушку-Землю…

…Вряд ли кто из нас усомнился: не пойдешь — поведут поневоле. Мы ведь вне социума, законы о правах личности не распространяются на такое позорище, будь оно хоть сто раз необычно-одаренное. И вежливость доктора Колли — не более чем попытка решить проблему без лишних энергозатрат (пожаров, трупов и всего такого).

— По крайней мере, мы научили их обращаться с нами уважительно, — тоскливо произнес Тим.

— Не обольщайся. Скажи спасибо, что бомбу не сбросили.

— А вдруг мы ее поймаем и обратно зашлем? Не, дружок. В условиях информационного дефицита любая война — самоубийство. Вот когда нас изучат…

…Пожертвовать собой вызвалась Инга. Это ведь ее идея с крестовым походом подвела всех под монастырь.

Вторым стал я. Понятно, почему.

…На Земле, когда нам дали время отдохнуть и освоиться в непривычной обстановке, мы поклялись друг другу: любой ценой останемся прежними. Не позволим сделать с нами то же, что сделало это общество с Мартином и Тиной. Лучше умереть, чем провести остаток дней с такой вот идиотской улыбкой на лице и абсурдной целью в мозгах… Поклялись, а моя девочка в знак протеста перекрасила волосы в зеленый цвет, как когда-то давно, в юности, в подвально-чердачной жизни.

2

— Раньше было сложнее: программа «Вижу цель» применялась в сочетании с традиционными методами реабилитации. Сейчас все упростилось до невозможности. Клиента помещают в зону сканера (та самая кабинка счастья, в нашем городе их уже больше сотни). Компьютер-диагност снимает кальку памяти пациента, удаляет лишнее и болезненное. После чего выбирает эталон, наиболее близкий объекту, и на основе эталона формирует цель.

— Зачем?

Нина пожала плечами:

— Отсутствие цели — отсутствие смысла в жизни человека. Можно похоронить близкого — рано или поздно привыкнешь. Можно разориться материально — заработаешь снова. Теряя цель, человек теряет все сразу. Ему уже и любовь не мила, и богатство без надобности. Нет тонуса, нет сил и — главное — нет желания бороться за себя. Бессмысленность существования — порочный круг, из которого человеку редко удается выбраться самостоятельно. Отсюда депрессии, алкоголизм, преступность — да-да, и преступность тоже. Прошли те времена, когда человек убивал ради наживы. Сейчас он убивает от нечего делать. Отсутствие цели — вакуум, который необходимо чем-то заполнить. Этим и занимается программа.

— Вы сами в это верите?

Нина грустно улыбнулась:

— Научные факты — не религия. Веры не требуют.

…Доктор Колли не солгал — в институте биоэнергетики с нами обращались более чем корректно. Можно сказать, носились как с писаной торбой. В ответ на любой детский вопрос мы получали подробную лекцию от кого-нибудь из сотрудников… Я обращался за разъяснениями к Нине, диагносту биополя. Она мне нравилась. Открытое лицо, по нему всегда видно, верит ли доктор в то, что говорит.

— Пусть так, но зачем навязывать эту цель силой? Кому надо — сам придет.

Здесь уже моя добровольная энциклопедия удивилась по-настоящему:

— О чем вы? Насильно не кодируют даже преступников. Если они предпочитают тюрьму — их право.

— Неужели? Год с лишним назад из нашей коммуны силой увезли двоих ребят и переформатировали им мозги. Они никогда не согласились бы на это сами.

Нина поморщилась:

— Значит, правда. На экспериментальной стадии методику испытывали не только на добровольцах… Я слышала что-то подобное, не знала, как относиться.

— Теперь знаете.

— Теперь знаю. Я вам верю, Кирилл.

«Это Нина. Самый молодой доктор института», — так нам ее представили в первый день работы. «Моя мама была сильным экстрасенсом. А я — жалкий ошметок чуда», — так она отрекомендовалась сама… Мама, как потом выяснилось, отнюдь не «была», а вполне даже есть, только перестала быть экстрасенсом. Утратила дар после того, как посетила пресловутую кабинку счастья. Я спросил: а что привело маму в эту кабинку? «Не знаю, — хмуро ответила док. — Ей всю жизнь чего-нибудь не хватало», — и, с язвительным смешком:

— Сенситивы — они такие. Хрупкие и ранимые.

— И вы?

— Какой я сенситив? Технарь в чистом виде, мозги под аппаратуру заточены.

…После разговора о кабинках стало существенно легче жить. Я почувствовал, что у меня есть единомышленники на Земле. Люди, которые относятся к психологическому насилию так, как оно того заслуживает. Даже если вслух говорят то, что положено.

* * *

На первых порах нас с утра до вечера сканировали, просвечивали, выворачивали на изнанку, забирали все, что только можно забрать у живого существа: образцы кожи, волос, крови, спермы, мочи и так далее. Время от времени мы демонстрировали ученым наши игры. Завлаб диагностики биополя, коренастый живчик лет эдак за пятьдесят, вызывал нас к себе в кабинет и весело интересовался:

— Ну, дети мои, во что завтра играть будем? Самовар или рентген?

В переводе на наш сленг — «Вулкан проснулся» или «Вижу насквозь».

«Вулкан» пользовался у них самой большой любовью. В первый же месяц нас трижды вызывали на бис. Следующим в рейтинге популярности было «Вижу насквозь». Нам показывали запечатанные конверты и просили прочесть содержимое. Спрашивали, что творится за стенами корпуса и сравнивали информацию с показаниями камер… Игра «Дышать вредно»: на головы надевались герметичные шлемы, чтобы исключить поступление воздуха в легкие. По двадцать минут диагносты терпеливо ждали, когда мы, в буквальном смысле, выдохнемся.

Когда мы выдыхались во всех смыслах, завлаб разгонял диагностов и отправлял нас домой: «Все. Самовары — на профилактику, аппаратуру — в кладовку».

Этот же весельчак обозвал меня юным следопытом, за повышенную любознательность. Кличка прилипла намертво.

Поначалу я думал: наш шеф — целевик. Получил цель в подарок от соответствующей программы. Выяснилось — нет, сам по себе такой попрыгунчик. Это хорошо. Он мне понравился… Вообще, опознать целевика было очень просто, по неестественно-приподнятому настроению. Они никогда не хандрили, никогда не обижались. Кажется, даже не уставали… Кто как, а я предпочитал нормальных людей. Которые иногда грустят, иногда злятся, устают к вечеру, временами впадают в хандру…

Может показаться, что наше существование в институте было безоблачным, но это не так. Я буквально дурел от такого количества чужих людей. Кошмар наяву. Забавно: цель жизни у меня теперь рождалась каждое утро, и оставалась со мной весь день. Даже когда я увлекался или отвлекался, она была где-то рядом — моя цель. Дожить до конца рабочего дня, уйти домой, остаться один на один с Ингой и в ее объятиях убить все цели на свете.

