Анатолий Терещенко

СМЕРШ в бою

Путь небывалый, кремнистый

Отдан дням грозовым,

Вечная память павшим чекистам!

Их подвиг – пример живым.

А. А. Прокофьев

Об армейских чекистах – военных контрразведчиках, надо признаться, мало написано объективных документально-художественных полотен.

Как нигде уместны здесь слова, сказанные военным контрразведчиком, участником Великой Отечественной войны Л. Г. Ивановым в книге «Правда о «СМЕРШе». Да простит меня читатель за длинную цитату, но она того стоит:

«Мне довелось провести в окопах и траншеях, блиндажах и хатах под Сталинградом всю его героическую эпопею. Я еще раз опровергаю ложь, которую придумали «писатели-демократы» и «телевизионщики» новой волны, взращенные на хлебах Советского Союза, но движимые отнюдь не любовью и даже не заботой о Родине. Ложь эта в том, что работники Особых отделов, потом «СМЕРШ» якобы сидели по теплым тылам с толстыми бабами, хлестали там водку и изредка или часто (в зависимости от фантазии авторов) «приводили в исполнение». Все это, конечно, не так.

На моих глазах снаряд падал в дзот и гибло целое отделение, падал сраженный осколком товарищ, с которым я так и не закончил разговора, не раз я проходил мимо еще горящих танков и разбитых дымящих пушек, по оттенкам свиста бомбы научился распознавать ее калибр и опасность, видел падающих под пулями людей, сам слышал пули и осколки, поющие на разные голоса…

В ходе боевых операций контрразведка несла большие и невосполнимые потери. За годы войны 7000 сотрудников «СМЕРШ» было убито, 3000 ранено и 4000 пропали без вести. И это при том, что по штатам органам «СМЕРШ» полагалось, в общем-то, скромное число оперработников…

Говорю это для того, чтобы вы знали и помнили, что довелось пережить вашим отцам и дедам. Говорю для того, чтобы никакие резуны и поповы, манштейны и трумэны не смогли опорочить в ваших глазах подвиг советского солдата, чтобы вы вспоминали о нас с гордостью, частично той, нашей».

Эффективность работы советской армейской контрразведки признавал и противник. Так, бывший генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель – начальник Штаба Верховного Главнокомандования вермахта на вопрос судьи на Нюрнбергском процессе: «Какими разведывательными данными о Советском Союзе вы располагали до войны и в ходе ее, и из каких источников эти данные поступали?» ответил:

«До войны мы имели очень скудные сведения о Советском Союзе и Красной Армии, получаемые от нашего военного атташе. В ходе войны данные от нашей агентуры касались только тактической зоны, мы ни разу не получали данных, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных действий».

А. С. Терещенко выступает от имени тех, кто родился в «сороковые-роковые» и, что называется, военную контрразведку (ВКР) знает не понаслышке. Он ей посвятил почти треть века, служа и в дальних гарнизонах Союза, и за границей, и в Центральном аппарате ВКР КГБ СССР. Автор имел отношение вместе со своими коллегами, «штучного изготовления» – высочайшего уровня профессионалами, к организации оперативных проверок и разработок вражеской агентуры.

Автор пытался все годы vitam impedere vero – жизнь правде посвящать, и никогда не прислонялся к власти – ни к корпоративной, ни к политической. Поэтому в одном из своих стихотворений он писал: «…не партии служили, а стране, сердца в дела служебные вплавляя». А служебными делами его подразделения была борьба с так называемыми «кротами» – агентурой, внедренной спецслужбами противника в армейскую среду.

Описанные события в книге – это попытка показать военных контрразведчиков разных лет, долгом и честью венчанных Родине без дорисовок, такими, какими их знали сослуживцы и чем руководствовались они в своих поступках и действиях. Он старается в книге показать забытые имена своих коллег, воскресить их в памяти потомков. Как говорил наш современник композитор Никита Богословский, – хорошо воспитанные люди уходят с презентаций голодными.

Автор – сторонник такого же отношения к себе на банкетах оперативной славы.

Не он говорит о них, и не они о себе. Героев рисуют их поступки устами автора – военного контрразведчика.

После развала СССР и обещаний Запада не усиливать НАТО вопреки логике жизни чиновничество из Брюсселя втягивает в агрессивный союз все новые и новые страны. Свидетельство того безнаказанные операции НАТО в Ираке, Югославии, Афганистане и других регионах.

По воле руководителей США блок НАТО медленно подползает к границам России. В этих целях активно работают иностранные разведки. Самый большой закрытый клан – американское разведывательное сообщество, которое расходует более 40 млрд долларов в год. Эта сумма больше, чем затраты на все остальные разведки мира, вместе взятые. Составляющие его четырнадцать разведывательных служб и днем и ночью фиксируют мировые и региональные процессы, стремясь обеспечить американское правительство наиболее компетентным анализом угроз Америке и ее союзников со стороны потенциальных противников.

Как говорится, отсюда у нас нет времени на медленные танцы.

Вполне понятно, что основное внимание разведок США и НАТО направлено против военно-стратегического потенциала России: военно-промышленного комплекса и ее вооруженных сил. Никаких партнерских отношений в разведке и контрразведке быть не может. Поэтому, естественно, что главным заслоном на пути агентурных акций против Вооруженных Сил РФ, как было и в прошлые годы, будут оперативники, в настоящее время работающие в Департаменте ВКР ФСБ – военные контрразведчики новой России, впитавшие положительный опыт, который наработали их предшественники.

Так должно быть!

Валерий Пирогов,

член Союза писателей России

Россия на перепутье

К началу ХХ века Россия в границах царской империи была клубком социальных, экономических, политических, национальных, этнических и территориальных противоречий.

Занимая территорию 22 млн кв. км, Россия уже тогда была самым большим государством мира. И все же единство территории не означало однородности расселения. Накануне Первой мировой войны 136 млн человек примерно из 170 млн размещалось в европейской части страны. Основу этого населения составляли славяне, но принадлежали они к разным группам. Собственно русские, или великороссы, составляли лишь 43 % всех жителей. Что касается экономики, то, несмотря на значительный рост промышленного производства, Россия была не в состоянии наверстать отставание от главных держав Запада.

Характерной чертой русской промышленности была высокая территориальная концентрация. Три четверти заводов размещалось в шести областях: среднерусской с центром в Москве, северо-западной с центром в Петербурге, Прибалтике, части Польши, между Варшавой и Лодзью, южной зоне в районах Донбасса и, наконец, Урале.

Что касается классовой структуры, потребовалась революция 1905 года, чтобы крестьяне перестали платить выкуп за свое освобождение в 1861 году. Однако в ходе аграрной реформы Столыпина помещичьи владения не трогались, сохраняя свое прежнее значение. Вот с таким политико-экономическим лицом Россия встретила Империалистическую войну, ставшую вскоре Первой мировой.

Середина лета 1917 года…

Революционный вулкан в России уже вовсю бурлил. Это был тревожный период в стране. Как раз середина между Февральской и Октябрьской революциями. Именно в это время в Петроград прибыл сорокатрехлетний майор американской армии Рэймонд Робинс с весьма важным секретным заданием. Это был человек, наделенный природной красотой, неиссякаемой энергией, редкой общительностью. Официально этот жгучий брюнет с орлиным профилем носа был заместителем начальника миссии Красного Креста от своей страны полковника Вильяма Бойса Томпсона. Де-факто же являлся офицером разведывательного отдела армии Соединенных Штатов. Американским послом в России в то время был Дэвид Фрэнсис – пожилой, седой, длинноволосый джентльмен, упрямый банкир из Сент-Луиса, любитель покера и в свое время губернатор штата Миссури. Он был непоколебим в своих убеждениях. Он считал, что русский хаос в армии и политике – результат немецкого заговора, а все русские революционеры – иностранные агенты.

21 апреля 1917 года Фрэнсис послал государственному секретарю США Лансигу телеграмму такого содержания:

«Крайний социалист или анархист по фамилии Ленин произносит опасные речи и тем укрепляет правительство; ему умышленно дают волю; своевременно будет выслан».

Что же касается Робинса, то целью его срочного приезда в Северную Пальмиру было – убедить правительство Керенского в необходимости продолжать войну с Германией.

Руководители западных стран весной 1917 года пришли к заключению, что организация коллективного выступления союзников против Керенского, а также угрозы приостановить доставку оружия и боеприпасов с целью предотвратить распространение тлетворной большевистской пропаганды может лишь послужить на руку прогерманским силам. Посол Великобритании Бьюкенен 7 мая 1917 года в разговоре с Керенским заявил, что министр иностранных дел Милюков требует решить наконец-то вопрос с Константинополем как важнейшую, историческую проблему для России. Руководитель Временного правительства заметил:

– Господин Милюков не владеет правом решающего голоса по данному вопросу, а поэтому несерьезны его обобщения. России уже не нужен Константинополь. О нем теперь мечтают лишь генералы.

Скоро министром иностранных дел вместо Милюкова стал Терещенко, как писал Анатолий Уткин в книге «Забытая трагедия», потомок старинного казачьего рода в возрасте тридцати одного года. Его семья была известна богатством и благотворительностью. Обедая с Фрэнсисом в американском посольстве, он указал на репродукцию картины Репина «Ответ запорожцев турецкому султану»: «Один из них был моим предком».

Потомок запорожцев говорил на английском, французском, немецком и польском языках. Терещенко заявляет, что оккупация Константинополя была бы чистым проигрышем, так как потребовала бы содержания в дальних краях и во враждебной обстановке большого гарнизона.

– Константинополь следует сделать вольным городом, – заявил Терещенко.

Такой поворот непредсказуемых русских, много лет желавших получить Константинополь, а теперь увидевших в нем обузу, вызвал на Западе двоякую реакцию. С одной стороны, сожаление – Западу нечего более предложить России, и едва ли русские будут с большой охотой подниматься в атаку, если исчезла даже призрачная цель. С другой стороны – если России не нужен Константинополь, то пусть она заявит об этом возможно определеннее.

Терещенко предостерег союзников от иллюзий: Временное правительство во многих отношениях столь же националистично, как и императорское правительство. Но для России представляют первостепенный интерес не Стамбул, а другие провинции Оттоманской империи, такие как Внутренняя Армения и Курдистан. Соглашения с союзниками относительно раздела турецких владений должны быть изменены – их целью должно быть предотвращение проникновения туда в будущем Германии.

Молодой министр (потративший на русскую революцию миллионы рублей собственных средств), если отбросить округлые фразы, бредил наяву. Миллионы русских граждан, вводимых в политическую жизнь, интересовались восточными турецкими провинциями не больше, чем западными. Они не желали умирать за Карс и Ардаган так же, как и за Стамбул. Терещенко уходил в сферу миражей…

А в это время положение на Восточном фронте было угрожающим. Немцы дробили на части русскую армию, плохо вооруженную и подчиненную бездарному командованию. Кроме того, солдатские массы были поражены социально-демократическими идеями с ожиданием возвращения к семьям, получением земли и различных свобод.

Наконец пал расшатанный войною и насквозь прогнивший феодальный царский режим. Под давлением катастрофических обстоятельств в марте 1917 года царь Николай Второй был вынужден отречься от престола. По всей России пронесся революционный клич: «За мир, за хлеб, за землю!», в котором слились новые надежды на давнишние чаяния миллионов измученных людей.

Союзники России – Англия, Франция и США – со страхом ждали неминуемого развала русской армии с ее жертвенным пушечным мясом. Они боялись, что в случае выхода России из войны миллионная германская армия может быть моментально переброшена на Запад против усталых войск союзников.

Майор Робинс докладывал послу и своему непосредственному руководству, что новый главком и премьер-министр Керенский, несмотря на ораторские способности, своими выступлениями не способен убедить разочаровавшихся солдат.

Американцы Майкл Сейерс и Альберт Канн в книге «Тайная война против Советской России» писали, что на призывы Керенского озлобленные русские солдаты в грязных оборванных шинелях бесконечным потоком двигались по стране вдоль размокших от дождей полей, по размытым проселкам в родные города и села.

Три года русские солдаты храбро сражались против превосходящих сил врага. В первые месяцы войны, когда немецкое наступление было в разгаре, русские вторглись в Восточную Пруссию и оттянули с запада два германских армейских корпуса и кавалерийскую дивизию, что дало французам возможность ликвидировать прорыв на Марне и спасти Париж.

Русскую армию ослабляли неорганизованность и измена в тылу. Военный министр Сухомлинов был предателем и получал деньги от немцев. Двор кишел шпионами и германофилами, во главе которых стояла царица и ее советчик зловещий поп Распутин. Оружие и боеприпасы были на исходе. К 1917 году потери русских войск превосходили английские, французские и итальянские вместе взятые – 2 762 064 убитыми, 4 950 000 ранеными и 2 500 000 пропавшими без вести.

Руководству США нужна была объективная, перепроверенная информация, поэтому, не полагаясь на «кабинетные» данные Томпсона и Фрэнсиса, разведчик Робинс сразу решил взять быка за рога. Не отсиживаясь в петроградских гостиницах, он стал мотаться по стране, чтобы «своими глазами увидеть то, что творится в России». Его интересовали прежде всего промышленность и русская армия. Он разъезжает по заводам и фабрикам, посещает профсоюзные собрания, бывает в казармах и даже на передовой – в кишащих вшами окопах.

Результат своей работы он доложил непосредственному начальнику полковнику Томпсону. Его вывод однозначен – власть Керенского на бумаге. Подлинная же власть – в руках Советов. Но так как Керенский настаивает на продолжении войны с Германией, он предлагает всячески поддерживать «отца русской демократии» и развернуть широкую пропаганду с целью убедить русский народ, что истинную угрозу для революции представляет Германия.

Активно действовала в Петрограде и английская резидентура, руководимая военным атташе генерал-майором Альфредом Ноксом. Он выступил против слабовольного Керенского и поддержал путч Корнилова. Его влиятельная агентура в Москве и Петрограде распространяла листовки – «Русский герой Корнилов». Тысячи их были отпечатаны на средства английской военной миссии и доставлены в Москву из английского посольства в Петрограде. Листовки с призывами навести «дисциплину и порядок» в стране доставили в персональном вагоне Нокса.

Но поход Корнилова на Петроград провалился. Местный Совет, состоящий в основном из большевиков, отдал приказ о немедленной мобилизации, чтобы «противостоять узурпатору». Вооруженных рабочих поддержали матросы-балтийцы и солдаты с фронта. В четыре дня армия Корнилова развалилась. Сам командующий был арестован солдатским комитетом, тайно созданным в его войсках.

В связи с провалом «Корниловской миссии» Фрэнсис вынужден был телеграфировать в госдеп:

«Провал Корнилова можно объяснить плохой связью, дезинформацией, неправильными методами, неоперативностью. Хороший солдат, патриот, но неопытен. Правительство сильно напугано, и, возможно, урок пойдет ему на пользу».

Но, как мы знаем из развития дальнейших событий, «урок не пошел ему на пользу».

Не отставала от американо-британской напористости в работе и французская разведка. Глава французской военной миссии генерал Ниссель свою агентуру тоже использовал в добывании военно-политической информации. Он упрекал Временное правительство «в беспомощности», а русских солдат обругал «собаками». Он, как и его коллеги, больше всего боялся прихода к власти большевиков.

3 ноября 1917 года в кабинете Томпсона состоялось тайное совещание военного руководства союзников в России. Повестка – как предотвратить революцию и заставить россиян воевать. Но уже через четыре дня после этого совещания власть в России перешла в руки большевиков. Керенский в тот же день бежал из Петрограда в автомобиле американского посольства под американским флагом.

В этот день было пасмурно. Лил холодный, осенний дождь. По мокрым улицам разъезжали грузовики, останавливались у многочисленных костров, где грелись матросы и солдаты. Из машин летели пачки прокламаций:

«К ГРАЖДАНАМ РОССИИ.

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства, это дело обеспечено.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ РАБОЧИХ, СОЛДАТ И КРЕСТЬЯН!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов».

В 10.45 вечера 7 ноября открылся Второй Всероссийский Съезд Советов. Проходил он в актовом зале Смольного института, где раньше воспитывались дочери русских аристократов. В огромный прокуренный зал, как описывали этот акт упоминаемые американцы Сейерс и Кан, с мраморными колоннами, белыми люстрами и инкрустированным полом пришли выборные представители русских солдат и рабочих. Грязные, небритые, усталые депутаты – солдаты с запекшейся на шинелях грязью окопов, рабочие в кепках и смятых черных костюмах, матросы в тельняшках и бескозырках – жадно слушали членов Центрального Исполнительного Комитета, которые один за другим поднимались на трибуну.

Съезд длился два дня. К концу второго дня в зале послышался многоголосый шум – на трибуне появился невысокий коренастый человек в мешковатом костюме, с блестящей лысой головой. Он держал пачку бумаг в руке.

Шум не смолкал несколько минут. Наконец, слегка наклонившись вперед, оратор начал: «Теперь мы приступаем к построению социалистического общества!»

Это был Ленин.

На съезде было сформировано первое советское правительство – Совет Народных Комиссаров, во главе которого стал Владимир Ильич Ленин.

Первые операции ВЧК в новой России

Общеизвестно, что ВЧК была создана после записки В. И. Ленина, адресованной Ф. Э. Дзержинскому. На первой странице этого документа говорилось:

«ТОВАРИЩУ ДЗЕРЖИНСКОМУ.

К сегодняшнему Вашему докладу о мерах борьбы с саботажниками и контрреволюционерами.

Нельзя ли двинуть подобный документ:

О борьбе с контрреволюционерами и саботажниками.

Буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и эксплуатируемых масс.

Буржуазия идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов. Сторонники буржуазии, особенно из высших служащих, из банковских чиновников и т. п., саботируют работу, организуют стачки, чтобы подорвать правительство в его мерах, направленных к осуществлению социалистических преобразований. Доходит дело даже до саботажа продовольственной работы, грозящего голодом миллионам людей.

Необходимы экстренные меры борьбы с контрреволюционерами и саботажниками…

7 декабря 1917 г. В. И. Ленин.

СЛУШАЛИ:

9. Доклад Дзержинского об организации и составе комиссии по борьбе с саботажем.

ПОСТАНОВИЛИ:

9. Назвать комиссию Всероссийской Чрезвычайной Комиссией при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем и утвердить ее».

(Из протокола СНК № 21 о создании ВЧК

7 декабря 1917 г.)

Как известно, сообщение о создании Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (ВЧК) при Совете Народных Комиссаров (СНК) по борьбе с контрреволюцией и саботажем было впервые опубликовано в газете «Известия ЦИК» только на третий день после принятого решения наверху – 7(20) декабря 1917 года. Кроме самого факта создания Комиссии, в газете указывался адрес ее штаб-квартиры: Петроград, улица Гороховая, дом 2 – и часы приема посетителей.

Надо сказать, что в то нелегкое время для молодой республики – Советской России, выстраиваемой на просторах рухнувшей Российской Империи, на ее обломках и в условиях нахождения де-факто в состоянии войны с Германией, создание такого органа было оправдано с разных точек зрения. Но вот что интересно, первоначально специального подразделения по предупреждению и пресечению иностранного шпионажа в структуре органов ВЧК не было. Больше того, в первые месяцы деятельность Комиссии распространялась только на Петроград и губернию, и только после переезда советского правительства в Москву, в том числе и ВЧК, в марте 1918 года чекистские органы начали формироваться в остальных губерниях и уездах.

Считается, что главным бичом в становлении новой государственности был саботаж старых чиновников в столице и в других крупных городах и попытки свержения новой власти разного рода антибольшевистскими силами. Сегодня понятие «саботаж» современниками воспринимается несколько абстрактно, а тогда оно обретало реальные очертания большой беды. Вдруг, как по команде, стали закрываться магазины и лавки, банки и мастерские. Стали бастовать транспортники. И вот эту беду сразу почувствовал и отреагировал адекватно простой народ. Люди, полные негодования, стали обращаться в единственный тогда легитимный орган социальной защиты – в ВЧК. В ее приемную повалили толпы горожан, терпение у которых лопнуло, за помощью. Шли с жалобами возмущенные рабочие и солдаты, извозчики и уборщицы, служащие и чиновники, желающие трудиться на новую власть.

Они сообщали о местах, где собирались заговорщики и саботажники. На основании этих заявлений возникло первое оперативное дело по расследованию существующего своеобразного штаба заговорщиков. Через внедренную агентуру удалось выяснить, что саботажники часто собираются на собраниях в помещении так называемого «Союза трудовой интеллигенции».

Следует отметить, что всеми операциями руководил Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК.

22 декабря 1917-го в кругу своих немногочисленных коллег обсуждался план реализации операции. В своем выступлении Феликс Эдмундович предлагает план проведения операции, стержневым моментом которого являлся захват верхушки саботажников на месте.

По агентурным данным, одним из инициаторов саботажа являлся некий Валединский, не только дирижировавший саботажниками, но и собиравший деньги для проведения этих деяний. Реакция Дзержинского была молниеносна. Он тут же поручает одному из членов комиссии вместе с отрядом рабочих и солдат, выделенными ВЧК, провести неотложные первоначальные действия. На бланке ВЧК он выписывает ордер, где собственноручно пишет:

«Предписывается произвести обыск по Литейному, 46, кв.17 и задержать всех заподозренных лиц, в том числе Валединского, который публично собирал деньги для саботажников».

Отряд сразу же направился по адресу. Группа молодых чекистов врывается в помещение. Там шло совещание. Присутствовало около тридцати человек. Сначала немая сцена, но когда руководитель группы захвата зачитал ордер, началось своеобразное броуновское движение. Заговорщики стали рвать, заглатывать и пытаться выбросить какие-то бумаги. Отмечались попытки побега. Так, некий Кондратьев спрятался в туалете – его возвратили на место. У него изъяли записную книжку. Оперативники устанавливают личности. У некоторых заговорщиков отбирают блокноты, визитки, письма и листовки. С пола и урн собираются изорванные в клочки документы. Всех «прозаседавшихся» временно задерживают…

Затем начался второй этап операции – расследование. В кабинете вместе с Дзержинским находились члены ВЧК Я. Х. Петерс и И. К. Ксенофонтов. Они увлеченно собирали и склеивали изорванные улики. После изучения этих документов вырисовывалась неприглядная картина для арестованных. В ходе обысков на их квартирах были добыты новые сведения о преступных акциях саботажников.

Начались допросы. Вот показания А. Я. Литвиненко – чиновника бывшего Министерства внутренних дел:

«Жалованье, как и все другие… я получал от стачечного комитета, иногда полностью, иногда урезанное… А. М. Кондратьева я знал как своего сослуживца… Запись моей фамилии и адреса, о которых Вы (Дзержинский) мне сообщаете (Феликс Эдмундович предъявил ему запись, сделанную в книжке Кондратьева), я объясняю тем, что недели три тому назад я по просьбе председателя А. М. Кондратьева (председатель «Союза союзов» – чиновник Министерства внутренних дел) выполнял некоторые поручения: я был секретарем Кондратьева в течение 2–3 дней для связи с четвертой группой».

Расследование шло по плану, подготовленному Дзержинским. Продолжалось собирание и накопление, исследование и оценка вещественных доказательств. Председатель ВЧК на одном из рабочих совещаний по этому поводу высказался:

– Надо, товарищи, объективно отнестись к делу. В первую очередь отделить верхушку от рядовых участников организации. Установить конкретную степень участия каждого саботажника, – определить тяжесть вины. Выявить истинное политическое лицо и отношение к Советской власти.

По воспоминаниям многих чекистов, близко стоявших к Ф. Э. Дзержинскому, но по-разному относившихся к своему начальнику, все они в один голос заявляют, что он при допросах был корректен и строг к допрашиваемым, внимательно выслушивал арестованных, глубоко вникал в их душевное состояние и пытался ненавязчиво объяснить суть политики новых руководителей России. После таких разговоров «по душам» многие начинали понимать свои заблуждения, честно отвечали на задаваемые вопросы, пытались помочь следствию и искренне раскаивались.

Вот она, парадигма тактических приемов и традиций, закладываемых, не побоюсь этого слова, – самым честным человеком среди плеяды руководителей революции.

Надо сказать, что в адрес руководства ВЧК по поводу этого дела приходило множество писем о желании родственников увидеться с арестованными, просьб освободить их и взять на поруки, поручительств о недопущении ничего подобного с их стороны в будущем. Первыми членами коллегии ВЧК были Ф. Э. Дзержинский, С. Г. Уралов, Я. Х. Петерс, К. М. Волобуев, М. И. Васильев-Южин, В. И. Савинов, И. К. Ксенофонтов и Г. С. Мороз.

В ходе дальнейшего разбирательства ВЧК установила, что основная масса рядовых членов саботажного движения была вовлечена в противоправное действо обманным путем или по недомыслию.

Поэтому 1 марта 1918 года Комиссия освобождает всех арестованных, за исключением Кондратьева. С ним продолжает работать следственная бригада, но и он вскоре был освобожден. Дело «Союза союзов» было прекращено без суда и применения наказания. И это в то время, когда Страна Советов была на грани развала!

В это время в Комиссии проходил поиск оптимальных мер по борьбе с противниками нового строя. Велись дискуссии в отношении использования агентурного аппарата. 18 марта 1918 года Комиссия приняла постановление «О недопустимости пользоваться провокацией в работе ВЧК».

Один из руководителей ВЧК М. И. Лацис не раз подчеркивал, что борьба с политическими противниками поначалу велась в русле «…чисто идейного содействия советским элементам». Однако по мере нарастания классовой борьбы, гражданского противостояния, диверсионно-террористической и шпионской деятельности пришлось пересмотреть некоторые явно не реальные основы борьбы с тайным противником. За основу был взят принцип агентурного проникновения во вражескую среду. Ставка делалась на старые, как мир, методы – использование секретных сотрудников.

Ужесточение деятельности ВЧК спровоцировала контрреволюция…

На первой служебной, можно сказать, «научно-производственной» конференции ВЧК в июне 1918 года член коллегии Д. Г. Евсеев говорил:

«Если мы не будем иметь сокровенных ушей и глаз в аристократических салонах, посольствах и миссиях и т. п., то мы не будем знать всех тех злокозненных цепей, которые куются в тиши врагами Советской власти».

Сказано образно, но точно с точки зрения направления дальнейшей работы ВЧК. Вектор был выставлен правильный.

Прошло неполных два месяца, и чекистам удалось все-таки разрушить источники финансирования саботажников. Как говорится, то, что не может быть истиною для настоящего времени, не будет ею и для будущего. И вот уже чиновники поняли, где истина – лишенные денежной подпитки нехотя потянулись в свои учреждения. Надо было зарабатывать себе на жизнь – кормить семьи.

Чиновничество заработало, но саботаж не кончился, он продолжался только в иных формах и сферах. Стали отмечаться случаи, когда банковские служащие перечисляли деньги земским начальникам, старым чиновникам царского режима, вдовам министров и даже прямым контрреволюционерам.

Поезда, отправляемые с продовольствием в голодающие города, ходили по кругу. Продовольственные и финансовые агенты часто отправляли продтовары в местности, занятые или могущие быть занятыми противником – белогвардейцами или войсками Антанты. Сотрудники продовольственной милиции, среди которых было много выходцев из партий меньшевиков и эсеров, совершали крушения поездов, поджигали станционные пакгаузы с временно хранящимися продовольственными товарами.

В это время чекистами были вскрыты осиные гнезда контрреволюции под названием: «Спасение родины и революции», «Союз защиты родины и свободы», «Союз Учредительного собрания» и ряд других. Представители Антанты щедро финансировали их, делая все возможное, чтобы свалить новую власть, не заинтересованную в продолжении войны. Вот уж истинно, – если хочешь нажить себе врагов, попробуй что-нибудь изменить. Смена внешнеполитического курса новой России не удовлетворяла Запад. Он же желал и дальше использовать русское пушечное мясо в войне с Германией. Но у голодной и холодной России уже не было сил.

Под псевдонимом Шмидхен

Завершилась Первая мировая война. Над обезглавленной Россией полыхнуло пламя революций. Народ, недовольный низким уровнем жизни, проигранными двумя кровавыми побоищами – Русско-японской и Русско-германской войнами, огромными материальными и людскими потерями, негодовал. Он требовал работы, земли и свобод. Лозунги – «Долой войну!» – красовались на заборах и стенах домов, на транспарантах во время митингов и шествий. Однако на чаяньях трудящихся людей ловко пытались сыграть сначала социал-демократы – керенцы, а потом большевики – ленинцы. Каждый пытался разыграть свою козырную карту в силу понимания текущего момента.

Посольские резидентуры союзников (Франции, Великобритании и США) пытались повлиять сначала на Временное правительство, подталкивая его к продолжению войны до победного конца. Керенский заигрывал с армией, обещая народу свершения его чаяний. С приходом Советской власти надежды союзников на российское пушечное мясо рухнули. Послы, аппараты военных атташе, другие чиновники, работавшие под дипломатическим прикрытием, лезли из кожи вон, чтобы развернуть большевиков в сторону их военно-политической доктрины – разгромить пока еще сильную Германию. Но получили фактический отказ через Брестский «мирный» договор Советской России с Германией.

Тогда они пошли на подлость – посольский заговор с целью уничтожить новую власть в России и отдельных руководителей страны.

Первым серьезным ударом по заговору послов было разоблачение чекистами предательской деятельности начальника морских сил Балтийского флота контр-адмирала А. М. Щастного.

В ходе расследования его преступной деятельности было установлено, что этот ставленник Троцкого вступил в преступную связь с иностранными разведчиками, в частности с английским военно-морским атташе Кроми. И по их заданию создал контрреволюционную организацию, укрывал заговорщиков, а к моменту наступления интервентов на Петроград замышлял поднять на антисоветский мятеж минную дивизию Балтфлота. Пытался всячески настроить военных моряков против советской власти.

Щастный был арестован и по приговору Верховного революционного трибунала при ВЦИК осужден к высшей мере наказания – расстрелу. Следует заметить, что это был первый смертный приговор советской власти в отношении предателей, проникших на службу в ряды Красной Армии.

Однако вернемся к ситуации, освещающейся в начале этой главы. Понимая всю остроту момента, Ф. Э. Дзержинский решил внедрить в среду заговорщиков контрразведчиков под видом офицеров царской армии. По вполне понятным соображениям им были даны псевдонимы. Один из них действовал под именем Шмидхен…

После тщательного инструктажа группа чекистов в составе двух человек выехала в Петроград, где находились основные очаги контрреволюции, несмотря на то, что советское правительство уже находилось в Москве. По легенде, чекисты позиционировали себя членами Московского контрреволюционного подполья. В один из дней они, прогуливаясь по набережной Невы, обратили внимание на яркую афишу, красовавшуюся на фасаде Латышского культурного клуба. Она доводила до сведения, что по вечерам здесь проводятся танцы под оркестр.

– Зайдем вечерком? – предложил один из чекистов.

– Давай попробуем просветиться в очаге культуры.

– Надо только предстать в офицерском шике и блеске, – заметил Шмидхен.

– Это для нас не в тягость.

– Согласен…

Вечером они появились в клубе. Молодые, веселые, симпатичные офицеры легко вписались в обстановку. Контрразведчикам сразу же бросился в глаза на фоне послевоенного мытарства и нищеты широкий ассортимент напитков и продуктов в баре. Заиграл оркестр, начались танцы. Шмидхен пригласил на вальс одну из дам.

– Сударыня, разрешите вас пригласить.

– Пожалуйста.

Красивая пара закружилась под звуки оркестровой музыки.

– Богато живете, – улыбнулся Шмидхен.

– Красиво жить не запретишь.

– Это уж точно. А откуда продукты, я бы тоже купил?

– Привозит их сюда капитан корабля…

Партнер через несколько кругов танца уже знал, что здесь часто бывают военные моряки со сторожевого корабля, стоящего недалеко на якоре, и чиновники Адмиралтейства.

«Почему капитан? Какой интерес у него к этому клубу? – размышлял Шмидхен. – С какой целью он снабжает продуктами се заведеньице? Ведь для этого нужны большие деньги, и главное, где он их берет или кто его ссуживает, кредитует в такое непростое, прямо скажу, голодное лихолетье?»

А тем временем его друг уже разговаривал с буфетчицей. Она оказалась настолько словоохотливой, что собеседник через десяток минут знал многие подробности жизни клуба. Она призналась, что капитан сюда тоже часто приходит. Танцы, как правило, игнорирует. Больше любит поговорить по душам с мужиками.

Контрразведчики пришли к выводу, что клуб используется не по прямому назначению, а вероятней всего, как место для конспиративных встреч.

Во второй приход они обнаружили группу офицеров во главе с капитаном корабля и их женами. Когда грянул оркестр, жены стали танцевать, а офицеры о чем-то оживленно заговорили.

Шмидхен, оценив ситуацию, предложил напарнику пригласить на танец жену капитана. Этого было достаточно, чтобы они попали в поле зрения тех, кто их самих интересовал. Вскоре контрразведчики выяснили, что они имеют дело с контрреволюционной организацией, связанной с английским военно-морским атташе капитаном Френсисом Алленом Кроми – правой рукой бывшего генерального консула Великобритании в Москве Локкарта. Дело в том, что шотландца в сентябре 1917 года отозвали на родину из-за бурно развивающегося романа с еврейкой Мурой Бенкендорф-Будберг. Позже она станет любовницей также Горького и Уэллса. В январе 1918 года Локкарта снова направляют в Петроград. Для Форин офиса он теперь понадобился как эксперт по России. В Северной столице он даже встретился в Смольном с Лениным. В это время Советскую Россию покидали союзнические посольства. 15 марта 1918 года вслед за советским правительством Локкарт переезжает в Москву.

«Я получил весьма неясные инструкции, – вспоминал Локкарт. – Моя задача заключалась в том, чтобы завязать сношения…» С кем же? Конечно же с советским руководством…

Ситуация развивалась стремительно. На «белых офицеров» выходит Кроми и приглашает их на встречу в один из номеров гостиницы «Французская». В номере находился неизвестный с темными, гладко зачесанными назад волосами. На его бледном с впалыми щеками лице треугольной формы, с длинным носом, высоким покатым лбом и мясистыми губами тускло горели чуть прищуренные глаза. С беспокойным взглядом он окинул гостей. Кроми знакомит новых членов организации с опытным английским разведчиком.

– Это господин Сидней Рейли. Он крупный специалист по России, – рекомендует Кроми.

Рейли встал из-за стола и, подойдя к чекистам, поздоровался. Походка выдавала в нем физически сильного, явно военного человека.

Родился этот авантюрист и спекулянт в 1874 году в Одессе в еврейской семье под именем Георгия (Герша). Он был незаконнорожденный сын некой русской женщины по имени Полина и доктора Михаила Абрамовича Розенблюма. В поисках гешефта одессит побывал в разных странах: в Бразилии под именем Педро работал докером, на строительстве дорог и плантациях. В Австрии изучал химию и медицину. В 1897 году он завербовался в английскую разведку под фамилией своей жены – ирландки Маргарэт Рейли Кэллэген. С 1897 по 1898 год работал в английском посольстве в Санкт-Петербурге.

В 1898-м лейтенант Рейли действовал в заграничной организации российских революционеров «Общество друзей свободной России». В 1903 году он уже был в Порт-Артуре под видом торговца строительным лесом. Там он вошел в доверие командования русских войск и добыл, а точнее, – выкрал планы расположения укреплений и шифры, которые выгодно продал японцам. С сентября 1905-го по апрель 1914 года – помощник военно-морского атташе Великобритании в России.

Для самого Рейли назначение в Россию было важно и по личным причинам: его снедала лютая ненависть к русской революции. Поэтому он готов был договориться хоть с чертом, чтобы вместе сокрушить «могильщиков капитализма».

«Немцы – это люди. Можно даже допустить, чтобы они нас победили, – разглагольствовал он. – А здесь, в Москве, растет и крепнет самый страшный враг рода человеческого. Если цивилизация не успеет задушить это чудовище, пока еще не поздно, то чудовище в конце концов одолеет цивилизацию… Любой ценой нужно истребить эту заразу, которая завелась в России. Мир с Германией, да, мир с кем угодно! Есть только один враг. Все человечество должно объединиться в священный союз против этого чудовища!»

Сразу же по приезде в Россию он окунулся в антисоветскую деятельность, но не забывал и про свои карманы. Занимался скупкой антиквариата. Увлекался авиацией. Вступает в члены Санкт-Петербургского летного клуба. В 1914 году появляется в Японии как представитель «Российско-Азиатского банка» и как агент английской СИС под номером СТ-1.

В 1916 году он, якобы через Швейцарию, был заброшен в Германию, где похитил военно-морские коды.

В составе союзной миссии работал в Архангельске, а в феврале 1918 года появился в красной Одессе опять же в составе союзнической миссии английского полковника Бойля. Цель – организация английской агентурной сети. Кроме того, Рейли тогда бредил террором, который, по его мнению, позволил бы:

«…Всколыхнуть болото, прекратить спячку, разрушить легенду о неуязвимости власти, бросить искру…

Крупный теракт произвел бы потрясающее впечатление и всколыхнул бы по всему миру надежду на близкое падение большевиков, а вместе с тем – деятельный интерес к русским делам».

Спустя много лет после этих событий, в 1946 году, американские авторы Майкл Сейерс и Альберт Канн в книге «Тайная война против Советской России» так охарактеризуют Сиднея Рейли:

«Среди авантюристов из политических подонков царской России, всплывших на поверхность во время Второй мировой войны и примкнувших к «крестовому походу» против большевизма, не было фигуры более колоритной и своеобразной, чем капитан Сидней Джордж Рейли из английской разведки. «Человек наполеоновского склада!» – восклицает, вспоминая о нем, Брюс Локкарт, которого Рейли втянул в одну из самых рискованных и фантастических авантюр в истории Европы».

В феврале 1918 года ВЧК в связи с осложнившимся внешним и внутренним положением Советского государства, делает сообщение в печати:

«Всероссийская чрезвычайная комиссия, основываясь на постановлении Совета Народных Комиссаров, не видя других мер борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, громилами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами, кроме беспощадного уничтожения на месте преступления, объявляет, что все неприятельские агенты и шпионы, контрреволюционные агитаторы, спекулянты, организаторы восстаний для свержения советской власти, все бегущие на Дон для поступления в контрреволюционные войска калединской и корниловской банды и в польские контрреволюционные легионы, продавцы и скупщики оружия для отправки финляндской белой армии… для вооружения контрреволюционной буржуазии Петрограда, будут беспощадно расстреливаться отрядами комиссии на месте преступления».

Не внял Рейли предостережению ВЧК и в начале марта того же года прибыл в Петроград, сойдя с английского крейсера «Королева Мари» в Мурманске, в качестве сначала помощника уже известного военно-морского атташе капитана Кроми, а затем и самого Локкарта в Москве. В мае 1918 года совершил вояж на белый Дон к атаману Каледину. Под видом сербского офицера через всю красную Россию вывез в Мурманск и посадил на английский эсминец бывшего главу Временного правительства Александра Керенского. Летом того же года принял активное участие в организации т. н. «заговора трех послов» – бывших союзников России соответственно Франции, Великобритании и США. Антисоветские планы послов Антанты, находившихся в то время в Вологде, состояли в свержении советской власти путем объединения всех контрреволюционных организаций внутри страны. Особую активность проявили француз Нуланс и американец Фрэнсис.

В одной из книг, посвященной английской разведке, о Рейли говорилось, что он был мастером покушения – по части застрелить, задушить, отравить, и мастером дамского обольщения.

Он интересуется некоторыми подробностями из прошлой жизни двух «царских» офицеров-заговорщиков, взглядами на будущее России. Но чекисты действуют в русле железной легенды, выстроенной в Москве. Шпион верит в «добропорядочность» боевиков.

На этой встрече англичане рекомендуют им срочно отправиться в Москву для передачи рекомендательного письма господину Локкарту. Чекисты допускали, что за ними в столице может быть устроена слежка, поэтому по прибытии в Москву они остерегались проколов: шли проходными дворами, постоянно проверялись, иногда кружили и меняли направление движения. И все же в тот же день они попали туда, куда надо было – к Дзержинскому. А на другой день, получив соответственный инструктаж, контрразведчики оказались в квартире Локкарта.

Первым представил себя, а потом друга офицерами царской армии, которым «надоело сражаться за большевиков», Шмидхен и тут же протянул британцу письмо от Кроми.

– Как доехали? Благополучно? Не заметили ли слежки за собой? – допытывался опытный, поднаторевший в разведке Локкарт.

– Добрались спокойно, сэр, хвоста за собой не видели, – быстро отвечал Шмидхен.

– Я думаю, вам ясна задача. Мы хотим помочь России освободиться от большевистской заразы при помощи латышских стрелков. Они ведь охраняют Кремль?

– Да, сэр… Они…

– Союзники желают возвратить Россию в военный лагерь Антанты, – налегал Кроми. – А что касается латышей, то их бояться не стоит, они будут поддержаны русским офицерством. Его в Москве достаточно, чтобы захватить власть. Нет ли у вас кандидата, занимающего командную должность в любой из латышских частей? – поинтересовался хозяин квартиры.

– Надо подумать. Это же серьезный вопрос, и он связан прежде всего с конспирацией, – подчеркнул Шмидхен.

– О, да! Главное преждевременно не проколоться, – задумчиво промолвил посол.

Вот как описал эту встречу сам Локкарт в книге «Буря над Россией», вышедшей в 1924 году за границей:

«Я сидел за обедом, когда раздался звонок и слуга доложил мне о приходе двух человек. Один из них бледный, молодой, небольшого роста, назвался Шмидхеном…

Шмидхен принес мне письмо от Кроми, которое я тщательно проверил… но убедился в том, что письмо это, несомненно, написано рукой Кроми. В тексте письма имелась ссылка на сообщения, переданные мною Кроми через посредство шведского генерального консула. Типичной для такого бравого офицера, как Кроми, была также фраза о том, что он приготовляется покинуть Россию и собирается при этом сильно хлопнуть за собой дверью…»

Хлопок дверью означал свержение власти в Советской России. Надежда была на этих двух молодцов, которым Локкарт поверил и рисовал в своем воображении победу контрреволюции. План состоял в осуществлении восстаний по всей стране, в совершении крупных диверсионных и террористических актов.

Вечером чекисты докладывали Феликсу Эдмундовичу о плане Локкарта задействовать в операции третьего заговорщика. На эту роль руководством ВЧК был предложен Э. П. Берзинь – командир латышского особого дивизиона, охранявшего Кремль. (Не путать с Я. К. Берзиным, будущим начальником Разведывательного управления Красной Армии). Вскоре Шмидхен познакомил Берзиня с британским послом Локкартом, который «заглотил» очередную наживку – кандидат в заговорщики ему очень понравился. Англичанин не раз предупреждал Шмидхена о соблюдении особой конспирации при встречах с «ценным агентом» Берзинем в районе парка «Сокольники».

На одной из рабочих встреч с чекистской подставой в лице Шмидхена Локкарт прямо заявил:

– Ваша, господа, главная и самая первая задача – арестовать и убить Ленина. Да, да – именно убить! Ибо если Ленину удастся освободиться из-под ареста, наше дело будет провалено.

После этого он передал Шмидхену письмо на имя заговорщика Пуля.

Берзиню для осуществления плана заговора Локкартом было передано 700 000 рублей. По данным же коменданта Кремля П. Малькова, сумма составляла 1 200 000. По тем временам это огромные деньги. Для сравнения – зарплата Ленина составляла 500 рублей в месяц. Не помогли недоброжелателям России эти большие деньги, – они сразу же оказались в государственной казне.

30 августа 1918 года террористом был убит глава петроградской ЧК Урицкий, а на следующий день эсерка Фанни Каплан совершила покушение на Ленина. В ту же ночь Локкарт, его любовница Мура и помощник «главного заговорщика» Хикс были арестованы и доставлены в ЧК.

После некоторого ожидания Локкарта привели на допрос к заместителю председателя ВЧК Петерсу, который задал британцу всего три вопроса:

«Знаете ли вы эту женщину, Каплан?», «Где Рейли?» и «Это ваше письмо?» – показывая ему его записку английскому генералу Пулю, высадившемуся с отрядом британских войск в Архангельске.

Локкарт отвечать на вопросы чекиста отказался. Он провел в заключении ровно месяц и 2 октября 1918 года вместе с другими освобожденными из-под ареста англичанами и французами выехал из Москвы.

Как в воду смотрел англичанин, говоря о возможном провале, – их черное дело было провалено умелыми действиями многих оперативников, но все же главная заслуга в деле ликвидации заговора послов принадлежит Яну Яновичу Буйкису – «Шмидхену», Артуру Карловичу Спрогису и Яну Карловичу Берзиню.

Большой вклад в ликвидации контрреволюционных звеньев в операциях «заговора послов» сыграл особоуполномоченный Особого отдела ВЧК Артур Артузов.

Что касается судьбы самого Локкарта, то он прожил долгую жизнь – 1887–1970 годы. В своих мемуарах о военных годах, написанных в 1947 году, Локкарт с большой теплотой отзывался как о старой России, так и о Советском Союзе, добившемся победы в тяжелейшей войне.

Зарождение органов ВКР

Особый отдел, особисты, военные контрразведчики! О них написано и много, и мало. Много инсинуаций, небылиц, пасквилей, мало глубоко исследовательской литературы, правды, подвижничества.

Первым высшим органом стратегического руководства Вооруженными Силами Советской Республики был Высший Военный совет (ВВС), учрежденный 4 марта 1918 года. В его состав входили бывший генерал-лейтенант М. Д. Бонч-Бруевич и два политических комиссара. От старой системы к тому времени сохранилась лишь служба Военного контроля Генштаба, которая после того, как 8 мая 1919 года был создан Всероссийский Главный штаб, вошла на правах отделения в Военно-статистический отдел его Оперативного управления под названием «Регистрационная служба».

Главной задачей ВВС была организация обороны установленной Брестским договором демаркационной линии и прикрытия против германских войск главных операционных направлений, ведущих к центру страны: Северного, Западного, Петроградского, Московского, Южного… Именно для этого создавалась система обороны под названием «завеса» – отряды противодействия.

16 июля 1918 года было подписано постановление Совнаркома о создании Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией на Восточном фронте. Это был первый государственный акт советского правительства, касавшийся вопросов организации советской военной контрразведки. После этого стали создаваться фронтовые, флотские и армейские ЧК.

29 июля 1918 года в ВЧК при отделе по борьбе с контрреволюцией был создан военный подотдел. Позднее его реорганизовали в военный отдел, во главе которого стал Михаил Сергеевич Кедров.

В июле 1918 года архангельские чекисты задержали на побережье Белого моря двух иностранцев – англичанина Масспрата и серба Илича, которые были высажены с английского корабля с заданием определить пригодность Солозской бухты для высадки англо-французского десанта.

Консулы этих стран обратились к руководству тюрьмы с просьбой передать своим соотечественникам небольшую продовольственную посылку. В ней чекисты обнаружили в куске мыла записку такого содержания:

«Друзья! Мною приняты меры по освобождению вас из тюрьмы. Когда вы выйдете на свободу, в свою очередь помогите и мне… Я хочу служить в английских войсках».

В ходе проведения агентурно-оперативных мероприятий чекисты установили автора этой записки. Им оказался командир Архангельского краснознаменного полка Иванов, бывший царский офицер.

Вообще Особые отделы – это подразделения военной контрразведки, которые были органически слиты с личным составом Советской армии. Они были созданы 19 декабря 1918 года постановлением Бюро ЦК РКП(б), по которому фронтовые и армейские ЧК объединялись с органами Военного контроля, выполнявшими некоторое время функции военной контрразведки. На их основе был образован новый орган – Особый отдел ВЧК при СНК РСФСР. Первым начальником военной контрразведки был по совместительству Ф. Э. Дзержинский. Это потом бразды правления этого органа были переданы М. С. Кедрову, которого формально считают особистом № 1.

Михаил Сергеевич родился в 1878 году в Москве в семье нотариуса. Учился на юридическом факультете МГУ, в Демидовском юридическом лицее в Ярославле. Окончил медицинский факультет Бернского университета. В мае 1917 года он становится редактором газеты «Солдатская правда». Член Компартии с 1901 года.

С ноября того же года – заместитель наркома по военным делам, комиссар по демобилизации старой армии. В мае 1918 года его направляют на север страны – в Архангельск для борьбы с контрреволюционными выступлениями в качестве командующего Северо-Восточного участка «завесы». Организованная им оборона города была не до конца продуманна, а поэтому Архангельск быстро оккупировали англичане. Прошедшая затем, по указанию Кедрова, волна репрессий против местного населения положительного эффекта не принесла. По настоянию Ленина его отзывают в Москву и назначают в ноябре 1918 года начальником военного отделения Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК, а через месяц он занимает уже должность начальника Военного отдела ВЧК. С 26 декабря 1918 года до августа 1919 года – начальник Управления Особого отдела ВЧК под общим руководством члена Реввоенсовета республики С. И. Аралова. В марте он на короткое время становится членом Коллегии ВЧК. Потом его направляют для работы в Вологду, а затем особоуполномоченным ВЧК на Южном и Западном фронтах. Награжден орденом Красного Знамени.

После Гражданской войны находился на разных административных должностях. В конце тридцатых годов ушел на пенсию. В 1939 году был арестован. В июле 1941 года оправдан Военной коллегией Верховного Суда СССР, но после вынесения оправдательного приговора был расстрелян по указанию Л. П. Берии. Реабилитирован посмертно. Расстрелян был и его сын Игорь.

В штабах, созданных при отрядах «завесы», никаких органов для борьбы с саботажниками и агентурой противника не было. Бонч-Бруевич бьет тревогу и отправляет свои соображения по этому поводу Ленину. Ответ был быстр. Уже 12 мая ВВС телефонограммой № 1492/р предписал военным руководителям на местах «срочно организовать отделения по борьбе со шпионством». В июне уже формируется центральный орган – отделение, в обязанности которого также входило оперативное обслуживание штаба ВВС. Оно состояло из 24 человек. Возглавил его начальник контрразведки 10-й армии Н. Н. Брандт.

30 мая при Оперативном отделе (Опероде) Наркомата по военным делам было создано отделение Военного контроля под руководством М. Г. Тракмана.

Таким образом, летом 1918 года в Вооруженных Силах Советской республики существовало три контрразведывательных подразделения:

– Регистрационная служба Всероссийского Главного штаба;

– Отделения по борьбе со шпионажем Высшего Военного совета;

– Отделение Военного контроля Оперода Народного комиссариата по военным делам.

Каждое подразделение ВКР варилось в собственном соку, решая контрразведывательные задачи по-своему.

Нужно отметить, что сразу после революции большая часть офицеров царской армии активно включилась в борьбу против советской власти. Один за другим вскрываются заговоры и агрессивные политические союзы. В это время органы ВЧК ликвидировали «Организацию борьбы с большевиками и отправки войск Каледину», «Союз реальной помощи», «Военную лигу», «Объединенную офицерскую организацию», «Все для Родины», «Белый крест», «Черную точку», «Сокольническую военную организацию», «Орден романовцев», «Союз георгиевских кавалеров» и другие. Около 50 тысяч офицеров пошли служить в Красную Армию, но некоторые «служили» не новой власти, а адептам монархии и зарубежным центрам через посольских представителей стран Антанты.

16 июля по решению СНК создается ЧК по борьбе с контрреволюцией на Чехословацком (Восточном) фронте во главе с М. И. Лацисом. Военным контрразведчикам вменяется в обязанность вести «строгий постоянный надзор» за «различными специалистами из непролетарских рядов», работавшими в штабах, в военных и гражданских учреждениях, связанных с армией.

В октябре 1918 года ВЧК арестовала группу военспецов Морского штаба, среди которых оказались начальник морской регистрационной службы Левицкий, его помощник Сыробоярский, начальник морского Военконтроля Абрамович и ряд других лиц.

2 сентября 1918 года ВЦИК объявил страну единым военным лагерем. Высший Военный совет упразднялся, а его штаб стал называться Штабом Революционного Военного совета Республики (РВСР). Главкомом всех Вооруженных Сил Советской республики был утвержден И. И. Вацетис. В начале сентября руководители Оперода С. И. Аралов и М. Г. Тракман направили в РВСР проекты «Декрета о борьбе со шпионажем и о правах и обязанностях работников Военного контроля» и «Положение о военной контрразведке». Это был, по существу, первый нормативный акт, регламентирующий оперативную работу военных чекистов. Потом была череда притирок органов военной контрразведки под конкретную военно-политическую обстановку в стране.

И только 19 декабря 1918 года состоялось заседание бюро ЦК ВКП(б), на котором председательствовал В. И. Ленин, как глава СНК. На нем был заслушан вопрос об объединении деятельности ВЧК и Военного контроля. Бюро рекомендовало назначить заведующим Военным контролем М. С. Кедрова.

В ночь с 26 на 27 декабря 1918 года на заседании с участием Л. Д. Троцкого, И. И. Вацетиса, С. И. Аралова и Ф. В. Костяева – начальника Полевого штаба, было принято решение о назначении Кедрова начальником Особого отдела.

4 января 1919 года М. С. Кедров издал приказ № 1 по Особому отделу о немедленном слиянии на фронте и в округах органов Военного контроля и Чрезвычайных комиссий с новым названием – Особые отделы.

В инструкции Особого отдела ВЧК от 24 января 1919 года говорилось, что главные задачи для них сводятся к «обнаружению, обследованию и пресечению деятельности контрреволюционных и шпионских организаций» в РККА.

3 февраля 1919 года Ф. Э. Дзержинский рассмотрел разработанное М. И. Лацисом и М. С. Кедровым и утвержденное членами Президиума ВЧК «Положение об Особом отделе при ВЧК и его местных органах».

Для ликвидации параллелизма в работе в январе 1921 года на базе Особого, Секретного, Оперативного, Информационного и Иностранного отделов было создано Секретно-оперативное управление (СОУ) ВЧК. На него была возложена задача руководства по борьбе с политическим и военным шпионажем в масштабах всей страны. Во главе СОУ был поставлен В. Р. Менжинский.

Шло время, менялись вывески на фасаде органов госбезопасности СССР – ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, но Особый отдел, как символ и название военной контрразведки, оставался неизменным. Отсюда емкое слово «особисты» обрело историческое звучание.

Большие организационно-штатные изменения в ВКР происходили в тридцатые годы. Так, в 1934–1938 гг. военная контрразведка, как Особый отдел – 5-й Отдел, входит в состав Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР.

23 мая 1936 года было объявлено Положение об Особых отделах ГУГБ НКВД СССР, согласно которому для сотрудников ОО корпусов, флотов, особых отделений дивизий, бригад, укрепрайонов, флотилий устанавливалась форма одежды и знаки различия военно-политического состава соответствующих родов войск согласно присвоенным им специальным званиям органов госбезопасности.

В марте 1938 года с упразднением ГУГБ на базе 5-го Отдела создается 2-е Управление (Особых отделов) НКВД СССР, а уже в марте 1938 года Особый отдел воссоздается, как 4-й Отдел ГУГБ, в подчинении которого находились Особые отделы (ОО) в РККА, РККФ и в войсках НКВД.

Данное положение оставалось до 1941 года, когда ВКР на короткое время перешла в ведение Наркомата обороны (НКО). На базе ОО ГУГБ НКВД было образовано 3-е Управление НКО. С мая 1941 года сотрудникам ОО стали присваивать звания политсостава РККА. Однако после возвращения ВКР с августа 1941 года в состав НКВД особистов вновь принялись переаттестовывать на спецзвания ГБ.

Директивой 3-го Управления НКО от 27 июня 1941 года о работе в военное время определялись следующие задачи:

1. Агентурно-оперативная работа:

– в частях Красной Армии,

– в тылах, обеспечивающих действующие на фронте части,

– среди гражданского окружения.

2. Борьба с дезертирством.

3. Работа на территории противника.

С учетом соблюдения режима секретности 13 июля 1941 года приказом НКО СССР и НКВМФ СССР было введено «Положение о военной цензуре воинской почтовой корреспонденции».

На укомплектование органов цензуры были направлены более 900 контролеров. В системе 3-х управлений НКО и НК ВМФ были образованы отделения военной цензуры.

17 июля 1941 года образуется Управление особых отделов НКВД СССР, просуществовавшее до 19 апреля 1943 года, когда было создано легендарное Главное управление контрразведки (ГУКР) «Смерш» с передачей его в ведение НКО СССР.

3 мая 1946 года ГУКР «Смерш» НКО СССР было снова реорганизовано в ОО МГБ.

С образованием в марте 1954 года Комитета государственной безопасности (КГБ) при СМ СССР военная контрразведка была переименована в 3-е Главное управление КГБ. Перед ВКР была поставлена задача проведения комплекса контрразведывательной работы в Советской армии и Военно-Морском Флоте.

Значительным событием в жизни КГБ, в т. ч. и военной контрразведки, явилось «Положение о Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органах на местах». Положение действовало до 1991 года.

Потом были этапы становления ВКР на постсоветском пространстве, – в современной России – МБ, ФСБ РФ. В настоящее время центральным органом военной контрразведки является Департамент военной контрразведки.

Гражданская война и ВКР

Военные чекисты принимали активное участие в обезвреживании тайных врагов Советской власти с ориентацией на шпионскую и диверсионно-террористическую деятельность – Сиднея Рейли, Роберта Брюса Локкарта, Бориса Савинкова и др.

Такие операции, как «Синдикат» и «Трест», тоже не обходились без участия военных контрразведчиков.

Прошло полтора года после революции. Советская Россия была охвачена пламенем братоубийственной Гражданской войны и военной интервенции. Дзержинский как никто понимал, что в это тяжелое время для страны острие чекистского меча должно быть направлено на борьбу против подрывных акций противника внутри Красной Армии. Поэтому он подписывает ряд приказов об усилении аппаратов Особых отделов даже за счет сокращения и расформирования некоторых территориальных органов ВЧК. Укрепление чекистских органов в армии приобретало большое значение в условиях надвигающейся войны с белополяками.

Время для молодой Красной Армии было тяжелым. Так, штабы войск, оборонявших Пермь, оказались засоренными чуждыми элементами. Некоторые военспецы скрытно помогали врагу. В частности, они спровоцировали переход одной бригады и кавалерийского полка на сторону противника. Выяснилось, что на колчаковскую разведку работали начальник автослужбы штаба армии бывший царский полковник Каргальский и некоторые сотрудники его аппарата, а также одна из штабных машинисток. Они срывали дело снабжения и пополнения войск. Некоторые армейские части по неделе не получали продовольствия, зато в других скапливались большие запасы продуктов питания. Красноармейцы обмораживали ноги в окопах, а на армейских складах лежало 7000 пар валенок.

Начальник отдела военных сообщений армии Стогов при эвакуации Перми заполнил эшелоны всякой рухлядью, но оставил белым 20 железнодорожных составов с боеприпасами и обмундированием, не организовал вывоз из города раненых красноармейцев.

В начале 1919 года Особый отдел Реввоенсовета Туркестанской республики вместе с местной ЧК раскрыли офицерский заговор в Ташкенте. В числе его главарей были царские генералы Кондратович, Джунковский, полковник Осипов, поручик Ботта и другие. Фактически же заговором руководили и снабжали деньгами начальник английской военной миссии в Ташкенте Маккэрней и консул США Трэдуэлл. Мятежники захватили ряд правительственных учреждений, телефонно-телеграфную станцию, разоружили местную милицию. Ташкентские и армейские чекисты с оружием в руках участвовали в подавлении мятежа. Через три дня он был подавлен.

Не случайно 31 мая 1919 года за подписями председателя Совета Рабоче-Крестьянской Обороны Ленина и народного комиссара внутренних дел Дзержинского публикуется воззвание «Берегитесь шпионов!» В нем, в частности, говорилось:

«Смерть шпионам!

Наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций.

Все должны быть на посту.

Везде удвоить бдительность, обдумать и провести самым строгим образом ряд мер по выслеживанию шпионов и белых заговорщиков и по поимке их.

Железнодорожные работники и политические работники во всех без изъятия воинских частях в особенности обязаны удвоить предосторожности.

Все сознательные рабочие и крестьяне должны встать грудью на защиту Советской власти, должны подняться на борьбу со шпионами и белогвардейскими предателями. Каждый пусть будет на сторожевом посту – в непрерывной, по-военному организованной связи с комитетами партии, с ЧК, с надежнейшими и опытнейшими товарищами из советских работников».

25 апреля 1920 года польская армия предприняла наступление широким фронтом – от Припяти до Днестра. Для оказания практической помощи местным органам ЧК в организации работы в прифронтовой зоне был направлен председатель ВЧК и ее Особого отдела Ф. Э. Дзержинский, который сразу же по решению ЦК РКП(б) был назначен начальником тыла Юго-Западного фронта. Для пресечения подрывной и разведывательной деятельности польской разведки Особый отдел ВЧК создал специальные оперативно-чекистские группы во главе с особоуполномоченными ВЧК А. Х. Артузовым. Р. Я. Пилляром, Я. С. Аграновым и др.

Активная деятельность подразделений ВКР фронта позволила очистить прифронтовую полосу от контрреволюционных элементов и националистического подполья. В это время были разгромлены шпионско-диверсионные группы «Польской организации войсковой» (ПОВ).

Резидентуры ПОВ особенно были широко разветвлены по всей территории Украины, агентура активно действовала в больших городах. Кроме того, агентура 2-го отдела польского Генштаба работала на территории Белоруссии и России. Военные контрразведчики в течение года в ходе оперативных разработок практически ликвидировали эти осиные гнезда. Так, в Киеве чекистами было арестовано около двухсот заговорщиков, среди них – тридцать руководящих работников ПОВ. Филиалы агентуры Пилсудского были ликвидированы в Одессе, Харькове, Житомире, Минске, Смоленске и других городах.

Всего по делам польского шпионажа в 1920 году были осуждены более 1500 человек.

Автору этих строк при подготовке рукописи книги «Мифы Катыни» пришлось детально ознакомиться с отдельными материалами на ПОВ и разработкой военными контрразведчиками двух польских резидентов: в Москве – Добржинского, в Петрограде – Стацкевича. Сразу же после того, как Польша благодаря событиям 1917 года получила самостоятельность, ее руководители активизировали антироссийскую деятельность по различным направлениям. Одним из острейших фронтов в советско-польских отношениях был незримый фронт.

Замышляя явно фантастическую идею создания польской сверхдержавы в центре Европы, военно-политическому руководству новой молодой Польши потребовалась соответствующая информация. Ее можно было получить старым как мир способом – ведением разведывательной агентурной работы на территории двух мощных соседей: Германии и Советской России.

Однако главный вектор подрывной деятельности в создании пятой колонны был направлен в сторону «ненавистных россов». Польская охранка «Дефензива» и военная разведка в лице 2-го отдела генштаба повели себя довольно агрессивно.

Убийства граждан, не согласных с политикой «начальника государства» Пилсудского, провокации на границе, зафронтовые рейды лазутчиков и диверсантов в тылы наших войск, вербовочные акции и глубокое внедрение агентуры – вот неполный перечень польского безумства против России.

Основную ставку польские спецслужбы делали на подбор ценных источников из числа советских военнослужащих и государственных чиновников в Москве, Петрограде, Киеве, Минске и других городах, где имелась, как они считали, прочная вербовочная база.

В 20-е годы прошлого столетия органами ВЧК в Советской России были обезврежены сотни вражеских агентов, в том числе завербованных польской разведкой. Чекистской удачей называли оперативники моменты, когда удавалось не только выявлять шпионов, но и перевербовывать их, т. е. методом убеждения перетаскивать на свою сторону недавних врагов, – этих законспирированных специалистов «черного плаща и острого кинжала».

Заставляя таким образом работать на себя, то есть играть на поле противника, чекисты завязывали оперативные игры, дурачили его дезинформацией, перекрывали установленные ими каналы проникновения новой агентуры на объекты оперативного внимания польской разведки.

Примером такой работы может служить операция чекистов, проведенная в 1920 году под руководством военного контрразведчика – оперуполномоченного Особого отдела ВЧК Артура Христиановича Артузова. Как помнит читатель, это было время жесткой военной конфронтации Красной Армии с польской военщиной.

Именно в ходе этой операции органы ВЧК пресекли подрывную деятельность польской разведки, которая использовала подпольные ячейки военизированной «Польской организации войсковой», как легальные, так и полулегальные ее прикрытия, а выражаясь оперативным сленгом – «крыши» на территориях России, Украины и Белоруссии.

«Польская организация войсковая» возникла еще в 1914 году по инициативе и под личным руководством Пилсудского. Появилась она, как националистическая организация активных сторонников за независимость буржуазной Польши, вышколенных в боевых отрядах польской социалистической партии (ПСП), на которую, главным образом, опирался «начальник государства», и в специальных военных школах, создававшихся им для подготовки костяка будущей польской армии.

Еще до Первой мировой войны в распоряжении Пилсудского находился ряд офицеров австро-венгерской разведывательной службы, обучавших пилсудчиков технике разведки и диверсии с дальним прицелом – для работы на территории России.

Но обратимся все же к итогом этой конкретной чекистской деятельности. Налицо был разгром глубоко законспирированной главной резидентуры польской разведки, действовавшей в Москве и Петрограде. Работавшие на нее агенты оказались внедренными в важные военно-политические объекты Советской России и черпали нужную информацию для своей армии.

В начале 1920 года в поле зрения оперативных работников ВЧК попал некий Игнатий Добржинский. Активная и динамичная проверочная работа чекистов дала возможность быстро выявить его интересные оперативные связи.

Так, в Белоруссии в городе Орша сотрудниками ВЧК удалось выйти на подозрительную гражданку по имени Мария Пиотух. Ее негласно задержали и допросили. Давая показания, она призналась, что является курьером московской резидентуры польской разведки. После беседы ее… «отпустили».

Артузов решил незамедлительно установить за ней плотное негласное наблюдение. По прибытии в Москву девица посетила один адрес, который чекистами подозревался как конспиративная квартира польской разведки. Сразу же после ареста находившихся там неизвестных граждан, оказавшихся агентами польской разведки, многое стало ясным.

В ходе предварительных доопросов они сразу же сдали ряд явочных квартир, на которых принималась и опрашивалась резидентом польская агентура. На одной из таких квартир был задержан Добржинский.

Он тут же признался, что является резидентом польской разведки и работает в Москве под псевдонимом «Сверщ» («Сверчок»). Правда, при предварительном допросе на квартире, где он был задержан, ему удалось убежать – он выпрыгнул в окно и скрылся в неизвестном направлении.

При анализе выданных арестованной агентурой вместе с Марией Пиотух адресов явочных квартир было установлено, что одна из них принадлежит ксендзу Греневскому. Его дома не оказалось, поэтому в его квартире чекисты устроили засаду…

Через несколько часов после воцарения в ней оперативных работников в дверь позвонили. Вошел неизвестный молодой человек высокого роста. Во время его задержания и ему… удалось убежать, но на сей раз недалеко. Во время погони он стал отстреливаться и был смертельно ранен. При личном осмотре трупа в кармане пиджака чекисты нашли удостоверение личности на имя Гржимало, согласно которому он являлся служащим броневых частей Московского военного округа (МВО).

Кроме военного удостоверения, было обнаружено свидетельство о принадлежности его к Московскому охотничьему коллективу. На отдельном листке имелся полный список членов этого общества из числа охотников-любителей, среди которых значилась и фамилия… Добржинский.

Поиск сбежавшего резидента теперь стал более предметным. После получения таких данных задержание сбежавшего было делом времени. Так и получилось – на квартире одного из членов правления охотничьего коллектива он был вторично задержан. На этот раз Добржинского, зная его способности выходить через окна, охраняли более надежно, кроме того, для подстраховки на его запястья надели наручники. Вскоре поляка доставили на Лубянку во внутреннюю тюрьму…

На допросе выяснилось, что он служит политруком на курсах броневых частей и одновременно является членом Польской партии социалистов (ППС). Вместе с тем, он рассказал, что углубленно изучает марксистскую теорию, посещает большевистские митинги и манифестации, знаком с некоторыми партийными функционерами из РКП(б). Потом поляк внезапно замкнулся и наотрез отказался давать какие бы то ни было показания.

После чего с Добржинским стал предметно «работать» сам Артузов. На допросах он больше говорил сам, чем допрашиваемый. Протоколов не вел. Создавалось впечатление, что он выстраивает отношения с ним на равных. Однако чекист, как тонкий психолог, методом убеждения постепенно склонял задержанного к даче откровенных сведений о своей преступной деятельности.

Артузов обратил внимание на то, что Добржинский несколько раз негативно отзывался о руководителе страны – Пилсудском, критиковал установившийся в Польше тоталитарный политический режим, положительно оценивал реальные шаги, предпринимаемые Лениным по нормализации польско-советских отношений.

Все это позволило военному контрразведчику поверить в искренность мировоззренческих взглядов задержанного и осуществить в дальнейшем его перевербовку.

Артузов настолько убедительно построил свою беседу, что поляк согласился перейти на сторону советской власти. Правда, Добржинский заявил чекисту, что готов принять его предложение, но с одним только условием.

– Каким же? – спросил удивленный такой неожиданностью Артузов.

– Прошу задержанных или оставшихся на свободе моих людей, работавших на резидентуру по идейным соображениям, не репрессировать – не расстреливать, несмотря на военное время. Это мое главное и единственное условие.

– Вы сами понимаете, что такие гарантии сразу я вам дать не смогу. Это решается высшим руководством. Вы согласны с моим доводом?

– Согласен…

Через несколько дней контрразведчик от имени руководства ВЧК гарантировал выполнение этой просьбы. Добржинский еще больше разоткровенничался. Он признался, что в действительности является главным резидентом польской разведки в Советской России, и назвал имя другого резидента, действовавшего в Петрограде, – Виктора Стацкевича. По его мнению, он работает на 2-й отдел польского генштаба – военную разведку.

Под негласным сопровождением чекистов Артузов с Добржинским выехали в Петроград и вышли на коллегу последнего – второго польского резидента. В результате так же умно построенной беседы военным контрразведчиком и этот поляк повел себя сразу же откровенно и, исходя из идейных мотивов, согласился прекратить подрывную работу против Советской России.

Надо заметить, что весь ход операции находился на контроле у высшего руководства ВЧК. Проверочные мероприятия были настолько масштабные, что о ходе операции и путях ее возможной реализации Дзержинский докладывал даже Ленину. Председатель Совнаркома полностью одобрил ее замысел.

Арестованным разведчикам было обещано, что все их негласные помощники, сотрудничавшие с ними по патриотическим убеждениям, будут отпущены в Польшу, а платные агенты – преданы суду.

К концу июля 1920 года Особый отдел ВЧК арестовал более десяти тайных агентов польской разведки. Свое слово Дзержинский сдержал: после окончания следствия поляков доставили на Западный фронт и переправили на родину.

Как известно, в это время шли жаркие бои на польско-советском фронте. Красная Армия отступала под натиском быстро пополненных личным составом и хорошо вооруженных за счет средств США и других стран Антанты польских войск.

Именно в этот грозный час, наступивший для молодой Советской республики, Артузов еще раз решил рискнуть – Добржинского и Стацкевича он включил в оперативную группу, которая направлялась на Западный фронт. Это был рискованный, хотя и оперативно оправданный шаг, потому что строился на психологически выверенных посылах и на доверии.

Цель этой группы заключалась в следующем: оказать действенную помощь армейским контрразведчикам в ликвидации подпольных звеньев уже известной «Польской организации войсковой». Ее агентура подрывала войсковые эшелоны Красной Армии, убивала командиров и политработников, доводила дезинформацию до нашего командования, вела разведку в полосе боевых действий фронта и прочее.

Интересно заметить, что в списках оперативной группы Добржинский значился в должности сотрудника для особых поручений Особого отдела ВЧК под фамилией Сосновский. Этот псевдоним, как партийная кличка у революционеров, закрепился за ним на всю последующую жизнь.

Прибыв на Западный фронт, Сосновский стал изучать контингент из числа польских военнопленных, находящихся в следственных изоляторах и фильтрационных лагерях. Наиболее лояльно настроенных к советской власти задержанных и пленных он отбирал.

Таким образом, он постепенно сколотил небольшую боевую группу, перед которой была поставлена задача – проникнуть в конкретную диверсионно-террористическую организацию. По данным разведки Красной Армии, именно эта организация готовила покушение на жизнь командующего Западным фронтом Тухачевского.

Вместе с несколькими членами своей группы, в которую, кстати, входила девушка под именем Пшепилинская, они сумели внедриться в нужный объект – конкретную контрреволюционную организацию и сорвать план убийства командующего фронтом.

Сосновский и его группа обезвредила в полосе фронта не одну польскую диверсионно-террористическую группу. Они тем самым нанесли серьезный удар по планам Варшавы. О деятельности «коварного предателя» польская разведка доносила даже Пилсудскому, который поставил задачу своему генштабу любыми средствами и как можно скорее физически уничтожить Добржинского.

Под эту цель 2-м отделом польского генштаба готовились специально террористы.

В то же время за конкретные оперативные результаты и заслуги перед Советской республикой недавний польский резидент Сосновский был представлен к высокой правительственной награде. Его наградили орденом Боевого Красного Знамени. Вскоре Сосновского зачислили кадровым сотрудником в штат центрального аппарата ВЧК, которой он отдал все свои лучшие годы.

Однако польская военная разведка не могла успокоиться, и охота на Сосновского продолжалась. Об этом свидетельствовало задержание некого Борейко, который направлялся в Москву для совершения террористического акта – «акта возмездия» в отношении нашего героя.

На следствии террорист признался, что он был послан 2-м отделом польского генштаба (военная разведка) для физического устранения чекиста – поляка. Бдительность и профессионализм сотрудников ВЧК предотвратили опасное преступление – спасли жизнь смелого оперативника.

Дальнейшая судьба Сосновского такова. Он стал одним из руководителей созданного в мае 1922 года специального подразделения органов государственной безопасности по борьбе со шпионажем – Контрразведывательного отдела Секретно-оперативного управления ГПУ республики.

С 1927 по 1929 год он проходил службу в должности секретаря Секретно-оперативного управления ОГПУ.

В 1929 году он становится уже начальником КРО полномочного представительства по Белорусскому военному округу, затем по Центрально-Черноземной области. На этих должностях он проработал до 1931 года.

В 1931–1935 годах – соответственно начальник отделения, заместитель начальника Особого отдела ОГПУ – ГУГБ НКВД СССР.

С мая 1935 года его неожиданно отправляют на периферию и назначают с явным понижением – заместителем начальника управления НКВД по Саратовскому краю. Это был опасный в те годы признак… Он и сам понимал, что его ставят в положение «козла отпущения».

Так и случилось – в ноябре 1936 года его арестовывают. По архивным данным, смелого и преданного чекиста расстреляли 15 ноября 1937 года.

Реабилитирован Сосновский только в 1958 году по просьбе самих чекистов, пересматривающих в то время некоторые дела незаслуженно репрессированных своих коллег.

Интересно то, что в контрразведывательном подразделении по борьбе со шпионажем с 1922 года вместе с Сосновским стал работать и Виктор Стацкевич под фамилией Кияковский.

Советской властью ему тоже было оказано полное доверие. Он стал оперативником, положительно зарекомендовавшим себя на этой небезопасной в то время работе. Он принимал участие в ряде конкретных чекистских операций.

В начале тридцатых годов его как опытного контрразведчика направляют в командировку в Монголию. По скудным данным, собранным мною о нем, Виктор Стацкевич – Кияковский «…геройски погиб при выполнении специального задания органов ВЧК».

О благородстве и честности самого же Артузова красноречиво говорит выписка из протокола заседания Коллегии Особого отдела Западного фронта от 7.9.1920 года, в которой есть такой текст:

«Гр.(гражданка. – Авт.) Пиотух Марию Александровну 17 лет признать виновной в принадлежности к Оршанской белопольской шпионской организации – приговорить ее к высшей мере наказания – расстрелу, но принимая во внимание добровольную явку и несовершеннолетие, чистосердечное признание, выдачу соучастников, а также ее заявление о том, что ее прежняя деятельность не соответствует ее истинным убеждениям, как сочувствующей Советской власти и что ее деятельность является лишь следствием влияния на нее польских офицеров Квятковского и Борейко, освободить с предоставлением права искупить свою вину в работе».

Судьба же самого Артузова была сломана в период так называемой ежовщины. Это был период, когда Сталин руками «партийного карлика» Ежова освобождался от «ленинской гвардии» – большинства троцкистов и некоторых действительно легендарных личностей в ВЧК периода Дзержинского.

Артузов по сравнению с Ежовым был личностью. В феврале 1917 года он с отличием окончил металлургический факультет Петроградского политехнического института. В совершенстве владел французским, английским, немецким и польским языками. В разное время находился на руководящих должностях в политической и военной разведках СССР.

13 мая 1937 года Артузова арестовали как «активного участника антисоветского заговора в НКВД».

Находясь в следственном изоляторе и узнав об аресте Сосновского, он 22 марта 1937 года направляет письмо наркому внутренних дел Н. И. Ежову, в котором практически берет под защиту ошельмованного чекиста. В частности, в письме есть такие слова:

«…дело Сосновского было не маленькое дело ВЧК. Я знаю, что Дзержинский советовался с Лениным по этому делу… Дзержинский разрешил обещать Сосновскому – не стрелять идейных пилсудчиков из его людей, а выпустить в Польшу под честное слово – не заниматься больше шпионажем против нас.

На этом условии Сосновский дал свои показания. Мы сыграли на его революционном романтизме и сняли польскую сеть. Обещание приказано было выполнить. Несколько польских офицеров было выпущено в Польшу после политической обработки.

Тов. Фриновский мне сказал: русских стреляли, поляков выпускали по этому делу. Считаю такое утверждение – клеветой на Дзержинского. В 1920 году это было политическое дело. Обращение Сосновского к польской молодежи разбрасывалось нашей авиацией над польскими войсками. За раскрытие плана польских диверсантов – помешать эвакуации штаба Тухачевского из Минска – Сосновскому был присужден орден Кр. Знамени.

Во время войны 1920 года Сосновский принес вред Пилсудскому. Дзержинский предложил и дальше использовать Сосновского (не на польских делах) и посадить в аппарат…»

Речь шла о предложении зачислить его на службу в центральный аппарат органов госбезопасности.

Ответа на письмо не последовало, и 21 августа 1937 года Артузов был приговорен «тройкой» НКВД СССР к высшей мере наказания как «шпион польской и других разведок». В обвинительном заключении прямо было записано: «виновным себя признал полностью». Но признавались таким образом тогда многие. Палачи спешили – в тот же день он был расстрелян.

Реабилитировали А. Х. Артузова только в 1956 году. Это был благородный акт возвращения честного имени потомкам, имени человека, который никогда не был «умеренным и аккуратным» Молчалиным, олицетворявшим карьеризм и подобострастие.

Он был верным долгу, присяге и Отчизне. Говорят, что, уходя из жизни, Артузов не рисовался продолжателем дела «великого» Сталина, как это делали другие осужденные из обоймы партийных деятелей, не преклонился перед палачом во время казни.

Он до сих пор остался у чекистов без рисовки – героической личностью, поэтому и нападок со стороны всякого рода лжедемократов и либералов в его адрес я не слышал.

Савинков и «синдикат»

Закончились Гражданская война и военная интервенция. Но разведки Запада и внутренняя контрреволюция продолжали направлять основные усилия на организацию шпионско-диверсионной и террористической деятельности против Советской республики. Силы у противников новой власти были еще солидные, – белая эмиграция составляла от полутора до двух миллионов человек, имела остатки армии и издававшая более полусотни газет и журналов. Для иностранных разведок, особенно английской, французской и польской, открывалось широкое поле вербовочной работы. Из среды эмигрантов активно готовились для заброски в Россию шпионы, диверсанты и террористы.

После разгрома Колчака, Юденича, Деникина и Врангеля, ликвидации многочисленных контрреволюционных организаций и заговоров на территории Советской республики белые вожди за границей – великий князь Николай Николаевич, генералы Кутепов и Врангель, террорист Савинков вместе с «благодетелями России Джоржем, Эвенсом, Черчиллем и Пилсудским поняли, что для реставрации капитализма в России нужен иной подход – подготовка новой интервенции, хорошо подготовленной как за границей, так и на территории совдепии.

Пилсудский в январе 1920 года пригласил Савинкова в Варшаву. При активной поддержке польских властей и польского генерального штаба «артист авантюры», как назвал Савинкова А. В. Луначарский, создает антисоветскую, боевую организацию «Народный союз защиты родины и свободы» (НСЗР и С). На учредительном съезде, состоявшемся в период с 13 по 16 июня 1921 года, детально обсуждались планы борьбы против Советской республики. Во главе «НСЗР и С» стоял «Всероссийский политический комитет». Его председателем избрали Бориса Савинкова.

Б. Савинков родился в Харькове в 1879 году. Учился в гимназии в Варшаве, где его отец Виктор Михайлович служил судейским чиновником. Будучи студентом университета в Петербурге, Борис женился на дочери писателя Глеба Успенского, великого мученика совести – Вере. От брака у них был сын Виктор. За антиправительственную речь на одной из сходок Б. Савинкова исключили из университета. Он был вынужден продолжить учебу в Германии, где познакомился с будущим лидером эсеров Виктором Черновым, в Швейцарии с эсером Михаилом Гоцем и небезызвестным боевиком Евно Азефом.

Вскоре Савинков с подручным Сазоновым 15 июля 1904 года участвуют в убийстве министра внутренних дел России Плеве; 2 февраля 1905 года вместе с Каляевым – генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича в Москве; 23 апреля 1906 года он с Вноровским осуществляет нападение на министра внутренних дел адмирала Дубасова, но только ранит государственного деятеля, а гибнет его адъютант граф Коновницын…

Первая мировая война застала Савинкова во Франции. Благодаря масонским связям он достает удостоверение военного корреспондента и под псевдонимом В. Ропшин отправляет в Россию свои первые репортажи и книгу «Во Франции во время войны». Но последняя успеха не имела – на родине царили совсем не ура-патриотические настроения.

В апреле 1917 года Савинков приехал в Петроград, общается с Керенским, который назначает его сначала комиссаром 7-й армии, а потом и Юго-Западного фронта. Но война идет не по его планам. Царь отрекается от трона. Армия разваливается. Солдаты убивают офицеров и братаются с рядовыми-немцами. Савинков мечется по России в попытках поднять в народе уровень патриотизма для продолжения войны: Москва, Петроград, Казань, Уфа, Владивосток… Наконец он оказывается в Париже, потом в Лондоне. Встречается с Ллойдом Джорджем, Уинстоном Черчиллем, вымаливая у них деньги для поддержки Деникина.

– Я прошу, поддержите белую армию. Только она способна свернуть шею большевикам, – клянчит деньги Савинков.

– Деникинские офицеры терроризируют евреев, – выговаривает ему Черчилль. – Белым трудно будет справиться с Советами, потому что они оттолкнули от себя крестьянство.

Савинкову ничего не остается, как согласиться с доводами британца.

В марте 1922 года он встречается в Лугано (Швейцария) с Муссолини. Дуче предложил сотрудничество в Италии. После встречи в Лугано отношение Савинкова к фашизму осталось весьма теплым. Именно в этом движении он увидел проблески спасения против большевизма…

О связи Бориса Савинкова с польским генеральным штабом свидетельствует письмо, направленное им генералу Сикорскому 25 мая 1921 года:

«Уважаемый господин генерал!..

Разрешаю себе просить Вас не отказать в любезном сообщении, не встречается ли с Вашей стороны препятствий к дальнейшему сотрудничеству информационного бюро (ИБ) (ИБ Савинкова. – Авт.) с бюро при французской миссии и не найдете ли возможным, господин генерал, отпустить некоторую сумму в распоряжение начальника указанного бюро, моего брата есаула Савинкова (Александра. – Авт.), для поддержания организаций в Совдепии, доставляющих сведения военно-разведывательного характера…»

Бывшие союзники России щедро платили за полученную ими от Савинкова шпионскую информацию. От французской миссии Савинков получал ежемесячно 1,5 млн польских марок, от польского генштаба – 500–600 тыс. марок, от МИД Польши – 15 млн марок, от бывшего русского нефтепромышленника Нобеля – 15 тыс. франков и других.

После подавления кронштадтского мятежа в марте 1921 года Савинков дал указание своим организациям проводить активнее диверсии на железнодорожном транспорте, выводить из строя машины, станки и агрегаты на заводах, организовывать налеты на штабы частей РККА, убивать командиров и комиссаров.

Кроме подпольных организаций, готовившихся к открытому вооруженному выступлению, в Польше формировались вооруженные отряды бандитов, засылаемые на советскую территорию с целью организации террора и диверсионных актов.

Намечалось и время вооруженного восстания – август 1921 года. Савинков надеялся на успех восстания из-за трудностей, связанных с хозяйственной разрухой и голодом в ряде губерний. В одной из инструкций по подготовке вооруженного восстания, перехваченной органами ВЧК, предлагалось: сплачивать под знаком «Союза» все антисоветские элементы, руководить беспартийными массами при выборах в Советы и на съезды, вести антисоветскую агитацию, размножать прокламации, подрывать авторитет советского правительства, следить за переброской частей РККА и прочее.

В апреле – июне 1921 года Савинков заключил договоры помощи при вооруженном выступлении с ОУН, именовавшей себя «правительством Петлюры», с «Кубанской радой», «Донским казачьим кругом» и «Белорусским эмиграционным комитетом».

Но получился облом – никакой массовой поддержки организации «Союза» не получили, особенно от крестьянства. Повлияла принятая НЭП, заменившая продразверстку продналогом. Посылаемые из-за кордона на советскую территорию савинковские банды уничтожались подразделениями Красной Армии, органами и войсками госбезопасности.

В мае 1922 года коллегия ГПУ приняла решение о создании Контрразведывательного отдела (КРО) с задачей организации четкой работы по борьбе с иностранным шпионажем, терроризмом, белоэмигрантскими центрами и подпольными, боевыми организациями на территории Советской России. Руководителем КРО был назначен особист Артур Артузов.

Уже на четвертый день создания КРО, 12 мая, отдел издал свое первое циркулярное письмо «О савинковской организации». В этом документе был поставлен вопрос о новом методе работы – создании легендированных организаций в среде савинковцев для достижения главной цели – ликвидации всего савинковского движения. Артузов предупреждал чекистов на местах, что этот метод должен применяться с особой осторожностью «во избежание провокационных действий с нашей стороны».