Инга страдала тоже. На первых порах — чуть ли не до слез: «Не хочу больше быть дрессированной мартышкой!..» Потом как-то резко приняла неизбежное и смирилась. Только улыбаться перестала. Совсем.

Была еще одна гадость: датчики местонахождения, с которыми мы подписались не расставаться. Куда, казалось бы, сбежишь в городе, в котором камер наблюдения больше, чем людей? Однако ж вот так. Когда мы демонстрировали ученым игру «Вулкан проснулся», датчики выходили из строя, и мы покорно брели в операционную — вживлять под кожу новых шпионов. Не меньше десяти раз я прошел через эту процедуру уже в первые три месяца. Как-то не выдержал, поинтересовался у Нины:

— Слушай, в иммиграционном комитете совсем идиоты сидят?

— Ну… наверно, не совсем, — улыбнулась док. — Как в любой психушке: есть легкие случаи, есть тяжелые.

— А если они пронюхают, что мы избавляемся от жучков как не фиг на фиг?

— Да кто угодно избавляется. В городе полно медиков, нелегально практикующих удаление датчиков. У кого нервы крепкие, тот может и сам вырезать. Не полостная операция, слава богу. А если хочешь, чтобы тебя после этого не беспокоили, и совсем не жалко денег — решаешь проблему, не выходя из иммиграционной конторы.

— Ну, и на хрен тогда вообще этот маразм?..

— Ты — из дикого леса дикая тварь, — развеселилась Нина. — Тут все-таки цивилизация, а не абы что. Какая же цивилизация без маразма?..

Но самый серьезный удар — начал слабеть мой мысленный контакт с Ингой. Спровоцировала несчастье игра, которую нам предложили: моя девочка читает про себя записку, а я выдаю содержание записки вслух. После той демонстрации я не мог видеть мысли своей любимой, и все слабее чувствовал, что творится у нее в душе. А она день ото дня все больше мрачнела и замыкалась. Лишь иногда срывалась и начинала фонтанировать ядом:

— Зачем им наши игры, не знаешь? Эти люди напрочь лишены фантазии. У них мозги устроены, как бытовые приборы. Не вмещают ничего, кроме прикладных задач. Представь себе: «Вулкан» — в качестве автономного энергоблока, «вижу насквозь» — вместо камер внешнего наблюдения, «дышать вредно» — аквалангистам и космонавтам на случай чего. Здорово, правда?

Я пытался ее утешить:

— Не обращай внимания на всякую ерунду. Развяжемся с контрактом, улетим домой и забудем здешнюю жизнь, как дурной сон.

— Если получится.

Я тогда не понял, к чему относилась эта реплика. То ли «не буду обращать внимания, если получится», то ли «забудем, если получится».

«Улетим домой, если получится» мне бы в те дни даже в голову не пришло. Да и кто бы смог удержать нас в мире, где на всякую директиву существует целый букет обходных маневров?.. Насильственное переформатирование? Ерунда. Как справедливо заметил доктор Колли, «кому до вас дело»…

За годы отшельнической жизни на Гее воспоминания о нашей давней юношеской борьбе за самоопределение приобрели героико-романтический ореол. Вылетая на Землю, мы воображали себя чуть ли не первохристианами, готовыми принять мученическую смерть на арене цирка. Вы очень удивитесь, но я почувствовал разочарование, когда окончательно убедился, что ничего такого не будет. Представьте: грозились расстрелять, человек собрал все свои моральные силы, настроился — а его кинули. Смешно? Мне тоже. Неожиданно для себя понял, что меня никто никогда не расстреливал по-настоящему. Разве из водяного пистолета… Наверное, это симптом психологической зрелости: некоторые прошлые идеи и поступки начинают выглядеть как пресловутая борьба с ветряными мельницами.

…и оттого неуютно. Будто из души вынимают что-то. Нет, не вынимают, само уходит. А ты стоишь, бессильно опустив руки, и не можешь остановить…

* * *

Жили мы в научном городке на окраине мегаполиса. Выходить из городка нам не запрещали, но пока не рекомендовали. Мы и не спешили. Перспектива оказаться в стихийном человеческом потоке вызывала у меня безотчетный ужас. Потом, уверял я себя. Позже. Чтобы не в одиночку и не вдвоем с Ингой. Вот подружусь поближе с кем-нибудь из землян — попрошу устроить экскурсию.

Как-то с утра пораньше Нина поймала меня в коридоре:

— Мсье! Желаете побывать на психологическом полигоне?

— Как это?

Она рассмеялась:

— Провести социальный опрос. В городе.

— По биополям?

— Почти. По разработкам института за последний год. Вообще-то, эти опросы — проблема отдела маркетинга, но у них почему-то хронически не хватает рук. Ходят по лабораториям, клянчат помощь, где дадут.

— Я ж ничего не знаю о ваших разработках.

— И не надо. Просто составишь компанию. Ходи и спрашивай чего угодно.

— Прямо таки чего угодно?

— Ну, согласуй со мной тематику, и вперед. Только… слушай, дружище! Придется подстричь бороду и собрать волосы в хвост. Иначе ты нам всю рыбу распугаешь.

«Дружище», ага… Я нахмурился:

— Ты ради этого меня зовешь? Чтобы я привел себя в человеческий вид?

— По мне ты и так ничего, — пожала плечами доктор. — Зову потому, что твоя любознательность давно просится за пределы института.

— Ладно, спасибо. Постараюсь стать человеком. Только временно и по минимуму.

Мегаполис оказался не так страшен, как я его себе малевал. Пока наш кар описывал круги, выискивая свободное место на стоянке, можно было полюбоваться зрелищем внизу.

Будь это мой родной город, я бы, наверно, заметил разительные перемены. Но это был просто город, и, опираясь на свои усредненные воспоминания, я мог бы сказать немного. Кажется, стало больше автомобильных уровней. И сетка навесных магистралей теперь заметно гуще. Вот и все.

— Приехали. Мальчики, вперед. Большое пешеходное кольцо, третий эскалатор справа, если я ничего не путаю.

— Второй, — уточнил Сергей. (Целевик. Эти редко что-то путают).

— Значит, второй.

— Оно совсем пешеходное? — спросил я. — Там вообще никто не ездит?

— Вообще. Нельзя лишать людей прелестей здорового моциона. Чертовски полезно — ходить пешком хотя бы полчаса в день.

Кольцо оказалось забито народом. Народ не прогуливался, а целенаправленно шел по своим делам. «Для прогулок есть парки, — пояснила Нина. — А здесь не рекомендуется тормозить движение. Но мы будем тормозить, нам можно». — «Разве не проще по делам ездить на транспорте, а в свободную минутку спокойно гулять в парке? Что это за моцион — бегом?..» — «По-лез-но», — по слогам отчеканила доктор.

Как только мы сошли с эскалатора, Сергей ринулся в толпу. «Смотри, не потеряйся», — напутствовала меня доктор и тоже шагнула на дорогу.