К 1923 году органы ГПУ ликвидировали часть периферийных организаций «НСЗР и С» в Самаре, Харькове, Туле, Киеве и Одессе. Несмотря на эти провалы, «Союз» продолжал существовать, а авторитет самого Савинкова на Западе котировался довольно высоко. Поэтому органы госбезопасности во главе с Дзержинским пришли к выводу: с целью недопущения создания новых опорных пунктов для проведения враждебной деятельности против Советской России нанести окончательный удар по «НСЗР и С». Для этого чекистами был разработан план операции под кодовым названием «Синдикат». Активное участие в оперативных мероприятиях принимал и военный контрразведчик, начальник КРО ГПУ Артур Артузов.

События развивались так. Летом 1922 года при нелегальном переходе советско-польской границы был задержан один из видных деятелей савинковского «Союза» сотник Шешеня, направлявшийся для установления связи с ранее заброшенными в Москву и Смоленск агентами Зекуновым и Герасимовым. В результате показаний задержанного были опознаны и арестованы эти два информатора. Герасимов оказался несговорчивым – его осудили, а Зекунов заверил контрразведчиков, что готов искупить свою вину. Появилась интересная завязка – учитывая, что Шешеня является близким родственником видного деятеля «Союза» Фомичева, чекисты направили к нему в Вильно Зекунова с рекомендательным письмом Шешени. В письме давалась положительная оценка гостю, являвшемуся якобы членом одной боевой «эсеровской организации».

«Я думаю, – рассуждал Артузов, – узнав об этой организации, Фомичев сразу сообщит Савинкову».

Так и получилось. Фомичев с Зекуновым срочно отбыли в Варшаву для встречи с региональным руководителем комитета «НСЗР и С». Там «московскому эсеру» удалось установить фамилии нескольких савинковцев, заброшенных на советскую территорию, которые были установлены органами госбезопасности.

Во вторую поездку в Варшаву руководство ГПУ приняло решение вместе с Зекуновым направить чекиста А. П. Федорова под видом одного из крупных деятелей антисоветского подполья. В Варшаве контрразведчик передал представителю «Союза» подробный отчет Шешени «о проделанной работе». Варшавский центр решил вступить в контакт с «московской организацией», для чего направил в Москву вместе с Федоровым Фомичева. В российской столице последний встретился с «видными членами московской организации», в роли которых выступали контрразведчики. Разговаривали «оппозиционеры» осторожно, как бы полностью не доверяя секреты зарубежному гостю. И на эту холодную логику клюнул Фомичев:

«Давайте встретимся с Борисом Викторовичем Савинковым, а там будет видно». Такой оборот дела ободрил чекистов. Уже в мае 1923 года Фомичев вместе с Зекуновым прибыли в Варшаву, где информировали члена ЦК «Союза» Философова о «планах московской организации»…

И вот, заручившись письмом Философова к Савинкову, 11 июля 1923 года Федоров в сопровождении Фомичева выехали в Париж. Первая встреча состоялась 14 июля в квартире террориста на улице Де Любек № 32. Савинков, хотя и любезно встретил Федорова, осторожничал. Чувствовалось – перепроверяет, используя перекрестный опрос. Вторая встреча с авантюристом произошла через два дня в одном из парижских ресторанов. На этот раз Федоров доложил Савинкову о «результатах деятельности московской организации».

– Что ж, хорошо, что вы так активно работаете, – ухмыльнулся «вождь террора». – Не так, как действуют нынешние монархисты. От их заигрывания с крестьянством пахнет авантюрой. Деньги же получают от американцев, а тратят не по назначению.

– Борис Викторович, дело бы пошло еще лучше, если бы у нас в руководстве была бы масштабная личность, – неожиданно высказался московский гость.

– А кого вы видите на этом месте?

– Вас!!! Дело большое и горячее и его надо делать быстрее.

– Подумаем…

Чекист почувствовал некоторое недоверие к нему, однако потом Савинков неожиданно рассказал об источниках его финансирования и назвал английскую, французскую и польскую разведки, карманы Форда, Муссолини и бельгийских капиталистов, желающих получить в будущем концессии в России.

На одной из последующих встреч Савинков познакомил Федорова со своими помощниками: полковником Павловским, супругами Деренталь и Сиднеем Рейли. Битый английский шпион во время «заговора послов» активно интересовался экономическим положением.

– Мы решили послать Павловского с отрядом – надо поживиться деньгами банков.

– Борис Викторович, посылая Павловского в Россию, есть необходимость связать его с нашей организацией. Вот вам московский адрес Шешени.

– Благодарю вас. Господин Федоров…

И больше ничего не сказал, но… сделал.

17 августа 1923 года Павловский вместе с подельниками, белыми офицерами Ивановым и Яковлевичем, нелегально перешел польско-советскую границу и установил связь с местной бандой в районе Орши. Совершив несколько нападений на партийных и советских работников, Павловский 16 сентября ночью явился на квартиру Шешени. Вел себя этот волкодав крайне осторожно…

О прибытии эмиссара Савинкова начальник КРО Артузов доложил Дзержинскому. На следующий день парижский гость был арестован и перевербован. Он под диктовку чекистов направляет в Париж и Варшаву несколько бодрых писем, в которых подтверждает, что «здесь столько работы и столько возможностей, что мне никак не выбраться сейчас». Он констатирует факт появления в организации двух диаметрально противоположных течений: так называемых «активистов» и «накопистов».

Расшифровать эти тенденции снова едет Федоров, – сначала к руководителям областного комитета в Варшаву – к Философову, Шевченко и Арцыбашеву, а затем в Париж для встречи с Савинковым. Но его во французской столице не оказалось. Он находился в Лондоне – выколачивал деньги для «Союза», ведя переговоры с представителями английской разведки. А тем временем Федоров встретился с Сиднеем Рейли, проявившим живой интерес к «московской организации».

28 апреля 1923 года Савинков встречается с москвичом, который подробно информирует его о «разногласиях в организации». Вождь террора проявляет озабоченность создавшимся положением.

– Надо бы кого-то послать с инспекцией. Но кого? – Он стал перебирать фамилии и в конце концов остановился на своей кандидатуре, но поставил условие.

– Перед тем, как ехать в Москву, я должен иметь согласие руководства «Союза» и за мной должен приехать Павловский. Что-то он долго засиделся там, – замысловато сощурив глаза, заметил Борис Викторович.

После успешных переговоров в Париже с Савинковым 18 мая Федоров возвратился в Москву и доложил результаты своей работы Артузову. Руководители КРО Федоров, Сыроежкин и другие составили план дальнейших мероприятий по выводу Савинкова в Россию.

Во-первых, решили показать Павловского «в деле» эмиссару Фомичеву. Собрали совещание, на котором результатами поездки в Париж поделился Федоров. Павловского заставили играть роль «патриота московского союза» – сторонника его «активного» крыла.

Во-вторых, дали ему слово. Он высказал «свою просьбу» оставить его в России для «завершения главного дела, которое неумолимо приближается». Фомичев согласился с доводами Павловского. Но это мероприятие только оттягивало выезд бандита за границу. Пришлось имитировать ранение Павловского во время «нападения его банды» на поезд с целью ограбления. Через некоторое время Фомичеву показали «раненого» Павловского. Пришлось Фомичеву с Федоровым ехать в Париж. Последнему вручили письмо Савинкову от Павловского, который сетовал на невозможность приезда из-за ранения и настоятельно рекомендовал ему приехать в Москву для руководства организацией. Беседы с Фомичевым и Федоровым об «активности москвичей» и «ранении Павловского», видимо, успокоили террориста. И он решился…

12 августа 1924 года Савинков из Парижа прибыл в Варшаву, где поставил в известность о своем решении Философова, Арцыбашева и Шевченко. 15 августа он вместе с супругами Деренталь и Фомичевым с фальшивым паспортом на имя В. И. Степанова перешел польско-советскую границу. На границе их встретил Федоров, выехавший на день раньше из Варшавы, вместе с сотрудниками ОГПУ Пиляром, Пузицким и Крикманом.

В Минске бандиты были задержаны…

Потом был суд в Москве с 25 по 29 августа 1924 года. Свою борьбу с Советской властью Савинков квалифицировал как ошибку. Это вызвало замешательство в среде белой эмиграции. Последнее слово он завершил призывом «ко всем любящим свой народ безоговорочно признать Советскую власть и подчиниться ей».

В сентябре 1924 года он направил в адрес Философова письмо, в котором писал:

«…Скажите мне, дорогой друг, верите ли Вы еще в Учредительное собрание? Конечно, нет! Думаете ли Вы еще, что можно было в 1918 году продолжать войну и что не надо было заключать мира? Конечно, нет! Считаете ли Вы еще, что большевики расщищают дорогу для реставрации? Конечно, нет! Полагаете ли Вы еще, что большевики «захватчики власти» и что русский народ, то есть прежде всего русский крестьянин и рабочий, не с нами? Конечно, нет!.. Зачем же тогда бороться? Затем, чтобы быть в тисках у иностранцев, которые мечтают о «Боже, царя храни», или тех, которым снится их личная «реставрация». Затем, чтобы плодить полубандитов или полушпионов».

Этими словами Савинков напомнил своим единомышленникам, что в дорожном мешке истории немало зловещих сарказмов.

7 мая 1925 года, находясь в кабинете заместителя начальника контрразведки Романа Пиляра, Савинков выпрыгнул из окна и погиб.

Автор этих строк в начале 70-х, оперативно обслуживая один из НИИ Генштаба ВС СССР, располагавшийся в старом здании ВЧК – ОГПУ, имел рабочий кабинет. Окно его выходило на площадку, где нашел свою смерть неудачник с наполеоновскими замашками. Место его падения указала старая уборщица…

Комиссар военной контрразведки

Речь пойдет о начальнике советской военной контрразведки Анатолии Николаевиче Михееве, неожиданно подавшем рапорт своему непосредственному руководству об отправке его на фронт. Это был поступок – из Лубянки на фронт! Как известно, в начале войны – в июле 1941 года – органы ВКР претерпели организационные изменения. Вместо 3-го Управления НКО СССР в центре было организовано Управление особых отделов (УОО) НКВД СССР. Начальником вновь образованного УОО был назначен заместитель наркома внутренних дел комиссар госбезопасности 3-го ранга В. С. Абакумов.

Следует отметить, что на такое решение Михеева подвигли, по моему мнению, два обстоятельства. Во-первых, новая волна фабрикаций дел и последующих репрессий против заслуженных командиров РККА 1939–1940 годов и, во-вторых, фальсификация уголовного дела командующего Западным фронтом Павлова, в которой он был вынужден невольно принять участие по указанию замнаркома обороны Льва Мехлиса. Грязным интригам бригадный комиссар предпочел передовую. Когда он вышел из кабинета «нового Льва», измученный смутным неудовлетворением, про себя подумал:

«Нагловатый, самоуверенный блюдолиз. Замовское кресло его сработано явно не по мерке головы. Он еще пустит немало кровушки».

Сразу же после удовлетворения рапорта Михеев заторопился к новому месту службы в качестве начальника Особого отдела Юго-Западного фронта. Уже в 4 часа утра машина с Михеевым, которого сопровождали заместитель капитан Петров, старший оперуполномоченный Белоусов и адъютант лейтенант Пятков, выехала из Москвы в Бровары, небольшое местечко под Киевом, где располагался штаб фронта. Но из-за разбитых дорог контрразведчикам удалось добраться до места назначения только на третьи сутки.

Михеев, как положено в такой ситуации, представился командующему фронтом генерал-полковнику М. П. Кирпоносу, члену Военного совета М. А. Бурмистенко и начальнику штаба генерал-лейтенанту М. А. Пуркаеву и сообщил о происшедшей реорганизации органов ВКР. Он заверил командующего, что подчиненный ему личный состав сделает все возможное в оказании помощи командирам при решении неотложных задач в сложившейся боевой обстановке.

А тем временем танковые клинья генералов вермахта Гудериана и Клейста, утюжа поля и дороги нашей Родины, неумолимо приближались к столице Украины – Киеву. Опасность захвата города чувствовалась с каждым днем все реальней. Это понимали многие генералы и офицеры. Только Ставка требовала одного – держаться! Но холодная логика Михеева подсказывала – на этом этапе войны не удержать стального зверя. Эти мысли разделял и командующий фронтом. Он больше чем кто-либо понимал, что держаться так, как они держатся с оголенными флангами, – искусственно создавать себе капкан окружения.

Кирпонос и новый начальник штаба генерал Тупиков не раз обращались к Буденному, Тимошенко о необходимости корректирования задачи Ставки. Но ответ получали отрицательный – держаться!!!

И вот тогда Тупиков посылает в Ставку обстоятельное донесение о положении Юго-Западного фронта. Он в нем смело прогнозировал, что если Ставка не разрешит отвести войска, то может случиться катастрофа. И начало ее – дело пары дней. Цена удержания – сотни тысяч погубленных жизней в шнеке мощной гитлеровской машины. Кирпонос не решился подписывать этот документ.

И еще одна деталь: когда донесение было готово, Тупиков показал его Михееву. Через несколько часов пришел ответ Сталина. В нем он упрекал командующего, что его подчиненный представил в Генштаб пораженческое донесение. Он требовал не поддаваться панике, принимать меры, чтобы удерживать занимаемые позиции.

Когда Тупиков познакомил Михеева с ответом Сталина, глядя ему в лицо, сказал:

– Теперь у вас есть достаточный повод арестовать меня.

А глаза его говорили: «Если бы мы все здесь не понимали, как я прав».

Михеев прочел документ и сразу же как бы ответил на два его вопроса:

– Для ареста, уважаемый генерал, необходим не повод, а преступление.

Но здесь не было преступления, а был плод четкого анализа обстановки. И вот когда две танковых дивизии противника в районе Лохвица и Лубны перерезали последние коммуникации фронта, Ставке наконец стало ясно – фронт в окружении. Последовало запоздалое разрешение на отход, но было поздно, – в котле оказались почти все его армии. А 37-я армия, оборонявшая Киев, не получила этого приказа – связи с ней уже не было…

* * *

Анатолий Николаевич военное дело знал не понаслышке. Капитана Михеева направили работать в армейскую контрразведку после окончания Военно-инженерной академии имени В. В. Куйбышева сначала начальником Особого отдела Орловского военного округа, а через полгода перевели на такую же должность в Киев. Руководил военной контрразведкой Киевского Особого военного округа недолго. Вскоре двадцатидевятилетнему А. Н. Михееву предложили пост руководителя КРО НКО СССР в Москве. И вот он снова в Киеве, но теперь не в округе, а на фронте.

Он глубоко врос в оперативную обстановку бывшего теперь Киевского Особого военного округа (КОВО). Накануне войны при его руководстве было реализовано дело оперативной разработки «Выдвиженцы», по которому военные контрразведчики арестовали агентурную сеть гитлеровской разведки – сняли целую резидентуру.

После представления командованию фронта он собрал оперативный состав. В своем выступлении он отметил одно из основных требований Государственного комитета обороны (ГКО) к военным контрразведчикам – совместно с командирами и политработниками бороться за поддержание высокого морального и боевого духа.

На второй день после приезда к новому месту службы Михеев, взяв с собой Пяткова и Белоусова, а также старшего оперуполномоченного Горюшко, оказался на позиции одного из подразделений 147-й дивизии – стрелковой роты, в которой после изматывающих отражений десяти вражеских атак осталось всего восемь человек. Этот поступок руководителя КРО фронта можно трактовать по-разному, но лучше послушаем слова самого героя, подтвержденные его подчиненным М. А. Белоусовым:

«А нам это надо было. Особенно мне. Я лично хотел видеть в бою наших красноармейцев, быть с ними рядом и на себе ощутить психологическое состояние человека в момент фашистской атаки. Одновременно я хотел ознакомиться с условиями работы наших оперативников на передовой».

Именно в этой обстановке он почувствовал всю реальную опасность немецкого нашествия на Родину. Беседуя в окопе с молоденьким офицером-пехотинцем, он был поражен тому, как в этом тонкошеем пареньке мог появиться заряд мужества и силы воли.

«Нет, с такими парнями, как он, мы не проиграем войну, – подумал Анатолий Николаевич. – Хотя впереди много неизвестного. Враг силен, – его военная машина только набирает обороты».

По возвращении на КП лоскутами то и дело всплывали в памяти голубоглазого, русоволосого, с тугими скулами лица и слегка выпученными пухлыми губами комиссара госбезопасности эпизоды из его неуютного детства, скрашенные лишь прелестями таежного леса, на родной Архангельщине. Милая станция Пермилово Северной железной дороги заговорила из далекого далека теплым, приятным языком. Плетение с бабушкой корзин из ошкуренных лозовых прутиков. Ему почти что виделось, как он срезал кожицу, обнажая волглую белизну прута лозины, и подавал мастерице. Ранняя смерть отца. Не окончив школу, в шестнадцать лет пришлось пойти в рабочие на лесозавод, а через два года призвали в армию…

Но вот взорвался неподалеку снаряд – воспоминания разлетелись, как и неприятельские осколки. Суровая реальность заставила думать и действовать по обстановке. Видя сплошное отступление наших войск, Михеев поставил военным контрразведчикам задачу помочь командованию в наведении порядка в прифронтовой полосе и по-умному распорядиться личным составом, выходящим из окружения. На месте сбора массы солдат и офицеров быстро формировались небольшие отряды по нескольку десятков человек и направлялись на опасные участки фронта. С передовой шли потоки раненых: пешком, на повозках и автомашинах. В этот же период военные контрразведчики не только боролись с агентурой Абвера, паникерами, беглецами, вынашивающими изменнические настроения, но и активно помогали командованию и местным властям в эвакуационных мероприятиях и переправах через Днепр.

Михееву доложили о сбитом вражеском самолете и захвате немецкого военнослужащего. Им оказался старший офицер штаба группы армий (ШГА) «Юг» Хозер, перелетавший в штаб в ШГА «Север» с секретными документами по планированию дальнейшего развертывания наступления на Киев. В ходе обстоятельной беседы с пленным чекист получил важные сведения, которые тут же были доложены командующему фронтом генералу Кирпоносу. По его приказу срочно сформированный отряд, основу которого составляла бригада полковника А. И. Родимцева, не только отбил наступление немцев в направлении Совки, но и разгромил их большую часть. В этом бою был тяжело ранен заместитель Михеева Петров, а старший уполномоченный Горюшко положил из пулемета не один десяток фрицев. Допрошенные немецкие офицеры показали, что Гитлер приказал взять Киев не позже 10 августа.

21 августа немцы начали новое мощное наступление. Сообразуясь с обстановкой, Штаб, Военный совет и Особый отдел фронта перемещаются в район Прилуки…

В Прилуках Особый отдел фронта располагался в нескольких домах на Радяньской улице. В угловом кирпичном флигеле, занятом Михеевым и его замом Якунчиковым, шла напряженная работа. Оперативная работа оттеснялась чисто боевой – контрразведчики превращались силой обстоятельств в пехотинцев, артиллеристов, пулеметчиков…

А до Прилук командование фронта переправлялось на автомашинах на левый берег Днепра. Михеев ехал на одной машине с командующим. Было предательски тихо, клонило ко сну.

Вот как описан этот эпизод Юрием Семеновым в книге «Комиссар госбезопасности»:

«Анатолий Николаевич то и дело потирал ладонями лицо, чтобы не задремать. Он видел, как Кирпонос опустил фуражку на лоб, склонил голову и вроде бы уснул. «Ему и вовсе только в пути передышка», – посочувствовал Михеев и стал размышлять о предстоящих делах: вспомнил разведчиков, находящихся в тылу врага, Антона Сухаря, который сейчас ждет или уже получил сброшенную с воздуха взрывчатку от «хозяина» гитлеровской агентуры.

Вдруг сильный тупой удар с ходу остановил и развернул машину. Анатолий Николаевич ничего не успел сообразить, ударившись грудью о переднее сиденье, потом услышал голос Кирпоноса.

– Фу ты!.. Опять эта нога… – процедил генерал сквозь зубы.

Ему помогли выйти из «эмки», ударившейся о затормозивший грузовик. Морщась, Кирпонос опустился на приступку, с досадой сказал:

– Этого еще не хватало, черт побери!.. Костыли-то мне теперь совсем некстати. Вот незадача! – ощупывал он и поглаживал ногу пониже колена».

* * *

В Особый отдел фронта в Прилуках приходили и докладывали особисты, вышедшие из окружения. В один из сентябрьских дней дверь открыл изможденный заместитель начальника Особого отдела 6-й армии Михаил Степанович Пригода.

– Садись! – указал на стул Михеев. – С документами вышел, разумеется?

– Как же мог их бросить? – вопросом на вопрос ответил Пригода.

– Рассказывай… доложи обстановку…

Он стал короткими фразами рисовать то, что ему довелось увидеть и услышать.

Потом он доложил письменно. Интересен этот документ прежде всего фронтовой суровостью первых месяцев войны и своей объективностью. К сожалению, сегодня молодому поколению некоторые СМИ рисуют работу военных контрразведчиков в боевой обстановке в искаженном виде. Но это их грех!

Начальнику Особого отдела Юго-Западного фронта

комиссару госбезопасности 3-го ранга

товарищу МИХЕЕВУ А.Н.

РАПОРТ

В середине июля части 6-й армии Юго-Западного фронта после шестидневных упорных боев в районе Бердичева, где на ряде участков нашими частями наносились мощные контрудары, вынуждены были отойти в юго-западном направлении.

По данным разведки и показаниям пленных, было известно, что против измотанных тяжелыми боями частей армии действует четыре дивизии противника: две танковые и две моторизованные. Враг наступал при абсолютном превосходстве в авиации.

Разрыв между нашими частями и соседями увеличивался, пополнение не получали, ощущали острую нужду в боеприпасах, особенно в артиллерийских снарядах, участились случаи потери связи и управления войсками.

В этой обстановке стали поступать данные, что танковые части и мотопехота противника обтекают наши фланги. Штаб 6-й армии с несколькими подразделениями стоял в селе Подвысокое, что в пятидесяти километрах юго-восточнее Умани. Здесь мы оказались в полном окружении.

Девятого августа приказом командующего армией был сформирован прорывной отряд. В него вошли: третья противотанковая бригада, разумеется, неполного состава; небольшая сводная танковая группа; батальон охраны штаба армии, рота особого отдела и рота командного состава штаба, в число которой влилось 23 чекиста во главе с бригадным комиссаром Моклецовым, образовавшие вместе с работниками военной прокуратуры взвод. Группа во главе с командующим 6-й армией генерал-лейтенантом Музыченко и членом Военного совета дивизионным комиссаром Поповым в ночь на десятое августа пошла на прорыв вражеского окружения.

На командном пункте в селе Подвысокое остались офицеры штаба и политотдела армии. Там же находился и я, заместитель начальника Особого отдела, с группой чекистов.

Командный пункт должен был руководить частями, занимающими оборону, поддерживать связь со штабом фронта, а когда группа генерал-лейтенанта Музыченко прорвется, то по сигналу следовать за ней. Однако сигнала от командующего не поступило, связи с ним установить не удалось.

Утром десятого августа командный пункт подвергся сильному минометно-артиллерийскому обстрелу и бомбардировке. На юго-восточную окраину Подвысокого прорвалось около двух батальонов пехоты противника с тремя танками. Оборонявшие окраину подразделения после продолжительного и тяжелого боя отступили в село.

Начальник штаба дважды посылал группы командиров для выяснения местонахождения и положения отряда командующего армией. Первая группа не возвратилась. Вторая доложила, что отряд т. Музыченко, по-видимому, прорвался и форсировал реку Сенюха.

К тому времени северо-восточная часть села Подвысокое уже была занята пехотой противника. В этой обстановке приняли решение продержаться в Подвысоком до наступления темноты, а потом идти на прорыв.

Бросок по лесу под огнем противника удался. Но, проникнув в лес, мы поняли, что он также окружен и обстреливается со всех сторон из пулеметов и автоматов. Ночью перестрелка несколько утихла, и нам удалось просочиться в поле. К рассвету следующего дня, установив, что вокруг большая концентрация войск противника, мы, слабо вооруженные, разбились на небольшие группы и решили просачиваться к линии фронта.

Пятнадцать суток наша группа, состоящая из шести человек, шла по оккупированной врагом территории к Днепру, на левом берегу которого части Красной Армии занимали оборону. Мы двигались в основном ночью, обходили населенные пункты, если предварительной разведкой устанавливали нахождение в них вражеских частей. В деревне Тубельцы крестьянин Байбуз в ночь на двадцать шестое августа провел нас плавнями к Днепру, обойдя немецких часовых и патрулей. На берегу нами был выкопан сигнальный столб, на котором наша группа переплыла реку на участок обороны 2-го стрелкового полка 264-й стрелковой дивизии. Из штаба дивизии мы направились в штаб 26-й армии в Золотоношу. Откуда в штаб Юго-Западного фронта в Прилуки.

Все документы Особого отдела 6-й армии в период боев и окружения сожжены. Судьба группы прорыва, возглавляемой командующим 6-й армией генерал-лейтенантом Музыченко, мне не известна.

Зам. начальника Особого отдела НКВД шестой армии старший батальонный комиссар М. Пригода.

г. Прилуки, 1.09.41 г.

На другой день Кирпонос пожелал встретиться с особистом из 6-й армии. Михеев и Пригода вместе оказались в кабинете командующего фронта. Генерала интересовал широкий спектр вопросов: о боевых действиях армии в окружении, о немецких листовках с компроматом на Музыченко, о настроении мирного населения. Он тут же сообщил чекистам, что Музыченко попал в плен. А на его место назначен генерал Малиновский.

Но 14 сентября после соединения немецких танковых частей у станции Ромадан эта группа управления попала в окружение. 19 сентября по приказу Ставки советские части оставили столицу Украины, которую мужественно защищали 71 день, сковывая у стен ее крупные силы врага. Положение с каждым днем катастрофически ухудшалось. На левом фланге Юго-Западного фронта прорвались танковые дивизии генерала Клейста. С севера поджимал танковый стратег Гудериан.

В этой обстановке Михеев приказал срочно уничтожить все документы Особого отдела фронта и создать три боевые группы из военных контрразведчиков. Из трубы повалил густой дым, сразу же привлекший внимание фашистских летчиков. Несколько самолетов прошло вдоль Радяньской улицы, полоснув из пулеметов по окнам домов и разбежавшимся прохожим.

– Итак, первая группа, – ровным голосом без лишнего волнения обратился Анатолий Николаевич к своим коллегам, – остается и действует вместе с Военным советом, вторая – со Штабом фронта, а третья – это будет вспомогательная. Уходить будем на Пирятин.

После обсуждения этого плана руководители приняли решение отойти в район Городище, переправиться через реку Многа, а далее прорываться к своим. Сначала был создан отряд прорыва под руководством полковника Рогатина. Ему удалось вырваться из окружения и, переправившись через реку Псел у хутора Млыны, выйти в расположение 5-го кавалерийского корпуса.

Военный совет и Штаб фронта с группой сотрудников Особого отдела, курсантов школы НКВД и бойцов охраны штаба готовились пройти рогатинским путем…

– Рама, рама, – кто-то закричал из офицеров.

– Это разведывательный самолет. Нас непременно засекут, а может, уже засекли? – высказался генерал Потапов. И он был прав – войско почти в 800 человек немец не мог не заметить. На следующий день 20 сентября по приказу Кирпоноса руководство фронтом укрылось в урочище Шумейково. Через некоторое время немцы, окружив, открыли ураганный огонь. Автору этих строк удалось побывать в урочище и живо представить, в какой западне оказались наши воины.

И, несмотря на тяжелое положение, офицеры штаба и военные контрразведчики – Михеев, Пятков, Горюшко, Белоцерковский перегруппировавшись, повели в атаку своих бойцов. Но силы были не равные. Сразу же погиб Горюшко, тяжело раненный Пятков, дабы не попасть в лапы фашистов, застрелился… В атаку с целью прорыва бойцов водили в бой генералы Кирпонос, Тупиков, Потапов, дивизионные комиссары Рыков и Никишов…

Урочище Шумейково, где находился раненый командующий, обстреливали с какой-то садистской яростью – видно, знали, кто там, на дне этой огромной ямы. Кирпонос, раненый в ногу, сидел у криницы. Ему дали попить. Кроме пулеметных и автоматных очередей, стали стрелять минометы. Одна из мин разорвалась рядом с командующим. Один из осколков пробил каску с левой стороны головы, но его рука вдруг дернулась к груди, – второй осколок угодил прямо под сердце. К нему подбежали офицеры. Михаил Петрович еще дышал. Он умер тихо, без последнего, тяжелого вздоха.

Со слов Юрия Семенова, тело командующего фронтом перенесли чуть ниже, к лощине. Тут же вырыли неглубокую могилу. Прощание было коротким, молчаливым. Моложавый майор из штаба фронта и двое раненых бойцов застыли в нерешительности, будто бы не зная, как положить убитого. И тогда майор снял с груди генерал-полковника Кирпоноса Золотую Звезду Героя под № 99 (?), орден Ленина и медаль «ХХ лет РККА», достал из кармана партийный билет и удостоверение личности, фотографию семьи положил обратно…

А вот пояснение Владислава Крамара – («Независимое военное обозрение» № 32 от 27.08.2004 г.):

– Единственным оставшимся в живых свидетелем гибели генерала Кирпоноса был его порученец Военного совета старший политрук Жадовский… С его слов, чтобы немцы не установили факт гибели командующего фронтом, перед тем, как захоронить тело, офицеры сняли с него драповую шинель, срезали с кителя петлицы со знаками различия, сняли Звезду Героя Советского Союза № 91 (?), вынули из кармана документы, расческу, платок и письма.

В октябре 1943 года, через месяц после освобождения Сенчанского района, Жадовский по заданию Генштаба принял участие в работе специальной комиссии по установлению местонахождения останков Кирпоноса… В акте судебно-медицинской экспертизы указано, что «покойному при жизни были нанесены осколочные огнестрельные ранения в области головы, грудной клетки и левой голени», что исключает версию самоубийства…

Ночью две небольшие группы Тупикова и Михеева, не теряя надежды на прорыв, выбрались из урочища. Первая группа сразу же попала в засаду – генерал погиб в перестрелке. Группа Михеева, с раненным в ногу руководителем, в составе: своего заместителя Якунчикова, члена Военного совета 5-й армии дивизионного комиссара Никишова, начальника Особого отдела одной из дивизий этой армии старшего лейтенанта госбезопасности Стороженко и трех красноармейцев из взвода охраны, направились на восток. Шли очень медленно. Утром 23 сентября вышли на околицу села Исковцы Сенчанского района. Решили дождаться вечера в стогах сена. Но немцам стала известна эта маскировка. Они бросили танки на практически безоружных, уставших людей и стали утюжить стога, из которых выбегали прятавшиеся там наши воины. Михеев, у которого в кожаной тужурке лежала последняя граната, побежал с боевыми друзьями в сторону глубокого оврага у села Жданы. Но они не успели добежать. У самого края обрыва их настигли гусеницы бронированного чудовища…

По имеющимся данным, комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Николаевич Михеев, даже мертвый, сжимал в руке маузер, в котором был пуст магазин. Гранаты тоже не оказалось в кармане. По всей вероятности, он ее использовал против надвигающегося танка…

Сегодня военные контрразведчики ходатайствуют перед верховными властями о присвоении А. Н. Михееву звания Герой России посмертно.

Автор, как уже говорилось выше, побывал с коллегами в урочище Шумейково. Это случилось 2 июня 1993 года. Рядом с памятным местом обелиск советскому солдату с винтовкой и примкнутым штыком. Он скромен, потому величав. При подходе к нему разразилась гроза, неожиданно пролился ливень, словно оплакивая павших. Он также неожиданно и затих. Мы спустились к кринице, из которой пили в 1941 году военные и чекисты. Мы тоже попробовали ломкую от холода родниковую воду. А потом за помин душ павших выпили положенные сто грамм. Под впечатлением увиденной картины родилось стихотворение.

Урочище Шумейково

Урочище Шумейково. Гроза

Ударила и ливнем обернулась, —

И Память болью

в сердце встрепенулась…

В момент исчезла неба бирюза.

Ступени Долга сверху вниз ведут,

Тут мрачною для Родины порою

Судилося судьбиною героям

Последний под защиту взять редут…

Подняли чарки, —

пухом стань земля

Известным нам

и неизвестным лицам!

Полным полна

от слез людских криница,

Мы пьем на тризне,

искренне молясь.

Как жаль, – затерты доблести слова,

И памятник мне показался серым,

Забытым, и лишенным веры

Всех поименно воинов назвать!

Жизнь и действия Анатолия Николаевича Михеева в первые, самые тяжелые месяцы войны заслуживают высокой оценки. И вот Совет ветеранов военной контрразведки ФСБ РФ подготовил письмо руководителю Службы организационно-кадровой работы ФСБ РФ генерал-полковнику Ловыреву Е. Н., в котором указывается:

«Уважаемый Евгений Николаевич!

Совет ветеранов Департамента военной контрразведки ФСБ России в своей повседневной работе уделяет большое внимание воспитанию молодых чекистов, населения города Москвы и учащихся школ на примерах боевых подвигов сотрудников госбезопасности в мирное и военное время, увековечиванию их памяти.

Наиболее положительно воспринимаются слушателями беседы о героической деятельности бывшего комиссара государственной безопасности 3-го ранга Михеева А. Н. О его личном участии в боях и рукопашных схватках с фашистами, руководстве отдельными операциями по отражению атак немецких войск и по выводу группы военнослужащих и чекистов из окружения, его героической гибели в одном из боев.

Учитывая изложенное и необходимость популяризации положительной оценки правительством страны и руководством Федеральной службы безопасности России подвигов, совершенных чекистами, мы, группа ветеранов военной контрразведки ФСБ России, убедительно просим Вашего ходатайства перед Директором ФСБ России о представлении Михеева Анатолия Николаевича, 1911 года рождения, уроженца г. Кеми Карельской АССР к званию Героя Российской Федерации (посмертно) за мужество и героизм в боях за свободу и независимость нашей Родины».

Документ подписали более двух десятков заслуженных генералов и офицеров военной контрразведки, в том числе и участников Великой Отечественной войны.

В логове Абвера

Операции по проникновению в германские спецслужбы военная контрразведка начала активно проводить лишь с середины войны, так как в ее начальный период армейские чекисты не располагали достаточными материалами о разведывательных органах, спецшколах, формах и методах тайной подрывной деятельности противника в новых условиях. К тому же оперативный состав не имел необходимого опыта в подготовке и проведении зафронтовых контрразведывательных мероприятий. Недостаточно было и хорошо подготовленной для этой цели агентуры, способной длительное время действовать в логове врага. Отсутствовала практика составления правдоподобных легенд и способов связи с заброшенной за линию фронта агентурой.

Длительное время, особенно в начале войны, недооценивалась некоторыми военными контрразведчиками работа по перевербовке вражеских агентов, – их судьбы чаще всего решали пули военных трибуналов, чекистов и командования.

В этой главе речь пойдет вовсе не о тех случаях, о которых в народе говорят: «Брось везунчика в воду, и он выплывет с рыбой в зубах», а о смелых, хорошо подготовленных и проверенных наших патриотах-разведчиках, направленных в логово врага сотрудниками военной контрразведки.

Не случайно бывший директор ЦРУ Ален Даллес в своей книге «Искусство разведки» справедливо утверждал:

«Информация, которую добывали советские разведчики во время Второй мировой войны, содействовала военным успехам Советов и представляла собой такого рода материал, который является пределом мечтаний для разведки любой страны».

Немалую лепту в дело вскрытия планов противника внесли и зафронтовые разведчики особых отделов НКВД, НКО, а затем и ГУКР «СМЕРШ».

Необходимо сказать, что для ведения разведывательно-подрывной деятельности против СССР в июне 1941 года Абвером – военной разведкой вермахта – был создан объединенный штаб «Вали», которому подчинялись абверкоманды, приданные группам армий «Север», «Центр» и «Юг». В подчинении каждой команды было от трех до восьми абвергрупп.

Разведывательным командам присваивались номера от 101-й и далее, диверсионно-террористическим – от 201-й, контрразведывательным – от 301-й. Количество таких абвергрупп достигло к началу 1944 года ста тридцати.

Помимо Абвера, разведывательно-диверсионную деятельность против СССР вели разведывательные подразделения армейских объединений и соединений (отделы «Ц»), а также 6-е (с 1944 года – 8-е) управление РСХА.

Для координации подрывной работы против Советского Союза в феврале 1942 года на базе 6-го управления РСХА создается специальный орган «Цеппелин» («Цет-4»), который имел три отделения: «Русланд-норд» (Север), «Русланд-митте» (Центр), «Русланд-зюйд» (Юг).

После 1944 года – ряда тяжелейших поражений гитлеровцев на советско-германском фронте и покушения на Гитлера Абвер потерял свою самостоятельность и был включен в состав РСХА в качестве его 8-го управления, а абверкоманды и абвергруппы были переданы фронтовой разведке.

Вот каким силам пришлось противостоять нашим военным контрразведчикам 4-го отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР. В главе отдела стояли такие профессионалы, как П. П. Тимофеев и Г. В. Утехин.

* * *

Петр Иванович Прядко, бывший школьный учитель с Полтавщины, очутившись по заданию военных контрразведчиков в логове одного из подразделений германской военной разведки, сумел раскрыть и обезвредить сто тридцать шпионов и диверсантов. О его уникальной работе за линией фронта руководитель «СМЕРША» генерал-полковник В. С. Абакумов докладывал Верховному главнокомандующему товарищу Сталину.

Начальник склада горюче-смазочных материалов (ГСМ), техник-интендант П. И. Прядко 27 ноября 1941 года с трудом выбрался из окружения, где находился более двух месяцев.

Грязный, оборванный, голодный, он предстал вместе с другими солдатами и офицерами, вышедшими из окружения, перед нашими воинами на передовой. В ходе беседы в Особом отделе НКВД отступающей 6-й армии Юго-Западного фронта оперативники удивились его памяти. Он называл номера воинских частей, места дислокации немецких гарнизонов, имена и фамилии лиц, которые мытарились с ним в окружении и прочее. Чекисты поверили его исповеди и предложили вновь направиться в тыл противника, но на этот раз со специальным заданием. Их интересовала работа абвергруппы-102 при штабе 17-й пехотной армии вермахта, противостоящей в это время войскам нашей 6-й армии.

Заключительное решение принимал, конечно же, начальник Особого отдела НКВД армии капитан госбезопасности (полковник) Павел Андреевич Рязанцев. Он внимательно прочел обобщенную справку, написанную подчиненными, беседовавшими с ним, ознакомился с их предложением о возможности «игры» с немцами, и вызвал на беседу Прядко.

Внимательно еще раз прослушал его двухмесячную одиссею и, согласившись с мнением своих подчиненных, заявил:

– Петр Иванович, мы верим в вашу добропорядочность, поэтому и решили сменить профиль прошлой службы. Идет жестокая война, война не на жизнь, а на смерть – кто кого. Против наших частей активно действует абвергруппа-102. Нам интересно знать, что она замышляет против нас. А отсюда возникла задача – проникнуть в ее логово, закрепиться там и попытаться изнутри нейтрализовать ее деятельность. Объем работы огромен, но и риск не меньший. Все на добровольных началах. Вы вправе отказаться…

– Ну, как я могу отказаться, – безо всякой бравады заметил Петр, – война требует смелых и быстрых решений. Вся страна сейчас живет суровой жизнью. Постараюсь, товарищ полковник, правильно решить возложенную на меня задачу.

– Значит, договорились. Легенда вам известна. Только просьба – ни на шаг от нее!

– Ясно…

Еще почти месяц его готовили военные контрразведчики, и вот, наконец, в ночь с 14 на 15 января 1942 года советский разведчик под оперативным псевдонимом Гальченко перешел линию фронта как перебежчик и сразу же был определен в лагерь военнопленных, расположенный в городе Славянске. Согласно легенде, его жизнь в Советском Союзе не баловала – несколько раз мотал срок по тюрьмам. Последний раз он якобы сидел в Воркуте. Среди солагерников по плену Петр не жалел черной краски в адрес советской власти. Его сразу же заприметил один из абверовских вербовщиков некий Зубов. Он помог Прядко встретиться с представителем абвергруппы-102. Немец предложил ему сотрудничество, на что советский офицер после некоторых «колебаний» ответил «согласием» работать «на благо великого рейха». Он даже был принят шефом немецкой абвергруппы подполковником Паулем фон Гопф-Гойером.

Немцы торопились с подготовкой подобных своих агентов. После непродолжительного обучения и инструктажа в ночь с 25 на 26 января он был переброшен на советскую территорию под кличкой Петренко с группой агентов. Дело в том, что в это время гитлеровцы готовили мощное наступление на южном направлении и остро нуждались в точной разведывательной информации. Шпионов из числа бывших военнопленных абвергруппа-102 практически ежедневно забрасывала десятками. Расчет был прост: даже пусть из десяти вернется один – и то удача.

Вернувшись в Особый отдел НКВД 6-й армии, Прядко сообщил ценные сведения об этой группе Абвера, ее преподавательском составе, назвал установочные данные на четырнадцать агентов и их псевдонимы из числа бывших военнопленных, готовящихся к заброске в тыл Юго-Западного фронта. Сообщил и о приметах и местах «работы» в тылу наших войск трех заброшенных вместе с ним агентов. Вскоре они были локализованы и уничтожены, так как оказали сопротивление.

После детального инструктажа в Особом отделе 6-й армии Прядко снова был переправлен через линию фронта. А тем временем во второй половине мая 1942 года значительные силы Юго-Западного фронта оказались во вражеском котле, в том числе и 6-я армия с ее Особым отделом. В ожесточенных боях погибли или пропали без вести и некоторые военные контрразведчики. Погиб в окружении и начальник отдела капитан госбезопасности Павел Андреевич Рязанцев.

Прядко понял, что ему надо возвращаться в «свою» абвергруппу.

С удачливым агентом опять встретился Гопф-Гойер, которому Петр «высыпал на стол целый ворох заслуживающей «информации». Тут были номера воинских частей, места их дислокации, направление движения воинских эшелонов, фамилии командиров частей…

Обычно скупой на похвалу шеф абвергруппы был настолько растроган, что встал из-за стола, подошел к Прядко и, похлопав его по плечу, заметил:

– Вы настоящий молодец. Вы так хорошо всех обманули и принесли еще столько сведений. Ваш случай надо рассказать всем агентам, и это для них будет поучительно. О, если бы все так оперативно работали, как вы, мы бы многое знали о русских. Пока отдыхайте. Я скажу, чтобы вам дали много денег, папирос и водки.

И все же абверовец насторожился одной деталью и поинтересовался, почему из всех заброшенных агентов вернулся только он.

– Сразу же после пересечения линии фронта мы попали под бомбежку. Один все время отставал и, мне кажется, оказался трусом – сбежал, а двое погибли. Царство им небесное. Мы спрятались в сарае, но их нашли осколки бомбы, – согласно легенде ответил Петр.

Следует заметить, что время немецкой бомбежки и местонахождение воронки агентура Гопфа-Гойера тщательно проверила. Вернувшись в абвергруппу, агенты доложили, что действительно бомбежка была в указанное Петренко время, нашли воронку и сарай, под слоем кирпича рухнувшей стены они обнаружили тела двух его напарников. Все совпало.

2 июня 1942 года Петр получил «повышение по службе». Его назначили писарем в канцелярию абвергруппы-102. Немцы учли его «честность, старание», умение подделывать любые подписи и каллиграфический почерк. Теперь он мог добывать самую ценную информацию – установочные данные и приметы на забрасываемую агентуру. Те едва успевали перейти линию фронта, как попадали в руки армейских чекистов.