Я немного повременил, глядя, как работают товарищи. Товарищи успешно тормозили движение, но это, казалось, никому не мешает. Прохожие спокойно обтекали стоящих и, не сбавляя хода, двигались дальше. Сквозь стук каблуков, дыхание толпы и умеренную разноголосицу до меня периодически доносилось: «Одну минуточку, социальный опрос. Это не отнимет у вас много времени…»

Пора начинать…

— Прошу прощения, социальный опрос.

— Да, конечно, — широко улыбнулся мужчина.

Ярко выраженный целевик, даже внешне чем-то похож на нашего Сергея.

— Какая у вас цель в жизни?

— Вырастить как можно больше оранжерейных цветов, — не задумываясь, отрапортовал собеседник.

— Эта страсть у вас с детства?

— Нет, всего два года, — не смущаясь, ответил он. — У меня был тяжелый период в жизни, но помогла кабинка счастья.

— Скажите, а когда цветов станет много? Ну, очень много. Чем вы займетесь тогда?

— Продам часть растений и на эти средства увеличу посадочные площади.

— Выращивать цветы — ваше хобби?

— Это моя жизнь. Стиль, образ и смысл, — вдохновенно ответил мужчина и смущенно добавил:

— Стыдно признаться, но цветы я люблю больше, чем свою семью.

— Кто вы по профессии?

— Это важно для опроса? — сконфузился собеседник.

— Хотелось бы достаточно полной информации.

— Занимаюсь очисткой биотуалетов.

Что-то резво запрыгало у меня внутри, чуть выше диафрагмы. Невольно икнул. С трудом сдерживая смех, протараторил: «Большое спасибо, ваши ответы нам очень помогли!» и метнулся в сторону. Оглянулся. Цветовод-ассенизатор удалялся прочь походкой уверенного в себе человека.

Рыдая от хохота, я огляделся, нашел глазами Нину и рванул к ней. Доктор только-только разделалась с очередной жертвой и выбирала следующую.

— Док! Я принял решение. Буду работать компьютером-диагностом программы «Вижу цель». Сколько им платят и куда высылать резюме?

— Что это тебя так развеселило?

Я рассказал.

— Забавно, — улыбнулась Нина. — И что?

— Зная, кем работает этот клиент, кто угодно выдал бы ему точно такую же рекомендацию. Не имея психологического образования и без всякого сканирования мозга.

— Возможно. Только программа «Вижу цель» не просто дает советы. Она избавляет клиента от травмирующих переживаний, высвобождает блокированную энергию, необходимую для жизни.

— Разумеется. Социум должен быть полезен человеку, а человек — социуму. Нельзя отменить необходимость мыть сортиры, поэтому давайте промоем мозги говночисту. Уберем оттуда лишнее. Пусть чистит говно с мыслями о цветочках.

— Ишь ты, чистоплюй выискался, — прищурилась Нина. — А вот цветочки, между прочим, кушают дерьмо. И брезгливые рожи не корчат по этому поводу.

— Так можно оправдать что угодно.

— Иди лучше, работай. Может, еще чего-нибудь забавное нароешь.

Нина удалилась, рыская глазами в поисках жертвы. Настроение у меня малость упало. Ладно, будем поднимать…

Прямо на меня плыл колоритный мужик. Круглый, одет с иголочки. Раньше я такого мог бы представить разве что за рулем навороченной тачки. Да и ладно. У каждой эпохи свои причуды. Возможно, личный доктор этого господина категорически настоял на ежедневных моционах.

И — сияет, как умеет сиять только определенная категория людей.

— Прошу прощения, социальный опрос. Какая у вас цель в жизни?

— Заработать как можно больше денег, — с улыбкой ответствовал важный господин.

Я бы, пожалуй, удивился, если бы услышал что-нибудь другое. Про цветочки, например.

— О'кей. На какой сумме вы были бы готовы остановиться?

— Ни на какой. Идеал недостижим.

— Допустим, вы заработали все деньги в мире. Все человечество у вас в должниках. Что тогда?

— Это невозможно.

— Теоретически.

— И теоретически невозможно. Теория гласит, что если я начну представлять экономическую угрозу хотя бы своей собственной стране, правительство напечатает дополнительные деньги, а потом устроит девальвацию. Так что идеал недостижим, но стремление к идеалу есть счастье.

Философ, твою мать.

— Еще вопрос. Если сочтете некорректным, можете не отвечать. Как давно вы посетили кабинку счастья?

— Что же тут некорректного? Мне есть чем гордиться, я был одним из первых. Стоял у истоков, так сказать. Три года назад.

— И каковы успехи с тех пор?

— Регулярные, — с достоинством кивнул господин. — На протяжении всего трехлетнего периода. Например, сегодня я приобрел две акции фирмы «Носовые платки для детей». Слышали?

— Дда… слышал, конечно… — у меня отвалилась челюсть. Хотел поблагодарить за помощь, но забыл слова.

Дядечка важно кивнул на прощанье и удалился по своим историческим делам, колыхаясь на ходу, как пузырь. Мыльный.

— Забавно, следопыт?

Я и не заметил, что Нина стоит у меня за спиной.

— Не уверен.

— Почему?

— Потому что я в шоке. Оправлюсь от шока — сформулирую.

— Кир. Кабинка не дарит человеку талант для достижения цели. Только саму цель. Но это уже немало.

— Абсурд.

— Нет. Посмотри, как горделиво он несет свои два носовых платка… прости, две акции. Он действительно счастлив. Было бы лучше, если б он чувствовал себя неудачником?

— Честнее.

— Честность к делу не относится.

— А по-моему, относится. Пусть я питекантроп, пусть обезьяна выглядит культурнее, но я — это я. Другого не нужно.

— Максималист. Невинное дитя природы, — с улыбкой вздохнула Нина.

Что-то наелся я уже целевиками. Фраза «как-можно-больше чего-нибудь-там» застряла у меня в мозгах как кость в горле… А грамотная формулировочка, между прочим. Идеал недостижим, и это замечательно. Потому что когда мечты сбываются, становится пусто. В то же время каждый шаг к идеалу — моральное удовлетворение. Сегодня две акции, завтра — три, послезавтра — четыре… Классная цель! Ее достигаешь каждый день. Молодцы ребята-разработчики программы, ничего не скажешь.

Попытался останавливать нормальных людей. Тут тоже не ошибешься: если у человека на лице недовольная гримаса, усталое или раздраженное выражение — он.

Однако нормальные люди не желали общаться. Я еще и про цель-то спросить не успевал, только «минуточку, социальный…» — меня тут же отшивали. В лучшем случае, с улыбкой: «Извините, мне это не интересно» («я опаздываю»). В худшем — «слушай, парень, шел бы ты…»

Да уж. Вот Сергей со своим целевым шармом запросто разговорит любую жертву, независимо от ее настроения и целеустремленности… Его, кстати, уже не видно. Наверно, так и болтается на пятачке возле эскалатора. Зачем бегать по берегу, если рыба со всего водоема сама плывет на крючок? А я, оказывается, преодолел немалое расстояние: улица впала в площадь. В нескольких метрах позади «рыбачит» Нина, старается не выпускать меня из вида.

Остановился, подождал.

Середина площади пешеходная, но поодаль — припаркованные машины. И толпа. Я указал на нее доктору:

— Что это?

— Открытие нового колледжа. В газете писали.

Выглядело традиционно: море цветов, красная ленточка, люди с громкоговорителями, репортеры с камерами, приветственные лозунги.

— В сторону!

Полицейские продирались сквозь толпу, оставляя за собой широкий проход. По проходу медленно ехал шикарный автомобиль. Остановился перед ленточкой. Вылезли двое амбалов, за ними — сногсшибательная женщина. Засуетились сразу все: репортеры, люди с матюгальниками, передние ряды празднующих.

— Кто это?

— Хозяйка бала. Елена Полански, известный меценат.

Мое неугомонное шило в заднице зашевелилось снова.

— Док! А я могу к ней подойти со своими глупостями?

— Попробуй.

Расталкивая репортеров, я приблизился к блистательной даме и сунул ей диктофон чуть ли не в самый нос. Телохранитель положил мне руку на плечо, но отшвыривать не стал, только немного потянул назад.

— Прошу прощения, мэм, социальный опрос.

Леди одарила меня такой чарующей улыбкой, что мои ноги подкосились, а текст чуть не вылетел из головы.

— Эээ… простите, какая у вас главная цель в жизни?

Дама вежливо кивнула:

— Дать своим детям достойное образование.

Ну, хоть один не-целевик согласился со мной побеседовать. Хоть под дулами камер, фиксирующими каждый шаг для истории — иначе тоже послала бы куда подальше… Хоть так. Зато без убийственного «как можно больше»…

Вопросы сыпались на Елену со всех сторон:

— Ваши дальнейшие планы? Новый университет?

— Как вы предпочитаете отдыхать?

— Ваши дети будут учиться в этом колледже?

Полански ухитрялась одарить каждого ослепительной улыбкой и не пропустить ни одного вопроса:

— Я думаю над этим.

— Работа для меня — лучший отдых.

— Сначала в нем.

— А дальше? — снова вклинился я.

— В Оксфорде, Кембридже… — пошла перечислять дама. Ее не слишком вежливо перебили:

— Госпожа Полански, а вы сами где учи…

Я в свою очередь не слишком вежливо перебил соперника:

— А какой из них предпочтительнее?

— Оба. Мои дети будут учиться в обоих по очереди. И во многих других тоже.

— Но… тогда у них уйдет на учебу вся жизнь.

— У меня хватит средств, чтобы это обеспечить, — снова улыбнулась Елена.

Протиснулись еще двое:

— Вы финансируете любые культурные проекты?

— Госпожа Полански, сколько у вас детей?

Ответы последовали незамедлительно:

— Сейчас только учебные. Дальше пока не загадываю.

— Двое. Сын и дочь.

Мальчик и девочка, которым предстоит учиться всю жизнь… А дамочка-то с приветом.

— Но ведь у ваших детей, наверно, есть какие-то свои цели?

— Только одна: получить как можно больше знаний.

С досады я брякнул совсем лишнее:

— Ваши дети уже побывали в кабинке счастья?

— Конечно. Чем раньше человек определится со своим предназначением, тем лучше.

Мне стало тошно. Где ж твое хваленое чутье, дружок? Как это ты так ошибся? Из-за отсутствия кодовой фразы? Из-за того, что дама естественно держится? Так есть же, черт, имиджмейкеры, психологи. И улыбку переформатируют в натуральную, и кодовую фразу по индивидуальному заказу… Но детей-то за что?..

Я прикинулся ужом и вывинтился из толпы.

— Ты счастлив, следопыт? — поинтересовалась Нина.

— Угораю. Неужели при таких деньжищах можно быть недовольным судьбой?

— Смысл жизни не купишь.

— Уму непостижимо. Какой-то паршивый пучок килобайтов, ерунда, фикция. Ни увидеть, ни потрогать. А человек перестает быть человеком, становится чем-то качественно другим.

— Слушай, Тарзан. Не знаю, как у вас, а в нашем мире реальна только информация. Это она лечит, калечит, убивает и воскрешает. Остальное — тлен.

Чистая правда. И у нас тоже. Что мы получили от терновника? Знание. Именно оно сделало нас такими, как есть. Тело узнало, как помочь самому себе, душа — многое другое… И сколько бы специалисты ни раскладывали нашего доброго духа на ингредиенты, кроме какой-нибудь психоделической составляющей ничего не найдут.

— Ну, следопыт, хватит впечатлений на сегодня?

Я поморщился:

— Тоскливо это все.

— Это еще не все, Кир. Ты до сих пор не понял главного. Хороша программа «Вижу цель», или плоха, но сегодня человечество делится на две половины: те, кто побывал в кабинке счастья, и те, кому это предстоит. В социальной жизни уже сейчас доминируют первые, у них энергии больше. Поэтому, что бы себе ни думали вторые, их будет становиться все меньше и меньше. Уяснил?

Я мрачно кивнул.

— Тогда идем, нас Сергей ждет.

Наш доминирующий приятель стоял в стороне, как всегда всем довольный. Я сунул ему под нос диктофон:

— Социальный опрос. Какая у вас цель в жизни?

Сергей опешил, даже улыбка чуть не сползла с лица:

— Ты чего, ослеп? Своих не узнаешь?

— Шутка, — я, не оборачиваясь, двинул в сторону эскалатора. Сергей запоздало рассмеялся. Из вежливости, наверно.

…Добила меня вечером Инга:

— Люди хотят быть счастливыми. Лучше так, чем никак.

Я ошалел. Рявкнул: «Дура!», хлопнул дверью и ушел.

Во дворе опомнился. Инга-то в чем виновата?!

Внутри муторно заскребло. Первая ссора за всю жизнь. Раньше — никогда. Ни на Гее, ни до, ни после. Случилось непоправимое. Случилось…

Присел на скамеечку в сквере. Вокруг мягко шелестела зелень. Морок большого пешеходного кольца постепенно растворялся в нежном-предвечном.

«Люди хотят быть счастливыми».

Счастливыми… Что такое счастье? Спросить меня — это терновый дым и необъятное мироздание на ладони. Ладно. Формула, конечно, не универсальная, но для начала хватит. Идем дальше. До тернового дыма добрались не все. Многие остались на Земле. И не только из-за слабости. Кое-кому просто не повезло — например, один парень работал грузчиком и сорвал позвоночник. Имеет он право на счастье или нет?

Сложись что-нибудь иначе — я тоже не попал бы на Гею.

«Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное». Мне раньше казалось — тут какая-то смысловая путаница, переводчики схалтурили. «Блаженны смиренные», — так, вроде бы, надо понимать. А это совсем другое. Подлинное смирение — не лизоблюдство, не преклонение перед власть имущими, не самоунижение. Мир в душе и приспособленчество в социуме — разные вещи. Быть смиренным — значит, безропотно принимать то, что тебе уготовано судьбой, действовать, сообразно обстоятельствам — но морально оставаться на высоте. Куда уж там «нищему духом»! Это какая вера, какая сила нужна…

…Однако бывает и так. Именно нищие духом идут в кабинки счастья — сильные ищут других путей… А уж выходят из кабинок таким убожеством, Господи прости… Но кто усомнится, что этим психологическим инвалидам уготовано царствие небесное? В них нет ненависти к ближнему. Они неподвержены грехам, по меньшей мере — смертным… Может, это начало царства Божия на земле? А я — реакционер и мракобес, страдаю оттого, что ближнему хорошо? Разве плохо, если в мире станет больше улыбок и меньше насилия? Мы всегда существовали по принципу «живи сам и не мешай жить другим». Именно из-за этого драпали на Гею. Откуда же мой нынешний протест?

Может, подспудно я все-таки воспринимаю кабинки как посягательство на мою личную свободу? Тогда это называется «паранойя»… Или боюсь, что Нина права, и процесс станет тотальным? Но мы этого уже не увидим. Если даже (не приведи Господь!) не удастся вернуться на Гею, если придется провести остаток дней на Земле — все равно, на наш век еще хватит свободы выбора… Может, дело в том, что я чужой в этом мире? Но ведь не-целевиков пока еще полно вокруг. Да и не привыкать мне чувствовать себя изгоем, если уж на то пошло.

Неудачники. В кабинки счастья идут неудачники. Люди, которые не сумели ужиться в современном мире. Не смогли ходить по чужим головам. Не захотели становиться шестеренками. Не хватило сил противостоять агрессивному обществу.

В результате скатились на дно.

Такие же, как мы. Ведь если бы нам не довелось удрать с Земли…

Я смотрю на жертвы кабинок и чувствую себя униженным.

Оттого и зверею.

…Вернулся домой в полном душевном раздрае. Обнял подругу за плечи:

— Прости. Не знаю, что на меня нашло.

— Ты стал злым, — бесстрастно отозвалась Инга.

— Эка невидаль. Я всегда был злым.

— Нет, не всегда. Отчаянным, агрессивным, неустроенным — да, был. Злость — другое. Ты повзрослел, Кир.

— Это плохо?

— Не знаю.

Зато я, кажется, знаю. Глупо с мылом влезать в подростковый прикид. При каждом движении трещит по швам… Скорее бы это все кончилось. Домой, на Гею. Там нет ни возраста, ни самокопания и никакой другой моральной чесотки.

Домой, домой.

Ночью мне приснилось: широкий каньон. Где-то внизу лесистые склоны, а здесь — камень. Скалистые вершины не пугают и не давят. Дружелюбные, домашние… Воздух прозрачен настолько, что дрожит перед глазами, как будто идет тонкий, очень тонкий дождь… Канатно-кресельная дорога, несколько трасс. Множество людей, свободных и бесстрашных. Славные, совершенно естественные улыбки… Люди едут наверх, на площадки, которых множество на гребнях. С этих площадок удобно взлетать. Небо, окрашенное несметными радугами, полно летящих человеческих фигур.

Сначала меня вроде бы не было. Так иногда случается во сне: наблюдаешь события как в кино, отрешенно. Это не ты крутишься в водовороте сюжета, совсем другие персонажи страдают и радуются, спешат по делам и пьют коктейли, воюют и занимаются любовью. Тебя просто нет. И вдруг — то ли посторонний звук с улицы, то ли сидеть стало неудобно, то ли вообще просто так — ты отвлекаешься от экрана, материализуешься из ничего, обретаешь плоть и привычные мысли.

Вот и сейчас: я нечаянно осознал, что нахожусь здесь же, у начала канатки.

И тут все начало необъяснимым образом меняться. Воздух потемнел, не6о пошло сине-фиолетовыми клочьями, подул шквальный ветер. Движения людей стали резкими, механическими. Заводные, безжизненные куклы садились в кресла, ехали наверх, бессмысленно взлетали, потом бессмысленно опускались на дно каньона и снова спешили к подъемнику. Улыбки застыли, лица стали синюшными, на некоторых появились трупные пятна…

Не нужно быть Фрейдом, чтобы истолковать этот сон.

* * *

После того моего срыва Инга замкнулась еще больше.

В принципе, она всегда была не слишком разговорчивой. Ничего нового — если бы я как-то раз не застал ее случайно в курилке института, оживленно беседующей с сотрудниками. Вот так, а дома — многочасовое молчание.

Ближе к выходным она позвала меня в город, развеяться. Я отказался, сославшись на усталость — меньше всего хотелось снова лезть в человеческую толпу. Инга равнодушно выслушала мои отговорки и уехала в компании с лаборантами из соседнего отдела. Конечно, — думал я, — пусть отдохнет, развлечется, она-то еще ни разу не выбиралась из научного городка, пусть, не все же ей на мою постную рожу любоваться, когда самой тошно… Но душеспасительные мантры почему-то слабо помогали. Пуповина оборвалась. Никогда в жизни я не чувствовал себя так одиноко, как в тот вечер.

Ссор больше не было. Но ведь ссора — как пуля: и одной хватит, если в череп. Оставалось только надеяться, что время все исправит.

* * *

Однажды, как снег на голову, приехала моя мать.

— Здравствуй, кровиночка! Не чаяла тебя увидеть когда-нибудь. Мы только что вернулись из турполета на Медузу. Отец еще в санатории, на реабилитации, а меня уже выгнали. Дома — сообщение из института: ты на Земле…

…Может, это паранойя… Выглядит мама потрясающе хорошо. Ведет себя… ну, допустим, возбуждение оправдано: давно не виделись. Но какого черта она битых полчаса тараторит о себе, об отце, о Медузе этой несчастной, и ни разу не поинтересовалась — а как я, где был, что делал, что делаю сейчас? Совершенно на нее непохоже. Сколько помню — всегда сначала выяснит, как дела у другого, и только потом (может быть) расскажет о своих…

Чем дольше я слушал эти восклицания и восторги, тем сильнее было дежа вю. А вместе с дежа вю росли тоска и неприязнь. Рискуя растерять последние сыновние чувства, спросил:

— Ма, какая у тебя цель в жизни?

Ответ последовал незамедлительно:

— Облететь как можно больше планет.

Я чуть не взвыл:

— На кой хрен?..

— Ты что! Это же так чудесно, так ново. К примеру, на Медузе…

— Я не о планетах. На кой хрен тебя понесло в кабинку счастья?

— Ах, вот ты о чем. Это неинтересно, Кир.

— Мне интересно!