Это насторожило непосредственного начальника Прядко предателя 28-летнего Валерия Шевченко. Он стал «копать» под нашего разведчика. Тогда Прядко решил просто задачу избавления от опасных глаз. Зная, что шеф любит кутнуть в обществе слабого пола, он похитил у него со стола несколько листов секретных документов и… выбросил на территории абвергруппы. Материалы обнаружил часовой и отнес их в канцелярию. В ходе розыскных мероприятий гитлеровцы быстро нашли Шевченко в одной пьяной компании, увезли и вскоре расстреляли.

Начальником канцелярии стал Петр Самутин – в прошлом петлюровский офицер. Однажды, проверяя серию изготовленных Прядко фиктивных документов, он обнаружил мелкие неточности, какие были сделаны нашим агентом умышленно. Началось дознание. Прядко арестовали, но он пояснил, что «неточности были им сделаны случайно из-за спешки в работе и неразборчиво написанных образцов». Ему поверили, приняв во внимание прошлые «заслуги Петра Петренко».

Через несколько месяцев у разведчика скопилось много материалов – их надо было как-то реализовать. В это время абвергруппу-102 перебрасывали с Украины в Ростовскую область. Самутину надоело возить с собой награбленное имущество, и он решил это сделать через своего подчиненного. Прядко согласился отвезти барахло родителям Самутина. Тот оформил проездные документы, а Петр сумел на денек заглянуть и к матери. Он устроил тайник в печке: выбил два кирпича, замуровав в нишу чугунок со сведениями на 88 агентов и 33 фотографии и попросил мать не топить печь до прихода наших войск. А документы передать командованию…

* * *

Летом 1942 года абвергруппа-102 перебазировалась в Ростов-на-Дону. В одном из домов по улице Баррикадной появились странные постояльцы – солдаты и офицеры, одетые в красноармейскую форму. Они послушно выполняли приказания военных начальников. На пленных они не походили, – перемещались без конвоиров. Хозяев дома с дочкой Верой выселили в сарай, а в комнаты завезли парты, столы, стулья. Немцы периодически «пленных» куда-то уводили, и они не возвращались.

«Расстреливают, наверное, несчастных, – подумала девушка. – Но почему же они без охраны?»

С одним из новых жильцов, голубоглазым Петром, она подружилась. Он ей понравился. В одной из бесед она даже призналась:

– У меня сохранился комсомольский билет, спрятанный на чердаке.

– Ты всем говоришь об этом?

– Нет, только тебе.

– Ну, вот на этом и поставим точку. Лишнее не болтай.

Однажды, подметая во дворе, она услышала голос из подвала. Это был Петр, как выяснилось, посаженный за какую-то провинность.

– Есть кто во дворе?

– Нет никого.

– Возьми и спрячь, – он протянул ей несколько листков из школьной тетради, исписанных мелким почерком. – Когда придут в город наши, передай бумаги офицеру НКВД.

Через несколько недель все постояльцы спешно засобирались уезжать. С кузова автомашины Петр крикнул Вере:

– Будешь ждать?

– Буду, Петя…

* * *

Немцы отступали под натиском наших войск. Абвергруппа-102 переместилась в Краснодарский край. Ее начальником стал капитан Мартин Рудель, которого вскоре сменил жесткий по характеру капитан Карл Гесс, – фашисты нервничали. С целью компрометации руководства абвергруппы Гесс оказался к тому же отпетым пьяницей и распутником, Петр вместе с привлеченным им для подпольной работы шофером группы Василием Матвиенко провели операцию. Темной осенней ночью они написали на стене огромными буквами: «Здесь живут шпионы во главе с Гессом и прочими бандитами. Вам не уйти от заслуженной кары!» Утром началась настоящая паника. Прядко «спалил» целую школу шпионов! Подозрение пало на новичков и местных партизан. Абвергруппу пришлось расформировать, а слушателей отправить снова в лагерь военнопленных и набирать новых рекрутов для тайной работы. Многим преподавателям пришлось менять псевдонимы, а Карл Гесс был отстранен от должности начальника и отправлен на передовую.

Сами абверовцы чувствовали ненадежность агентуры из числа военнопленных, но ведь надо же было брать если не качеством, то хотя бы количеством завербованных агентов! Немецкий военный разведчик «номер два», заместитель начальника Абвера генерал-лейтенант Ганс Пиккенброк в своих показаниях после войны писал:

«Россия – самая тяжелая страна для внедрения агентов вражеской разведки… После вторжения германских войск на территорию СССР мы приступили к подбору агентов из числа советских военнопленных. Но было трудно распознать, имели ли они действительно желание работать в качестве агентов или намеревались таким путем вернуться в ряды Красной Армии…

Многие агенты после переброски в тыл советских войск никаких донесений нам не присылали».

Вера в добропорядочность оккупационных властей в любой стране и в любые времена встречалась местным населением, как правило, в штыки. Так было, так есть и так будет. Тем более фашисты своими зверствами ожесточили людей.

Но вернемся к нашему герою. Благодаря его «стараниям» был скомпрометирован ряд сотрудников абверкоманды: казначей группы фельдфебель Аппельт, агент Абвера, предатель, ярый украинский националист Роман Лысый и другие.

Своими удачными ходками в тыл врага Прядко сумел завоевать высокий авторитет и доверие со стороны руководства Особого отдела. Оперативный работник, лейтенант госбезопасности Макеев, который вел дело, в боевой характеристике на Гальченко отмечал:

«По своим качествам исключительно толковый работник, грамотный, сообразительный, быстро и хорошо ориентирующийся в боевой обстановке. К заданиям относится серьезно и выполняет их точно, в соответствии с нашими указаниями».

В последние месяцы «работы на абвергруппу-102» Прядко сорвал диверсионно-террористическую акцию по подрыву нефтеналивных емкостей на юге страны. Диверсанты были уничтожены.

К осени 1943 года он уже почти полтора года находился без связи с Особым отделом. У него накопилось много материалов, а потому он решил любым путем выйти на своих. В сентябре он попросил у начальства отпуск якобы для эвакуации семьи, проживающей на Полтавщине. Ему пошли навстречу. 25 сентября 1943 года Петро Петренко-Прядко покинул расположение абвергруппы и вскоре встретился с передовыми частями Красной Армии. Он тут же явился в Особый отдел с отчетом. Встретили его с нескрываемым удивлением, поскольку считали Гальченко расстрелянным немцами.

Что касается итогов его работы в логове абверкоманд, достаточно привести рассекреченную докладную записку:

«Совершенно секретно.

Заместителю Наркома обороны СССР —

начальнику управления контрразведки СМЕРШ

комиссару государственной безопасности 2 ранга

товарищу Абакумову

г. Москва

СООБЩЕНИЕ

по агентурному делу «ЗЮД» о возвращении из тыла противника зафронтового агента Гальченко.

17 мая 1943 года в расположение Отдела СМЕРШ по 57-му стрелковому корпусу после выполнения специального разведывательного задания в «Абвергруппе102» возвратился зафронтовой агент Гальченко.

По заданию ОО НКВД 6-й армии в январе 1942 года он был послан в тыл противника с целью внедрения в немецкий разведорган.

Выполнив это задание, Гальченко в начале февраля возвратился из тыла противника, будучи завербованным немецкой разведкой в г. Славянске.

Вторично, с соответствующим дезинформационным материалом, Гальченко был заслан в тыл противника 14 апреля 1942 года и возвратился обратно 17 мая 1943 года.

Из тыла противника Гальченко вернулся с двумя немецкими шпионами – Чумаченко и Погребинским. Кроме того, он доставил материалы на 18 официальных сотрудников, 101 агента и 33 фотографии из личных дел, а также образцы бланков и печатей разведывательно-диверсионного органа «Абвергруппа 102».

Особого внимания заслуживает его информация о возможных планах фашистского военного командования начать летом с.г. наступление на Курском направлении.

Добытые агентом Гальченко разведывательные материалы и его отчет о проделанной зафронтовой работе направлены в ваш адрес установленным порядком.

Начальник Управления контрразведки НКО СМЕРШ Центрального фронта

генерал-майор (Вадис)

18 мая 1943 года

№ 2/8767»

После прибытия из зафронтовой командировки он вычислил еще шесть официальных сотрудников Абвера, доведя их счет до двадцати четырех.

За заслуги перед Отечеством, проявленное мужество и героизм в тылу противника Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 июня 1944 года он был награжден орденом Красного Знамени.

* * *

Потом была служба по родной военной специальности. День Победы застал в должности начальника ГСМ в польском городе Щецине. Потом была служба в Грузии и Австрии. Войну закончил в звании капитана, на пенсию ушел в 1962 году майором. С Верой они встретились после войны. Она его дождалась.

– Не ревновал? – спросила она.

– Не ревнует тот, у кого нет хотя бы капли надежды. У меня она была.

Прожили они с Верой Павловной долгую жизнь – пятьдесят шесть лет! Длительное время он работал начальником хозяйственной службы по строительству спортивного комплекса СКА в Ростове-на-Дону. Работал он в системе СКА до 85-летнего возраста. Умер он, не дожив одного года до 90-летнего юбилея в 2002 году.

И таких малоизвестных героев, внедренных ВКР в спецслужбы гитлеровской Германии, было достаточно, чтобы написать о них книги или сценарий для честных фильмов. Всех и все описать в этой книге, по понятным причинам, нет возможности, но стоит упомянуть таких героев-зафронтовиков, как И. Г. Данилов, А. И. Козлов, А. С. Соболев, П. М. Голокоз, К. С. Богданов, А. С. Скоробогатов и многих других.

Операция «С легким паром»

Из рассказа генерал-лейтенанта А. И. Матвеева на одной из встреч в Совете ветеранов Департамента военной контрразведки.

Летом 1944 года, когда наши войска вели бои за освобождение Польши, я был начальником Особого отдела 47-й гвардейской стрелковой дивизии. Конечно, противник тогда пытался предпринять всяческие меры, чтобы задержать наше продвижение, в том числе путем совершения диверсий на коммуникациях. Кое-что, надо признаться, ему удавалось сделать. Вот почему из управления «Смерш» 1-го Белорусского фронта нам было передано указание сосредоточить главное внимание на противодиверсионной деятельности. Хотя мы и раньше уделяли ей внимание. Но с такой остротой вопрос не ставился.

Дивизия к этому времени дислоцировалась в районе Люблина – принимала пополнение, готовилась к броску на Вислу. Вместе с командиром соединения гвардии генерал-майором Василием Минаевичем Шугаевым мы проработали маршрут – полосу наступления, определили, согласно ориентировкам и нашим разведданным, где имеются разведывательные подразделения противника, карательные части, какие объекты в нашем тылу могут быть выбраны немцами для совершения диверсий.

Мы выделили пять таких уязвимых мест, и в том числе железнодорожный узел, по которому шел основной поток грузов для готовящейся наступательной операции. В эти населенные пункты были направлены особые группы по 7—10 человек во главе с оперативным работником, чтобы скрытно вести наблюдение за объектом, а в случае появления подозрительных лиц разбираться, не являются ли они диверсантами.

Группу, направленную к тому самому важному железнодорожному узлу, возглавлял старший оперуполномоченный капитан Голубцов. Один или два человека в ней были военнослужащие из «Смерша», остальные – из разведподразделения полка.

Довольно скоро в районе объекта, наблюдаемого Голубцовым, появилась дрезина, а в ней – офицер. Его, конечно, остановили, попросили предъявить документы. Офицер без всяких лишних вопросов предъявил все положенные документы, в том числе и командировочное предписание за подписью начальника штаба фронта. Это был представитель железнодорожных войск нашего 1-го Белорусского фронта, который ехал на узел, чтобы определить, насколько он подготовлен к приему большого количества боеприпасов и других грузов для наступающей группировки.

Хотя документы сомнений не вызывали, но Голубцов заколебался, обратив внимание на одно обстоятельство: в ориентировке, которую мы получили, наряду с другими признаками экипировки диверсантов фигурировал ранец. У этого офицера как раз и был ранец. Это вызвало подозрение, но так как все остальное было в полном порядке, то железнодорожника пропустили следовать по назначению. Однако доложить мне об этой встрече Голубцов лишним не посчитал…

А буквально на следующий день в этот же самый район прибыла группа из семи бойцов во главе с офицером. Эти люди имели задачу сбора новых образцов немецкого вооружения в период наступления – этакая трофейная команда. Старший ее предъявил оперативному работнику документ за подписью начальника штаба фронта – требование, чтобы все командиры и начальники оказывали этой трофейной команде всяческую помощь в выполнении поставленной задачи. И офицер, и все его бойцы имели за спиной ранцы…

* * *

Нужно ли объяснять, что эта группа сразу же вызвала у капитана Голубцова подозрение? Но виду наш сотрудник, конечно, не подал. Поскольку же ему была высказана просьба о содействии, то он на нее охотно откликнулся.

«Хорошо, – сказал он. – Тут у нас недалеко штаб, я вас с ними свяжу, вы договоритесь, как будете действовать…»

Посадил бойцов и командира на проходящую штабную машину и привел их всех ко мне в землянку. А так как он уже доложил мне насчет ранца у вчерашнего офицера, то у меня сразу же возникло подозрение, что с этими «трофейщиками» надо разобраться повнимательнее…

Сначала я попросил документы, и офицер охотно мне их предъявил – свое удостоверение, командировочное предписание, просьбу и указание начальника штаба фронта оказать помощь.

Когда я стал их просматривать, то сразу обнаружил отдельные подозрительные признаки, которые были указаны в ориентировке. В частности, в удостоверении личности скрепки были нержавеющие (помните у Богомолова «В августе 44-го» – там как об этом говорится?), буквы некоторые написаны не так…

В общем в конце концов я обнаружил четыре подозрительных признака, и никаких сомнений у меня не было, что это диверсанты.

И вот. Представьте себе, создалась ситуация. Они все вооружены автоматами. Сидят в моей землянке вокруг меня. Целая диверсионная группа. И что же делать с ними? Как их задержать, как обезоружить, чтобы обойтись без жертв?

В голове один за другим прокручиваются варианты – и такой вариант. И такой… Но я никак не мог себе представить, что тут можно было сделать. Конечно, сказывалось и волнение – попал в окружение прямо посреди нашего расположения… Ну, поволновался я так немножко, потом взял себя в руки и повел беседу вполне нейтральную. Мол, я им полностью поверил и теперь вникаю в их проблемы, стараюсь помочь. Сказал, что есть тут у нас склад трофейного оружия, мы его можем вам показать – может быть, вы там сразу найдете что-то для вас нужное. Потом мы свяжем вас со штабом. Так как мы (в чем нет большой тайны) буквально на днях готовимся идти в наступление, то вы можете с нами продвигаться и собирать все, что душе угодно…

Такой разговор был, и мне удалось как-то их разрядить и успокоить. Чувствую, что и офицер перестал волноваться, и все присутствующие, видимо, решили, что я им действительно поверил.

Тогда я вызвал начальника АХЧ (хозяйственной части) и приказал ему разместить «гостей» в соседней палатке, поставить на все виды довольствия и прикрепить к штабной команде, какая будет участвовать в наступлении.

Они с этим согласились, и таким образом удалось их из землянки вывести…

Но мне-то что дальше с ними делать?! Я быстро созвал всех оперативных работников, кто был под рукой, и мы в спешном порядке стали обсуждать, как нам обезвредить этих диверсантов. Прорабатывали самые разные варианты. Но все никак не получалось, чтобы обойтись без жертв. Парни они все были здоровые как на подбор, и у каждого автомат наготове. Не так, конечно, чтобы откровенно наизготовку и палец на спусковом крючке, но чувствовалось, видно было наметанным глазом.

В конце концов идею подсказал не оперативник, а этот же самый начальник АХЧ. Он пришел в землянку, где мы совещались, и спрашивает:

– Товарищ майор, а как быть с их санобработкой?

Как раз в это время в нашу дивизию прибыл санкомбинат по санитарной обработке личного состава, и мы за эту мысль хорошо ухватились. Я приказал ему пойти, проинструктировал, как говорить с ними, предложив пройти обязательную в этой ситуации санобработку в связи с приказом командира дивизии во избежание педикулеза.

Офицер, старший группы, начал отказываться – мол, мы перед отправкой сюда прошли осмотр, у нас все в порядке, но начальник АХЧ твердо стоял на своем. Выполняя нашу инструкцию, он сказал, что в этом случае никуда дальше допустить вновь прибывших не может, потому что приказ есть приказ, и ему лишние неприятности не нужны, он с командиром дивизии ссориться не собирается. В общем, люди мы все военные, сами все понимать должны.

Длинный получился разговор, но в конце концов офицер вынужден был согласиться на санитарную обработку.

* * *

А тем временем солдаты подготовили баню. Разумеется, она давно уже была готова – в смысле истоплена, но мы оттуда вывели всех военнослужащих и вокруг этой палатки скрытно разместили группу захвата…

Когда все было готово, начальник АХЧ предложил «гостям» идти в палатку, принять там душ и пройти санитарный осмотр.

После некоторых колебаний они все-таки разделись в палатке-раздевалке, сложили обмундирование на специальную полку, автоматы и ранцы туда положили и пошли в палатку-баню, что была в двух метрах от нее. Но одного охранника с автоматом все же оставили.

В бане их начали мыть, как следует, под паром, а в это время вступил в действие наш план, – мы же понимали, что охрану они оставят…

Был у меня такой старший оперуполномоченный Иван Каратуев – здоровый, смелый парень, ему и поручили обезоружить охранника. Переодетый санитаром, он преспокойно зашел в палатку, а потом внезапно нанес часовому сильный удар по шее. Тот свалился как сноп, не пикнув, но Иван ему еще добавил для верности.

Тут же взяли под охрану и всех остальных – их стали связывать под паром, прямо как были, голеньких. Они пытались брыкаться, рваться, но поздно – группа захвата у нас была сильная. Только потом, когда их связали, им выдали нательные рубахи и портки, а потом и все обмундирование.

Когда мы осмотрели вещи задержанных, то оказалось, что в ранцах у них была взрывчатка, – сто килограммов на всю группу набралось. Вот для чего, оказывается, ранцы-то они с собой носили!

«Офицер» – это был кадровый сотрудник Абвера, родом из поволжских немцев. На допросе признался, что они имели задание взорвать эшелон с боеприпасами на том важном железнодорожном узле и подорвать стрелочные коммуникации на железной дороге, чтобы затормозить движение поездов.

Остальные диверсанты, кстати, были из числа изменников Родины, ранее служившие в полиции и карательных отрядах на нашей территории, временно оккупированной гитлеровцами.

Конечно, тут же было принято решение найти вчерашнего «офицера-железнодорожника» – мы поняли, что это была разведка. Начали интенсивные его поиски, которые вскоре увенчались успехом. Диверсант был обнаружен в двух километрах от объекта, где он отсиживался, замаскировавшись в кустах. При задержании он оказал сопротивление и был убит…

Таким образом, была обезврежена разведывательно-диверсионная группа и предотвращена диверсия на важном железнодорожном узле.

Смершевский просев

В одной из бесед ветеран военной контрразведки полковник Козловцев Леонтий Иванович, проработавший в системе 2-го отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР, назвал работу его подразделения «большим ситом» военной контрразведки. Он высоко отозвался о своем начальнике – полковнике Сергее Николаевиче Карташове, доброта и требовательность к подчиненным, феноменальная память и невероятная работоспособность которого многих поражала и заряжала энергией работать еще лучше, еще активней. Карташов по сути дела являлся своеобразным аккумулятором оперативной мысли, образно подчеркивал Леонтий Иванович.

Это было время, когда стремительно воплощался в жизнь призыв руководителя Абвера адмирала Канариса:

«…Чтобы выиграть войну, теперь нужны не только танки, пушки, самолеты. Необходимо расшатать советский тыл, максимально ослабить боеспособность их войск. Для этого мы должны завалить противника и в тылу, и на фронте тысячами шпионов и диверсантов, террористов, агитаторов, паникеров и подстрекателей, возмутителей малых народов и народностей, мы должны взорвать их тыл, проникнуть в штабы воинских частей, оперативное руководство войсками, военную промышленность, государственный аппарат».

Вот уж действительно, стоит где-нибудь воздвигнуть храм Господу Богу, как дьявол строит рядышком свою часовню – и самая многолюдная паства оказывается у него. Особенно это было в начале войны – в концлагерях, где содержались советские военнопленные. Этим дьяволом был Абвер, готовивший свою паству из духовно опустошенных или лютых ненавистников Отчизны.

2-й отдел ГУКР «СМЕРШ» – это был основной генератор оперативно-розыскной и следственной работы по фильтрации военнопленных вражеских армий, находящихся в лагерях на территории СССР, в ходе и по окончании Великой Отечественной войны. В начальный период войны, когда тыл быстро превращался в передовую, личному составу Особых отделов НКВД приходилось серьезно заниматься и вышедшими из окружения нашими военнослужащими и бежавшими из фашистского плена. Этот канал проникновения на нашу территорию активно использовали Абвер и «Цеппелин», гестапо и другие подразделения РСХА.

Объем работы, проделанной военной контрразведкой, трудно даже себе представить – по своим масштабам и размаху задействованных сил и средств.

В начале войны руководство НКВД, как и страны, предполагало, что враг скоро будет разбит «непобедимой и легендарной» и возникнет необходимость в содержании большого количества военнопленных вермахта и союзнических с ним армий.

Нарком внутренних дел Л. П. Берия докладывал Сталину о необходимости разворачивания более тридцати приемных пунктов для военнопленных. Но с учетом неудач на фронтах в первые месяцы войны и неожиданно широкого и глубокого отступления Красной Армии было создано всего лишь девятнадцать таких лагерей, да и те пустовали, а если заполнялись, то советскими военнопленными, так как все больше и больше территории нашей страны захватывалось противником. Вот такой парадокс вышел в истории первых месяцев войны.

Группа армий «Центр» с «танковым королем» Гудерианом и другими броневыми стратегами, взламывая наши оборонительные редуты, стремительно приближалась к Москве. Но уже наступившая осень 1941 года отрезвила оккупантов и заставила немецко-фашистское командование торопиться, чтобы до дождей и холодов реализовать цели, поставленные в плане «Барбаросса». Главный удар по-прежнему был нацелен на советскую столицу, решающая фаза его имела кодовое название «Тайфун». Берлин считал, что взятием Москвы всему миру будет продемонстрирован триумф стратегии «молниеносной войны» и неотразимость германского оружия. Но блицкрига не получилось. Наши доблестные воины и труженики тыла в невероятно трудных условиях отстояли столицу. Красная Армия погнала непрошеных, наглых гостей на Запад. Это была первая ласточка нашей будущей Великой Победы.

В этой борьбе свой вклад внесли и военные контрразведчики. По мере боевых действий все больше стало попадать в плен солдат и офицеров вермахта. Этот канал для борьбы со спецслужбами Третьего рейха грех было не использовать.

Уже к 1 января 1942 года численность германских военнопленных составляла более девяти тысяч человек. После Сталинградской битвы в советском плену оказалось 151 346 человек, в их числе – 2500 офицеров и 24 генерала во главе с фельдмаршалом Паулюсом. Всего же с 22 июня 1941 года по 8 мая 1945 года было пленено 4 377,3 тысячи гитлеровских вояк. После разгрома Квантунской армии их число увеличилось еще на 639 635 человек.

Наряду с военнопленными на освобожденные территории нашими войсками были интернированы и помещены в лагеря 208 239 человек, «способных носить оружие», и 61 573 функционера низовых фашистских партийных и административных органов. Это делалось с одной целью – пресечения диверсий и террористических актов в тылу наступающих советских войск.

Для содержания и обслуживания военнопленных на территории СССР и других государств, помимо 24 фронтовых приемно-пересыльных лагерей (ППЛ), были сформированы и действовали:

– 72 дивизионных и армейских пересыльных пункта,

– более 500 стационарных лагерей;

– 214 специальных госпиталей;

– 421 рабочий батальон;

– 322 лагеря органов репатриации военнопленных, интернированных и иностранных граждан.

И вот среди этой массы людей надо было искать кадровых сотрудников немецких спецслужб, их притаившуюся агентуру, военных преступников, обагривших руки кровью наших мирных граждан, а среди вышедших из окружения и сбежавших из лагерей военнопленных наших граждан – предателей и агентуру противника.

Как заметил уже упоминаемый полковник Козловцев, знавший эту работу не понаслышке:

«Это была тяжелая и изнурительная борьба. Перед нами был сильный и коварный противник… Всю работу военных контрразведчиков жестко контролировал наш шеф в ранге не только руководителя «СМЕРША», но и заместителя НКО, то есть – Сталина, комиссар госбезопасности 2-го ранга, а потом – генерал-полковник Виктор Семенович Абакумов. Он часто выезжал в войска, так как не любил засиживаться в кабинете. Он предпочитал знакомиться с содержанием и качеством работы своих подчиненных в боевой обстановке. Со слов многих моих коллег, Абакумов был сильным и смелым человеком, причем эта храбрость не была показушной. Мне рассказывали, что однажды его машину в районе Великих Лук атаковал немецкий самолет, и только господин-случай спас Абакумова и его охрану от неминуемой гибели.

В 1944 году в тылу тринадцатой армии 1-го Украинского фронта машину руководителя «СМЕРША» обстреляли бандеровцы, и опять чудо спасло его от смерти. А в феврале того же года в том же месте был смертельно ранен оуновцами командующий фронтом генерал армии Ватутин».

От рук тех же бандеровцев погиб и легендарный разведчик партизанского отряда «Победители», действовавший на Ровенщине и Львовщине соответственно под личиной обер-лейтенанта, а потом гауптмана Пауля Зиберта – Николай Иванович Кузнецов.

После этих случаев Абакумов дал команду провести серию чекистско-войсковых операций на территориях Ровенской, Львовской, Дрогобычской и Тернопольской областей. В ходе боестолкновений с бандитами основные силы повстанцев были уничтожены, хотя отдельные разрозненные их отряды действовали на этих «теренах» – территориях еще до начала 50-х годов.

* * *

Первичную проверку и фильтрацию большая часть военнопленных проходила на дивизионных и армейских приемно-пересыльных пунктах (ППП).

Военные контрразведчики в полном объеме проводили оперативную и следственную работу в ППЛ и ППП: вербовали и использовали свою агентуру, строили оперативные комбинации, следственные работники вели допросы и дознание в интересах сначала Особых отделов НКВД, а потом ГУГБ «СМЕРШ» НКО СССР.

Кроме выше указанных мероприятий, органы «СМЕРШ» вели оперативную работу с активным использованием личного состава заградительных отрядов, военно-полевых комендатур, дорожной службы, кабельно-шестовых рот, различных служб тыла и др.

В ходе оперативной работы с военнопленными нередко поступала ценная разведывательная информация. Только в мае – июле 1943 года военные контрразведчики УКР «СМЕРШ» Центрального фронта в ходе оперативных разработок и допросов военнопленных получили более десятка конкретных сведений о месте расположения крупных арсеналов с оружием и боеприпасами, заводов по ремонту боевой технике и прочее. По этим объектам активно поработала наша авиация, – успех был ожидаемым.

28 мая в Управление (УКР «СМЕРШ» Центрального фронта. – Авт.) доставили немецкого перебежчика Шаафта из 86-й пехотной дивизии. Он сообщил старшему оперуполномоченному 3-го отделения 2-го отдела лейтенанту Тарабрину, а затем и начальнику Управления генерал-майору Вадису о том, что гитлеровцы готовятся к применению химического оружия.

Немец обладал феноменальной памятью и без запинки называл места дислокации заводов и армейских складов, на которые завозились химическое оружие и отравляющие вещества. Такая информация вызвала подозрение, что это – грандиозная провокация Абвера. Но вскоре показания Шаафта подтвердил другой военнопленный. Их перекрестный допрос и последующая оперативная разработка показали, что Шаафт не является агентом Абвера, а сообщенные им сведения – достоверны. В тот же день была направлена срочная докладная на имя В. С. Абакумова.

В результате последующей операции, проведенной 1-м Управлением НКГБ СССР (внешняя разведка), до руководства рейха через прессу союзников была доведена информация, что в случае применения химического оружия на Восточном фронте Германия получит адекватный, но гораздо более масштабный ответ со стороны держав Антигитлеровской коалиции.

Другая разведывательная информация позволила вскрыть стратегический план гитлеровского наступления на Курском направлении. 5 июля огнем зенитной артиллерии был сбит немецкий самолет-разведчик, а оба летчика были взяты в плен со всеми своими документами. Их отправили в Управление контрразведки «СМЕРШ» фронта, где, спасая свои жизни, они сообщили о численности и составе ударной группировки, участвующей в наступлении на Курск. Полученную информацию генерал-майор Вадис немедленно доложил по ВЧ-связи начальнику ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР.

В эти же дни от военнопленного Майера удалось получить подробные сведения не только о новом самоходном штурмовом орудии «Фердинанд», но и узнать о местонахождении завода-изготовителя и системы его охраны.

Всего за годы войны контрразведчики «СМЕРША» совместно с сотрудниками других подразделений органов госбезопасности добыли в ходе работы среди военнопленных свыше шести тысяч различных разведывательных материалов.

Тяжелым испытанием для сотрудников «СМЕРША» стало выявление и разоблачение среди пленных военных преступников, совершивших злодеяния против советских граждан. Месяцами, а порой и годами оперативники добывали доказательства преступной деятельности нацистов. Эта работа во многом способствовала изобличению главных военных преступников нацистской Германии и милитаристской Японии, представших перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге, а также привлечению к уголовной ответственности их сообщников по агрессии на судебных процессах в Японии, Финляндии, Румынии, Венгрии, Италии и других государствах.

Искали смершевцы агентуру противника также в пунктах и лагерях при фильтрации бежавших из плена и вышедших из окружения наших военнослужащих.

При организации органами «СМЕРШ» оперативного розыска большое значение имела тактика использования агентов-розыскников, агентов-опознавателей и агентов-маршрутников.

Агенты-розыскники вербовались из числа почтальонов, писарей, медиков, связистов, т. е. действовавших в местах большого скопления военнослужащих.

Агенты-опознаватели подбирались из числа разоблаченных или явившихся с повинной вражеских разведчиков и диверсантов, хорошо знавших в лицо готовившихся к переброске либо уже действовавших в советском тылу немецких агентов.

Агенты-маршрутники приобретались из числа линейных надсмотрщиков связи, шоферов, снабженцев, экспедиторов…

В сентябре 1943 года в поле зрения контрразведчиков 2-го отдела УКР «СМЕРШ» Южного фронта попал военнопленный – бывший лейтенант немецкой армии по фамилии Ритц. Первичная информация на него поступила от агента, опознавшего в Ритце офицера «Цеппелина», с которым тот встречался в штаб-квартире группы армий «Юг». Ритц пытался убедить агента, что тот обознался. Однако в ходе дальнейшей оперативной разработки сотрудникам ВКР «СМЕРШ» удалось получить дополнительные материалы, подтвердившие принадлежность Ритца к германским спецслужбам. Таким образом, его «раскололи», и он признался в правдоподобности предъявленных ему обвинений. Он подробно рассказал о структуре «Цеппелина», местах дислокации основных центров и назвал установочные данные их руководителей и агентуры. Итак, военные контрразведчики получили данные о 17 кадровых сотрудниках и 25 агентах и диверсантах, заброшенных или готовящихся к выброске в тыл советских войск.

Большим подспорьем в розыске агентуры противника стали вышедшие в мае и сентябре 1943 года сборники «Материалы по распознаванию «поддельных документов», в составлении которых принимали основное участие офицеры 2-го отдела ГУКР «СМЕРШ». В них впервые были систематизированы уловки противника по подделке фиктивных документов. По материалам сборников были подготовлены «Краткие карманные справочники по проверке документов».

Если до 1943 года удостоверения личности офицерского состава армии и флота печатались в десятках типографий и они имели разные размеры, цвет обложек, качество бумаги, то в соответствии с приказом НКО СССР № 319 от 16 декабря 1943 года офицерскому составу произвели обмен удостоверений личности на новые.

Новый образец имел единый вид и был отпечатан централизованным порядком в ведомственных типографиях. Каждое удостоверение имело серийный и порядковый номер. При этом одновременно заполнялся и контрольный листок. Он хранился в управлении кадров, где очень легко и быстро можно было проверить подозреваемого. Внедрялись и некоторые «новшества-уловки» – ставились в определенных местах черточки, точки, запятые…

С целью разоблачения агентуры противника в июле 1944 года был выпущен специальный сборник «Материалы по распознаванию поддельных орденов и медалей СССР, изготовленных немецкой разведкой».

Со слов участника Великой Отечественной войны, сотрудника ВКР «СМЕРШ» генерал-майора Л. Г. Иванова, факты разоблачения агентуры обобщались, в ориентировках доводились признаки подделки документов.

В частности, стало известно, что в фальшивых красноармейских книжках, которыми фашисты снабжали своих агентов, они использовали скрепку из нержавеющей стали. Такая скрепка всегда была чистой, блестящей. По бокам смежных листов она не оставляла никаких следов ржавчины. В подлинных же красноармейских книжках скрепки изготавливались железными и всегда оставляли на страницах ржавые следы от атмосферной влажности и соленого солдатского пота.

Противником был выпущен фальшивый орден Красной Звезды, где красноармеец был изображен не в сапогах, как в настоящем ордене, а в обмотках.

По приблизительным данным, общее число фальшивых орденов и медалей СССР, выпущенных Абвером или же вообще спецслужбами фашистской Германии, составило 20–25 тысяч экземпляров.

Так, одной из причин провала операции покушения на Сталина со стороны агента разведывательного органа «Цеппелин-Норд», дислоцировавшегося в Риге, – террориста «майора Таврина» и его сподвижницы Шиловой, было незнание спецслужбой некоторых особенностей ношения орденов и медалей.

Вот какая оценка деятельности нашей, в том числе и военной, контрразведки была дана на допросе 28 мая 1945 года военнопленным, бывшим начальником отдела «Абвер-3» генерал-лейтенантом Бентивеньи:

«…Исходя из опыта войны, мы считали советскую контрразведку чрезвычайно сильным и опасным противником. По данным… Абвера, почти каждый заброшенный в тыл Красной Армии немецкий агент не избежал контроля советских органов и в основной своей массе немецкая агентура была русскими арестована, а если возвращалась, то, как правило, была снабжена дезинформационными материалами».

Понять битого бывшего одного из руководителей гитлеровской военной разведки, конечно, можно…

Захват разведшколы

С 1963 по 1967 год автор учился на 1-м факультете (военная контрразведка) Высшей школы КГБ при СМ СССР. Это были интересные годы не столько дерзновенной юностью, сколько из-за учебы в престижном и интересном вузе. Нас, молодых, тогда позвала на эту незнакомую дорогу, надо честно сказать, чекистская романтика, которая стала постепенно развеиваться по мере врастания в практику серьезных дел.

Начальником факультета у нас был генерал-лейтенант Железников Николай Иванович – легендарная личность. Познакомиться и впервые поговорить с ним мне позволила элементарная оказия. Как-то, будучи помощником дежурного по Школе, я оказался в комнате один – дежурный, из преподавателей, отлучился. И в это время раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и представился, как положено, по уставу. Трубка мне ответила такой скороговоркой, что я не разобрал фамилии. Потом она спросила:

– Где генерал Железников? Никак не могу дозвониться в кабинет, будьте любезны, поищите его и передайте, чтобы он мне позвонил.

– Извините, пожалуйста, – кому?

– Рокоссовскому…

Волосы мои зашевелились и подняли пилотку. Я даже присел от неожиданности.

– Есть, товарищ Маршал Советского Союза! – пролепетал я перепуганным, а потому несколько надтреснутым голосом.

В это время появился дежурный. Я передал ему содержание звонка.

– Он вас просил, вот и выполняйте просьбу маршала.

Сначала пришлось наведаться в кабинет начальника факультета, располагавшийся на втором этаже, – закрыт, потом пробежал по группам курсов – нет. Пришлось возвращаться в дежурку – снова позвонил в кабинет – молчок. И тогда майор мне и говорит:

– Ты сходи еще раз к нему в кабинет и постучи в дверь морзянкой – три короткий и один после небольшой паузы. – И тут же рукой продемонстрировал стук.

Вняв совету, я отправился вновь на второй этаж. Знакомая дверь. Теперь я уже, вооруженный советом, несколько раз отбил «музыкально» дробь. Послышались шаги, и дверь отворилась. Качнулась седая прядь с желтизной волос на голове.

– А, свои, – улыбнулся генерал. – Что случилось?

– Товарищ генерал, звонил Маршал Советского Союза Рокоссовский, просил связаться с ним.

– Знаю, знаю, напоминает, наверное, о своем дне рождения… Буду…

Сквозь открытую дверь я увидел за приставным столиком седого человека с кипой одинаковых книг, одну из которых он подписывал.

«Наверное, какой-то писатель, – подумал я, – принес плоды своего творчества».

На этом мы и распрощались…

Потом было много встреч и бесед с ним. Железников часто выступал перед слушателями. Его глуховатый, возможно, из-за курева, голос приятно было слышать и слушать по двум причинам: во-первых, он никогда не повышался в децибелах, а во-вторых, он рассказывал интересные вещи – эпизоды из своей боевой контрразведывательной практики.

Помнится, мы – желторотые первокурсники – задавали какие-то наивные вопросы, заставляя его по-серьезному на них отвечать. Он рассказывал о деятельности разведывательно-диверсионной группы «Братушки» в Болгарии, о тяжелых боях под Брянском, об освобождении Прибалтики, тепло отзывался о своем командующем Рокоссовском, с которым они дружили семьями…

Запомнился мне один его рассказ о событиях в Прибалтике в конце войны.

Детали этого повествования я записал в блокнот, с которым всегда приходил на такие встречи, считая, что на них могут быть интересные сюжеты. Итак, это было в октябре 1944 года, накануне наступления советских войск в Латвии.

Военные контрразведчики разоблачили, а потом и арестовали резидента Абвера – местного гражданина по фамилии Лангас. В ходе допросов он рассказал, когда и кем был завербован, назвал несколько явочных мест для встречи с агентурой, подробно описал несколько своих агентов, работавших в тылу советских войск, и, самое главное, сообщил о дислокации в Риге подразделения гитлеровского разведывательного органа «Абверштелле-Остланд».

– Я в то время был, – говорил генерал, – начальником Управления контрразведки «СМЕРШ» 2-го Прибалтийского фронта. Начальник следственного отдела управления наряду с интересными протоколами допросов доложил мне обобщенную справку, в которой предлагал заманчивый план – захватить это абверовское гнездо вместе с документами: картотекой, списками агентуры, преподавателей и прочее. Но это надо было сделать до нашего наступления, потому что была опасность срочной эвакуации разведцентра…

«Посоветовавшись, – напишет потом Железников в сборнике «Военные контрразведчики» в рассказе «Ночной бой в Риге», – мы решили, что разведорган в Риге надо захватить не в момент нашего наступления, когда уже будет поздно, а непосредственно перед ним. Для этого направить в город боевую оперативную группу, которая неожиданно захватит здание разведоргана, завладеет документами и скроется в Риге до прихода советских войск или попытается прорваться обратно. Операцию поручили провести молодому, способному и смелому военному чекисту капитану Михаилу Андреевичу Поспелову…

За его плечами уже был опыт партизанской борьбы в тылу врага. Поздней осенью 1941 года партизанский отряд, где комиссаром был Поспелов, в яростном бою разгромил фашистский гарнизон одной из деревень под Старой Руссой, освободил из плена более четырехсот красноармейцев и командиров, взорвал немецкий артиллерийский склад. В этом бою Михаила тяжело ранило. После выздоровления он опять участвовал в боевых операциях партизан.

В 1942 году Поспелова отозвали из-за линии фронта и направили на службу в военную контрразведку. К октябрю 1944 года он уже приобрел богатый опыт контрразведывательной работы. На войне учатся и мужают быстро…»

* * *

Накануне операции группа Поспелова получила подкрепление в количестве четырех человек вместе с Лангасом – он хорошо знал не только улицы Риги, но и расположение абверовского разведоргана. Ему поверили, так как понимали: бывшему резиденту надо отрабатывать за свои грехи, а сбежать к отступающим немцам – нелогично.

В ночь на 13 октября 1944 года группа Поспелова, переодевшись в гражданское платье, под видом местных граждан благополучно перешла линию фронта и незаметно вышла к окраине города.

Под покровом темноты Лангас, хорошо ориентировавшийся в городе, провел группу к объекту операции – двухэтажному, неказистому зданию, стоящему на узкой старинной улочке Риги. В нем и располагался один из разведывательных отделов «Абверштелле-Остланд».

Сообразуясь с обстановкой, договорились снять бесшумно часовых, что и было аккуратно сделано. Но, ворвавшись внутрь здания, где было темно и тихо, контрразведчики неожиданно наткнулись на группу засидевшихся допоздна абверовцев. Они и открыли беспорядочную стрельбу. Смершевцам удалось быстро уничтожить их, найти сейф с картотекой и некоторые другие, оперативно значимые документы. Однако звуки выстрелов привлекли внимание патрулей – скоро все здание было окружено гитлеровцами.

Завязалась жестокая и кровавая сшибка. Пятеро смельчаков из «СМЕРША» противостояли батальону немцев.

– Ребята, надо продержаться, – скомандовал Поспелов. – Нас выручат… Наступление должно начаться или уже началось.

В ход пошло, в том числе, оружие и гранаты противника. Вскоре Поспелов и еще один чекист были ранены, но они продолжали сражаться.

И вот они услышали дальний гул канонады, стремительно приближавшийся к городу.

– По договоренности с командующим фронтом одному из подразделений войсковой разведки, – рассказывал Железников, – были даны координаты того места, где сражались чекисты. Группа воинов-разведчиков спецназа спешила, чтобы выручить военных контрразведчиков.

И вот они услышали рядом с домом сухие автоматные очереди наших «ППШ» и разрывы родных гранат. Слух развила война музыкальный, – воины определяли звуковые оттенки стреляющего оружия.

– Ура!!! – закричали оборонявшиеся сразу все вместе. Немцев этот яростный крик и стремительно приближающая стрельба повергли в шок. И вдруг они в панике побежали. Это наши автоматчики – группа спецназа из соседнего переулка открыла по ним шквальный огонь…

Когда оперативные работники стали изучать содержимое картотеки и других сейфовых документов, вырисовалась четкая картина агентурного круга изучаемых и преподавателей рижского разведоргана «Абверштелле-Остланд».

– Тогда мы вышли и арестовали десятки немецких агентов, проходивших по этой картотеке и работавших в тылу наших войск, – заметил Железников. – Командующий войсками фронта и руководство Управления контрразведки «СМЕРШ» в Москве остались довольны нашей работой. Это была хорошо просчитанная и дерзкая операция. Всех ее участников представили к правительственным наградам…

Помнится еще, генерал рассказывал и о печальных днях отступления, когда в районе Брянска приходилось нашим войскам очень туго, – противник яростно рвался к Москве, осуществляя план Гитлера по «Блицкригу».

Из уст Николая Ивановича мы, молодые его слушатели, впервые узнали о вооруженном антисоветском отряде на Брянщине, возглавляемом неким Каминским. Перед войной он – Каминский Бронислав Владимирович, по отцу – поляк, по матери – немец, арестовывался за антисоветскую деятельность, но после отсидки в тюрьме его направили в поселок Локоть инженером спиртзавода.

После прихода немцев Каминского назначили обер-бургомистром Локотского округа в составе т. н. «Брянск-Локотской Республики» В знак благодарности немцам за оценку своего труда осенью 1942 года он сформировал бригаду т. н. Русской Освободительной Народной Армии (РОНА). В ней на январь 1943 года числилось уже около десяти тысяч человек. Она постоянно вела бои с партизанами. В течение нескольких месяцев Каминский очистил свой округ от партизан, получив прозвище «хозяин Брянских лесов». Однако после налета на Локоть чекистского спецотряда капитана Фролова и под напором советских войск бригада Каминского в 1943 году отошла в Белоруссию, где он стал полновластным хозяином созданного по образцу Локотского – теперь Лепельского округа.

Весной 1944 года бригада Каминского была передана в непосредственное подчинение обергруппенфюрера СС К. Готтеберга, руководившего проведением крупномасштабных антипартизанских операций на территории Белоруссии. За участие в этих боях предатель получил награду – Железный крест 1-го класса. Летом 1944 года по распоряжению Генриха Гиммлера бригада РОНА была включена в состав войск СС, а вскоре преобразована в 29-ю гренадерскую дивизию войск СС или 1-ю русскую дивизию. Это было первое русское соединение в составе немецкой армии. Его первым командиром стал жестокий и властный по характеру Каминский. Когда в Варшаве вспыхнуло национальное восстание, немцы бросили эту дивизию на его подавление. Основные боевые и карательные действия подразделения Каминского проводили в районе Охта польской столицы.

Жестокость активного пособника фашистов не знала пределов. Чтобы угодить им, он вешал и расстреливал всех, кто попадал живым в его руки. Дошло до того, что в ходе кровавой Вандеи его солдаты стали угрожать оружием даже немецким офицерам, пытавшимся прекратить грабежи, изнасилование и убийства головорезами Каминского, от рук которых погибло более 15 000 варшавян. Мародерство своего войска Каминский не только не пресекал, а поощрял и оправдывал перед гитлеровским командованием. Ходили слухи, что роновцы ограбили и изнасиловали двух немецких женщин.

Подобные действия Каминского вызвали бурю возмущения даже у такого палача, каким был Э. Бах-Зелевский, который пожаловался своему шефу Гиммлеру. Каминского отозвали в Лодзь, где он был арестован гестапо и 28 августа 1944 года по приговору трибунала СС расстрелян именно за неподчинение, своеволие и мародерство. Однако личному составу дивизии объявили, что командир погиб в стычке с польскими партизанами – такой авторитет он имел среди подчиненных ему отморозков. Новым командиром 29-й гренадерской дивизии СС стал немец – бригаденфюрер СС генерал-майор войск СС Кристоф Дим.

Вскоре 29-я дивизия СС была расформирована ввиду «ненадежности личного состава». Около трех тысяч роновцев затем влились в ряды РОА генерала Власова.

Войны в эфире

Говорят, у каждого времени есть свои песни, свои герои, свое оружие. Так, во время Второй мировой войны спецслужбы воюющих государств освоили новую сферу противоборства – радиоэфир. Одним из новых векторов в деятельности и нашей военной контрразведки стали радиоигры с разведкой противника.

Что для этого нужно? Во-первых, захватить на своей территории вражеского агента с коротковолновой приемо-передающей рацией, во-вторых, склонить его к честной работе и, в-третьих, подготовить для противника ложную информацию.

Немецкая контрразведка активно пользовалась этим оружием против спецслужб СССР и его союзников по антигитлеровской коалиции. Так, арестованный органами ГУКР «СМЕРШ» в мае 1945 года бывший начальник немецкой военной контрразведки (Абвер-3) генерал-лейтенант Франц фон Бентивеньи на допросе показал об удачно проведенной операции против англичан в Голландии в ходе радиоигры. По его словам:

«…В конце 1942 года в Голландии было арестовано десять английских разведчиков, державших радиосвязь с Лондоном. Пять радистов были перевербованы, а на остальных пяти точках работали немецкие радисты, изучившие «почерк» англичан. Эта радиоигра продолжалась в течение всего 1943 года.

В ходе нее было арестовано большое количество английских агентов и захвачено много сброшенного с самолетов вооружения, которого хватило бы на оснащение целой дивизии…»

Советская контрразведка начала «войну в эфире» с немецкими спецслужбами в 1942 году. Первое время на Лубянке эту работу вели сразу несколько подразделений: 4-е Управление под руководством П. А. Судоплатова, 1-й (немецкий) отдел 2-го Управления, возглавляемый П. П. Тимофеевым, в составе которого функционировало специальное отделение по радиоиграм под руководством Н. М. Ендакова, а также территориальные органы НКВД СССР.

С весны 1943 года все радиоигры, кроме игр «Монастырь», «Курьеры» и «Березино», оставленных в 4-м Управлении, были переданы в ведение Главного управления контрразведки «СМЕРШ» НКО СССР. В новом ведомстве эта работа проводилась 3-м отделом под руководством полковника Владимира Яковлевича Барышникова. На протяжении всей войны сценаристами «радиоспектаклей» были опытные оперативные сотрудники Д. П. Тарасов, Г. Ф. Григоренко, И. П. Лебедев и другие.

Цель радиоигр была одна – парализовать работу разведподразделений противника, прежде всего Абвера и «Цеппелин».

Продвижение стратегической дезинформации в немецкие разведцентры сотрудники 3-го отдела проводили в тесном контакте с руководством Генштаба РККА в лице А. М. Василевского, А. И. Антонова, С. М. Штеменко, а также начальника Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба ВС СССР.

В это время были мастерски проведены операции в эфире под кодовыми названиями: «Лесники», «Загадка», «Борисов», «Контролеры», «Опыт», «Находка», «Тайник», «Дуэт», «Патриоты», «Фисгармония», «Подрывники», «Туман», «Десант», «Тростники», «Арийцы», «Разгром», «Двина», «Янус», «Узел», «Развод», «Бурса», «Явка», «Танкист» и мн. другие.

Интересна была по замыслу и продуктивна по результатам радиоигра «Опыт», начатая в мае 1943 года. Передачи велись от имени трех агентов немецкой разведки через портативную коротковолновую радиостанцию. Абверовские агенты, заброшенные в район Курской дуги, имели задание – выяснить, действительно ли советское командование серьезно готовится к оборонительным боям, что дезинформацией через возможности «СМЕРШ» доходило до руководства вермахта. Поэтому главной целью «Опыта» было подтверждение правильности переданных по другим каналам связи о стремлении частей Центрального фронта встать в оборону.

Через каждые два-три дня по указанию Генерального штаба Красной Армии передавались радиограммы, содержащие выгодную для советской стороны информацию. В ней указывалось, что в сторону фронта двигаются бдительно охраняемые эшелоны с накатником для блиндажей, бронеколпаками, эскарпами, колючей проволокой и другими строительными материалами, необходимые для обороны. В местностях ближнего тыла местные граждане роют противотанковые рвы и окопы и строят доты. Что же касается сосредоточения конкретных войск и боевой техники, то в передаваемых материалах об этом говорилось скупо.

Вся эта информация была «перекачана» противнику по заданию Генштаба в течение двадцати дней. Основная задача радиоигры была выполнена, а потом решили сбавить активность и подождать, как противник отнесется к полученной «важной информации».

И вот Абвергруппа заговорила:

«Павлу. Желательны сведения об артиллерийских позициях западнее Новосиля, в районе слияния рек Неруч и Зуша. Центр».

С учетом того, что радиостанция по поставленным задачам своей агентуре находилась в более чем ста пятидесяти километрах от Новосиля, военная контрразведка радировала:

«Центру. В нашем районе Новосиля нет. На разведку вышли напарники. Я остался на месте. До их возвращения буду сообщать только метеосводки. Павел».

Надо было выстроить легенду о невозвращении посланных на разведку агентов и, естественно, попросить помощи – прислать продукты и деньги. 4 августа радисту пришел ответ:

«Павлу. Помощь пришлем, точный срок сообщим позднее. Почему не сообщаете о передвижении войск и о важных военных событиях в вашем районе? Ждем срочных сведений. Центр».

С ответом военные контрразведчики не задержались:

«Центру. Наши люди до сих пор не вернулись, ходил их разыскивать, но безрезультатно. Работать одному очень трудно. Денег нет. Живу плохо. Жду от вас совета и помощи. Павел».

Абверовцы тоже не задержались с ответом и уже через три дня радировали:

«Павлу. Срочно готовим курьера, придет по последнему адресу, а пока давайте военные сводки, надеемся на активизацию работы. Центр».

Через двое суток на явочной квартире оперативные сотрудники «СМЕРША» арестовали агента-связника некого Подкопытова, который был должен установить связь с радистом, передать ему 106 тысяч рублей, новые фиктивные документы, батареи для радиостанции, продовольствие и остаться в его распоряжении для ведения разведки.

На совещании начальник Управления контрразведки «СМЕРШ» фронта генерал-майор Вадис Александр Анатольевич подчеркнул оперативному работнику, ведущему радиоигру, капитану Стрюкову:

– Прибытие, причем срочное, к нам связника свидетельствует, – противник заинтересован в продолжении дальнейшей работы радиостанции «Опыт». Нам ни в коем случае сейчас нельзя проколоться. Работа должна быть тонкая, хорошо выверенная. Прошу это иметь в виду при дальнейшем планировании.

– Александр Анатольевич, все мы делаем по плану, соизмеряя наши конкретные шаги с оперативной обстановкой. При осложнениях будем советоваться с вами.

– Ну, тогда можно быть спокойным, хотя помните, что лекарства действуют медленнее, чем болезни, – заметил генерал.

– Я понял вашу философию.

– Прекрасно…

А в это время происходили активные наступательные действия Красной Армии. В районы кровопролитных сражений направлялись людские резервы и боевая техника. Не передавать очевидную информацию было уже нельзя. Военные чекисты приняли решение изредка направлять незначительную информацию, но объяснить скупость ее объективными обстоятельствами. 11 августа ушло сообщение, что радист курьера не встретил. Немцы срочно направили шифрованную телеграмму такого содержания:

«Павлу. Курьер завтра будет у вас, у хозяйки. Пароль – «привет от доктора». Курьер будет с вами работать. С успехом. Центр».

Возникла проблема – радист долго не передавал сведений о войсках, что могло вызвать подозрение о его вынужденной работе под диктовку советской контрразведки. С учетом этого надо было организовать встречу курьера с самим радистом. Однако этот вариант отвергло руководство «СМЕРШ». Роль радиста поручили исполнить Стрюкову.

Операция была на контроле начальника 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» полковника В. Я. Барышникова. Он позвонил по «ВЧ» генералу Вадису:

– Александр Анатольевич, а если курьером окажется агент, лично знающий радиста, тогда что? – возмущался Барышников.

– Не думаю, не такие уж важные фигуры наши «подопытные»… Во всяком случае, оперативный работник не растеряется, найдет выход. Мы этот вариант тоже прорабатываем.

– Ладно, пусть действует, но на всякий случай прикройте его надежно.

– Это само собой, сделаем обязательно, Владимир Яковлевич, все будет в порядке.

* * *

…В село Березовские Выселки, где был подставной адрес для курьера, выехали шесть военных контрразведчиков – два офицера и четверо солдат отдельного батальона управления контрразведки «СМЕРШ» фронта. Стрюков облачился в одежду радиста, а один из бойцов в форму сержанта, играя роль напарника. Остальные прикрывали подходы к дому.

В 11 часов 25 минут 24 августа 1943 года капитану доложили, что в направлении к дому Кудрявцевой идет неизвестный в форме старшего сержанта. Стрюков как бы случайно вышел из дома и стал наблюдать. Поравнявшись с калиткой, неизвестный спросил:

– Это дом колхозницы Кудрявцевой?

– Да, – последовал ответ.

– Привет от доктора, – улыбнулся незнакомец.

Капитан пригласил гостя в дом, сыграл роль обрадованного радиста, расспросил об обстановке и, получив ответы на поставленные вопросы, успокоился.

Курьер назвался Матвеевым и рассказал, что выброшен на парашюте в ночь на 23 августа вместе с напарником. Мешка с грузом, сброшенного отдельно, к сожалению, не нашли.

– А почему напарник не пришел? – спросил чекист.

– Я сделал это для страховки. Так советовал наш шеф – капитан Фурман, мол, один должен идти по адресу, а другой страховать.

– Что ж получается, Фурман не верит нам?

– Нет, этого он не говорил. Сказал, что обстановка в вашем районе сложная, а поэтому надо быть осторожным, – поспешил успокоить радиста курьер.

– Это правильно, в нашем деле осторожность – мать родная. А что же вы должны дальше делать после выполнения этого задания? – поинтересовался капитан.

– Мне приказал Фурман остаться с вами, помогая в сборе сведений, а напарник должен сразу же вернуться обратно.

– Это очень хорошо, что вы останетесь и будете помогать. Ну а теперь пошли за напарником, незачем там ему прятаться, да и деньги с документами нужны. Они у него?

– Да, именно он отвечает за финансы.

Когда они вдвоем пришли к месту укрытия напарника, Матвеев свистнул, и из кустов вышел крепыш – военный в форме сержанта с вещевым мешком и автоматом ППШ.

– Выходи смелей, Серега, все в порядке, – подбодрил его Матвеев.

Возвратившись с агентами Абвера в дом, капитан продолжал разыгрывать роль человека, соскучившегося по своим товарищам. После того, как все перекусили и попили чай, под предлогом устройства на ночлег «гостей» направили в разные квартиры, где их уже ждали смершевцы и быстро повязали.

У прибывших курьеров было изъято:

– семьдесят пять тысяч рублей;

– чистые бланки командировочных предписаний с печатью «АХО штаба 13-й армии»;

– двадцать чистых бланков продовольственных аттестатов с печатью «АХО штаба 13-й армии»;

– пятнадцать чистых бланков продовольственных аттестатов с печатью «Оперативная группа минометных частей Западного фронта Ставки Верховного Главного Командования»;

– двадцать командировочных предписаний с печатью и штампом отдельного батальона связи.

Пакет с грузом, в котором находились батареи к рации, обмундирование и продукты найти не удалось.

25 и 27 августа 1943 года немцам были отправлены две радиограммы:

«Центру. Два курьера прибыли. Груз, сброшенный с самолета без парашюта, потеряли. Втроем идем на поиски. Павел».

«Центру. Посылки не нашли. За помощь в деньгах, документах благодарим. Как быть с питанием к рации. Жду срочного ответа. Павел».

29 августа Центр сообщил:

«Павлу. Второй курьер должен немедленно вернуться и поехать с новым пакетом. Сообщите, куда и когда выехал. Центр».

На эту радиограмму армейские контрразведчики ответили, что Сергей будет переходить линию фронта в районе стыка 70-й и 13-й армий, а радист и Матвеев, изменив место жительства, приступили к работе. Они передали несколько информаций о положении и движении войск, а потом сообщили якобы о политической неустойчивости напарника Матвеева, его пьянстве, болтовне лишнего среди окружающих и намерении бросить «святое дело защиты рейха».

Центр ответил несколько растерянной радиограммой с просьбой, чтобы не падали духом.

Контрразведчики от имени радиста послали такой текст:

«Центру. Напарник вашим распоряжениям не подчинился. Уговоры не помогли. Ликвидирован. Обошлось без шума. Выезжаю в район Брянска. С нового места сообщу данные. Павел».

Новый адрес радист сообщил Центру через несколько дней.

19 ноября Центр радировал, что передача подготовлена, и запрашивал, сколько времени нужно, чтобы добраться до места сброски. Однако из-за нелетной погоды сброска затянулась до 27 февраля 1944 года, когда самолет наконец-то прошел в указанном районе над сигнальными кострами и сбросил на парашюте баллон с грузом. В нем были:

– сто тысяч рублей;

– пачка фиктивных документов с печатями и штампами различных воинских частей;

– батареи к рации;

– комплект офицерского обмундирования;

– продукты питания.

Радиоигра с чекистской радиоточкой «Опыт» продолжалась до конца 1944 года…

Не менее успешной проходила и радиоигра «Связисты» в Ленинграде, которая первоначально велась из другого города. Дело в том, что противник по «просьбе» якобы действующих агентов направил двух курьеров в Северную столицу. Их задержали.

А произошло это так. 13 февраля 1944 года в районе города Тосно была включена в радиоигру рация, изъятая у Абверовской разведгруппы. Агенты вели себя неискренне, а потому подключать радиста к операции было опасно. Разоблаченные агенты сообщили, что они получили задание вести наблюдение за переброской воинских частей и подразделений Красной Армии и военной техники к линии фронта. Поскольку проведение радиоигры из города Тосно было бесперспективным, руководство «СМЕРШ» решило легендировать переезд разведгруппы в Ленинград для изучения обстановки и возможного устройства на жительство.

Переведя рацию в Ленинград, армейские чекисты, как говорится, «отстучали» такой текст в радиограмме:

«Отцу. Обстановка изучена, имеется полная возможность надежно устроиться и осесть в городе. Необходимы паспорта, свидетельства об освобождении от воинской обязанности или бронь, трудовые книжки, справки любого учреждения или предприятия о возвращении из эвакуации. Документы должны быть оформлены на настоящие фамилии. Перспектива работы хорошая, встретили знакомых, могущих оказаться нам полезными, дальнейшее зависит от вас. Ждем указаний. Братья».

По прибытии курьеров и их аресте радиоточка использовалась для передачи дезинформации. Руководство фашистской разведки так оценило работу смершевцев в последней радиограмме:

«Братья. Вы награждены медалью «За храбрость». Поздравляем вас и желаем дальнейших успехов. Отец».

Не знал «отец», что радисты из военной контрразведки получили правительственные награды СССР за одну и ту же работу. Если бы узнал, – наверное, застрелился бы.

Интересная операция проводилась органами «СМЕРШ» с сентября 1944 года фактически до самого конца войны. После задержания нескольких агентов разведгруппы с рацией через перевербованного агента-радиста ушло сообщение в Центр, что им удалось обнаружить и установить связь с несколькими разрозненными группами немецких солдат и офицеров, общей численностью более 1000 человек, «продолжающих борьбу в советском тылу». В радиограмме шло живописание подвигов «героев рейха», мечтающих прорваться через линию фронта и встать снова в ряды вермахта. Они просили одного – оружия, снаряжения и питания. Подготовка радиоигры была тщательно спланирована. Были использованы реальные имена недавно захваченных в плен немецких офицеров, в частности старшего офицера – командира пехотного батальона Генриха Шерхорна. Немцы «клюнули» на приманку военных контрразведчиков и включились сами в «игру» под кодовым названием «Шерхорн».

О «группе» соотечественников за линией фронта 19 октября 1944 года было доложено Гитлеру. Он обрадовался «высокому патриотическому чувству настоящих арийцев» и санкционировал доставку требуемых грузов. Вместе с тем Абвер для подстраховки в «район действия группы» выбросил на парашютах две проверочных группы, которые тут же были задержаны армейскими чекистами. В ответ в Берлин полетела очередная оптимистическая шифрограмма. Грузы падали с неба в районе Белоруссии, а затем Польши.

Последний груз – оружие, продукты, боеприпасы, обмундирование и медикаменты для «группы Шерхорна» был выброшен 18 апреля 1945 года. Интересная деталь – среди снаряжения, сброшенного в этот день, находился и «Рыцарский крест», которым Гитлер наградил своего последнего любимца – теперь уже оберста (полковника) Генриха Шерхорна, жившего спокойной жизнью военнопленного в одном из бараков для военнопленных Красногорского лагеря.

За время радиоигры от имени Шерхорна немцы совершили к его «группе» 20 самолето-вылетов, сбросив около 60 тонн различных военных грузов.

Подобных радиоигр военные контрразведчики провели более семидесяти. Это ли не пласт для исторического исследования, написания статей, книг и постановки кинофильмов.

Схватка с диверсантами

Интересный эпизод из своей службы в «СМЕРШЕ» поведал офицер-оперработник капитан А. В. Попков. В годы войны ему довелось служить в отделе военной контрразведки 7-й отдельной армии (ОА), действовавшей на южном фланге Карельского фронта. Гитлеровцы проявляли пристальное внимание к занимаемому участку нашими полками и дивизиями. И немудрено – армия сдерживала противника на подступах к Ленинграду, не позволяя соединиться гитлеровским и маннергеймовским войскам на перешейке между Ладожским и Онежским озерами и замкнуть второе кольцо блокады города.

Немецкие спецслужбы на этом участке вели активную разведывательно-диверсионную работу. Не проходило ни одной спокойной ночи, – передовую армейских воинских частей постоянно прощупывали немцы, в надежде найти необходимое «окно» для относительно незаметного и беспрепятственного провода своей агентуры в тыл нашим войскам.

Зимой 1942 года командование немецкой разведшколы, расположенной в оккупированном Петрозаводске, решило забросить в тыл 7-й ОА крупную диверсионную группу. Одетые в форму военнослужащих Красной Армии диверсанты двигались ночью на грузовой автомашине по льду. По расчетам гитлеровцев, наши наземные радиолокационные посты не должны были обнаружить грузовик с диверсантами, пока он двигался по льду озера. И действительно, какое-то время автомобиль продвигался незамеченным постами РЛС. Однако возвращавшиеся с задания наши летчики заметили грузовик, находившийся в необычном месте, и немедленно доложили об этом эпизоде командованию.

«Как только о машине стало известно в Особом отделе армии, – писал А. В. Попков, – сразу же была сформирована группа захвата. Я был включен в нее. Выехав к берегу озера, мы устроили засаду возле дороги. Когда грузовик остановился, его тотчас же окружили наши бойцы. Диверсионная группа была обезврежена».

Это был бескровный успех военных контрразведчиков. С начала лета 1943 года после сокрушительного поражения гитлеровских войск под Сталинградом, прорыва вражеской блокады Ленинграда и успешных наступательных действий частей Красной Армии на юге страны, на советско-германском фронте установилось относительное затишье. Гитлеровское командование задумалось, какими силами и в каком направлении нанести по нашим войскам мощный контрудар. Жажда реванша толкала политическое и военное руководство Германии на новые авантюры. Зимой воевать они уже боялись, – оставались летние месяцы. И вот восстановить пошатнувшееся военное положение и международный престиж Гитлер решил за счет нового – летнего наступления. Кроме того, фашисты рассчитывали на бездеятельность союзников СССР, которые продолжали нарушать обязательства об открытии второго фронта.

Для этого гитлеровцы провели в стране тотальную мобилизацию, форсировали выпуск боевой техники и вооружения. К июлю они сосредоточили на советско-германском фронте свыше пяти миллионов человек. Местом наступления был избран район Курска, где советские войска глубоко вклинились в расположение противника. Свою операцию они назвали претенциозно: «Цитадель». В случае победы в этой операции они уже выстраивали планы дальнейшего наступления на Москву. Не оставляли фашисты надежды на захват Мурманска и Кировской железной дороги. В период этого «затишья» Совинформбюро в основном сообщало информацию только о боях местного значения. Но на войне тишина бывает обманчива. Именно в перерывы между боями активизировалась работа вражеской разведки.

Слово Попкову:

«Утром 10 июня 1943 года я собирался выехать в Отдел контрразведки «СМЕРШ» армии для очередного доклада. Ярко светило солнце. Буйная зелень карельского леса напоминала мне лесные просторы костромского края, где я родился и вырос…

Перед самым отъездом раздался телефонный звонок. Дежурный передал мне приказание начальника отдела срочно прибыть к нему в полном боевом снаряжении. Проверил содержание полевой сумки, убедился, что компас, топографическая карта, блокнот и карандаш находятся на месте. Вынул из кобуры наган, осмотрел барабан. Положил в полевую сумку дополнительно несколько коробок с боевыми патронами.

В Отделе контрразведки армии сразу же почувствовал, что готовится какая-то серьезная операция. Оторвавшись от телефона, дежурный направил меня к начальнику отдела полковнику И. П. Добровольскому.

Выслушав мой доклад о прибытии, Илья Петрович спросил:

– Как обстановка на вашем участке?

– Все спокойно, – доложил я.

– Придется вам на несколько дней оторваться от своей части. Мы намерены поручить вам поиск диверсионной группы врага, проникшей в тыл нашей армии. Обычно разведка противника выбрасывает своих агентов на парашютах. Эта группа заброшена на гидросамолете. Как вы думаете, почему?

– Вероятно, они имеют большой груз, скорее всего, взрывчатку…»

При инструктаже полковник сообщил, что военным контрразведчикам удалось перехватить и расшифровать радиограмму разведгруппы противника, передаваемую в разведцентр. Из ее содержания стало ясно, что группу возглавляет офицер разведки главного штаба финской армии, но данных об основном задании диверсантов установить не удалось. За истекшее время бандиты стали проявлять себя иными способами. Сначала группа напала на советского командира, находившегося за пределами части. Он погиб в перестрелке с ними. Диверсанты взяли его документы. Потом они сделали попытку ночью напасть на землянку наших летчиков. Но часовой, стоявший в дозоре, своевременно обнаружил диверсантов и открыл по ним огонь. Они поспешно отошли и скрылись в лесу.

Слово А. В. Попкову:

«Развернув на столе карту, начальник Отдела контрразведки армии сказал:

– Последний сеанс радиосвязи диверсанты провели из обозначенного на карте района. Они запросили самолет. Не исключено, что группа намерена провести еще какую-то подрывную акцию и вернуться на свою сторону на гидросамолете. Но, может быть, учитывая, что они уже обнаружили себя, диверсанты намерены быстрее эвакуироваться. Ваша задача – их разыскать и обезвредить.

Ко времени моего прибытия в отдел поисково-истребительная группа была уже сформирована. В нее вошли два радиста и отряд моряков-автоматчиков под командованием главстаршины Алексеева численностью около тридцати человек. Через десять минут мы уже двигались к лесу по направлению пеленга радиостанции диверсантов».

Перед входом в лес Попков остановил группу и поставил бойцам задачу по розыску и захвату диверсантов, гидросамолета и его экипажа. Двигались гуськом, с дистанцией между бойцами в четыре шага, – направляющим был Алексеев. В середине колонны – Попков с радистом. В конце ее – второй радист и замыкающий колонну опытный боец, отвечающий за сохранность радиста и радиостанции. Впереди колонны – дозор, справа и слева – боковые наблюдатели. Скоро чекистская группа втянулась в лес. Отдыхать не приходилось, так как нужно было засветло подойти к месту нахождения диверсантов. На привале радисты стали записывать текст вражеской радиограммы…

В вечерний сеанс радиоперехвата слышимость неприятельской радиостанции резко усилилась, что означало – враг находится где-то близко. Справа виднелось большое озеро. Лес вплотную подступал к воде. Заходящее солнце освещало лишь верхушки высоких деревьев.

И вот радист, перехватив вражеское донесение в эфире, сообщил военному контрразведчику, что руководитель диверсионной группы докладывает в центр о невозможности выполнения основного задания. Он просил ускорить присылку самолета для эвакуации участников группы.

Попков через радиста послал радиограмму полковнику Добровольскому. В ней он сообщил, что группа диверсантов обнаружена.

А тем временем диверсанты получили ответ:

«Самолет прибудет с наступлением темноты».

Стало ясно, что противник где-то рядом, и самолет, чтобы забрать диверсантов, сядет на воду. Бойцы затаились в кустарнике. Попков запретил курение и предупредил о недопущении громко разговаривать. По его приказу были расставлены секреты вдоль берега и обговорены действия – сначала открывать огонь только по самолету.

Сумерки стали стремительно сгущаться. Скоро совсем стемнело. Лес затих, и каждый из чекистской группы стал внимательно вслушиваться в тишину ночи. Напряжение возрастало. Наконец послышался далекий монотонный звук авиационных моторов. Он нарастал, и вот уже по воде заскользил едва различимый силуэт гидросамолета. Его двигатели сбавили обороты, но летчик не выключал их, а потом зажег габаритные огни. Это было сделано для сигнала диверсантам. И тут же от берега отчалили четыре надувных лодки.

– Огонь! – скомандовал Попков.

Одновременно пулеметчики ударили по самолету, а автоматчики открыли огонь по надувным лодкам. Неожиданно стрелок экипажа самолета ответил работой крупнокалиберного пулемета. Но вскоре он замолчал, и самолет стал крениться на бок, уходя под воду.

Слово Попкову:

«Полковнику Добровольскому сообщил свои координаты и то, что вражеский самолет подбит и затонул, на месте оставлена небольшая группа для розыска летчиков. С основными силами начал преследование оставшихся в живых участников диверсионной группы».

В лодках, причаливших к берегу, были убитые. Оставшиеся диверсанты быстро скрылись в лесной глухомани. Мы стали их преследовать. Во время боестолкновения с ними Попков был тяжело ранен – автоматная очередь свалила наземь бесстрашного контрразведчика. Склонившемуся над ним моряку-автоматчику он сказал: «Продолжайте преследовать диверсантов. Сообщите о случившемся полковнику». Его вынесли из кустов, перевязали кровоточащие раны на ноге и стали преследовать уходящих агентов. А дальше события развивались следующим образом. Заскочив в густые заросли, диверсанты сумели оторваться от группы преследования и вызвали по рации самолет на другое озеро. Двое летчиков были задержаны.

Днем в расположение группы прилетел наш гидросамолет с авиаспециалистами и водолазами. Они подняли затонувшую машину противника с полетной картой и другими документами, представляющими интерес для командования. Допрошенные вражеские летчики сообщили ценные сведения о боевой обстановке и местах дислокации важных военных объектов противника. По ним сразу же «поработала» авиация Карельского фронта. Авиационным ударам подверглись несколько аэродромов со скопившимся самолетным парком и складам горюче-смазочных материалов.

К сожалению, ранение военного контрразведчика оказалось опасным. Капитана сначала переправили в госпиталь Вытегры, а потом – в Москву. Ногу спасти не удалось, – началась гангрена. Пришлось срочно ампутировать конечность. После длительного лечения мужественного чекиста как инвалида войны уволили из органов военной контрразведки. Но такие люди не сдаются на милость судьбе. Наш герой освоил специальность краснодеревщика и более сорока лет проработал в Ленинградском объединении «Реставратор». Он часто выступал перед молодежью с воспоминаниями. Рассказывал о самоотверженной борьбе в годы войны армейских контрразведчиков против вражеской разведки.

Сталинский фаворит

Автору этих строк, только что поступившему на 1-й факультет (военная контрразведка) Высшей школы КГБ при СМ СССР, в начале шестидесятых годов довелось познакомиться, встречаться и общаться с интересной личностью. Ею был начальник этого высшего учебного заведения в системе госбезопасности страны – генерал-лейтенант Евгений Петрович Питовранов. Как говорили тогда преподаватели, – легендарная личность в органах!

Среди слушателей и преподавателей школы после его назначения на должность прошел слух, что он был любимцем Сталина и при нем же «сидел». Поэтому не случайно планка повышенного интереса к такому человеку поднималась все выше и выше с типичным вопросом, – где он служил и за что сидел? В то время, когда власти пытались засекретить все и вся, трудно было найти материалы о генерале. Пройдут годы, прежде чем удастся по крупицам собрать материалы и в них найти ответ на этот мучивший автора вопрос.

Вспоминается одна знаменательная встреча в актовом зале Высшей школы с первым советским космонавтом СССР Юрием Алексеевичем Гагариным. Это было 28 ноября 1963 года. На сцену, ярко освещенную софитами, широкими шагами вошел высокий генерал-лейтенант в хромовых до блеска начищенных сапогах. За ним шел Гагарин, а дальше тянулась преподавательская свита. На худощавом лице генерала блестели круглые стекла очков в старомодной по форме, как тогда казалось, оправе.

– Кто это? – спросил автор рядом сидящего старшекурсника-земляка.

– Что, ты до сих пор не видел его?

– Н-н-нет…

– Наш начальник школы – Питовранов Евгений Петрович. Добрейшей души человек. Думаю, скоро сам убедишься в этом.

Питовранов в микрофон несколько мягким, но звонким голосом представил космонавта – всенародного любимца.

– Дорогие товарищи, к нам в гости любезно согласился приехать и приехал первый космонавт планеты Земля Юрий Алексеевич Гагарин.

Зал взорвался аплодисментами. Все стоя приветствовали героя космоса. Почти час он рассказывал о себе, легендарном полете и перспективах дальнейшего исследования космического пространства. Потом отвечал на задаваемые вопросы…

* * *

Активно участвуя в культурной и спортивно-массовой работе Высшей школы (редактор стенной газеты 1-го факультета, руководитель гимнастической секции, если память не изменяет – 25 спортивного коллектива «Динамо» – всего чекистского ВУЗа), автору довелось ближе познакомиться с генералом. Он уважал искусство и спорт, часто собирая активистов на собеседования. Однажды был организован концерт художественной самодеятельности силами преподавательско-слушательского состава. Автор читал свои стихи. После концерта Питовранов собрал «артистов», поблагодарил за активность и заметил:

– Чекисту нужно обогащать себя различными знаниями, не тушеваться перед аудиторией, тренировать память, больше читать. Знание – это то, что наиболее существенным образом возвышает одного человека над другим. Для вас, будущих оперативных работников, которым придется работать с людьми, знание – орудие, а не цель. Так что – дерзайте, и победа обязательно придет!

Помнится, на этой встрече он вручил призы. Автору этих строк подарил антологию картин «Третьяковская галерея» с надписью «За активное участие в культурно-массовой жизни Высшей школы КГБ» и в конце поставил свою продолговатую подпись, исполненную мелким почерком. Мы очень уважали Евгения Петровича. От него исходила какая-то аура спокойствия и уверенности. Иногда он участвовал в приеме экзаменов по специальным дисциплинам, но его присутствие на таких ответственных для слушателей мероприятиях не волновало, а скорее успокаивало. Знали – он объективный арбитр.

В 1966 году Питовранов Е. П. был уволен в запас. С этого времени автору хотелось собрать материалы и написать о нем хотя бы небольшой очерк. Многое он узнал о жизни и службе генерала, – от фаворита до смертника, чекиста от Бога, – из уст таких рассказчиков, как Железников Н. И, Воробьев Н. А., Соловьев А. К. и других его сослуживцев разного времени, а потом из кое-каких публикаций. Много автор почерпнул, служа (более 20 лет) в Центральном аппарате военной контрразведки КГБ СССР.

Итак, родился Питовранов Евгений Петрович в 1915 году в селе Князевка Петровского уезда Саратовской губернии. Мать была учительница, отец – священник. Этапы учебы и работы – после семилетки ФЗУ в Саратове, токарь, дежурный по станции, студент Московского института инженеров транспорта (МИИТ) и с четвертого курса в 1938 году был взят на службу в органы госбезопасности. Это был период, когда ежовский вал репрессий уже отхлынул. После стажировки в центральном аппарате НКВД в качестве оперуполномоченного 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР в конце 1938 года лейтенант госбезопасности Питовранов был направлен в Горький.

Первую заявку на порядочность личности Питовранов проявил сразу же после его назначения на должность исполняющего обязанности начальника отдела 3-го отдела госбезопасности областного управления НКВД по Горьковской области. Узнав, что его предшественник, много лет руководивший этим подразделением, арестован как «враг народа» и сидит в следственном изоляторе управления, молодой чекист решил переговорить с ним. Начальника управления он убедил в целесообразности этой беседы. Спустя десятилетия по этому поводу Питовранов напишет:

«Тогда, уже на первой встрече с подследственным коллегой, я понял, насколько уязвим сам чекист, всегда по долгу и характеру своей службы находящийся на самом острие политического противоборства, или, как тогда определяли, «классовой борьбы». Тот или иной его ход, практически любое действие, продиктованное конкретными обстоятельствами, могло, да и сейчас может, трактоваться очень произвольно, и нередко – в угоду политической или служебной конъюнктуре.

Долгий разговор, проходивший, как того требовала процедура, в присутствии следователя, меня убедил не только в полной его невиновности, но, наоборот, – в глубоком осознании своего служебного долга, творческом отношении к делу и в святой вере в коммунистическую идею».

По результатам беседы Евгений Петрович составил глубоко аргументированную Докладную записку на имя начальника управления и добился прекращения следствия по очередному «врагу народа». Заключенного освободили, отправили в отставку, и он дожил до глубокой старости благодаря честности, смелости и порядочности молодого лейтенанта госбезопасности.

Потом была война, заставшая Питовранова в Горьком. Там он вскоре возглавил областное управление НКВД. Затем на аналогичных должностях служил в Кировской и Куйбышевской областях.

Именно в это время он работал в тесном контакте с подразделениями военной контрразведки. В первую очередь по обезвреживанию тыла Красной Армии от вражеской агентуры.

Об этом периоде своей деятельности он честно напишет:

«За всю войну ни одного выходного дня. И почти ежедневно – острые, рискованные, часто головоломные, но требующие безотлагательного решения военно-чекистские задачи.

Диапазон наших обязанностей был чрезвычайно широким и многоплановым: подготовка и заброска в немецкие тылы диверсионно-разведывательных групп и борьба с вражескими диверсантами на нашей территории, контрразведывательное обеспечение бесперебойной работы оборонных предприятий и транспорта, выявление и ликвидация агентуры противника, забрасывавшейся в массовом порядке, борьба с бандитизмом, представлявшим в годы войны особую опасность.

Пришлось изрядно побродить и по Кировским, и по Вологодским лесам в поисках диверсионных баз и радиоцентров.

Свои операции на вражеской территории часто решали совместно с Пантелеймоном Пономаренко, начальником Центрального штаба партизанского движения, и непосредственно с партизанскими командирами Орловским, Ваупшасовым, Медведевым и другими. Довелось встречаться и с легендарным Кузнецовым – обер-лейтенантом Паулем Зибертом…»

Как-то при встрече с Андреем Кузьмичом Соловьевым автор поинтересовался у него, хорошо знавшего многие перипетии служебной деятельности Е. П. Питовранова, как он попал в сталинские фавориты, а потом вдруг оказался арестованным.

Соловьев рассказал, что впервые Сталин обратил внимание на молодого генерал-майора Питовранова в 1943 году. Дело в том, что в один из мрачных осенних дней нарком госбезопасности Всеволод Меркулов докладывал Верховному Главнокомандующему об одном ЧП. В США под воздействием вражеской пропаганды «союзников» попросил политическое убежище один из советских военпредов полковник Кравченко.

Сталин задал Меркулову вопрос:

– Почему наши граждане чаще поддаются шантажу? А может, потому, что оперативники «союзников» более качественно могут агитировать? Назовите факты обратного, когда ваши работники склонили какого-то высокопоставленного клерка изменить своей родине и попросить у нас убежище.

Меркулов стушевался, потому что у него в памяти за последнее время не было примеров подобных операций.

– Будем искать кандидатов, – виновато ответил он.

– Ищите, – с ухмылкой согласился Сталин и добавил: – Ладно, идите…

Прибыв на Лубянку, генерал Меркулов пригласил начальников разведки и контрразведки ГБ и задал им тот же вопрос, который получил от вождя в Кремле.

Генералы Павел Фитин и Петр Федоров тоже скромно промолчали. Надежда в этом щекотливом вопросе возлагалась на периферийные органы и, в частности, на Куйбышев, где было много иностранцев. По существу, этот город был второй столицей страны. Именно в этом городе находились почти все дипломатические миссии иностранных государств. А Питовранов к этому времени возглавлял там областное управление НКГБ. Его вызвали в Москву, и оказалось, что он в состоянии решить эту задачу. У него имелось до десятка наработок – агентов из числа иностранцев и кандидатов на вербовку. Одного из них он назвал и заверил, что попробует его склонить к невозвращению на родину. Им оказался английский журналист, редактор газеты «Британский союзник», что вскоре и было сделано. Англичанин после выпитого «ведра «Столичной» с бодуна написал заявление о том, что он разочаровался в капитализме и попросит политическое убежище в Советском Союзе. Меркулов тут же побежал в Кремль и доложил о победе Сталину.

– Кто конкретно осуществил эту операцию? – спросил вождь.

– Генерал-майор Питовранов… Начальник НКГБ по Куйбышевской области.

– Гм… какая интересная фамилия!

А у Сталина была хорошая память на фамилии. Он в своем мозгу мог годами цепко держать имена героев и антигероев…

Второй эпизод, который свел Питовранова со Сталиным, подробно описан А. В. Киселевым в книге «Сталинский фаворит с Лубянки».

После разгрома немцев под Сталинградом и на Курской дуге, когда исход войны уже не вызывал сомнений, Москва заметно ожила. Заработали театры, крупные магазины и рестораны, загудела работа на приостановленных промышленных предприятиях, возвращались из Куйбышева в столицу дипломатические миссии. С ними в Центр был откомандирован и Питовранов. Ему предстояла личная передача московскому руководству наиболее значимых оперативных наработок среди дипломатов, полученных куйбышевскими чекистами за последние годы.

Поздно вечером раздался звонок из приемной Меркулова – дежурный помощник наркома велел срочно прибыть к нему. В «предбаннике» наркома собрались почти все руководители безопасности: заместители Абакумов, Кобулов, Завенягин, Серов, начальники основных оперативных управлений Федотов, Фитин, Судоплатов и другие. Собравшиеся недоуменно пожимали плечами, пытались предугадать причину спешного вызова, чтобы хоть немного собраться с мыслями.

Пригласив всех в кабинет, нарком с заметной тревогой в голосе известил, что всех их срочно собирают у Сталина. По полученной им очень скупой информации, инициатива совещания исходит от Молотова…

– И ты тоже, – Меркулов обратился к Питовранову, – возможно, какие-нибудь жалобы остались у них еще по Куйбышеву.

И вот руководители госбезопасности в Кремле.

Сталин выглядел удрученным и разгневанным, говорил против обыкновения громко и резко. Его расстроило направленное в МИД СССР представление американского посла Гарримана, подкрепленное официальным протестом госдепартамента США, из которого следовало, что после возвращения из Куйбышева «персонал посольства обнаружил в ряде служебных и жилых помещений, включая личную резиденцию посла «Спасо-Хауз», несколько подслушивающих устройств, что серьезно противоречит нормам международных отношений вообще и характеру союзнических советско-американских отношений, скрепленных совместной борьбой против нацизма, в частности».

Американцы, схватив, что называется, русских за руку, с нетерпением и очевидным злорадством ждали официальной реакции советского правительства.

– С теми сапожниками, кто еще не научился как следует работать, мы разберемся позже, – нервно закончил краткое вступление Сталин, – а сейчас следует решить, какую принципиальную позицию нам следует занять. Считал бы правильным особо не расшаркиваться перед американцами – это выглядело бы по меньшей мере глупо, а спокойно и, главное, убедительно изложить нашу версию… Прошу всех подумать, жду предложений.

Нависла тяжелая, давящая тишина, беспощадно быстро летело время…

Сталин ждал ответа. Он то и дело ходил по ковровой дорожке кабинета, держа в руке уже потухшую трубку. Прошло пять, десять, пятнадцать минут. У всех сидящих великанов ГБ не находилось варианта ответа американцам. И… вдруг Верховный услышал за спиной робкое, но, очевидно, спасительное для всех:

– Разрешите, товарищ Сталин?

Поднялся самый молодой генерал, сидевший в глубине, за спинами более высокого руководства.

Сталин удивленно поднял брови:

– Да, говорите, мы вас слушаем. Представьтесь, пожалуйста.

– Генерал-майор Питовранов.