— Ну, хорошо… На каком-то этапе мы с отцом вдруг оглянулись назад. Все чего-то пашем, пашем. Денег заработали немерено, самим нам столько не прожить, а оставить некому. Стало тоскливо. Зачем дальше вести муравьиный образ жизни? А если остановиться, то чем заниматься? Привыкли уже.

Запоздалое раскаяние обрушилось, как многотонная глыба. А что теперь поделаешь? Ничего уже не исправишь. Люди, которые из-за меня дострадались до кабинки счастья, погибли. Их больше нет. Есть автоматы, запрограммированные радоваться. Даже сейчас: рассказывает тяжелые, в общем-то, вещи, а на лице все та же идиотская улыбка, за какие я, наверно, скоро морды бить начну…

— …Отец выйдет из санатория — приедем к тебе вдвоем. А когда у тебя будет отпуск, вместе слетаем куда-нибудь. Можно опять на Медузу. Мы, правда, там уже были, но ради тебя…

— У меня не будет отпуска. Дорабатываю контракт и возвращаюсь на Гею.

— На Гею? Отлично! Там мы еще не были. Обязательно выберемся к тебе в гости.

Я еле сдержался, чтобы не послать ее к чертовой бабушке. А заодно отца, Медузу и кабинки, ядрена бомба на их создателей.

…Зато Инга зачем-то очень хотела понравиться моей маме. Получилось, не смотря на зеленые волосы. Впрочем, это неудивительно. Моей маме всегда нравились те, кто этого хотел.

* * *

На выходе из института я столкнулся с Сергеем — тем самым Сергеем, из лаборатории тонких излучений, в компании с которым мы социально опрашивали людей в городе.

— Привет!

— Привет. Чего это у тебя такое?

— Это? — он сунул прибор мне под нос. — УПДАБАЭ, шестая модель. Универсальный портативный дистанционный…

Поскольку я глазел на устройство как неандерталец на электрическую лампочку, Сережа смутился и махнул рукой:

— Короче, старик, это такая штука, которая собирает биоэнергию.

— Где собирает?

— Рядом с живыми существами, разумеется. Грабит их биополя.

— Кошмар. Все всё прут. Даже ауру.

Улыбка собеседника доползла до его собственных ушей:

— Против донорской крови ты тоже чего-то имеешь?.. Это же для больных. Для умирающих.

— Ясно… Бог в помощь. Кстати, ты так и не ответил, какая у тебя цель в жизни.

Сергей поглядел на меня искоса и рассмеялся.

— Совершить как можно больше открытий.

— Скромно, — я усмехнулся. — В сфере биоэнергетики?

— Где получится… Ну, не смотри ты на меня так. Я и без тебя понимаю, что кодовая фраза звучит по-идиотски. Можно сказать как-нибудь иначе, но тогда формулировка будет неточной. Тебе нужен корректный ответ, или — грамотный с точки зрения имиджа?

— А я думал, вы — как попки, ни шагу от буквы.

— У кого-то так и есть. От индивидуума все зависит. Один сам подпишет поздравительный адрес, другой купит открытку с шаблонными стишками. Опять же, если человек привык тупо повторять расхожие истины, то совершенно неважно, есть у него цель или нет.

Надо же. Вот о чем я не задумывался: результат посещения кабинки может зависеть от исходного материала. Даже когда удаляют «лишнее», у кого-то остаток больше, у кого-то меньше… Не то, чтобы я почувствовал симпатию к Сереже, но он меня заинтриговал. Пожалуй, и впрямь чего-нибудь наоткрывает. Если даже кабинка не все извилины выпрямила.

— А тебя не смущает… хмм… наполеоновский масштаб твоей цели?

Он улыбнулся еще шире:

— В старину говорили: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. По факту я сделаю столько, сколько сделаю. Но зачем исходно закладывать какое-то программное ограничение? Излишняя скромность — причина хронических неудач.

Тоже верно…

Я уже знал, из-за чего Сергей оказался в кабинке счастья. Об этом чуть ли не все сотрудники знали. Год назад у него на глазах погибла любимая женщина. На трассе приключилась авария. То, что вытащили из машины, опознать было весьма проблематично.

У Сережи поехала крыша: замкнулся в себе, не отзывался на собственное имя, слабо реагировал на раздражители. Промучившись несколько месяцев, традиционная психиатрия охарактеризовала случай как безнадежный. Получить согласие на переформатирование мозгов было проще простого: Сергей попросту не слушал, что ему говорили, и подмахнул бумажку, не глядя.

Не поспоришь: лучше так, чем никак.

Вечером мой депресняк хлынул через край. В темноте за окном шевелились ветви клена, а казалось — добрый дух терновник стучится в стекло: «Где твои тридцать серебреников, Иуда?..»

Эта бесконечная рефлексия меня самого вгонит в психушку . Или в гроб. Или еще куда. Как было сказано в одной древней книжке, «критическое скопление дерьма чревато взрывом»[1]…

* * *

На следующий вечер Инга удивила меня снова.

Передавали интервью с известной актрисой. Видимо, очень неплохой актрисой. По крайней мере, шарма у нее было, хоть отбавляй… Я засмотрелся на экран, а когда обернулся — уперся взглядом в отчаянные глаза любимой женщины.

— Она красивая? Красивая, да?

Я пожал плечами:

— Ничего, вполне. Но ты лучше.

Назавтра волосы моей любимой оказались золотисто-каштанового цвета. Как у той самой актрисы.

Что-то у меня внутри истошно завопило: полундра!.. Я запоздало ринулся спасать ситуацию. Три ночи к ряду мы будили вулкан — какого черта, все напоказ да напоказ, а мы сами что, не люди? Трижды по утрам ходили восстанавливать сожженные датчики… Но зато моя девочка ожила. На четвертый вечер заявила:

— Хочу ребенка.

Потом несколько дней ходила тревожная и суетная. То и дело спрашивала:

— Получилось, правда? Мы столько времени не дышали терновником, все уже прошло, я могу забеременеть?

— Правда, — кивал я. — Может быть. То есть, получилось почти наверняка.

В конце концов, я заразился ее возбуждением. Долго ходил вокруг да около, наконец, высказал наболевшее:

— Ребенок наш, верно? Значит, нам разрешат забрать его на Гею?

Реакция превзошла мои самые мрачные ожидания. Инга отшатнулась, как от удара:

— Ты хочешь вернуться к этому бессмысленному существованию?!

Я поперхнулся собственным стоном…

Довольно обманывать себя. Моей девочки больше нет.

Теперь я молился, чтобы не было никакой беременности. Не знаю, кто — Бог или дьявол — услышал мои молитвы. Инга вернулась от гинеколога расстроенная:

— Пусто.

Помолчала и добавила с надеждой в голосе:

— Они говорят, что при возможностях современной медицины вылечить мое бесплодие как не фиг на фиг…

В «вулкан» мы больше не играли. А потом и вообще перестали заниматься сексом. Виной тому не только мой саботаж. Просто нас все меньше тянуло друг к другу. В конце концов, влечение исчезло совсем. Остались последние конвульсии любви.