– Докладывайте…

– Товарищ Сталин, Москву, понятно, мы никогда бы противнику не отдали. Но война есть война и, вообще говоря, могло бы произойти всякое. Кутузов, сдав французам Москву, – она, правда, уже не была российской столицей, но все же, – принеся ее в жертву, блестяще выиграл всю кампанию, разгромив сильнейшую армию мира…

Сталин подошел ближе. Генерал продолжал:

– Это, товарищи я говорю не вам, – мы все хорошо знаем нашу историю, – а как аргумент для американских оппонентов. Так вот, мы вроде бы тоже не исключали возможной сдачи Москвы по чисто тактическим соображениям. И на период ее временной оккупации подготовили для противника некоторые сюрпризы. В частности, много домов заминировали, а в некоторых, где, по нашим предположениям, могли бы разместиться высокопоставленные немецкие чины, установили подслушивающие устройства. Понятно, для того, чтобы наши подпольщики могли получать важную информацию. Так, по-моему, могла бы выглядеть основная идея нашей позиции…

Питовранов при докладе прямо глядел в глаза Сталину, а потом взглянул на ряды собравшегося начальства. Они молчали, но тоже пожирали взглядами вождя.

– Ну что ж, предложение дельное, интересное, но не до конца продуманное. Почему же мы все-таки, не оставив немцам Москву, сами потом не сняли эти устройства… жучки?

Теперь все головы, как по команде, повернулись к докладчику. Он не заставил себя долго ждать:

– Сами не сняли по простой причине – выполнявшие эту работу специалисты давно ушли в действующую армию, на передовую. Кроме них, в эти дела никто не посвящался – таковы общие и известные, видимо, американцам требования конспирации. За прошедшие три года некоторые погибли, другие воюют. Вот закончим войну и будем устранять все ее следы… А сейчас какие могут быть к нам претензии? Ведь эти устройства мы никогда так и не использовали, – он лукаво улыбнулся… – доказать обратное вряд ли возможно.

Едва заметная улыбка скользнула по лицу Сталина…

На следующий день министр иностранных дел Вячеслав Молотов принял посла Гарримана и вручил ему ответ советской стороны. Инцидент был исчерпан.

* * *

Активное участие наш герой принимал в радиоиграх «Семен», «Друзья», «Монастырь» и «Березино», проводимых совместно с военной контрразведкой «СМЕРШ» 4-м управлением НКГБ с использованием негласных источников. Такими людьми под различными псевдонимами были С. Калабалин, И. Коцарев, Н. Палладий, А. Демьянов, Р. Фишер С. и другие.

Они внедрялись в разведшколы противника и сигна – лизировали о конкретной агентуре, готовящейся или заброшенной в наш тыл. Принимались абверовские курьеры со снаряжением и планами диверсионно-террористических действий. За время проведения этих радиоигр через линию фронта и на парашютах с неба в руки чекистов попало более ста агентов. Некоторые, очутившись на советской территории, сразу же, не приступая к выполнению заданий, приходили в органы военной контрразведки. Большая часть «прозревших» использовалась чекистами в оперативных играх. Кроме того, через них неприятелю доводилась дезинформация, помогающая решать войскам даже фронтовые задачи. Вот один из примеров.

«Дезинформация порой имела стратегическое значение, – как писал Павел Судоплатов. – Так, 4 ноября 1942 года «Гейне» – «Макс» (А. Демьянов. – Авт.) сообщил, что Красная Армия нанесет немцам удар 15 ноября не под Сталинградом, а на Северном Кавказе и под Ржевом. Немцы ждали удара под Ржевом и отразили его. Зато окружение группировки Паулюса под Сталинградом явилось для них полной неожиданностью.

Не подозревавший об этой радиоигре Жуков заплатил дорогую цену – в наступлении под Ржевом полегли тысячи и тысячи наших солдат, находившихся под его командованием. В своих мемуарах он признает, что исход этой наступательной операции был неудовлетворительным. Но он так никогда и не узнал (а, может, знал?), что немцы были предупреждены о нашем наступлении на Ржевском направлении, поэтому бросили туда такое количество войск. Вот она, цена несогласованных действий военного командования и контрразведки, а может, полного их игнорирования высоким военачальником.

Дезинформация «Гейне» – «Макса», как следует из воспоминаний Гелена, способствовала также тому, что немцы неоднократно переносили сроки наступления на Курской дуге, а это было на руку Красной Армии».

* * *

В начале победного 1945 года Сталин дал указание Меркулову, которого считал выдвиженцем и протеже Берии, находившегося к этому времени в немилости к вождю, осуществить в органах безопасности структурную перестройку. Нарком ГБ как завистник бурного роста молодого генерала начал с того, что решил кадровый вопрос начать с отправления Питовранова подальше от себя, предложив ему должность министра госбезопасности Узбекистана. На представлении его вождю Сталин понял идею Меркулова и спросил наркома:

– А не слишком ли далеко вы отправляете его за опытом. Я думал, вы будете держать его рядышком, возле себя. Ну да, ладно, – отправляйте…

Так генерал Питовранов оказался в Узбекистане – постигать тонкости мусульманской догматики и исламского фундаментализма. Но недолго – в 1946 году образовалось МГБ. Возглавить его Сталин поручил В. С. Абакумову, а первым заместителем к нему по совместительству – начальником Второго Главного управления контрразведки страны стал Е. П. Питовранов. И здесь зависть не обошла стороной скромного генерала. Министр госбезопасности начал страдать – печалиться о благополучии молодого заместителя.

Кто-то из великих сказал: зависть не умеет таиться. Она обвиняет и осуждает без доказательств, раздувает недостатки, возводит в преступление незначительную ошибку. Она с тупой яростью накидывается на самые неоспоримые достоинства.

Сталин это заметил сразу. Абакумов ревностно наблюдал за стремительным карьерным ростом своего первого заместителя. Держал, как говорится, его «на дистанции». Сработала известная система «противовесов», которой не раз пользовался и сам вождь. А потом начались будни начальника советской контрразведки…

Конец сороковых и начало пятидесятых были годами активизации недобитых националистических бандформирований на территориях Западной Украины и в Прибалтике. Молодой начальник контрразведки понимал, что личный пример – венец воспитательной работы. Приходилось самому участвовать в опасных оперативных мероприятиях, находясь на острие конкретных чекистско-войсковых операций.

Одним из примеров было его личное участие в перевербовке матерого латышского националиста, одного из руководителей подпольной организации «Даугавас ванаги» – «Двинские соколы», бывшего курсанта и выпускника немецкой разведшколы в г. Резекне Гунарда Езерше – «Корня». После подрыва двух воинских эшелонов с большим количеством жертв Питовранов, по согласованию с Абакумовым, сам занялся расследованием этого ЧП. Он срочно вылетел в Ригу и на месте с латышскими чекистами установил многие интересные обстоятельства в поведении проверяемого и круг лиц, возможно, причастных к преступлению. «Корень» был в числе подозреваемых. Через его близкую связь «Линду», с которой беседовал сам Питовранов, вышли на объект оперативного интереса и решили провести с ним встречу. Кроме того, «Линда» сообщила, что у Езерше есть немецкая радиостанция, по которой он держал связь после войны с американцами. Из-за нее руководство «Лесных братьев» стало подозревать о его работе на советские органы ГБ, поэтому он и скрылся от них.

А зацепкой для беседы служила информация, что Гунард сильно обеспокоен судьбой семьи – матери, жены и двух детей – Эльзы и Пятраса, депортированных недавно куда-то в Сибирь. Но он понимал, что за совершенные преступления его ждет «вышка». Через «Линду» довели до него информацию, что с ним хочет встретиться сам начальник контрразведки страны. Загнанный в угол Езерше согласился, но поставил условие, – встреча должна пройти в темное время суток в заброшенной рыбацкой избушке на длинной песчаной косе. Один на один. Все подходы к избушке просматривались на несколько километров. Организовать засаду было невозможно, – на снегу четко отпечатывались любые следы.

Коллеги выражали обоснованное сомнение в целесообразности встречи – риск казался неадекватным, так как Гунарду терять нечего и он может повести себя непредсказуемо. Но это не остановило контрразведчика, верившего в успех именно личной встречи.

Со слов уже упоминаемого А. В. Киселева, по условиям встречи, на расстоянии примерно в 200–300 метров от избушки Питовранов должен на короткое время «мигнуть» фонариком. Ответное «мигание» будет означать, что его партнер уже на месте. Однако ответного «мигания» не последовало, приближаться к избушке дальше не имело смысла. Но только Евгений Петрович развернулся, как краем глаза засек «мигание» не из домика, а из-под штабеля старых лодок, лежащих поблизости. Продолжил движение. Приблизившись метров на пятьдесят, крикнул: «Я без оружия, прошу выбросить твое, но так, чтобы я видел!»

Из-под лодки высунулась рука с каким-то предметом, завернутым в шерстяной шарф.

– Вылазь, Гунард! Я к тебе с важным делом, пошли в дом, потолкуем. Привез тебе привет от Эльзы и Пятраса, они уже совсем большие. И мать, и жена тоже здоровы, у меня есть их адрес. – Питовранов говорил беспрерывно, чтобы хоть немного сковать серьезного оппонента, да и самому подавить собственное волнение. – Ты видишь, я пришел один. А ты? Я могу быть уверен, что никого с тобой нет? Иначе никакого разговора у нас не получится.

– Один я, один, не бойся. Ты сам зачем пришел? А где комиссар? – «Корень» неторопливо вылез из-под завала, – мне сказали, что самый главный придет. Или ты на разведку вышел?

– Давай зайдем в дом и там поговорим.

Питовранов вынул служебное удостоверение, протянул Гунарду: «Читай! Генерал-майор, начальник Главного управления…»

Но тот смотрел не на удостоверение, а на самого пришельца – не верил, что его ровесник может быть уже генералом и командовать всей контрразведкой огромной страны.

– Времени у нас немного, давай только о главном. О семье и твоих личных делах поговорим позже.

Получив заверение в готовности обсуждать любые вопросы, Питовранов заметил, что, хотя обо всех «подвигах» собеседника хорошо известно, мы считаем, что у него остается возможность активно потрудиться на благо собственных детей, их нормального будущего. Нам также известно, что, с одной стороны, его разыскивает советская контрразведка и, естественно, рано или поздно, но непременно найдет, а с другой – на него охотятся «Ванаги». И его поимка – дело недолгого времени. Кроме того, наша Служба уже давно «читает» всю его радиопереписку с американской военной разведкой, мы знаем, как ловко он ее обманывает. Так что ожидать и от нее какой-либо помощи ему уже не следует.

Питовранов предложил ему самому прийти к «Ванагам» «с повинной», рассказать им о наличии радиосвязи с американцами, что их непременно заинтересует и снимет с него подозрения о связи с русскими, сообщить им, что американцы обещали «в ближайшее время подбросить оружие и денег и даже при благоприятных условиях прислать связника». Последующие радиосеансы проводить по имеющемуся расписанию и тем же шифром. Обо всех изменениях заранее оповещать нас через «Линду».

Взамен Питовранов гарантировал сохранить ему жизнь (при любом решении суда) и через месяц-два возвратить семью на прежнее вместо жительства, или, если это будет подозрительно, в любое другое указанное им место.

«Корню» запрещалось участие в диверсионных и террористических мероприятиях, а упреждающая информация должна направляться по условленным каналам.

С этого момента «Корень» перестал существовать, появился «Пятрас» – по имени любимого сына.

«Даугавас ванаги» имели свой канал радиосвязи с американской военной разведкой и, получив от нее подтверждение агентурных отношений с «Корнем», успокоились.

Что же касается новой ипостаси Гунарда-«Пятраса», то через «Линду» он регулярно передавал оперативно значимые материалы, позволившие предотвратить десятки бандитских вылазок. Он очень старался, чтобы искупить свою вину, чтобы когда-нибудь снова вернуться к своей семье.

Однако судьба к агенту повернулась спиной – в 1951 году, переправляясь по морскому каналу в Швецию, он погиб, – во время шторма выпал из быстроходной лодки. Балтика стала его могилой.

* * *

Со слов участника войны, военного контрразведчика полковника в отставке А. К. Соловьева, хорошо знавшего жизненные вехи Е. П. Питовранова, – в 1951 году «фаворита Сталина» арестовали. Следователь-авантюрист Рюмин «пришил» ему дела «преступлений» МГБ во главе с В. С. Абакумовым. В «Матросскую тишину» были посажены генералы Абакумов, Селивановский, Райхман, Белкин, Эйтингон, а Питовранова же препроводили в одиночную камеру на Лубянке. Если первым сидельцам предъявили обвинение в убийстве Михоэлса, фабрикации «Ленинградского дела» и «Дела врачей», то Питовранову Рюмин «наскреб» ахинею. Он обвинялся ни много ни мало «в практической бездеятельности по выявлению сотрудников нелегальной разведки Великобритании МИ-6 и их агентуры на территории Советского Союза».

Признательные показания на себя и своих коллег мерзавец Рюмин выбивал у чекиста разными способами, в том числе с применением изощренных пыток. Но Питовранов вел себя стойко, с подчеркнутым достоинством, не опорочив ложью ни одного из своих коллег. После этого его стали бить следователи Рюмин и Коняхин еще сильнее. И вот однажды своим палачам он сказал:

– Хватит издеваться, давайте бумагу и ручку, – я напишу… Только не беспокойте, надо собраться с мыслями.

Следователи приободрились.

– «Потек» Пит, – пренебрежительно заметил Рюмин.

– Не «потек» сегодня, это случилось бы завтра. Он уже на издыхании, – услужливо заметил подчиненный Коняхин.

Через три дня Евгения Петровича снова пригласили на допрос.

– Что это? – вскричал Рюмин.

– Письмо товарищу Сталину…

– О чем?

– Мои мысли по ряду актуальных проблем контрразведывательной деятельности МГБ, – гордо с твердостью в голосе проговорил уставший от побоев арестант…

Рюмин похолодел, потом его бросило в жар, – он понимал, что такой документ он не сможет утаить или уничтожить…

В декабре 1952 года Питовранов был освобожден, а после встречи со Сталиным – назначен руководителем внешней разведки в лице Первого Главного управления МГБ. После смерти Сталина МГБ и МВД объединили снова. Берия стал министром большого МВД. У него были три зама: по МВД – С. Круглов, по МГБ – И. Серов и по общим вопросам – Б. Кобулов. Питовранова назначили замом к Серову. После ареста Берии и событий в Берлине летом 1953 года Питовранова направили уполномоченным МГБ в ГДР.

В 1957 году он возвратился в Москву, побывал советником правительства КНР по вопросам безопасности, а потом был назначен начальником Высшей школы КГБ. Началась хрущевская «перетряска» органов – зрелые, опытные кадры были не нужны, от них почему-то избавлялись. В 1965 году генерал-лейтенанту Е. П. Питовранову исполнилось 50 лет и ему новое руководство с Лубянки объявило, что на следующий год он будет уволен.

Автор был свидетелем прощального вечера в 1966 году. Высшая школа торжественно провожала на пенсию молодого генерала. Некоторые женщины-преподаватели плакали. Мужики катали желваки и недобрым словом поминали кабинетное, никогда, может быть, не рисковавшее, чиновничество. Это была месть недоброжелателей за ум, порядочность и деловитость Евгения Петровича.

Потом он скажет: «Тогда впервые в жизни я почувствовал, как сильно может болеть сердце. Трудно было скрывать от друзей опустошающее и в чем-то схожее с тюремным заключением чувство безысходности».

О дальнейших путях Питовранова на гражданке – это уже другая тема.

Война после войны

Это было в конце 70-х годов. Заместителем начальника военной контрразведки КГБ СССР был генерал-лейтенант Матвеев Александр Иванович. Автору этих строк как редактору стенгазеты «Чекист» редакция поручила накануне очередного праздника Дня Победы взять интервью у заслуженного фронтовика, куратора РВСН. До сих пор эти записи остались у меня – они святые.

Созвонившись с генералом, я договорился о времени встречи. Внешне он казался несколько замкнутым, неразговорчивым, даже хмуроватым человеком. В небольшом кабинете Александр Иванович сидел за столом со стопкой бумаг и что-то внимательно читал, но когда увидел гостя в проеме двери, медленно поднялся со стула-кресла и протянул руку для приветствия.

На вопросы отвечал короткими, чеканными фразами. Оказалось, что война застала его в Запорожье на должности секретаря горкома комсомола. А потом по разнарядке его направили в органы военной контрразведки. Учиться чекистскому ремеслу доводилось в боевой обстановке в 983-м стрелковом полку 253-й стрелковой дивизии.

– Помню, свой полк я нашел в балке, в пяти километрах от Кривого Рога. Однажды в поисках комиссара полка я с дивизионным политотдельцем Петрученко оказались на подсолнечном поле. Там же я впервые увидел фашистов. Они были почему-то именно такими, какими я их представлял по кинофильмам, книгам и плакатам. Немцы надменно сидели в проезжавших машинах и мотоциклах с поднятыми головами, в расстегнутых мундирах, с засученными рукавами, готовые к насилию и убийствам. Ах, как мне захотелось полоснуть из автомата по ним. Во мне нарастал гнев и решимость вступить с ними в бой, – спокойно рассказывал генерал. – Ну, я и поддался соблазну и чуть не погубил себя и старшего товарища. Когда проезжала очередная группа мотоциклистов, я, примостившись на бугорке, дал длинную очередь из ППШ. Головная машина перевернулась, и на нее наскочила другая. Образовалась свалка. Послышались стоны и крики. Пришлось срочно переменить место стрельбы. Я отбежал в сторону метров на двести. Это спасло нам жизнь. Немцы открыли шквальный огонь из пулеметов и автоматов по полю. Из этого первого боевого крещения я сделал вывод, – никогда не спеши и не руководствуйся эмоциями!

Он говорил языком опытного практика, ясно излагал мысли. О далеком прошлом военного лихолетья он рассказывал с ожившими глазами.

– Приходилось не только заниматься вопросами борьбы с вражеской агентурой, поддержания на соответствующем уровне режима секретности, выявления паникеров и членовредителей, вскрытия намерений отдельных военнослужащих перейти на сторону врага, но и наравне с другими воинами ходить в атаки и даже драться врукопашную, – вспоминал Александр Иванович. – Помню, на четвертые сутки мы с боями вышли к Днепру. К этому времени полк наш был сильно потрепан. В части осталось несколько минометов и противотанковых ружей, а личного состава – всего около трехсот человек. Мы с напарником – оперуполномоченным Панариным – наряду с решением оперативных задач поднимали боевой дух воинов. Помню, пришли на позиции к солдатам, стоящим в противотанковом рву. Они сражались отчаянно, но их было мало. В поле дымились подбитые ими фашистские танки. Бойцы умудрились даже побывать в утробах броневых монстров и добыть трофеи: автоматы «Шмайсеры», пистолеты и гранаты с длинными деревянными ручками.

Радость была неописуема, когда я впервые увидел работу «катюш». Они наводили ужас на врага и вызывали у нас гордость. А было это так. О скоплении немцев перед нашим участком фронта командование дивизии доложило в штаб армии, – комдив просил поддержать «огоньком». Через пару часов в нашу часть прибыла группа офицеров-артиллеристов для рекогносцировки местности. Они обследовали визуально передний край противника, сделали отметки на картах и убыли. Мы думали, что нас будут поддерживать 82-мм минометы, какие были и в полку. Однако вечером этого же дня в наше расположение прибыло восемь машин, крытых брезентом. Они были похожи на понтонные установки. А тем временем «понтоны» рассредоточились, сбросили брезентовые чехлы и стали извергать какие-то огненные стрелы. Реактивные снаряды попадали прямо в гущу скоплений фашистских войск. Поле боя превратилось в фантастическое извержение огненных стрел, летящих через наши головы. Кругом все горело, казалось, что сама земля горит под ногами у бегающих в ужасе фашистов. Немцы, оставшиеся в живых, бросали оружие и с диким воем перепуганных насмерть зверей убегали в глубь своих боевых порядков. Увиденный эффект нашего нового оружия сильно воодушевил личный состав, и боеспособность значительно возросла. Немцы затихли…

На вопрос о первых оперативных успехах он рассказал, что это случилось осенью 1941 года в районе Большой Токмак.

– А было это так, – ночью на участке одного из батальонов при переходе через линию фронта боевым охранением были задержаны трое вооруженных военнослужащих. Я прибыл в штаб батальона. В блиндаже сидели неизвестные. Один в звании старшины, а двое – рядовые. Я приказал разоружить их и приступил к допросу. Один из задержанных заявил, что он родом из Запорожья. Поначалу я обрадовался, что встретил земляка, а потом понял, – темнит мой «землячок». Стал колоть – он и признался, что они заброшены немцами с целью осуществления диверсий на железнодорожном узле Волноваха. Вскоре мы их отвезли в Особый отдел армии…

Вторым успехом было разоблачение предателя-подстрекателя некого Боркова. Нашему полку для усиления был придан бронепоезд. Экипаж его формировался на месте, в том числе из числа военнослужащих, недавно вышедших из окружения противника без какой-либо проверки. И вот мы получили сигнал, что красноармеец Борков распространяет изменнические настроения. Подвели к нему доверенных лиц, и стало ясно, что он вынашивает планы сколотить группу для захвата бронепоезда. С учетом предстоящего наступления в целях пресечения преступных намерений было принято решение Боркова арестовать. По указанию начальника Особого отдела дивизии мне приказали провести первый допрос задержанного и содержать его временно в расположении полка. Борков «чистосердечно», как мне показалось, стал признаваться и каяться. Заявил, что готов «свое действо искупить кровью в бою». Я расслабился и чуть было не поплатился жизнью. Вечером Боркова привели ко мне в штаб полка. В соседней комнате отдыхала смена солдат с автоматами. Цель беседы с преступником – оформление необходимых документов для передачи его в дивизию. Конвоиру я предложил подождать за дверью. Когда все препроводительные материалы были готовы, я встал из-за стола и направился к двери вызвать конвоира. В это время Борков бросился в комнату и, схватив автомат, направил его в мою сторону. Я прыгнул на него и ударом рукоятки пистолета в живот уложил его на пол. Солдаты помогли скрутить предателя. Это был для меня урок с полученной оценкой «двойка» от своего руководства…

Он заметил, что потом были печальные дни отступления по Украине в сторону Ростова-на-Дону, затем к Волге, участие в боях за Сталинград.

– Мне довелось быть участником Сталинградской битвы с августа 1942 по февраль 1943 года. Я в то время являлся заместителем начальника Особого отдела 99-й Краснознаменной стрелковой дивизии. В то время Сталинград был пеклом, в котором сгорали каждодневно тысячи человеческих жизней. В качестве пополнения в полки дивизии, наряду с призванными резервистами, прибывали военнослужащие, вышедшие из окружения противника в одиночку и бежавшие из немецкого плена. Гитлеровские спецорганы Абвер, «Цеппелин» и другие широко использовали эти каналы засылки своей агентуры в наши войска с целью:

– выявления новых частей Красной Армии;

– распространения провокационных и пораженческих слухов с целью подрыва боеготовности наших войск;

– склонения военнослужащих к измене Родине путем перехода через линию фронта;

– совершения диверсионных и террористических актов в частях и окружении войск.

Геббельсовская пропаганда вела усиленное идеологическое воздействие при помощи листовок и радио. С самолетов сбрасывались тысячи тонн этой макулатуры, а специальные громкоговорители, установленные на автомашинах, вещали на русском языке. Выступали предатели-перебежчики, рисовавшие «прелести» нахождения в немецком плену.

С учетом напряженной обстановки, возникшей на многих фронтах, 28 июля 1942 года Сталин как Главнокомандующий страны издал приказ № 227 «Ни шагу назад!» Заявляю со всей откровенностью, что этот приказ сыграл важную роль по стабилизации обстановки на фронтах. В корне пресекались паникерство, членовредительство и самовольное оставление боевых позиций.

Процесс поиска вражеской агентуры не прерывался, образно говоря, ни на час. Однажды во время бомбежки склада МТО дивизии с земли было выпущено несколько сигнально-осветительных ракет в направлении этого склада. Военным контрразведчикам стало ясно, что это дело вражеской агентуры. Стали искать. И вот от агентуры поступило сообщение, что в деревне, недалеко от склада, появились двое военнослужащих, устроившихся на постой в избе. Хозяйке дома они выдавали себя за военнослужащих одного из наших полков. Проведенной проверкой по спискам личного состава указанного полка они не значились. Арестованные признались, что являются агентами немецкой военной разведки, заброшенными в расположение нашей дивизии с диверсионно-разведывательными задачами.

19 ноября 1942 года Советская армия перешла в генеральное наступление. Предельно сжатая Сталинградская «пружина» дала обратный ход, стало веселей – мы погнали врага на Запад. Немец стал другой. Был даже такой случай, – в наш Особый отдел забрел один гитлеровский солдат и попросил принять его в плен!!!

В честь победы под Сталинградом многим армиям и соединениям были присвоены звания гвардейских. Наша 99-я Краснознаменная стрелковая дивизия стала именоваться 88-й Гвардейской стрелковой дивизией.

3 апреля 1943 года ГКО принял постановление о реорганизации Особых отделов в органы контрразведки «СМЕРШ» (Смерть шпионам) с передачей их вновь из НКВД в ведение наркома Обороны СССР. Это решение привело еще к большему взаимодействию армейских и флотских чекистов с военным командованием.

Потом была снова Украина с проблемами бандеровщины и отрядов так называемой УПА, за ней Польша – с «партизанами» Армии Крайовой. В этот период я уже был начальником Особого отдела 47-й гвардейской стрелковой дивизии.

Бои за Берлин были особенно кровопролитны. Наша дивизия воевала в составе 8-й гвардейской армии (ГА), упорно продвигавшейся к центру германской столицы. 30 апреля над поверженным Рейхстагом взвилось победное Красное Знамя!

1 мая на командный пункт 8-й ГА был доставлен начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал Кребс для переговоров. От нашего предложения сложить оружие он отказался, поэтому сразу после его ухода наши войска открыли ураганный огонь по фашистам, оборонявшим Берлин. И враг не выдержал, запросил пощады. А на следующий день в расположение нашей дивизии с белым флагом в руках явился и сдался командующий обороной Берлина генерал артиллерии Вейдлинг.

Командир дивизии Шугаев, комиссар Николаев и я допросили фашистского генерала. Он сидел на стуле и испуганно глядел на нас. Потом скорбным голосом промолвил, что полностью убедился в окончательном окружении Берлина…

«Я смотрел на этого сгорбившегося дрожащего фашистского генерала, – напишет со временем А. И. Матвеев в своей книге «1418 ДНЕЙ И НОЧЕЙ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ», – и в памяти вставали образы гитлеровских вояк начального периода войны – наглых, беспощадных, уверенных в своей безнаказанности грабителей и убийц, автоматной очередью, виселицами и душегубками насаждавших на замечательной советской земле «новый порядок».

Вооруженный до зубов гитлеровский солдат почитал себя вершителем человеческих судеб, – везде, где он проходил, оставались пепелища городов и сел, страшные могилы с трупами стариков, женщин и детей. И вот теперь настал долгожданный час, когда не рядовой фашистский солдат, а гитлеровский генерал держал в дрожащих руках белый флаг и слезно просил о пощаде.

И в моем сердце поднималась огромная волна радости и гордости за Великий советский народ, за нашу Родину и Великую Победу!

Вейдлинг был доставлен в штаб армии и вскоре по радио (на немецком языке) был оглашен его приказ о капитуляции фашистской Германии…

Моросил мелкий весенний дождик. И мне пришли на память строки из рапорта генерал-фельдмаршала Чернышева Захара Григорьевича, бравшего в 1760 году, во время Семилетней войны, вражеский Берлин: «Берлин сдался на аккорд. День был дождливый».

Всего было пленено более 79 тысяч вражеских солдат и офицеров».

Но вернемся к беседе, – генерал закончил свою беседу взятием Берлина, а затем добавил:

– А потом была специальная командировка, где продолжалась война после войны, но об этом как-нибудь я расскажу позже.

И это «позже» оказалось только через несколько десятилетий, о чем он перед смертью написал в своей первой и последней книге-исповеди.

* * *

Автор часто задумывался, почему Александр Иванович Матвеев не возглавил ВКР в масштабе КГБ СССР? Ведь будучи начальником Управления Особых отделов КГБ ГСВГ в его подчинении находился человек, который позже стал его начальником – капризный, самолюбивый, высокомерный с подчиненными, – он был выходец из партийной касты. Тогда модно было обкатывать отдельных чекистов в цековских кабинетах, а потом возвращать их со Старой площади на Лубянку. И нашел он ответ на странице книги своего коллеги и соседа по месту жительства, крупного аналитика и честного человека полковника Виктора Редченко – «Признать утратившим силу».

Он писал, что в главке в это время уже прочно утвердился партийный воспитанник Душин Н. А. После довольно длительного пребывания в отделе административных органов ЦК КПСС в качестве заведующего сектором он сразу же возглавил военную контрразведку.

В Управлении как-то сразу повеяло номенклатурным ветерком. Чисто цековская безапелляционность, амбициозность и отсутствие способности даже теоретически допустить наличие интеллекта у подчиненного – не совсем пришлись по вкусу.

Со сцены быстро стали исчезать умные и талантливые руководители: Матвеев, Евдокушин, Николаев, Нарышкин и другие. Их место заполняли люди с явно выраженной склонностью к приспособленчеству. Длительное пребывание на данном посту одного человека привело к нивелировке кадрового аппарата в центре и на местах; возрождению усредненного типа руководителя, мыслящего категориями внешнего, показного благополучия, способного на угодничество и обман.

Период деятельности этого руководителя в истории военной контрразведки отмечен рождением новой психологии людей, способных занять любые посты и должности без оглядки на собственные возможности, потерявших ощущение меры ответственности, не боящихся власти и рвущихся к ней.

Итак, Матвеева не стало, но автору этих строк хотелось все же выяснить, на какой «войне после войны» он был. Став председателем Совета ветеранов ВКР, Матвеев стал еще замкнутей. Коллеги его неохотно делились воспоминаниями о его специальной командировке, – не знали всех перипетий ее или не хотели «бежать впереди паровоза». И все же автор однажды задал Матвееву прямо в лоб вопрос о его работе сразу после войны на территории Западной Германии. Он улыбнулся и тихо из-за того, что плохо себя чувствовал, ответил:

– Молодой человек, это большая тема при сравнительно малом моем пребывании за границей. Думаю, в моей книге вы прочтете об этом. Я уверяю вас, – скоро…

А слово «скоро» продлилось несколько лет. Писать со слов некоторых «свидетелей» я не мог, но когда в руки попала небольшая книга Матвеева, нашел в ней главу «Спецкомандировка».

Дело в том, что в конце войны в отделы ВКР «СМЕРШ» из различных источников стали поступать данные об эвакуации из Берлина и его окрестностей на юг Германии различных фашистских спецорганов. Работники Абвера предложили свои услуги американцам. С этой целью они пытались передать недавнему врагу и себя, и свою агентуру для подрывной работы против советских Вооруженных Сил (ВС). С ними эвакуировались разного рода предатели – бывшие наши военнослужащие.

В 47-ю дивизию, начальником Особого отдела, которой являлся наш герой, прибыл представитель контрразведки 1-го Белорусского фронта майор В. П. Михайлов. Он имел специальное задание по проверке этой информации.

«Во время боев еще на одерском плацдарме, – пишет Матвеев, – был взят в плен офицер туркестанского легиона Мустафаев. Он привлек внимание в связи с тем, что рота, которой он командовал, прибыла на Берлинский фронт из Южной Германии… В частности, он рассказал, что на место боевых формирований туркестанского легиона, которые отправлялись на фронт, прибывали из Берлина и других районов Восточной Германии какие-то секретные подразделения, среди личного состава было много выходцев из СССР.

Документы и показания пленных, захваченных десантом, оказались весьма ценными. Они неопровержимо доказывали, что фашистские разведорганы действительно концентрируют свои силы на юге Германии.

После доклада добытой информации Центру было получено указание: «Для более глубокой ее проверки подобрать и направить на юг Германии своих надежных людей». Проведение этой операции было поручено Михайлову и мне.

Поскольку война подходила к концу, отобранных людей надо было перебросить на юг Германии в потоке беженцев на Запад… В числе переброшенных за линию фронта были Мустафаев… и Беспалов, служивший в РОА. Оба они прибыли на Берлинский фронт из южно-германского города Ульм».

Матвеев подобрал для своего коллеги некую Ренату Лонге, которая впоследствии прочно внедрилась в интересуемую военных контрразведчиков организацию.

Михайлов поверил своим агентам, так как они чистосердечно раскаялись в совершенных ими преступлениях, предоставили важную информацию об агентуре и официальных сотрудниках спецорганов, расположенных теперь в городах Штутгард и Ульм. Михайлов стал активно перебрасывать своих людей в эти места, часто выезжая в Южную Германию для встреч с ними. Но вскоре он трагически погиб при загадочных обстоятельствах – не исключалось предательство.

Его должность была предложена подполковнику Матвееву. Он согласился с будущей работой и с изменением фамилии на Смирнов. Путь к будущему месту работы лежал через Франкфурт-на-Майне, Баден-Баден, Нюрнберг, Тюбинген. Именно в Тюбингене находилась советская миссия по репатриации, которую должен был возглавить Смирнов.

«Благополучно добравшись до места, – писал Матвеев от третьего лица, – Смирнов нанес визиты французским оккупационным властям, установил контакт с представителями ЮНРА, занимающимися репатриацией советских граждан, и приступил к посещению лагерей перемещенных лиц, где содержались граждане многих стран, в том числе и советские граждане, угнанные во время войны в Германию».

При посещении одной из секций ЮНРА он увидел Ренату Лонге, которая не подала вида окружающим ее сотрудницам, что знакома с господином Смирновым. Это обстоятельство озадачило контрразведчика: боится или работает по заданию? В дальнейшем сомнения развеялись, и до самого окончания своей деятельности в миссии Рената Лонге оказывала неоценимые услуги Смирнову, как и другой немец – Вальтер Шток, свято верившие, что основными героями в борьбе с немецким фашизмом были все-таки русские солдаты и офицеры.

Матвееву-Смирнову пришлось пережить массу провокаций, чинимых нашими послевоенными «союзниками». Особенно активно работали против советской миссии представители французской и американской разведок. Они предпринимали всяческие действия, чтобы отговорить советских граждан от возвращения в Союз, используя для этого всю предательскую нечисть из числа карателей, полицаев, старост, агентов Абвера и другого отребья, у которых руки, как говорится, были по локоть в крови. Они понимали, что Смирнов – это личность, переигрывавшая в противодействии руководителей разведслужб Франции, Британии и США в лагерях. Однажды они спровоцировали поход против нашей миссии якобы взбунтовавшейся части советских граждан, не желающих выезжать на Родину. Цель – физическое устранение Смирнова. Но все обошлось благодаря выдержке и мужеству нашего героя.

Матвеев понимал, что «союзники» активно используют канал репатриации для засылки в страну диверсантов, террористов и шпионов из числа людей, совершивших злодеяния на оккупированных территориях во время войны. И эти данные он получал через свою агентуру.

Второе покушение на жизнь Смирнова было во время поездки в лагерь города Ульм. Не доехав до места очередной работы с перемещенными лицами, его машина наскочила на шипы, искусно расставленные на шоссе. Машину повело в сторону встречного движения, и совершенно случайно не произошла катастрофа. Когда Смирнов и опытный водитель вышли разобраться с ситуацией, к машине, как по команде, стала приближаться группа людей. Слышна была русская речь. Потом контрразведчики услышали выкрики: «Бей комиссаров», «Бей большевиков» и матерную брань. Толпа вплотную приблизилась к машине. Смирнов достал табельное оружие, пистолет «ТТ» и дважды выстрелил вверх. Люди на мгновение замолкли. И тогда он решительно и громко сказал:

«Я офицер Советской Армии. Да, я большевик. Я всю войну воевал на фронте, и мне не страшны ваши угрозы. Вы можете меня убить. Вас тысячи, а я один. Но помните, этим вы совершите тягчайшее преступление, и моя Родина вам этого никогда не простит, а в ответе будут все, кто здесь присутствует».

– Бросай оружие! – И снова раздалась гнусная брань.

«Оружие мне вручено под присягой, – сказал Смирнов. – И пока я живой, не выпущу его из рук. Вы объясните толком, что здесь происходит, почему с такой враждебностью нападаете на своего соотечественника?»

А потом возник диалог, и на надуманный вопрос о расстреле всех пленных он сумел аргументированно ответить и снизить накал страстей. Толпа стала медленно растекаться в разные стороны. А несколько человек из толпы – Волошенко, Максимов и Гайдук выразили готовность помочь с ремонтом. Очень скоро они прикатили новые скаты, а старые камеры завулканизировали. По дороге к лагерю заехали в гаштет перекусить. Все трое наперебой рассказывали, что в лагере ведется злобная антисоветская пропаганда. Систематически в лагерь приезжают представители ОУН, НТС и других антисоветских зарубежных организаций. Американцы тоже часто выступают и агитируют перемещенных лиц не возвращаться на Родину, а выезжать в США, Канаду, Австралию и другие страны.

Возвратившись в Тюбинген, Смирнов нанес визит руководителю бюро ЮНРА Лонгле и заявил ему официальный протест по поводу инспирированных провокаций. Француз сделал удивленное лицо и сказал, что совершенно не информирован об этих событиях. Смирнов понимал, что все это блеф и лицемерие, но такова жизнь, как говорят французы.

Третье покушение на жизнь Смирнова было при организации посещения больного соотечественника в госпитале города Зальцнера вместе с представителем Красного Креста при ЮНРА немкой Ингой Шмидке.

«По дороге в больницу Смирнов поинтересовался у доктора, что известно о больном, чем он болен, когда заболел, в каком состоянии находится в настоящее время. Она сказала, что незнакома с его историей болезни и выполняет сейчас чисто благотворительную миссию Красного Креста. Шмидке произвела впечатление открытой и добропорядочной женщины…»

Когда прибыли в клинику, Смирнов попросил ознакомить его и врача с историей болезни советского гражданина Федотова. Шульц – шеф клиники, вопросительно посмотрел на офицера и его сопровождающую и сказал: «Разве Вы не информированы, что ваш соотечественник Федотов болен проказой?» Инга после этих слов изменилась в лице.

Смирнов взял себя в руки и спокойно спросил:

– Тогда с какой целью вы пригласили меня с госпожой Шмидке к больному?

– Исключительно по настоянию больного, – промямлил Шульц.

– Вы врач, и прекрасно знаете, что проказа – это особое инфекционное заболевание, общение с такими больными исключено, – сказал Смирнов. – Как вы намерены организовать встречу с больным?

– Да, конечно, это самое страшное заболевание, но он, бедняга, так просил, – засуетился Шульц и, продолжив оправдываться, пробормотал: – Если вы все же пожелаете встретиться с больным, мы примем все меры безопасности. У нас есть спецкостюмы, и встреча будет происходить в комнате, отгороженной от больного толстым органическим стеклом.

– Хорошо, только, кроме нас с доктором Шмидке, должны будете участвовать вы как шеф клиники, главврач Шнайдер, лечащий врач и представитель эпидемической службы города, – с возбуждением произнес советский офицер.

Встреча состоялась в составе указанной группы в боксе больного через стекло. Около стола было срочно смонтировано переговорное устройство. В комнате Смирнов увидел какое-то чудовище, напоминающее очертание человеческого тела. Вся его поверхность была покрыта высоко поднятыми струпьями. Он двигался по комнате и что-то жевал. Увидев советского офицера, радостно воскликнул:

– Здоровья желаю, товарищ Смирнов!

– Что вы хотели?

– Разыщите моих родственников и сообщите им о моей болезни.

– Я все сделаю, но при таком состоянии заболевания ваша репатриация на Родину невозможна, – откровенно заметил Смирнов.

– Да я и сам понимаю, но мне посоветовали обратиться к вам.

– Кто посоветовал? – уже строго спросил представитель советской миссии.

– Лечащий врач Манфред…

Отвергнув предложение Шульца выпить кофе, Смирнов и Шмидке покинули клинику. По дороге женщина заплакала, живо представив последствия для ее семьи общения с заразным больным. Смирнов был возмущен этой провокацией американцев. При прощании немка поблагодарила советского офицера за спасение ее жизни.

– Ах, как я была беспечна, – вымолвила опять всплакнувшая Инга.

Последнее событие заставило задуматься Смирнова о том, что контрразведчики бывших союзников решили избавиться от него чужими руками, используя недобитых гестаповцев и предателей из числа бывших советских граждан.

Но его негласные источники работали четко, снабжая советскую военную контрразведку информацией о готовящейся в лагерях Золингена, Шварцбурга, Грослебен и других вражеской агентуре для переброски в СССР по каналу репатриации. Так, в СССР были выведены явные агенты США и Франции Малиновский, Поляков и другие, через которых были завязаны оперативные игры с разведорганами бывших союзников.

Но руководители ЮНРА Гофре, Лонгле и Рой никак не могли успокоиться, – провалы их планов шли один за другим.

Узнав, что Смирнов увлекается рыбалкой, Рой пригласил его посетить дачу ЮНРА на Баден-Зесе.

– Там можно организовать отличную ловлю рыб спиннингами с лодок, – заверил Рой. Смирнов согласился, так как ранее бывал на Баден-Зесе, это на границе с Австрией и Францией, примерно в 100 км от Тюбингена. Но он был, однако, поражен той любезностью иностранца, с которой последний рассыпался в разговоре.

Утром следующего дня пять человек советской миссии убыли на рыбалку.

Дадим слово Матвееву:

«Утром в 6.00, как было условлено, – легкий завтрак, и все рыбаки, облачившись в спортивные костюмы, отправились к причалу, где были подготовлены резиновые надувные лодки… Оружие и портфель оставил под сохранность переводчика Макарова…»

Сотрудник, представленный Смирнову, назвал свою фамилию – Готье. Это был мужчина спортивного склада, ему было лет 30. Он не знал русского языка, слабо владел немецким, на котором и пришлось изъясняться. Рыба ловилась хорошо. Одна, вторая, третья… Скоро Смирнов выловил уже десять судаков и двух огромных угрей. И вдруг из днища лодки ударил фонтан воды. Вода быстро прибывала, наполняя лодку. Напарник что-то бормотал, озираясь по сторонам. Лодка перевернулась, а Смирнов оказался под лодкой. Он намеревался вынырнуть и отплыть в сторону. Но в этот момент какая-то сильная рука схватила его за ногу и потянула в глубину озера.

«Ловушка», – промелькнула мысль у офицера. Он на мгновение освободился от захвата, вынырнул и набрал воздуха, но в этот момент его снова схватили и потянули ко дну. Он был хорошим пловцом и физически сильным человеком. Открыв глаза, Смирнов увидел акваланг. Он тут же ухватился за шланг и с яростью сорвал с головы диверсанта маску. Тот сразу же освободил ноги. Под водой завязалась борьба. Дыхание у офицера было на пределе. Пытаясь вырваться из объятий аквалангиста, Смирнов нащупал рукой на боку комбинезона какой-то твердый предмет, – это был нож. Он начал наносить своему врагу беспорядочные удары. Наконец руки его повисли, и наш офицер пробкой вынырнул на поверхность. Он увидел перевернутую лодку и напарника, плывущего к нему. В этот момент он понял, что Готье тоже соучастник, поэтому закричал с ножом в руке, чтобы он не подплывал к нему, а вызвал спасателей. И только когда он их увидел, то опустил нож на дно и сам поплыл к напарнику. При приближении он заметил, что под его спортивным костюмом находится легкий надувной жилет.

Спасательный катер и лодка Роя подошли почти одновременно. Спасатель, подняв Смирнова на катер, потребовал немедленной доставки его в госпиталь. Подполковник категорически отверг это и потребовал доставить его на виллу к Рою.

Все стало ясно!

Разбирательство пришло к выводу, что лодка напоролась на корягу-топляк. Рой с иезуитской гримасой принес извинения и высказывал сожаления, но Смирнов молчал о том, что пережил. О своих «спасителях» он подумал:

«Чем они отличаются от гитлеровских палачей, только разве трусостью, норовят настигнуть свою жертву из-за угла».

Это было четвертое покушение на жизнь представителя советской миссии в Тюбингене.

Предоставим еще слово автору:

«Спустя неделю после провокации на Баден-Зесе, Смирнов получил из Центра сообщение о том, что на уровне штабов французских и американских оккупационных войск в Германии сделано представление штабу советских оккупационных войск в Германии о невозможности дальнейшего пребывания в их оккупационных зонах советского офицера Смирнова, возглавляющего советскую миссию по репатриации в Тюбингене. Это обосновывалось утверждением, что Смирнов занимается пропагандой, наносящей ущерб союзникам».

Однако советское командование эти обвинения отвергло как необоснованные, и требование об отзыве было отклонено. Надо было выждать время и завершить свои оперативные дела в связи с предстоящим отъездом и провести заключительные встречи с помощниками.

Вскоре Смирнов получил указание прибыть в Берлин – специальная командировка закончилась. Предстояла новая, не менее трудная и ответственная работа в системе военной контрразведки…

В рейхсканцелярии Гитлера

После окончания Высшей школы КГБ СССР автора этих строк, молодого лейтенанта, направили в распоряжение начальника военной контрразведки Прикарпатского военного округа и определили оперуполномоченным в 1-й сектор. Возглавлял Особый отдел генерал-майор Н. К. Мозгов, а замом у него еще недавно был Иван Исаевич Клименко, курировавший работу армейских чекистов именно этого сектора, называемого «штабным».

Коллеги рассказывали, что он недавно убыл к новому месту службы в Одессу. Характеризовали его порядочным человеком и высокопрофессиональным оперативным работником. В частности, полковник А. Ф. Магаляс, сослуживец Ивана Исаевича и автора по Прикарпатью, отмечал, что по комплекции это был человек среднего роста, с рябоватым лицом. По характеру – сдержанный, на первый взгляд даже несколько суровый, малоразговорчивый, обдумывающий каждую фразу, прежде чем она слетала с его уст. В работу подчиненных глубоко вникал, проявляя требовательность, но «кожи не драл» – помогал словом и делом. Просил контрразведчиков не размениваться по мелочам, быть выше той «галочки», которая иногда привлекала некоторых работников прикрыть качество работы количеством.

Другой сослуживец Ивана Исаевича генерал-майор Кириллов Василий Афанасьевич сообщил, что Клименко был легендарной личностью. Судьба его словно притягивала к самым значимым событиям: Берлинская операция, разгром Квантунской армии, пленение и допросы ряда атаманов-предателей на Дальнем Востоке, инцидент в Портсмуте с английским водолазом-разведчиком майором Крепсом и многое другое.

По характеру он был спокоен, немногословен, корректен. Стиль его руководства отличался от методов управления некоторых других начальников, считавших, что чекистская дисциплина может держаться только на страхе и окрике.

Он никогда не повышал голоса на подчиненных, не устраивал выволочек и разносов при «разборе полетов» на итоговых совещаниях.

Мой интерес к личности Клименко подогревался его активным участием в Берлинской операции в роли начальника отдела контрразведки «СМЕРШ» 79-го стрелкового корпуса, нацеленного, согласно замыслу нашего командования, на центр Берлина, 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта, которым командовал Г. К. Жуков. Это он лично допрашивал предателя генерала Власова. Направленный в июле 1945 года на Дальний Восток в качестве начальника отдела Управления ВКР «СМЕРШ» Забайкальского фронта, он участвовал в разгроме Квантунской армии, пленении самураев высшего звена японской военщины, аресте и допросах атамана Семенова и его сподручных. Он сопровождал правительственную делегацию во главе с Н. С. Хрущевым в Лондон в 1956 году в качестве начальника Особого отдела КГБ при СМ СССР по Краснознаменному Балтийскому флоту.

* * *

Итак, заканчивалась, но пока не закончилась война. Нужно еще было взять столицу Третьего рейха – Берлин. Против советских войск на подступах к столице агонизирующее гитлеровское командование сосредоточило мощную группировку войск, состоявшую из четырех объединений группы армий «Центр» и «Висла». Эта военная махина насчитывала 90 пехотных, танковых и моторизованных соединений, а также несколько десятков отдельных полков и батальонов. В обороне Берлина участвовали отборные войска СС и более 20 отрядов фольксштурма. С воздуха обороняющихся поддерживала собранная со всех уголков Германии в основном истребительная авиация. В самом городе каждый дом превращался в опорный пункт.

Вот как писал в своих, нет, – не мемуарах, а скромных воспоминаниях об этих незабываемых днях много лет спустя Иван Исаевич Клименко:

«Мне в то время довелось возглавлять отдел контрразведки – «СМЕРШ» – 79-го стрелкового корпуса, находившегося в направлении главного удара, как и вся 3-я ударная армия 1-го Белорусского фронта. Наиболее важные контрразведывательные задачи мы решали во взаимодействии с командиром корпуса генералом С. Н. Переверткиным и начальником политотдела полковником И. С. Крыловым».

А дальше он с теплотой отзывается о них, о степени участия своих подчиненных в тех огненных днях.

К сожалению, эти дни забыли некоторые высокопоставленные потомки, – их интересовали «перестройка» и «реформы», где можно было поживиться в смуте разваливаемого ими государства. Только благодаря сыну – Ф. И. Клименко и добрым людям-патриотам уже после смерти нашего героя увидела свет в… 2007 году небольшая книжечка полковника-чекиста – «Тайна бункера Гитлера», пролежавшая рукописью долгое время в ящике письменного стола.

Со слов И. И. Клименко, накануне наступления дивизии корпуса получили обращение Военного совета фронта:

«Боевые друзья!

Пришло время нанести врагу последний удар и навсегда избавить нашу Родину от угрозы войны со стороны немецко-фашистских разбойников.

Пришло время вызволить из фашистской неволи еще томящихся там наших отцов и матерей, братьев и сестер, жен и детей наших. Славой наших побед, потом и своей кровью завоевали мы право штурмовать Берлин и первыми войти в него, первыми произнести грозные слова сурового приговора нашего народа гитлеровским захватчикам.

За нашу Советскую Родину – вперед на Берлин! Смерть немецким захватчикам!»

Военные контрразведчики готовились идти на штурм фашистского логова не вслепую: изучали ориентировки Центра и добытые материалы о разведывательно-диверсионных школах, их личном составе, агентуре, предателях и активных пособниках врага. В частях оперативники проводили беседы с личным составом и создавали в дивизиях оперативно-розыскные группы по захвату военных преступников, шпионов, диверсантов, террористов и изменников Родины.

16 апреля 1945 года войска 1-го Белорусского фронта двинулись на столицу Третьего рейха, – началась тяжелейшая Берлинская операция.

«Артиллерийский удар, – писал Иван Исаевич, – нанесенный по обороне противника за Одером, ни с чем нельзя было сравнить. Даже если вспомнить битву на Курской дуге, участником которой мне тоже довелось быть, то мощь этого удара была намного сильнее, чем в сражении на курском плацдарме. Земля содрогалась от несмолкаемого пушечного гула, грохота «катюш», бомбовых ударов. Одновременно зажглись прожектора, которые были расставлены через каждые 200 метров. Их разящие, направленные на вражеские окопы лучи ослепляли, деморализовывали и подавляли гитлеровских солдат и офицеров… Большинство из взятых в плен солдат и офицеров показало, что освещение наших прожекторов они восприняли как новый вид советского оружия… В полдень 22 апреля передовые части 3-й ударной армии ворвались на окраины немецкой столицы. Первыми среди них были солдаты и офицеры 79-го стрелкового корпуса… 525-й стрелковый полк под командованием подполковника Николаева первым вступил в столицу фашистского рейха – Берлин… В этот день командование и политотдел поручили группе самых смелых и отважных воинов преодолеть полосу заградительного огня противника и водрузить знамя, врученное полку от имени Военного совета, на крыше самого высокого здания в районе Панков. Возглавить эту историческую операцию было приказано партийному организатору 525-го полка капитану Магомед-Саламу Умаханову. Группа Умаханова, в которую входили отличившиеся в боях с немецко-фашистскими захватчиками воины Аркадий Булатов, Георгий Полупатов, Владимир Попов, Роман Миних, задание выполнила успешно».

Это было первое поднятое над Берлином Красное знамя. Об этом факте писал журнал «Советский Дагестан», № 1, стр. 22, 1970 год.

* * *

Перед контрразведчиками 79-го стрелкового корпуса стояли нелегкие задачи по розыску и задержанию немецких военных преступников, кадровых сотрудников нацистских спецслужб – Абвера, гестапо, СД, их агентов и пособников. Надо отметить, что розыскные группы корпуса, руководимые И. И. Клименко, первыми ворвались в логово Гитлера – Имперскую канцелярию. Нужно было как можно скорее обследовать все помещения бункера и прилегающие к нему территории с целью обнаружения международных преступников и главное – самого фюрера. Москва требовала ответа на вопрос: «Где Гитлер?»

Именно благодаря проявленному подполковником И. И. Клименко высокому профессионализму и усилиям оперативного состава приданных ему войсковых подразделений удалось тогда установить место захоронения Адольфа Гитлера и его пассии – любовницы, ставшей за несколько часов до смерти женой, – Евы Браун.

Об интенсивности работы сотрудников «СМЕРША» говорят такие цифры – каждый день отдел контрразведки корпуса задерживал и отправлял в армейский фильтрационный лагерь от двухсот до трехсот не разоружившихся идейно нацистских политиков, офицеров и генералов.

Руководство ГУВК «СМЕРШ» НКО СССР в лице генерал-полковника В. С. Абакумова требовало чуть ли не по часам докладывать обстановку о результатах розыска лиц, близко стоявших к Гитлеру и способных подтвердить или опровергнуть информацию о смерти «наци один».

Это усилиями его подчиненных были обнаружены останки идеологического и пропагандистского «свистуна» нацизма Геббельса, его жены и их ими отравленных детей.

Не без участия особистов 79-го стрелкового корпуса проходили также первичные допросы нацистских бонз и их прислужников: представителя главнокомандующего немецким военно-морским флотом гросс-адмирала Деница – вице-адмирала Фосса, адъютанта Гитлера эсэсовца Гюнше, начальника личной охраны Гитлера эсэсовца бригаденфюрера Раттенхубера, повара Ланге, личного шофера фюрера Кемпке, врача Геббельса Кунца, техника гаража Шнейдера, технического администратора здания Имперской канцелярии инженера Цима, командира отделения войск СС по охране Имперской канцелярии оберштарфюрера Менгесхаузена, помощницы личного зубного врача Гитлера Гойзерман зубного техника Эхтмана и других.

Впервые ясную картину обстановки накануне падения Берлина в логове Гитлера обрисовал вице-адмирал Фосс, которого допрашивал и Клименко. Фашист сразу же раскрыл некоторые тайны бункера фюрера. С его слов, 20 апреля 1945 года свой день рождения Гитлер отмечал без обычных парадов и торжеств. В бункере была удручающая обстановка – царили растерянность и паника. Хорошо была слышна канонада русских. Когда в бункере собрались все главари рейха, открылась дверь кабинета виновника торжества. Сгорбленный и постаревший фюрер вышел в сопровождении рейхсминистра Геббельса, министра по выпуску военной продукции Шпеера и главного адъютанта от ВС генерала Бургдорфа. К нему подошли и поздравили только Геринг, Гиммлер, Борман, Фегелейн, Дениц, Кейтель, – остальные стояли в стороне.

В этот же день в бункере прошло последнее совещание, на котором присутствовало почти все руководство рейха. Были заслушаны неутешительные доклады генералов Йодля и Кребса. Гитлер тут же обвинил генералов в бездарности и измене и выразил надежду на успех дипломатии и тут же приказал все руководство рейха поделить на три части. Он вместе с Геббельсом, Борманом, Фегелейном, Кребсом и Фоссом останется в Берлине. Руководители ОВК Германии Кейтель и Йодль направляются в новую штаб-квартиру. Фельдмаршалу Кессельрингу передавалась власть на юге рейха, а гросс-адмиралу Деницу – на севере.

Однако после совещания многие руководители расползались, как тараканы – прятались в щели…

«25 апреля, – вспоминал Клименко, – наши войска, наступавшие севернее и южнее Берлина, соединились, окружив 400-тысячную группировку врага… Шаг за шагом, от дома к дому пробивались к центру города наши воины… Многие дома горели, город был похож на огромный дымящийся вулкан… В Берлине началась повальная охота за всеми, кто мог носить оружие… В феврале месяце в частях начали действовать полевые суды. Их приговор – расстрел… Еще в декабре 1944 года гитлеровское командование заставило всех солдат и офицеров подписать уведомление, в котором говорилось:

«Я поставлен командованием в известность, что в случае моего перехода на сторону русских весь мой род – отец, мать, жена, дети и внуки – будет расстрелян»…

Только за несколько недель по приговорам военных трибуналов было казнено 45 тысяч человек»…

О штурме Рейхстага, который начался, как известно, на рассвете 30 апреля, много писано. Подробности словами нашего героя:

«Только под вечер батальоны, которыми командовали старший лейтенант Самсонов, майор Давыдов и капитан Неустроев, ворвались в Рейхстаг… Было утро 1 мая. Знамя Победы… реяло над Берлином. Отважные разведчики нашего корпуса Михаил Егоров и Мелитон Кантария водрузили его на исходе суток 30 апреля на купол Рейхстага. Группу бойцов, которая прикрывала их, возглавлял лейтенант Берест… Военный совет армии принял решение об учреждении Знамени Победы. Таких знамен было изготовлено девять – по числу дивизий, входивших в состав армии… бой внутри Рейхстага продолжался более суток… советские воины не дрогнули и продолжали добивать отдельные группы фашистов… И только в ночь на 2 мая из подвалов здания были выкурены остатки эсэсовских подразделений, примерно 1700 человек…

И вот, наконец, розыскные группы уже оказались в подземелье под Имперской канцелярией на Фоссштрассе. Мы узнали точно, что именно тут, в этом специальном бомбоубежище, размещался штаб Гитлера. Оно представляло собой длинный узкий коридор с бесчисленным количеством дверей с обеих сторон. Мы насчитали 50 комнат… Здесь же находился и «фюрер-бункер», так называли немцы личное убежище Гитлера… Чтобы пройти к нему, нужно было… спуститься еще на 20 ступенек. Попасть в подземелье Рейхсканцелярии можно было из внутреннего изолированного двора с садом или из вестибюля по широкой пологой лестнице. Все эти детали мы изучили позже. А пока шли поиски главных фашистских преступников. Розыскные группы ворвались в Имперскую канцелярию с внутреннего двора… Из коридоров и комнат выходили военные и гражданские люди с поднятыми вверх руками. В помещениях оставались только раненые. Время от времени завязывались короткие перестрелки… Когда лица, лично знавшие Гитлера и Геббельса, были доставлены в отдел, я решил выехать в Рейхсканцелярию, взяв с собой личного повара фюрера Ланге и техника гитлеровского гаража Шнейдера. Там мы сразу же нашли трупы Геббельса и его жены у запасного выхода «фюрер-бункера»… Я распорядился отправить трупы для опознания в тюрьму Плетцензее, где размещался отдел контрразведки корпуса… Как потом мне стало известно, здесь томился многие годы Тельман. Здесь был гильотирован известный татарский писатель-поэт Мусса Джалиль…

Подземное жилье Гитлера занимало несколько комнат: передняя, комната для совещаний, гостиная, его спальня, комната Евы Браун… В одной из общих комнат бомбоубежища фашистской верхушки солдаты розыскной группы нашли трупы детей… детей Геббельса…

3 мая, взяв с собою Фосса, наша группа поехала в Имперскую канцелярию. Адмирал обещал показать несколько запасных выходов из «фюрер-бункера». Мы ехали на небольшой скорости, чтобы представитель флота при Гитлере собственными глазами убедился, до чего довел Германию его фюрер… Когда мы спустились в убежище и продвигались по темному подземелью, освещая его фонариками, Фосс нервничал, рвался вперед… и пытался уйти от нас… мы стали более внимательно следить за ним, так как в первые часы плена Фосс уже пытался перерезать себе вены…

Мы пошли в сад и стали пристально ко всему приглядываться. В центре сада около Голубой столовой находился большой цементный бассейн, но воды в нем не было. На дне бассейна лежало около 40 трупов. Фосс на мгновение остановился и воскликнул: «О! Гитлер!» Действительно, один из мертвецов, лежавший третьим справа, был похож на Гитлера: с такими же, как у него, усиками и челкой набок. На нем был синий бостоновый костюм, но нам бросились в глаза заштопанные носки… Мы переглянулись: могли ли они принадлежать фюреру? В этот момент Фосс воскликнул: «Нет, нет! Это не он!» С учетом наступивших сумерек мы вернулись в штаб.

Утром следующего дня с группой солдат и немцами-опознавателями мы снова были во дворе Имперской канцелярии. Я принял решение внимательно рассмотреть труп с усиками, но его в котловане уже не оказалось. Я укорял себя за свою оплошность, так как этот труп могли выкрасть и профашистски настроенные немцы. Однако все было иначе. Имперскую канцелярию брала другая армия. Начальник отдела контрразведки этой армии полковник Карпенко распорядился «труп Гитлера» перенести в помещение для его опознания. Наряду с другими лицами на опознание «трупа Гитлера» был приглашен и советский дипломат Смирнов, который до войны работал в Германии и не раз встречался с Гитлером.

Когда мы предложили опознавателям осмотреть мертвеца, то один из них заявил, что это и есть Гитлер, а пятеро утверждали обратное… В саду, налево от входа в «фюрер-бункер», чернела воронка от бомбы или снаряда. В ней валялись куски бумаги, щепки, серые одеяла, а на дне лежал фаустпатрон. Солдат Иван Чураков стал опускаться в воронку, но я на него накричал: «Давай вылезай, еще взорвешься». Вылезая из воронки, Чураков увяз сапогами в рыхлую землю, а когда высвободился, то увидел чьи-то голые ноги. Он сразу закричал: «Товарищ подполковник, здесь находятся трупы».

Мертвецов было двое – мужчина и женщина. Я распорядился вытащить их. По обгорелым лицам и обожженным телам нельзя было определить, чьи это были трупы. Из гуманных побуждений мы их завернули в одеяла и вновь зарыли в эту же воронку…

Между тем это были трупы Гитлера и Евы Браун, но такая мысль у нас возникла уже позднее… В этой же воронке группа розыска обнаружила двух мертвых собак – овчарку и щенка. Как потом было установлено, овчарка принадлежала Гитлеру, а щенок – Еве Браун…»

Так как, как уже отмечалось, объект – Имперская канцелярия была в зоне ответственности 301-й стрелковой дивизии 5-й ударной армии, пришлось найденные группой Клименко останки фюрера, его супруги и собак элементарно «воровать у соседей». Они были благополучно перевезены на автомашине в ящиках в зону расположения 3-й ударной армии. Начальник контрразведки 5-й ударной армии полковник Карпенко пожаловался в Управление контрразведки «СМЕРШ» фронта, обвинив Клименко в краже у них Геббельса и Гитлера. Но победителей, как говорится, не судят, хотя и пожурили.

А потом начался трудный процесс идентификации останков, он хорошо освещен в книге «Агония и смерть Адольфа Гитлера». (Москва. «Издательский дом «Звонница» – 2000 г.)

По-разному вели себя задержанные военные преступники. Когда Клименко оформлял процедуру опознания трупа Геббельса, он каждому свидетелю из числа «сидельцев» бункера задавал вопросы. Одни хмурились, не поднимая глаз, другие дрожали от страха, третьи плакали. Потом труп был сожжен.

2 мая были найдены трупы Гитлера и Браун. Вот акт их обнаружения, составленный в штабе фронта:

«2 мая 1945 года в центре города Берлина в здании бомбоубежища германской Рейхсканцелярии в нескольких метрах от входных дверей подполковником Клименко, майорами Быстровым, Хазиным в присутствии жителей города Берлина, немцев Ланге Вильгельма – повара Рейхсканцелярии и Карла Шнайдера – техника гаража Рейхсканцелярии в 17.00 были обнаружены обгоревшие трупы мужчины и женщины, причем труп мужчины низкого роста, ступня правой ноги в полусогнутом состоянии (колченогий), с обгоревшим металлическим протезом, остатки обгоревшего мундира формы партии НСДАП, золотой партийный значок, обгоревший, у обгоревшего трупа женщины обнаружен золотой обгоревший портсигар, на трупе партийный золотой значок члена НСДАП и обгоревшая золотая брошь…»

В результате допросов приближенных Гитлера стала вырисовываться апрельская обстановка в бункере растерянного, физически истощенного и психологически сломленного фюрера. Печальные боевые донесения уже не волновали сидельцев подземелья, – тешил себя фантастическими иллюзиями лишь только полководец без армии. Он надеялся на провидение, которое до этого его не подводило. Искорка надежды возникла, когда двухсоттысячная группировка войск генерала Буссе двинулась, чтобы соединиться с войсками генерала Венка. Но из этой затеи ничего не получилось. И тогда он, канцлер уже практически без государства, нашел последнюю соломинку в спасении – он вызывает в бункер генерал-полковника Риттера фон Грейма. Генерала доставила в бункер его жена летчица Ганна Рейч на легкомоторном самолете «Физилер Шторх» – Fi.156С-2. Этот внешне консервативный подкосный моноплан с развитой механизацией крыла и торчащими длинными стойками шасси наиболее полно решал задачи связного армейского и легкого разведывательного самолета. Он мог приземлиться и взлететь на полосе в 50 метров. Во время полета генерал был ранен. В бункере врачи ему перевязали раны, а Гитлер предложил принять командование… ВВС. Грейм предложение принял. За это фюрер присвоил ему звание фельдмаршала, а Ганну Рейч наградил Железным крестом.

– На вас надежда, фельдмаршал, – заискивающе проскулил Гитлер и попросил поскорее покинуть Берлин, чтобы принять командование Люфтваффе. Но Грейм был обречен, – он уже был командующим без авиации. Именно в это время фюреру доложили, что части противника достигли станции метро «Лейпцигштрассе», соединенной со станцией на Унтер-ден-Линден, расположенной рядом с Рейхсканцелярией. И тогда «вождь нации» отдает приказ, – открыть шлюзы на Шпрее! Вода хлынула на станцию метро, быстро заполнила тоннель. Там находились тысячи людей, прятавшихся от бомбежек: стариков, женщин, детей. На помощь им прийти уже никто не мог.

Сразу же после этого Гитлеру понадобился генерал Фегелейн (кстати, женатый на родной сестре Евы Браун), представитель Гиммлера при ставке фюрера. Его нашли только на вторые сутки у любовницы, переодетым в гражданское платье. Его доставили в бункер и расстреляли.

28 апреля Гитлер затеял свадьбу на Еве Браун. Женитьбу оформлял представитель из Министерства пропаганды гауляйинспектор Вагнер. Жених подписался своим подлинным именем – Шикльгрубер, а невеста – Ева Гитлер. После церемонии был устроен роскошный ужин. Борман, Кребс, Бургдорф и другие упились. Ева сидела в черном платье. В своем завещании по поводу греха – жизни с женщиной вне брака, писал:

«Хотя в годы борьбы я считал, что не могу взять на себя такую ответственность, как женитьба, теперь перед смертью я решил сделать своей женой женщину, которая после многих лет настоящей дружбы приехала по собственному желанию в этот уже почти окруженный город, чтобы разделить мою судьбу. Она пойдет со мной на смерть по собственному желанию, как моя жена, и это вознаградит нас за все, что мы потеряли из-за моей службы народу».

29 апреля Гитлер всю ночь диктовал завещание. В 22.00 этого же дня состоялось последнее военное совещание. Неутешительный доклад сделал генерал Вейдлинг, заявивший, что горячие бои идут в непосредственной близости от Имперской канцелярии, снабжение войск по воздуху прекратилось, боевой дух оставшихся воинских подразделений упал.

Рано утром Гитлер организовал прощальный обед, на котором присутствовали: Гитлер и Геббельс с женами, Борман и две секретарши. Шеф-повар Вильгельм Ланге обслуживал собравшихся. Как только в полдень того же дня Геббельс объявил, что слышал выстрелы в кабинете фюрера, министр пропаганды, Борман и Аксман бросились к кабинету фюрера. Телохранитель Гитлера Отто Гюнше коротко констатировал: «Фюрер мертв».

«Все вошли, – как писал Иван Исаевич, – в комнату Гитлера. Он сидел на диване, облокотившись на его спинку. Левая рука была прижата к телу, а правая свисала вниз через подлокотник дивана. Рядом сидела Ева Браун, казалось, что она спит, однако новоиспеченная жена фюрера приняла яд…»

Оба трупа были облиты бензином и сожжены…

* * *

После Берлина Ивана Исаевича вызвали в Москву, где руководство ВКР «СМЕРШ» предложило срочно выехать в распоряжение Забайкальского фронта в качестве начальника одного из отделов Управления. Фронту ставилась задача разгрома Квантунской армии, военным контрразведчикам – задержание военных преступников и белых эмигрантов с «черными» профашистскими биографиями типа атаманов и генералов Семенова, Бакшеева, Ухтомского, Михайлова, Матковского, Власьевского, Кибардина, Арсентьева, Кипкаева, Родзаевского, Люшкова и др.

Атаман Семенов был арестован у себя на квартире, убежать не успел, – так стремительно наступали войска Забайкальского фронта под руководством Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского. Вскоре были задержаны и другие белоэмигранты – пособники японских милитаристов.

На допросах Семенов рассказал, что готовился к войне с Советским Союзом вместе с самураями. Генеральный штаб Японии разработал план агрессии против СССР, отведя большую роль в войсковых операциях белоэмигрантским отрядам. Прояснил он и картину предательской жизни изменника Родины Г. С. Люшкова, бывшего начальника УНКВД по Дальневосточному краю, комиссара госбезопасности 3-го ранга, который в 1938 году бежал в Маньчжурию. Предатель сумел войти в доверие к японцам и был назначен начальником разведывательного отдела по СССР Генерального штаба японской армии. Его деятельность была связана в основном с подготовкой и переброской японской агентуры на советско-маньчжурской границе. Для задержания его была создана розыскная группа, возглавляемая подполковником Анохиным. Предателя долго искали, и только в январе 1946 года стало ясно, когда арестовали одного из офицеров Дайренского филиала японской военной миссии, что его как ненужный балласт при тонущем корабле выбросили за борт. Люшкова застрелил начальник японской военной миссии генерал Ю. Токеоко из-за боязни попадания в плен к русским. Люшков слишком много знал о замыслах руководителей Японии и командования Квантунской армии, а также располагал подробными установочными данными на заброшенную японскую агентуру на территорию Советского Союза. Перебросить же его в Японию они не могли – слишком быстро наступали части Забайкальского фронта. А может, это не входило в их планы – выжатый лимон выбрасывается…

* * *

С Дальнего Востока судьба военного контрразведчика бросила на запад СССР. Ивану Исаевичу Клименко доверили в 1949 году возглавить чекистский коллектив Особого отдела Краснознаменного Балтийского флота. И на этом посту в его жизни случилось событие, о котором потом писали многие газеты мира.

А дело было так. В апреле 1956 года советская правительственная делегация во главе с Хрущевым и Булганиным на крейсере «Орджоникидзе» в сопровождении группы военных кораблей отправилась в Великобританию. Это был первый послевоенный визит руководителями СССР западной страны. Англичане тепло встречали советских моряков. Не обходилось и без провокаций. Во время стоянки наших кораблей у причала Портсмута вахтенные двух эсминцев заметили, как между их кораблями показалась голова водолаза. Потом он исчез под водой. Советские водолазы получили приказ – обследовать днища наших кораблей с целью возможного обнаружения магнитных мин. На следующий день британская пресса запестрела публикациями, – в зоне швартовки советских кораблей исчез известный английский водолаз-разведчик майор запаса Крепс. Англичане считали, что советская контрразведка выкрала их разведчика. Но, к счастью, весной следующего года Крепс «объявился». Его труп в водолазном снаряжении обнаружили зацепившимся за корягу недалеко от Портсмута. Поразила тогда военного контрразведчика хрущевская «щедрость»: затаривание трюмов бананами, ананасами, гранатами, клубникой для стола небожителей и подарками – от модных фотоаппаратов «Киев» и до ворохов различных мехов, норковых, каракулевых шуб из других мехов… После Особого отдела Прикарпатского военного округа Иван Исаевич послужил в ранге заместителя начальника военной контрразведки Одесского военного округа, а уйдя в отставку – с 1971 по 1998 год отработал директором Одесского завода пожарной техники.

К сожалению, места в «Энциклопедии секретных служб России» для И. И. Клименко не нашлось.

Герой Днепра и его сын

Война – это всегда бедствие. Кто-то из великих мыслителей сказал: «Как кометы обнаруживаются иногда при затмении, так и герои нередко вызываются неожиданными бедствиями. Военное лихолетье, внезапно обрушившееся на нашу страну 22 июня 1941 года, втянуло в свой кровавый водоворот многих людей: молодых и пожилых, мужчин и женщин, атеистов и верующих…

Война, как говорится, в одинаковой степени или мере облагает данью и мужчин, и женщин, но только с одних взимает кровь, с других – слезы, хотя ради истины надо признаться, что она нередко питалась кровью и слезами одновременно обоих полов.

Одним из таких вброшенных в горнило испытаний войной был рядовой Чикулаев Гордей Трофимович, ставший потом сотрудником НКВД и МВД СССР. Родился он в 1912 году в селе Чистое Макушинского района Курганской области. Солдат практически с первого до последнего дня войны находился на фронте в матушке-пехоте, постоянно участвуя в боях в качестве пулеметчика.

Война изменяет жизнь в корне. Обыкновенные дни становятся эпопеей, а простые люди, ничем не отмеченные в мирной жизни, – героями. С самого начала войны у Гордея стало томиться сердце. Став владельцем грозного оружия – пулемета «Максим», он хотел поскорее встретиться с врагом на поле брани, с тем тайным человеком, который пришел на его тихую, благодатную землю, чтобы сначала убить его, потом его родителей, братьев и сестер, соседей и знакомых и властвовать, – властвовать одному. А оставшихся живых, нареченных быдлом, унтерменшами и недочеловеками, превратить в послушное стадо рабов. Так думали они, фашистские бонзы, пытавшиеся выпестовать новую расу господ – арийцев в созданном фюрером Третьем рейхе…

Сражался Гордей под Тулой и под Москвой в роковом 41-м, с мрачными картинами отступления, окружения, поражением в боях, пленом и гибелью многих тысяч соотечественников. Все это он, простой русский мужик, видел своими глазами, глядевшими на большую беду, которая расползалась коричневым потоком по нашей земле с Запада – все на Восток и на Восток.

Потом его часть была переброшена в Сталинград для усиления легендарной 62-й армии Чуйкова. Суровой осенью 1942 года во время одного из боев он был первый раз ранен. Сначала огнем опалило левое плечо, потом сразу же воспламенилась вата в фуфайке, обжигавшая тело. Он попытался поднять раненую руку, но команды мозга она уже не слушалась. Правой рукой Гордей отер пыль и пот с лица и вот тут-то понял – пуля утонула где-то в мышцах предплечья. Потом звуковая и зрительная картина стала постепенно теряться, исчезать из сознания. Очнулся на мгновение, – сердце слабо шевелилось под левым соском. Стало как-то предательски холодно за грудиной. Потом этот презренный хлад стал опускаться все ниже и ниже…

Санитары подобрали бойца, находившегося почти без сознания из-за большой потери крови, отправили в медсанбат, а доктора уже там через пару недель поставили воина на ноги.

Потом были дороги наступления: очищение от коричневой чумы городов Сумы, Ромны, Прилуки… Он видел, как земля его Родины умирала под горячим железом вражеских бомб и снарядов, заутюженная траками бронемашин, самоходок и танков, затоптанная коваными сапогами гитлеровцев. А потом видел и другое явление, – как эти современные «рыцари», совсем не слабые ни тактикой, ни стратегией, ни умом командирским, ни самой что ни на есть современной боевой техникой, с неохотой покидали пределы Советской России. Эти хваленые войска вермахта выдавливались мощью отечественного оружия, мужеством солдат и наработанным опытом полководцев.

За успешные действия при освобождении города Сумы 340-й стрелковой дивизии, в состав которой входила часть пулеметчика Чикулаева, было присвоено почетное право называться «Сумской». Именно в одной из деревушек под городом Ромны – в Москаливке автор этих строк вместе с матерью и бабушкой (отец был на фронте) мытарили военную годину. Мы прятались от налетов фашистов в погребе. И вот радость освобождения!!!

Местные жители радушно встречали солдат-освободителей, проходивших через деревню. Одаривали их чем могли из своего скудного скарба, в основном семечками подсолнухов и тыкв. Для солдат это была земная радость. Кто знает, может, и рядовой Чикулаев проходил этим путем мимо нашей земляной норы?! Пути военные, дороги фронтовые неисповедимы.

И, наконец, форсирование Днепра в 43-м. Дрался Гордей со сметкой – умно и мужественно, что позволило ему совершить подвиг и стать Героем Советского Союза.

Но все по порядку.

Тихая осенняя ночь. Почти безветрие, но над могучим Днепром медленно проплывали рваные клочья предутреннего тумана. Бойцы 1144-го стрелкового полка 340-й «Сумской» стрелковой дивизии с нетерпением вглядывались в правый берег, занятый неприятелем. Стояла невероятная тишина – не верилось, что идет война. Казалось, люди и природа спали крепким сном. Противник берег боеприпасы, наши – маскировали место форсирования реки.

Передовой отряд полка подошел к деревне Людиж, живописно расположенной на левом берегу Днепра. Селяне с любовью и вниманием встречали своих освободителей. Командир дивизии Герой Советского Союза И. Е. Зубарев получил приказ на форсирование Днепра и захват плацдарма на противоположном берегу на этом участке. (Он вскоре погибнет при освобождении Киева.) Селяне делились всем, что могло держать на воде воинов: досками, бревнами, лодками, корытами… Разбирали даже строения под плавсредства. А ведь была осень – вода в Днепре в это время не для купания.

Пулеметчик рядовой Чикулаев со своим любимцем «Максимом» обратился к одному из местных жителей:

– Батя, подскажи, как добраться с этой «пушкой» на тот берег?

– Бери мой челнок, правда, посудина шаткая, но на своем вербном горбу он вас двоих дотянет.

– А еще одного – напарника возьмет?

– Он и четырех допрет. Захвати только мое весло.

– Ну, спасибо, отец…

Долбленка лежала на песке. Чтобы не выдать подготовку переправы звоном цепи, Гордей аккуратно смотал ее и нежно уложил на днище. Потом солдаты тихо закатили пулемет. И переправа началась. Все шло спокойно. Короткое весло работало тихо. Приходилось проявлять изворотливость, держать равновесие при неустойчивом положении тела. Гордей приказал второму номеру сидеть, как каменному, в середине челна, а сам, приютившись на корме, вел деревянную посудину, проявляя навыки опытного эквилибриста. Челнок, который воины любезно нарекли «катерком», с грозным оружием и двумя бойцами медленно шел в сторону неприятельского берега, чуть сносимый течением. Приходилось постоянно учитывать этот фактор. Но на середине реки переправляющихся пулеметчиков заметили фашисты. В небо со змеиным шипением взлетели осветительные ракеты. А затем залаяли пулеметы, затявкали минометы, стали бить винтовки. К челну полетели разноцветными пунктирами трассирующие пули. Ухали разорвавшиеся мины, поднимая белые столбы оглохшей воды. Перелет – недолет, справа – слева…

Вода реки быстро проглатывала горячее железо, словно радуясь, что оно не досталось бойцам-освободителям. С левого берега ударили по немцам и наши пехотинцы, – поддержали огоньком горстку смельчаков.

«Надо спешить, иначе я стану мишенью… кроткая овца всегда волку по зубам. Только вперед!», – скомандовал себе Гордей и стал что было сил грести. И все же никак не проходило тревожное ожидание чего-то рокового. Но вот, наконец, и берег. Бойцы оказались на земле и стали отстреливаться. Чикулаев со своим напарником стреляли в темноту на голоса, в сторону вспышек выстрелов, по силуэтам гитлеровцев, которые шли, то пригибаясь к земле, то в полный рост, поливая теперь смельчаков горячими струями свинца из «шмайсеров». Неприятельские мины ложились все ближе и ближе к позиции пулеметчиков. Отстреляна одна пулеметная лента, вторая. Пули уходили в темноту и вдруг рикошет – короткая очередь брызнула щебенкой и высекла снопы искр.

«Такое явление может происходить при столкновении пуль с бетоном», – подумал Гордей. На третьей заправке ленты пулемет заклинило. А тем временем немцы, наращивая свою мощь, спешили опрокинуть десантников в реку. Чикулаев вспомнил, что у него в ватнике до десятка гранат. И вот в лучах горящей осветительной ракеты он заметил, что немцы переходят высокую насыпную дорогу, а рядом, – он четко узрел, – белел срез бетонной трубы водоотвода, в которую несколько минут назад попадали его пули. Он, не раздумывая, бросился к срезу трубы с одним замыслом, – пролезть через трубу и в темноте забросать с тыла фашистов гранатами. И тем самым вызвать переполох и панику. Но, будучи широкоплеч от природы, он с трудом протиснул торс в бетонное жерло. И вот труба преодолена. Оказавшись на противоположной стороне дороги, он четко зафиксировал на фоне играющего огнем горизонта контратакующих фрицев.

«Теперь это мои трофеи, – усмехнулся, скрипя зубами, солдат. – Нет, сволочи, не уйдете от моих гостинцев. Это же настоящая удача оказаться в нужном месте и в нужное время». В спины неприятеля полетели фугасы, – заработала карманная артиллерия. После каждого взрыва шелестели осколки, слышались крики, стоны, ругань в стане противника. Чикулаев сменил позицию и снова метнул несколько гранат. Враг в замешательстве, он опешил, считая, что советские воины заходят к нему с тыла. Поэтому фашисты дрогнули и побежали к своим окопам.

Эта смелая выходка пулеметчика помогла без потерь причалить к берегу дополнительным нашим силам. Плацдарм территориально заметно расширился. Потом Гордей бросился к остывшему пулемету, – он ровно застучал, как швейная машинка. Еще несколько десятков фрицев отправилось на небо искать философские ответы на вопросы о земной истине. Через несколько часов на правом берегу уже находился весь 1144-й стрелковый полк. В районе Пущей Водицы 5 ноября 1943 года Гордей получил второе ранение. За успешное форсирование Днепра и мужество, проявленное при освобождении Киева, рядовому Чикулаеву Гордею Трофимовичу было присвоено звание Героя Советского Союза. Да, эти люди тогда жили «…не ради славы, ради жизни на земле!»

* * *

Сын Героя – генерал-майор в отставке Чикулаев Ефим Гордеевич любезно согласился рассказать о родителе и принес на встречу с автором небольшую часть семейного фотоархива.

– А как сложилась дальнейшая, я имею в виду послевоенная судьба вашего отца? – спрашиваю у генерала.

– В 1944 году после выписки из госпиталя русского солдата гостеприимно приютила украинская столица. С получением квартиры вскоре в Киев переехала вся наша семья. Послевоенные годы, как известно, были нелегкими: и холодными, и голодными.

Вскоре отца пригласили на работу в органы НКВД. Он дал согласие. Работал на разных оперативных должностях в УВД по Киевской области: участковым в районе, оперуполномоченным, а затем инспектором при областном Управлении. Рядовой Красной Армии закончил милицейскую службу в звании старшего лейтенанта…

Отца не стало в 1992 году. Бережно храню память о нем не только как о Герое, отважном солдате и милиционере. А прежде всего, как об отце – скромном труженике, а не совке, хотя некоторые борзописцы и пытаются сегодня наречь этим уничижительным и подлым словцом, называя его по-заграничному – брендом, наших убеленных сединами и не раз проливавших кровь за общую Родину ветеранов. Часто эта публика говорит о них с иронией, в насмешливом тоне.

– В чем причина, по-вашему, такого хладнокровия отца во время свершения мужественного поступка при переправе Днепра, ведь он мог погибнуть и при обстреле челнока, и при захвате плацдарма?

– Я часто задумывался над понятием мужества и пришел к выводу, что мужество состоит не в том, чтобы смело преодолевать опасность, а в том, чтобы не паниковать и встретить ее с открытыми глазами. Паника и страх застят не только глаза, но и логику поступка, они разряжают энергию воли, сковывая ее паутиной нерешительности. По-моему, у Бомарше есть такое выражение, что когда человек поддается страху перед ужасом, он начинает ощущать ужас страха.

Отец мне говорил то же самое, только простым, доступным языком. Он откровенно признавался, что боялся, как и все его друзья, погибнуть, но постоянно внушал себе мысль, что надо действовать хладнокровно, тогда голова поможет сделать правильный выбор в критической ситуации. Конечно же, не исключал и элемента непредсказуемости, когда независимо от правильного выбора решения задачи твоя судьба, а проще – жизнь вверялась господину Случаю. На войне, по его наблюдениям, подобные картины были не редкостью.

– Что повлияло на ваш выбор, Ефим Гордеевич, связать свою жизнь с армией, а затем перейти на оперативную работу, где вы достигли высоких должностей?

– Конечно же, авторитет родителя и деда Трофима Тарасовича – «бомбардира-наводчика», отвоевавшего всю Первую мировую войну в артиллерии. Я тоже прошел частью их фронтовых дорог.

После окончания Сумского артиллерийского училища попал служить в 7-й полк 24-й мотострелковой дивизии во Львове Прикарпатского военного округа, а оттуда предложили перейти на работу в органы военной контрразведки. Прошел практически все оперативные ступени – от оперативного уполномоченного до начальника Особого отдела КГБ Северо-Кавказского военного округа и начальника Управления Юго-Западного направления (ставки) ВС СССР.

А еще вспоминаю слова родителя, когда я приехал домой после окончания военного училища с отличными оценками в дипломе: «Вот так, как учился, так и служи, сынок. Не ради оценок в дипломах и славы ради, а ради офицерской чести. Все остальное обязательно к тебе придет, и слава тебя найдет! Только так можешь вырасти!»

После окончания Новосибирской школы (курсов) КГБ Ефим Гордеевич с головой окунулся в работу: служба в ГСВГ, участие в Пражских событиях 1968 года, обслуживание Управления внутренних войск в КВО, руководство Особыми отделами Киевского, Берлинского гарнизонов, 20-й Гвардейской армии ГСВГ, Северо-Кавказского военного округа и, наконец, Юго-Западной ставки ВС СССР.

Причем дороги военного контрразведчика проходили совсем не в спокойной обстановке – рушилась страна. То, что натворили политиканы, приходилось нередко подчищать военным контрразведчикам. В одной из бесед с автором генерал-майор Чекулаев поведал один случай, происшедший в Приднестровье. По заданию бывшего министра внутренних дел Молдавии Воронина в расположение места дислокации объектов 14-й армии был заслан человек, мягко выражаясь, с недобрыми намерениями. Один из оперуполномоченных вычислил засланного «казачка» и материалы доложил своему непосредственному руководству. Но вмешался чванливый и не всегда адекватный командующий 14-й армии А. Лебедь, который пошел навстречу просьбам кишиневских властей и попытался освободить задержанного лазутчика. Больше того, сумасбродный генерал арестовал армейского чекиста.