Однажды утром я заглянул в комнату своей подруги. На работу пора, а она спит.

Спит, а на губах… улыбка!

Если бы над крышей пролетел мамонт. Если бы полотеры и тостеры построились в шеренги и отправились митинговать к белому дому. Если бы дождь пошел снизу вверх… это показалось бы заурядным и обыденным.

Улыбка.

Я собрал все, на что способен. Сконцентрировался, как голодный кот на куске мяса. Раньше мы умели читать мысли, получится и сейчас. Прочь неуверенность, прочь комплексы, прочь!..

…Ей снился терновый дым и наше хрупкое счастье.

Прошла минута или час. Я стоял, как над гробом, и ненавидел себя. Нельзя было Инге лететь на Землю. Пусть это нечестно, неблагородно, неправильно, но Инга должна была остаться на Гее. Там, на невысоком плато, где под охраной доброго духа приютился заповедник нежных существ, неприспособленных жить среди людей.

Здесь для моей любимой все было кончено раньше, чем началось.

Бейби, ты сопротивлялась, сколько могла. Но если бы мы понимали, чему себя противопоставили. Мы, плоть от плоти этого мира, он же нас, как облупленных…

…Трус. Вечером я пошел совсем не домой.

* * *

Самый молодой доктор института сидела за столом, опустив голову на руки. Перед ней валялся глянцевый каталог «Отдохни достойно». Я кашлянул. Нина не отреагировала. Спит, что ли? Упахалась, бедняжка.

Подошел, тронул за плечо:

— Док! Ночевать лучше дома.

Подняла голову. Плачет. Беззвучно: рот закрыт, глаза закрыты, только слезы текут.

— Чего случилось, дружище?

Вздохнула, вытащила из кармана носовой платочек.

— Он… — хлюп носом, — гонит меня в отпуск.

— Ничего не понимаю. Вы поссорились?

— Да ни черта не поссорились! — выкрикнула Нина. — Просто гонит в отпуск. Три года не ходила, у нас будут проблемы с комитетом охраны труда.

Фигею. Впервые вижу человека, который ревет оттого, что его отправляют отдохнуть.

— Ну, и сходи. Хоть отоспишься. А то иной раз совсем зеленая ходишь.

Наверно, не стоило этого говорить. Про то, что зеленая. Женщины на такие замечания болезненно реагируют… здешние женщины.

— Да хоть серо-буро-малиновая! — рявкнула доктор. — Куда мне деваться эти тридцать дней? На, посмотри! — она швырнула мне каталог. Тяжелый фолиант больно врезал по пальцам — я не успел убрать руку со столешницы. — Куда? Валяться на пляже среди двуногих тюленей? Или податься санаторий, придерживаться режима, кушать только полезное и сдавать мочу по графику? Или просидеть целый месяц дома и возненавидеть собственные стены?

— Ну… что-нибудь можно придумать.

— Валяй. Предлагай, а я буду все отвергать.

Я открыл каталог посередине. На весь разворот — синее небо, ярко-красные купола и обнимающаяся парочка висит на стропах. Лица сияющие. «Какая у вас цель в жизни?» — «Как можно чаще бухаться на землю с двухкилометровой высоты…»

— С парашютом прыгнуть не хочешь?

— Меня не пустят. Группа риска по сосудам мозга.

Голова обычно болит у тех, кто слишком многое берет в голову…

— И к дайвингу не допустят. И хрен с ним, с дайвингом. Вокруг этих баз море кишит двуногими… Я зверею от окружающего мира, дружище. Единственная отдушина — работа…

Прорвало доктора на искренность.

— …а отпуск для меня — мука-мученическая. Прошлый раз, три года назад, я чуть было не отправилась в кабинку счастья. Пусть сотрут, на хрен, все лишнее, если с этим лишним так трудно жить.

— Харакири, — пробормотал я.

— Смешно, да?

— Не смешно. Страшно.

— Правда? А мне уже нет.

Разговор стал в тягость. Но оборвать Нину на полуслове и уйти я не мог. И вежливо тоже не мог уйти. Мы столько раз хоронили друзей, что выработался рефлекс — протяни руку, пока не поздно.

— Док! Слушай, чего мы тут сидим? Вечер уже давно. Пойдем к тебе, выпьем что-нибудь. Ты слабоалкогольные напитки употребляешь?

— Скоро до сильноалкогольных докачусь… Инга не обидится?

— У нас не принято обижаться на такие вещи.

…Вечер стоял синий, прозрачный и юный. Белые шапки яблонь, посыпанные гравием дорожки, безыскусные желтые фонари. Никакого глянца.

Потом мы сидели на тахте и пили сухое вино. В комнате тоже не было никакого глянца. Просто и практично: лампы — там, где нужно, вещи — те, которые необходимы в быту.

— Док! Ты была замужем?

— Один раз, один год. С тех пор только гости иногда.

Ответ прозвучал так, что мне не захотелось развивать тему. И спрашивать какую-нибудь чушь, вроде «а можно я побуду твоим гостем?» не захотелось тоже. Я просто придвинулся к хозяйке и обнял ее за плечи.

Нина выдержала паузу и равнодушным голосом спросила:

— Зачем?

— Неприятно?

— Почему же, приятно. Вот только — зачем? Еще одно бессмысленное приключение.

— Оно не будет бессмысленным. Я заставлю тебя забыть мир, от которого ты звереешь. Хочешь, научу игре «Вулкан проснулся»?

Док рассмеялась:

— Скорую помощь заранее вызовем? А то это… ожоги разной степени тяжести.

— Думаешь, я не в состоянии контролировать собственное тело? Решайся. Ты же потомственный сенситив!

В глазах у нее появились озорные искорки.

— А! Была не была. Проведу этот гребанный отпуск в больнице. Какая, в сущности, разница?

…Я сожгу тебя прежнюю.

Не промою мозги, не сотру память. Твоя память, твоя боль, твои разочарования останутся твоими.

Сожгу твою слабость, усталость, пораженчество и бессилие.

Сожгу тебя взрослую…

Вулкан медленно просыпался.

Я разгорался сам и тянул за собой Нину. Хотел ее спалить и раздувал пламя. Сначала — крохотный язычок. Потом огонь зазмеился по терновым сучьям — это пошла встречная волна. Первая — теплая. Вторая — жаркая. Третья — огнедышащая.

Набухший фурункул Вселенной лопнул. Как когда-то на Гее, я — мы! — ощутили все оргазмы сразу. Наши собственные и множество других — из моих воспоминаний, из ее воспоминаний, из самых разных чужих, архетипических, филогенетических и Бог знает еще каких воспоминаний. Это не мы совокуплялись. Это мироздание совокуплялось нашими телами. Вспышка сверхновой, а дальше — живое дыхание космической пустоты…

…Потом Нина спала, а я смотрел в потолок. По потолку во все стороны разбегались веселые разноцветные искры. Я их видел, чувствовал и слышал. Это добрый дух терновник пришел повидаться со мной.

Зазвонил телефон. Его я тоже ощутил как звук и цвет. Он ворвался в игры разноцветных искр алой кляксой.

— Где ты? Почему тебя до сих пор нет?

— В гостях.

Алый цвет сменился на фиолетовый:

— В каких гостях?

— У Нины.

Пауза. Потом фиолетовое стало бурым:

— Дело твое.

Сухо, как человеческие губы в пустыне. Дальше — отбой. Гудок раскачивался, как удавленник на виселице.

Она уже ревнует. Она стала такой, как женщины Земли.

«Все кончено», — раскачивался гудок. И с каждым его движением потолок терял краски. Становился черно-белым.

Черно-белым он был и наутро, когда я, совершенно разбитый, проснулся от поцелуя.

— Убежала оформлять отпуск.

Глаза у Нины сияли. Я взял ее за руку:

— Когда мы снова будем вместе?

Как пыльным мешком по голове:

— Никогда.

— Почему? Тебе было плохо?

— Божественно хорошо. Именно поэтому. Боюсь подсесть на тебя, как на иглу.

— Что за глупости?

— Свои проблемы нужно решать своими же силами. Без инъекций чужой энергии. И без кабинок тоже. Спасибо, ты меня в этом окончательно убедил.

— Если «боюсь подсесть» — значит, не убедил. Где начинается «боюсь», там заканчивается свобода.

— Ты меня недооцениваешь.

— Надеюсь.

— Спасибо, Кир.

— Не за что. Ожогов нет?

— Чего?

— Ожогов разной степени тяжести.

— Ехидничаешь?

— Не знаю, не уверен.

— До свидания.

— Прощай.

Я сел на кровати. Комната была плоской и черно-белой. Как потолок.

* * *

Шеф ехидно заметил: что-то часто начал «непроизвольно сгорать» датчик.

— Носитель в плохой форме, — угрюмо сообщил я, глядя в пол.

— Что так?

— Переутомление. Организм жаждет остаться в одиночестве.

— Совсем? Даже без Инги?

— Даже.

— Пяти дней на отдых тебе хватит?

— А можно?

— Я купил себе кусочек острова в Тихом океане. Неокультуренного. Гостиниц и пансионатов нет, туристов нет. Только несколько старых чудаков вроде меня. Там пока даже фундамент не заложен, палатка вместо жилища. Но тебе-то, спартанец, и ее хватит…

Мир обрел цвет и объем. Значит, реальна только информация? А как же этот теплый песок под ногами, накатывающие волны и мое собственное тело, которое, не смотря ни на что, хочет жить? Тоже всего лишь информация?

…Или это нечто большее — знание?..

Мою Ингу убила лишняя информация. То, что способно убить, лучше стереть… они и стирают. И мы стирали, когда драпали на Гею. Все стирают, каждый по-своему. В принципе — наплевать, какое мне дело.

Но безнаказанно вынимать из человека душу — это вы погорячились, ребята.

Будь по-вашему. Поиграем в информационные игры. Кто не спрятался, я не виноват.

Я еще не знал, что собираюсь делать. Просто в кои-то веки почувствовал себя свободным. Никаких компромиссов. Никаких реверансов. Никому не нужно подыгрывать, ни к кому не нужно пристраиваться. Понимать, сочувствовать, входить в положение, смотреть на проблемы с разных сторон… Когда вулкан просыпается, он разрешения не спрашивает.

…Сначала мое тело разбегалось в разные стороны: Вселенная расширялась. На краю всего сущего меня уже не было, лишь многие миллиарды разрозненных информационных частиц. А за краем находился Бог. Последняя надежда частиц, потерявших единство.

Потом начался центростремительный период, и в конце его я снова стал единым целым. Информационным блоком.

Реальна только информация. Остальное — тлен.

Огляделся. Вокруг меня полно других таких же блоков. Выглядят очень по-разному. Вот прошла степенная лошадь. Это какая-нибудь утилита. А вот рабочий в спецовке — наверняка драйвер. Отряд копов — антивирусы…

…А это что за гадость?..

Нечто сороконогое, с фасетчатыми глазами, в шкуре крокодила, павлиний хвост, зубы акулы, из боков торчат щупальца, в щупальцах — швабра, тряпка, чистящий порошок… Ползет, и вкрадчивым голосом твердит:

— Моя цель — вырастить как можно больше кур на продажу…

Вот ты и попалась, тварь. Вулкан, проснись, самое время! Смерть чудовищам!..

…Где-то на провинциальном пост-сервере приключилась авария. Программа «Вижу цель!» не попала в чей-то почтовый ящик. Где-то в столице в памяти компьютера-диагноста произошел сбой. Клиента привели в чувство нашатырным спиртом, извинились и предложили зайти в другой раз…

«…Все, любимая. Я спалил свой датчик окончательно.

Стыдно перед шефом, я подведу его своим бегством. Может, простит.

Не хочу видеть, как ты, бессмысленно-жизнерадостная, выходишь из кабинки всеобщего счастья. Не хочу слышать, что у тебя появилась настоящая цель. К примеру, наплодить как можно больше детей… Рожай, я не против. Только пусть их отцом станет кто-нибудь другой.

Нет, я не вернусь на Гею. Нельзя, я там все стадо перепорчу. Может, заразился чем-нибудь во время странствий по информационным сетям. Может, какая-нибудь крокодило-павлино-сороконожка обошла сзади и накрыла, тихо и незаметно… Я, как и ты, не сумел остаться прежним.

У меня появилась цель.

Спалить как можно больше сороконожек, чтобы как можно больше людей осталось лицом к лицу со свободой выбора.

Вывести из строя как можно больше кабинок счастья, чтобы как можно больше детей как можно дольше оставались детьми.

Идеал недостижим. Сороконожки и кабинки не кончатся никогда. Но каждая жертва будет приносить радость. Каждое убитое чудовище — как бальзам на душу… Я не сказал? Сегодня убил десять чудовищ. Завтра убью двадцать. Послезавтра — сто. Как можно больше.

В юности мне казалось: люди придумывают цели, чтобы оправдать бессмысленное существование. А потом через силу к этим целям стремятся. Делают то, что не любят, ради того, чего на самом деле не хотят.

Это не всегда так. Иногда цель приходит сама. Приходит как страстное и единственное в мире желание, которое стоит свободы, любви и жизни. Тогда не нужно себя убеждать и заставлять — ложечку за Бога, ложечку за черта. Цель распирает изнутри. Орудует своим хозяином, как инструментом. Воюет своим хозяином, как мечом. Ходит, бегает, плавает и летает своим хозяином.

Энергия, равная энергии вулкана. Или ты дашь ей выход, или она возьмет его сама.

Вулкан проснулся, бейби. Прощай».

2007 г.

Примечания

1

Михаил Анчаров, «Самшитовый лес».

Content

Ирина Белояр
Вулкан проснулся, бэйби

1

2

Примечания