Чего стоило начальнику Управления военной контрразведки Ставки принципиальному чекисту Ефиму Гордеевичу Чекулаеву поставить на место зарвавшегося генерала с бонапартистскими амбициями. А ведь за спиной у этого «полководца» был такой же непредсказуемый президент, которому он поначалу очень нравился своею напористостью. Но наш герой не побоялся тумаков сверху, – операция по задержанию лазутчика прошла успешно и была доведена до логического конца…

После увольнения со службы Ефим Гордеевич более десяти лет проработал в службе безопасности МГТС. Это его коллектив провел большую работу по разоблачению изготовителей фальшивых жетонов для таксофонов.

Когда в середине 90-х Москву и Подмосковье охватила эпидемия массового хищения кабелей с медной и алюминиевой проволокой (порой вырезалось до десятков километров кабелей), Чекулаев добился через Московское правительство, в частности Лужкова, который поначалу не соглашался с доводами специалистов, закрытия некоторых пунктов приема цветных металлов. Было 125, а стало 55! Воровству был нанесен существенный удар…

И вот что я подумал, передо мною судьбы двух поколений скромных защитников Родины, которых не сломили крутые изломы жизни, одного в горячем открытом бою, другого в сражениях на незримом фронте. В них ни на грамм не было честолюбия, они сторонились использовать административный ресурс и авторитет полученной власти в решении личных вопросов. Ушли со службы добровольно, уступив место молодым. Они жили без трескучей патриотической риторики, понимая, что власть – такой стол, из-за которого никто добровольно не встает. Они встали, когда пришло их время!

Их бури времени не смяли. О таких людях обычно говорят: это чистая династия сынов Отечества!

Нюрнберг и бонзы Третьего рейха

Этому человеку судьба подарила интересную и долгую жизнь. На следующий год он запланировал отметить свой юбилей – 95-летие. При встрече так и сказал: «Мы из того поколения, которое закалило лихолетье. Поэтому приглашаю на юбилей – доживу!»

Я приехал по приглашению в его крохотную однокомнатную квартиру, в которой он живет со второй женой. Первая умерла. Дети выросли – разбежались…

– Живу как живу, всего хватает. Много ли нам, старикам, надо? Одни копят, словно должны жить вечно, другие тратят, словно тотчас умрут. Я придерживался золотой середины, – улыбнулся ветеран, – поэтому и достиг таких возрастных высот. Никогда не жадничал, считал и считаю – старая штука смерть, а каждому внове… богатый ты или бедный. Сегодня некоторые думают только о деньгах, мы думали об Отчизне…

Полковник Козловцев Леонтий Иванович, «Почетный сотрудник госбезопасности», рассказал, что родился в деревне Старо-Крапивенка Тульской области 22 июня 1915 года. Срочную службу проходил с 1937 по 1939 год в 58-м кавалерийском полку, командиром которого был будущий Маршал Советского Союза Баграмян.

В 1940 году отслужившего молодого человека определили на учебу в Ростовскую межрегиональную школу НКВД (НКГБ), в которой преподавались азы оперативной работы – диверсионной, разведывательной и контрразведывательной. Срок обучения в школе был всего год – спешили. Война ломилась в двери страны. По выпуску слушателям присвоили звание лейтенант…

А дальше стандарт того поколения – фронтовые дороги… Тем, кто выжил, – желанная Победа! Но Леонтию Ивановичу повезло – он стал еще и свидетелем суда над главными военными преступниками фашистской Германии. С первого до последнего дня заседания Военного трибунала нашему герою пришлось присутствовать на процессе века.

– Давайте, Леонтий Иванович, отмотаем пленку времени. Куда вы попали после окончания школы?

– Закончилось присоединение Западной Белоруссии к БССР, и чувствовалось дыхание приближающейся войны. Поэтому молодых оперативников направили в командировку в город Брест для оказания помощи властям в эвакуации мирного населения. Следует напомнить, что Брестская крепость перешла в состав СССР 22.9.1939 года. Она использовалась для расквартирования частей Красной Армии и войск НКВД. Но особенно запомнились картины насильственного отселения неблагонадежного элемента – перебежчиков, бандитов, всякого рода неблагонадежных как польских граждан, так и наших. Их грузили в товарные вагоны и отправляли в глубь территории СССР.

– А где застал день вашего рождения? Он же совпал с началом войны? Какие впечатления вынесли вы из 22 июня 1941 года?

– Впечатления страшные по своему апокалипсическому накалу. Брест обстреляли и бомбили сразу же с началом фашистского вероломства. Артподготовка частей вермахта началась в 3.15. Каждые 4 минуты огневой вал продвигался по 100 метров вперед. В городе взрывались снаряды, мины и бомбы. День превратился в ночь от поднятой пыли и дымов, заслонявших огни многочисленных пожаров. Всюду убитые, стоны раненых, дикое ржание покалеченных лошадей, мечущиеся женщины с детьми на руках. До сих пор эти картины я вижу во снах, а ведь сколько воды утекло!.. Вот уж правда, воспоминания – это страна, в которую человек способен входить, когда ему заблагорассудится.

– А какова была дальнейшая судьба энкавэдистов? Куда вас определили?

– Военные части и подразделения НКВД сразу распределились в Брестской крепости. Напор немцев был таков, что крепость к 9.00 22 июня уже была окружена. Остальные армейские части вели оборонительные бои на правом берегу Буга против переправившихся войск противника. Это были войска, как потом выяснилось, 45-й и 31-й пехотных дивизий генерал-майоров Ф. Шлипера и К. Калмукоффа. Нам наше руководство приказало немедленно влиться в боевые подразделения Красной Армии и выходить из окружения.

В колоннах отступающих были военные, милиционеры, местные чиновники и др. Шли лесами и бездорожьем, преодолевая многочисленные болота, постоянно отстреливаясь от наседавших фашистов. Вышли в районе Могилева. Меня и двоих моих коллег по школе Никулина и Циракашвили определили в один из полков 283-й стрелковой дивизии на должности оперуполномоченных. И опять горечь отступления. Разорвавшейся рядом миной я был тяжело ранен. Отлежав в госпитале, снова оказался на фронте. Теперь мы наступали в районе Мценска. Сейчас на особистов вешают всякие небылицы. Скажу честно – в окопах были все равны и пуля-дура не разбирала, какой черепок просверлить. Мои коллеги ходили в атаку, отбивали контратаки и наравне с красноармейцами бились врукопашную под Орлом. Нам помогали армейцы бороться с паникерами, мародерами, предателями и агентурой противника. Я не помню, чтобы были взаимные претензии. Нашего брата уважали. Сегодня в фильмах моих коллег-трудяг лепят какими-то уродами, недоумками и палачами. Так и хочется спросить, какие мерзавцы их консультируют?

После проверки моей работы комиссией «СМЕРШ» из Москвы я был определен направленцем 2-го отдела УОО 1-го Белорусского фронта. Моими начальниками были генералы А. А. Вадис, П. И. Ивашутин, Н. А. Королев и Н. И. Железников. На фронте все страшно, но, слава богу, с кровопролитными боями дошел до Берлина…

– Расскажите подробней, как вы попали на Нюрнбергский процесс и о ваших впечатлениях при встречах с нацистскими бонзами, ставшими фигурантами международного трибунала? Какова реакция была у них на конкретные обвинения в суде?

– С санкции начальника 2-го отдела ГУКР НКО «СМЕРШ» полковника С. Н. Карташева троих офицеров-контрразведчиков УКР фронта: меня, Красильникова и Хелипского направили на этот международный процесс. Я недавно прочел книгу бывшего руководителя разведки ГДР «Штази» Маркуса Вольфа. У него слова о Нюрнберге полностью совпали с моими впечатлениями. Я их даже записал:

«Было ощущение какой-то призрачности, когда я, идя по совершенно разрушенному Нюрнбергу, городу, который когда-то называли шкатулкой для драгоценностей Германии, думал о том, что люди, сегодня сидящие на скамье подсудимых, именно здесь, в Нюрнберге, принимали расовые законы и торжествовали. Пребывая в зените своего могущества».

С первого дня – 20 ноября 1945 года и до последнего – 1 октября 1946 года я присутствовал на заседаниях и каждый день видел стаю притихших и опустошенных нелюдей, набравшихся наглости оправдываться, косить под дурачка, требовать к себе отношения как к военнопленным.

Когда я зашел в зал, первое впечатление было таково, – а где же остальные бонзы?

Первым сидел Геринг – черная душа нацистского заговора… Он сильно исхудал, поэтому мешки под глазами казались еще больше. Френч на экс-рейхсмаршале без погон болтался, как на чучеле пиджак. А когда-то его грудь и живот, усеянные орденами, сравнивали с витриной ювелирного магазина.

Он играл теперь после Гитлера роль наци № 1. В его лице было много ипостасей: провокатор и убийца, грабитель и вор, трус и хам… Он пытался играть «верного паладина» тому, кому присягал и кого предал в тяжелую минуту. Он пытался искусственно держаться, ерничать, выгораживать себя. Запомнился день объявления приговоров. Первым ввели Геринга. Лорд юстиции Лоуренс объявил:

– Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал признает вас виновным по всем четырем разделам «Обвинительного заключения» и приговаривает… Герман сорвал наушники и стал размахивать руками. Оказалось, испортилась система перевода. Специалисты быстро устранили поломку. Когда «великий знаток живописи» стал вслушиваться дальше, судья проговорил: «…и приговаривает к смертной казни через повешение!»

Геринг пошатнулся, как мне показалось, мгновенно побледнел, однако устоял на ногах.

Особенно неприятно было слушать палача-верзилу со шрамами на костистом лице, с тяжелой квадратной челюстью, шефа безопасности СС Кальтенбруннера. Он занял свое место на скамье только 10 декабря, – говорили, что все эти дни болел. Как только он присел, то соседи, Кейтель справа и Розенберг слева, демонстративно повернулись к нему спинами. Как же, со смертью Гиммлера он теперь стоял на первом месте, если говорить о представительстве карательных органов рейха на нюрнбергской скамье подсудимых. Обуреваемый страхом, он отвечал односложно: типа «не знал», «приказали», «только здесь ознакомился с ужасными фактами», «верил в фюрера», «подвели рьяные подчиненные», «я всего лишь передаточное звено» и прочее. Он даже просил поверить Трибунал ему, что, как только он узнал о кровавых делах гестапо, он решил покинуть свой пост, но Гитлер не удовлетворил его просьбу. Припертый свидетельскими показаниями к стенке, он то бледнел, то краснел, то покрывался испаринами предательски-холодного пота… Будучи адвокатом, он пытался разыграть карту человека, случайно оказавшегося на вершине РСХА. Создалось впечатление, что это была трусливая личность.

– А как вели себя другие военные преступники? Бытует мнение, что некоторые пытались переложить всю вину на четырех «гэ» – Гитлера, Гиммлера, Гейдриха и Гесса. Правда ли, что по-разному реагировали подсудимые на показы фильмов-доказательств?

– Да! Вели себя они неодинаково, но все гадко по-своему. Запомнилось, когда показывали фильмы «Фабрики смерти» и «Варшавское гетто», погас свет в зале, но над 22 бандитами он горел. Я имел возможность наблюдать за их лицами. Геринг и Гесс ни разу не взглянули на экран. Шахт, скрестив руки на груди, демонстративно повернулся к экрану спиной, показывая тем самым, что к зверствам он отношения не имел. Палач Польши Франк и главный рабовладелец Заукель разрыдались…

Единственно, кто смотрел на экран с удовольствием и злорадством, был Штрейхер – один из идеологов нацизма и главный редактор газеты «Дер Штюрмер» – «Штурмовик». Он первый из нацистских бонз начал публичную проповедь поголовного уничтожения евреев. Ему на процессе напомнили его газетные слова, обращенные к нации. Я их выписал из недавно прочитанной книги «Семь узников Шпандау» Фишмана, а потому и вспомнил. Вот они – «Вы должны сознавать, что евреи хотят погубить наш народ… На протяжении тысяч лет евреи уничтожали другие народы; давайте начнем сегодня дело уничтожения евреев… Евреи всегда жили кровью других народов, им нужны были убийства и жертвы… Полная и окончательная победа будет достигнута, когда весь мир освободится от евреев».

Беспардонному Штрейхеру нечем было крыть, поэтому он стремился сделать хорошую мину при плохой игре…

Кейтель пытался позиционировать себя ярым сторонником исполнительного пруссачества. Запомнились мне слова его в оправдание своего «послушания», я их записал, о том, что традиции и особенно склонность немцев сделали, мол, нас милитаристской нацией. Свидетель генерал Винтер на процессе напомнил «исполнительному» Кейтелю слова о том, что если он так пекся о чести, то надо было выбрать неповиновение, коль повиновение не приносило чести. Вообще он держался по-военному. Стоял всегда прямо, словно кол проглотил. В последнем слове подсудимый высокопарно изрек, что он заблуждался и потому не был в состоянии предотвратить те глупости, что необходимо было предотвратить.

– В этом моя вина! – вскрикнул фельдмаршал.

Так и хотелось мне тогда напомнить ему слова его земляка Отто фон Бисмарка, что глупость – дар Божий, но злоупотреблять им не следует.

Генерал-полковник Иодль куражился больше, подражая Герингу. Он пытался вести себя в рамках «армейца, крепкого духом». Был бы я помоложе, можно было написать целую книгу воспоминаний. Жаль, что не сделал этого.

– Леонтий Иванович, вы работали под руководством легендарного С. Н. Карташова и были причастны к фильтрационным мероприятиям в приемно-пересыльных лагерях. Накануне Дня Победы не могли бы вы вспомнить какой-нибудь из эпизодов вашей оперативной работы, завершившийся, как говорят оперативники, с «конкретным конечным результатом»?

– На фронте была масса подобных эпизодов, но я остановлюсь на случае, происшедшем во время моей службы в ГСВГ. Это было уже в мирное время – в 1947 году. Мы получили сигнал, что в Восточном Берлине проживает немка, муж которой азербайджанец по фамилии Самедов, обитающий в ФРГ. Проверили его по учетам. Выяснилось, что с 1941 года он числится как пропавший без вести. Стали глубже проверять обстоятельства исчезновения его с передовой. Оказался он перебежчиком – изменил Родине в бою. Кроме того, через немецкую агентуру узнали, что он периодически нелегально навещает супругу. Решили устроить засаду на квартире немки, но он сбежал из-за нерасторопности молодых сотрудников.

Второй приход оказался для него последним. На допросе Самедов подтвердил данные об инициативном побеге к немцам в начале войны. По его заявлению, это преступление было совершено им под Брянском.

Западногерманская разведка Гелена сразу же прибрала его к рукам и стала готовить для «большой работы» – заброски на территорию СССР. Но карьера агента БНД не состоялась – советская военная контрразведка во взаимодействии с немецкими друзьями, так мы называли тогда коллег из ГДР, пресекла шпионскую акцию. Подобных случаев была масса. Когда-нибудь расскажу…

– Чем живете сейчас? Бываете ли на родине в Тульской области?

– Последний раз был с сыном. Ездили на автомашине – поездом уже не езжу, старость не радость. Приехал и оказался раздосадован диким случаем…

– Что же случилось?

– Понимаете, в соседнем селе Голощапово стояла небольшая изумительная по красоте церквушка. Стояла себе да стояла. Сколько раз мимо нее я проезжал и радовался ее золотым куполам. Советские богоборцы не разрушили, немцы были – не подняли на нее руки, а вот пришли «новые русские» и очень им понравились, видно, купола. За ночь, как говорили мне местные жители, вывезли церквушку – остался только один фундамент. Местная власть тоже «не знает», кто совершил этот вандализм и когда. А поэтому на душе от того дня кисло и противно. До чего может довести ориентация людей на наживу…

Мы сидели еще долго на небольшой кухоньке с отставным полковником. Он говорил и говорил. Показывал свои фронтовые фотографии и блокнотные заметки. Потом словно встрепенулся и вымолвил:

– Понимаешь, мой молодой коллега, время идет, нет, стремительно несется, а проклятых вопросов не становится меньше.

– Каких же?

– До сих пор ни в одной лаборатории не получено противоядия от фашизма – этой безусловной чумы двадцатого века. Перекочевала она уже в двадцать первый век только под другими лозунгами, программами, идеями…

– Я думаю, одолеем ее.

– Надеюсь!

– Какую проблему вы видите сегодня в толковании истории прошедшей войны?

– Скажу откровенно, ни один период в истории ХХ века не подвергался такому форсированному искажению, как начальный период Великой Отечественной войны. Именно по этому периоду высказано столько выдумок, что приходится напоминать снова и снова то, что было на самом деле, а не высосано из пальца. Так, в период правления Хрущева и Ельцина наша пресса усиленно внедряла миф о страшных репрессиях в армии в 1937 году, в ходе которых было якобы уничтожено 37 тысяч офицеров. Я был не только слепой свидетель, но и зрячий исследователь этого времени. Дело в том, что 37 000 – это не число уничтоженных, а число уволенных из армии по всем мотивам: 8 тысяч по смерти, болезням, здоровью и моральному разложению и 29 тысяч по политическим соображениям. К 1 января 1941 года из этих 29 тысяч 13 тысяч были восстановлены в кадрах РККА, а из оставшихся 16 тысяч уволенных арестовано было около 6 тысяч. Из них расстреляно было около 3 тысяч. На 1 января 1941 года в Красной Армии насчитывалось 580 тысяч офицеров, так что количество репрессированных составляло не более 1–1,5 %, то есть не превышало естественной убыли.

– Где вы почерпнули эти материалы?

– Опыт – прожил вон сколько лет, черпал знания из бесед со старшими товарищами и прочтения честных СМИ. А нам талдычат до сих пор, что неудачи первых месяцев войны были связаны с репрессиями против комсостава Красной Армии. Глупости все это. Давайте всмотримся в историю войны. Гитлер планировал покорить Союз и взять Москву, чтобы потом ее уничтожить, стереть с лица земли за девять недель. Вера его в успех основывалась на результатах покорения европейских стран. Вы посмотрите, – Данию он оккупировал за сутки, Голландию – за пять суток, Бельгию – за двенадцать, Францию – за сорок четыре.

А с чем немец встретился в России – одна Брестская крепость сопротивлялась полчищам вермахта почти месяц. Гарнизон на Моонзундских островах держался шесть недель – сколько вся Франция, а Севастополь – свыше восьми месяцев, – дольше, чем подвергшаяся агрессии вся Западная Европа! Враг под Севастополем потерял более 300 тысяч своих вояк – больше, чем во всей Западной Европе с 1 сентября 1939-го по 22 июня 1941 года! И это при том, что Франция и Великобритания вместе со своими союзниками накануне войны превосходили Германию как по численности своих вооруженных сил, так и по оружию.

Поневоле задумаешься, что чистка коснулась в основном военной оппозиции и тех командиров, которые были недостойны носить это высокое звание в силу разных негативных проступков и преступлений. А то, что зарвавшиеся отдельные высокие военные чины с претензиями в Наполеоны вредили делу консолидации командного состава РККА – это факт. Пришедшая на смену им «молодежь» продемонстрировала свою волю к победе самым лучшим образом и одолела коварного врага. Поэтому в истории человечества нет подвига, равного подвигу нашего народа во Второй мировой войне.

Сегодня мы славим тех, «кто командовал ротами, горло, сжимая врагу», а не тех политических авантюристов, которых больше всего интересовали высокие посты в армии. Фамилии их я не буду называть, – они известны.

В конце беседы я поздравил ветерана с Днем Великой Победы и пожелал ему и его супруге Анне Ивановне одного, но главного – крепкого здоровья и семейного счастья.

«Юнкерс» над Лубянкой

Война!..

Для многих из сегодняшних современников она виртуальна, познаваема только через книгу, кино, телевидение и, как редкость, устные повествования тех, кто ее пережил. А таких очевидцев-участников остается все меньше и меньше. Поэтому надо спешить, чтобы уловить через живое слово реальный отзвук того страшного времени для страны, которое наступило после 22 июня 1941 года.

Одной из таких героинь была и останется в моей памяти и многих моих коллег: для старшего поколения военных контрразведчиков – наша «Валюша», для нас – более поздних – «Андреевна», – я имею в виду секретаря 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР Валентину Андреевну Воробьеву. Это ее мы в шутку называли «Валя-пулеметчица» из-за скорости печатанья на пишущей машинке. Нет – она скорее не печатала на машинке, а громко писала, причем быстро и грамотно.

В связи с 90-летием органов ВКР и, зная, что 23 февраля у нее день рождения, мы решили навестить нашего дорогого человечка. С другом – Евсеевым Виктором Федоровичем мы прибыли в гости, захватив подарки и букет алых роз.

Встретила нас внучатая племянница Ирина, словно извиняясь:

– Бабушка подойти к двери не смогла, сломала ногу…

– ???

– Ходила в магазин и поскользнулась. Сами знаете, как убирают сегодня коммунальщики…

И вот мы сидим за круглым столом, быстро накрытым бутербродами и нарезанной колбасой хлопотуньей Иришкой.

– Ну, не для этого мы пришли, – сконфуженно замечает Виктор Федорович.

– Уж, извольте, от нашей славянской традиции никуда не денешься: гость в избе, хлеб на столе.

Она нас узнала, несмотря на почти что двадцатилетний перерыв в общении. Пока обставлялся стол, мы вручили хозяйке цветы и стали опорожнять пакеты и сумки с книгами, буклетами, тортами…

– Как я рада, как я рада, что вы пришли в этот день. Ведь я ровесница Советской, а теперь уже Российской армии – родилась ведь 23 февраля 1918 года. Спасибо, мои дорогие, что навестили меня, плохо слышащую и видящую старушку, – знакомым и таким добрым голосом говорила с нами наша зрелость из рубежа в несколько десятков лет.

Посыпались вопросы…

В.Ф. – Когда начался ваш трудовой стаж?

– Начался сразу же после школы и окончания курсов машинисток. В 1932 году меня приняли машинисткой в одно из управлений штаба ВВС, где я проработала до 1939 года. А потом как-то позвонил мне какой-то мужчина, предложил встретиться и переговорить по поводу «дальнейшего профессионального роста». Назвал время и место встречи. Адрес был такой – Кузнецкий мост, 4. Побежала на встречу в обеденный перерыв. Оказалась я в кругу красно-синих фуражек. Поняла – НКВД. Предложили должность секретаря отдела. Я согласилась, так как выгадывала материально. Оклад из 240 рублей сразу подпрыгивал до 756!!! Разница любого бы обрадовала. Так вот с тех пор я и трудилась на одном месте.

А.С. – Надо понимать вы работали в генштабовском подразделении военной контрразведки. Застали войну, руководителей тех лет, оперативный состав. Расскажите поподробнее об этом периоде, – молодому поколению будут интересны подробности.

– Недавнее забывается быстрее, чем давнее, оно цепче держится, – такова уж особенность человеческой памяти. Действительно, я всю службу прошла в генштабовском – «первом», под какими бы номерами он не ходил, подразделении центрального аппарата военной контрразведки. Начала я работать при начальнике 4-го (Особого) отдела ГУГБ НКВД СССР генерале Бочкове Викторе Михайловиче. Его сменил уже начальник военной контрразведки Михеев Анатолий Николаевич. Красивый был мужчина. Погиб в начале войны при отступлении Юго-Западного фронта. Работала при Абакумове Викторе Семеновиче, а потом быстро сменявшимися руководителями: Селивановском, Королеве, Едунове, Гоглидзе, Леонове, Гуськове, Фадейкине, Циневе, Федорчуке, Устинове. Пошла на пенсию в 1981 году при генерале Душине Николае Алексеевиче.

Вот видите, сколько мне лет и скольких я пережила! Без кокетства, скажу прямо, – за девяносто перевалило. А жить-то хочется. Есть желание увидеть новую Россию в блеске славы и мощи. Кризисов не боюсь – всего хватает. Да и много ли мне надо?! В мои годы теперь больше заботит уже не столько качество жизни, сколько количество.

Войну, дорогие мои, я застала, печатая на машинке какой-то срочный материал. Завыванье первых бомб над Москвой услышала только 22 июля 1941 года. А в конце августа, точной даты уже не помню, я регистрировала оперативные документы. Вдруг мой слух четко уловил работу быстро приближающегося самолета. Потом этот звук перешел в дикий рев. Когда я подбежала к окну и взглянула вверх, – Боже мой, буквально вдоль Лубянки пронеслось темное крыло с черно-белым крестом. Затем раздался страшный взрыв с оглушительным треском и звоном падающего стекла. Земля содрогнулась. Я мышкой шмыгнула в подвал, – там было наше бомбоубежище. Углового четырехэтажного дома по улице Кирова, теперь это Мясницкая, как не бывало. За сутки москвичи разобрали кирпичные завалы рухнувших стен, и к утру следующего дня на месте дома стояла чистая площадка. Конечно же, были человеческие жертвы.

С началом войны все без исключения – оперативный состав и руководители ушли на фронт. А какие красивые мужики служили в нашем подразделении – с ума сойти можно было, глядя на них в гимнастерках при ремнях и портупеях. Никто из «стариков» не вернулся с войны в отдел.

В.Ф. – А кем же заменяли «красивых мужиков»? Работа ведь не должна была стоять?

– Конечно! Пришли выпускники высшей школы и разных курсов, которых тоже дергали в командировки, а некоторых направляли на фронт. Но постепенно утечка кадров замедлялась по мере продвижения Красной Армии на Запад.

А.С. – А каков был режим работы при воздушных тревогах?

– Продолжали работать. Ведь много было срочных документов. Окна занавешивали плотными шторами, стекла во избежание ранения прохожих заклеивали крест накрест бумажными лентами. Правда, руководители нас ругали за то, что не заботимся о своих здоровье и жизнях. Требовали спускаться в бомбоубежище. Но разумные доводы начальства тогда никого из нас не убеждали. Однажды во время воздушной тревоги я побежала с напечатанным документом к Виктору Семеновичу Абакумову. Он быстро прочел справку, встал из-за стола, поправил широкий армейский ремень на ладно сидевшей на нем гимнастерке из темно-зеленого габардина с накладными карманами, потом заложил руки по-толстовски за ремень, как он практиковал, когда у него повышалось настроение, и, сверкнув очами, совсем не строго спросил:

– А почему это вы, Валентина Андреевна, нарушаете рабочий режим в центральном аппарате – не укрылись вовремя в подвале? По зданию ведь объявлена воздушная тревога! Она всех, – всех касается.

И вот тут я его поймала.

– Товарищ начальник, – сказала я, – потому что знала, вы же будете ждать этот документ, он ведь очень срочный. Исполнение его связано с жизнями наших солдат и офицеров на фронте. А еще, где бы я вас искала, если бы вы сами побежали в бомбоубежище?

– Ух, и язычок у вас, ишь как повернула. Быстренько нашлась, что ответить, – улыбнулся заместитель наркома, в явном настроении и, поблагодарив меня за срочно отпечатанную справку, тут же отпустил.

Как говорится, необычайные случаи обычно повторяются. Я часто носила ему и запечатанные конверты, и открытые документы. У меня о нем осталось самое приятное впечатление. Он нам, секретарям, никогда никаких разносов не учинял.

А.С. – Какой все-таки был Абакумов: по внешнему виду, по характеру, по отношению с подчиненными?

– Красавец – вот мое обобщающее слово. Комиссар госбезопасности 2-го ранга был высокий, спортивного телосложения. У него всегда были аккуратно зачесанные назад темно-русые волосы. Его открыто смотрящие на собеседника карие глаза, прямоугольное лицо и высокий лоб выдавали сильную и смелую личность. Характером был крут, но вот что я заметила, к молодежи, хотя и сам был молодым – за тридцать, – относился с заботой, а вот начальников частенько здорово распекал. Они иногда в сердцах жаловались на него в секретариате. Но самое главное, о его порядочности говорит тот факт, что, находясь за решеткой – в следственном изоляторе, он никого не оговорил и свою вину в предательстве полностью отрицал. Недавно я прочла книгу О. С. Смыслова «Генерал Абакумов» – советую почитать. Там есть много подробностей о режиме содержания Абакумова и его поведении на следствии. В ноябре 1952 года по распоряжению министра госбезопасности Игнатьева заключенного № 15 (Абакумова) поместили в камеру № 77. Его заковали в наручники, которые снимали только во время приема пищи. Какое зверство!

Все остальное время суток арестованный сидел в наручниках. Причем в дневное время с руками за спину, а в ночное время – с руками на животе. Многие следователи пытались сломить его, но он не проявил ни малейшей слабости.

И все же заслуги его были – невозможно отрицать факт успешной работы военной контрразведки во время войны. Я думаю, это наши коллеги из «СМЕРША», руководимые Виктором Семеновичем, в буквальном смысле спасли Красную Армию от развала и паники в самые тяжелые и суровые годы войны. И еще я думаю, – это мое личное мнение, – нельзя судить человека той эпохи по меркам сегодняшнего дня, как это недавно делала быстро перекрасившаяся партийно-политическая элита. Чего стоят, например, откровения бывшего заместителя начальника Главного политуправления Советской Армии, генерал-полковника Волкогонова, ставшего сразу же после 1991 года помощником Ельцина. Но это грех его и ему подобных, отчитываться им теперь придется перед Божьим Судом. Да, ну их…

Продолжим лучше о Викторе Семеновиче.

Главной страстью всесильного хозяина Министерства госбезопасности был футбол, – он опекал футбольный клуб «Динамо». Говорили сотрудники, что ни один интересный матч он не пропускал, как Брежнев хоккейных баталий.

Причина его падения, скажу по-простому, – элементарная человеческая зависть. И старые кремлевские сидельцы с большими корнями в политике, а тем более новые, не могли простить ему того, что Сталин так близко приблизил Виктора Семеновича к себе и назначил министром госбезопасности СССР. Берия с Меркуловым капали все время на него и подкапывались под него.

Есть вина и самого Абакумова, который в последние годы из-за близости к вождю посчитал, что «взял бога за бороду». Он считал по своей простоте и прямолинейности, что в жизни у него есть два главных понятия – Вождь и его Последователь, а с остальными можно не считаться. Вот и получилось, что эти «остальные» легко подставили молодого министра. Летом, кажется, в июле 1951 года, он был снят с должности министра госбезопасности и в скорости арестован. Расстреляли его при Хрущеве 19 декабря 1954 года в Ленинграде через один час пятнадцать минут после вынесения приговора. Ему даже не дали возможности обратиться с просьбой о помиловании.

– Я все напишу в Политбюро, – успел сказать Виктор Семенович до того, как пуля попала ему в голову.

Новый вождь, испачканный кровью невинных жертв, особенно на Украине и в Москве, избавлялся от опасных свидетелей, каким был Абакумов. Руководитель грозного «СМЕРША» очень много знал о новых поводырях советских людей. В это же самое время был арестован и генерал-лейтенант Судоплатов, отсидевший по прихоти Хрущева 15 лет, как говорится, от звонка до звонка. А вина одна – работал при Берии. Но разве человек виновен, что родился в такой период?!

А.Ф. – Распространялся ли на вас сталинский режим работы? Я имею в виду с ночными бдениями и большим перерывом на обед.

– Конечно, и в войну, и до самого 1953 года мы работали с 8.00 до 23.00, а то и позже, с перерывом на дневной отдых между 15.00 и 20.00. Много вкалывали и, естественно, уставали, особенно пальцы и мозги. Как тогда говорили мои коллеги-машинистки: «Работают руки – кормит голова».

А.С. – Не боялись ходить ночью?

– А чего было бояться? Действовал комендантский час. Москва была пуста. Я жила в коммунальной квартире, – в районе Чистых прудов, – в малюсенькой комнатушке. Смело шла домой, была уверена – никто не нападет. А если и встретится бандит – патрули тут же придут на помощь. Это не то, что сейчас. Кричи не кричи – все равно тебя ограбят. Люди стали не те, ментальность здоровую потеряли. Молодежь стала равнодушна, облученная западной поганью из ТВ – кровь, пьянство, наркота, деньги, секс… Пустота. А отсюда и порог болевого восприятия в обществе понизился до нуля.

О работе наших ребят во время войны в основном врут фильмы и их создатели… Посмотрела «Штрафбат» и «Смерть шпионам», и захотелось сразу же хорошо умыть руки и лицо. Сколько в этих картинах неправдоподобия, грязи, напраслины и несправедливости, мягко говоря. Так и хочется спросить, – а кто заказывает эти пасквили? Неужели государственным чиновникам безразлично, какое пойло будет пить молодежь? Так мы скоро и Россию потеряем, как потеряли Советский Союз. У предательства одно лицо и нравы одни. Молодежь надо воспитывать на героизме, а не на мерзости… Увы, в нашем несовершенном мире гораздо легче избавиться от хороших привычек, чем от дурных…

Племянница принесла старые альбомы с затертыми и обломанными черно-белыми фотографиями. Мы долго рассматривали их. Вот она в школьные годы, потом где-то на улице Москвы. А вот Валентина Андреевна в гимнастерке с погонами старшего лейтенанта госбезопасности, орденом и медалями на груди. С разрешения хозяйки мы сфотографировали некоторые, записали несколько монологов на диктофон.

Потом заговорили о приближающейся весне. Сразу же лицо Валентины Андреевны посветлело и потеплело.

– Давайте выпьем по три чарки, – предложила она. – Сначала помянем ушедших, потом за здоровье живущих, а третью за процветание Отчизны.

Мы согласились!..

Когда подняли тост за ушедших в мир иной, Валентина Андреевна коротко всплакнула, но потом взяла себя в руки и четко произнесла:

– Выпьем за тех моих друзей по Лубянке, которые в 1941 году ушли на фронт и не вернулись. Они были хорошими мужиками, а не жупелами, какими пытаются их бедных и несчастных сегодня изобразить. Молодые, погибшие на войне, – как изъятая из года весна. А что видим сегодня – историю переписывают, памятники рушат, по могилам предков стервецы топчутся, дома, стоящие на дорогой земле, поджигают. Не по-христиански, братцы, это все… ох, не по-людски…

Чокнулись рюмками только два раза – за здоровье собравшихся и за Россию-матушку.

– Моя память держит большой список тех, кого сегодня нет с нами, – пусть земля им будет пухом, – опять она вернулась к теме павших.

Иришка сидела за столом и только внимательно слушала в знаменательный день свою знаменитую бабушку и пришедших к ней двух седовласых «молодых» ветеранов – ее коллег. Судя по всему ей было интересно послушать о зазеркалье далекой жизни, в которой она совсем не ориентировалась. Потом, когда вновь заговорили о войне и ушедших на фронт молодых оперативниках, девушка встрепенулась и промолвила:

– А Валентина Андреевна в войну и за войну тоже награждалась.

Мы взглянули на хозяйку стола.

В.Ф. – А почему мы никогда не видели у вас наград? На Дни Победы вы крепили на груди только красную или гвардейскую ленточку.

А.С. – Понимаю, вам нескромно перечислять все, чем отметила служба на Лубянке. Ну, так и быть, назовите, пожалуйста, хотя бы самые близкие вашему сердцу правительственные награды?

– Я бы вам все показала, только уже не помню, где их положила. А что касается самых дорогих, то это, конечно же, орден Красной Звезды, полученный в тяжелом 1941 году, и медаль «За оборону Москвы», которую мне вручили уже в конце войны. Они мне самые дорогие.

Время пробежало быстро и, когда стали прощаться, Валентина Андреевна смахнула передником набежавшую слезу и промолвила:

– Заходите, я вас всегда буду ждать! Мне уже осталось чуть-чуть, поэтому каждый ваш визит – это путешествие не в «терра инкогнито», а в очень знакомую страну под названием Лубянка!

Смотрел я в это время на чуть покрасневшее от наперсточных порций «Столичной» лицо нашей Валентины Андреевны и подумал, каких красивых внешностью и душой лепила «тоталитарная» система. Она их не обкрадывала нравственно, не заставляла торговаться совестью, не прививала холодного равнодушия, не втравливала в жизненную гонку за длинным рублем. Их то тяжелое время закалило морально и сделало порядочными людьми на всю оставшуюся жизнь.

Уверен, такие такими останутся до последнего вздоха…

Смертники…

Время все дальше и дальше отдаляет нас от тех событий, которые связаны с Великой Отечественной войной и ее одной из страниц – героической обороной Москвы, контрнаступлением наших войск и провалом гитлеровского плана «Тайфун» по захвату и уничтожению столицы.

Города не ведут дневников, улицы не пишут воспоминаний, дома не оставляют мемуаров. Но их безмолвие – особый язык. Он понятен лишь тем, кто связал свою судьбу с судьбой города. Одним из таких людей, связавших свою жизнь с Москвой в грозное военное время, был и герой настоящей статьи.

Ветераны – это золотой фонд любого государства. В народе уважают опыт, возраст и мужество тех, для которых война не кончилась. Они, эти оставшиеся долгожители, досматривают цветные сны с баталиями на полях сражений и хитроумными оперативными операциями по разоблачению вражеской агентуры и обезвреживанию бандитов до сих пор. То, что ветераны пролетели, проехали, прошли и проползли при защите Отечества, – незабываемо для них и не должно быть предано забвению поколениям.

Имена наших ратников, сеятелей добра должны помнить и власть имущие, ставшие теми, кем они есть сегодня, и простые граждане. Гордиться славою своих предков не только можно, – как писал А. С. Пушкин, – но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие.

Благодаря нашим молчаливым, скромным героям Родина смогла выжить в страшной войне, в которой немецким фашизмом было поставлено на кон само существование нашего народа. Это их, наших ветеранов, либерально-олигархическая богема, часть которой и сегодня при власти, через СМИ, функционирующие по законам дикого рынка, еще недавно презрительно называла «совками», неудачниками, недобитыми сталинистами, коммуно-фашистами, красно-коричневыми и прочими гадкими словами. Каких только грязных эпитетов на них не вешали, стоило им с теплотой вспомнить о своих быстро пролетевших годах. И ничего удивительного в этом нет – деньги стали определяющим мотивом деятельности говорящей и пишущей братии.

Но люди не выбирают ни время, ни матерей, ни Родины. Ветераны – герои своей эпохи, они любят свои песни, дорожат прошлым, как и родителями, подарившими им жизнь. В истории человечества нет подвига, равного подвигу нашего народа во Второй мировой и Великой Отечественной войнах. Потому что еще никогда на свете не было такого открытого, могущественного и опасного для страны и ее народов вызова Зла в лице гитлеровской Германии. Советская Россия выиграла это небывалое по масштабам и жестокости сражение, освободив от западноевропейских варваров не только себя и Европу, но и весь мир. И потому Запад не может простить ей этой Победы, поскольку победа СССР над Гитлером означала победу и над Западом. Ведь именно в лоне западной демократии был взлелеян и взращен фашизм – о чем там не любят вспоминать. Переписывая историю, некоторые западные борзописцы договорились до того, что не Россия, а Запад выиграл Вторую мировую войну. И возникает вопрос, – а почему только один народ – советские люди положили на алтарь победы половину всех жертв в этой вселенской сшибке. Ответ может быть таков – основную тяжесть войны он вынес на своих плечах!

Как говорится, память – это медная доска, покрытая буквами, которые время незаметно сглаживает, если иногда не восстанавливать их резцом. К великому сожалению, с развалом СССР и приходом чванливо-хаповатых «новых русских», разбогатевших в одночасье по «доброй» воле высокого чиновничества, щедро раздававших госимущество только своим, государству этот резец в 90-х годах оказался не нужен.

Скоро не стало и мастеров, умеющих работать резцом благодарной памяти. А потом были сорваны и медные доски. На могилах прошлого стали топтаться новые хозяева – разрушители страны, которую мы потеряли.

Многих трезвомыслящих людей это потрясало своим варварством и дикостью.

Мы должны помнить о тех, и кто выгравирован на этой доске, и кто ушел в небытие «неизвестным». К великому сожалению, с годами быстро тает список незащищенных, как никогда прежде, ветеранов, которым многие обязаны рождением, учебой, работой и самой жизнью сегодня.

Как сказал поэт Михаил Львов:

Поклонимся великим тем годам:

Тем славным командирам и бойцам,

И маршалам страны, и рядовым,

Поклонимся и мертвым, и живым —

Всем тем, которых забывать нельзя,

Поклонимся, поклонимся, друзья.

Всем миром, всем народом, всей землей

Поклонимся за тот великий бой!

Именно такому живому, славному бойцу прошлого я хочу поклониться в этой статье – Алексею Филимоновичу Бойко, которого знаю с 1974 года по времени работы в центральном аппарате военной контрразведки КГБ СССР. О себе он никогда ничего не говорил, и только с годами через других сослуживцев постепенно вырисовывались контуры его личности и стали известны некоторые интересные факты из его войсковой и оперативной биографии.

Узнав, что он участник исторического Парада 7 ноября 1941 года, единственный из оперативного состава, кто остался живым, я решил написать о нем небольшой очерк. Именно это обстоятельство подвигло меня напроситься и на встречу с Алексеем Филимоновичем, обитающим вдовцом по соседству со мной на Комсомольском проспекте. Жена Антонина Дмитриевна умерла несколько лет тому назад. Дети – два сына, два внука и внучка живут отдельно. Появилось уже пять правнуков. Какой богатый человек!

И вот, несмотря на преклонный возраст, ветеран содержит небольшую квартирку в идеальном состоянии. Сам себя обслуживает: он и уборщик, и повар, и заботливый отец, дед и прадед сыновей, внуков и правнуков. По его словам, он мастер по приготовлению щей, кулинарские способности которого высоко оценивают те, кто пробовал его блюда.

– Почему вы раньше никогда не говорили, что участвовали в Параде 1941 года? Не из-за природной ли скромности? – поинтересовался я.

– Скромность, скромность… Знаете, она – середина между бесстыдством и стеснительностью. Скромность, хвастающая своей скромностью, это уже не скромность, а высокомерие, облаченное в одеяние скромности. Ложная скромность – самая утонченная уловка тщеславия, – отвечал чекист. – Только время способно вдохнуть интерес у потомков к их предкам, потому что оно – мудрый учитель, но, к сожалению, оно безжалостно убивает своих учеников. Вот и мое время пришло – болезни, боли, лекарства, госпитализации. Многих из моих сверстников время убило. Память только осталась о своих друзьях-товарищах. Я пока жив и хочу жить так, как хочу, как умею, не в тягость родным и близким.

– Прекрасно, вы остались бойцом, а потому сама смерть, наверное, испугалась оперативника, – с шуткой замечаю я.

– Нет, эта старуха не боится никого…

* * *

Родился Алексей Филимонович Бойко 1 октября 1922 года в селе Кобринова Тальновского района Черкасской области. После окончания средней школы юноша в 1940 году был призван на срочную службу в армию. Попал в 19-й горно-кавалерийский полк войск НКВД СССР, где прошел курс обучения молодого бойца, и в декабре того же года его направляют в составе молодых солдат в 10-й мотострелковый полк войск НКВД в город Ташкент. Надо отметить, что в годы становления советской власти в республиках Средней Азии полк активно участвовал в боевых действиях против вооруженных формирований басмачей. На полотнище боевого знамени части имелись следы пулевых прострелов – отблески былых сражений…

– Где и как вас застало известие о начале войны? – интересуюсь у ветерана.

– Сообщение о нападении фашистской Германии на СССР поступило ранним утром 22 июня 1941 года, когда подразделения полка с полной выкладкой на плечах совершали очередной марш-бросок. Этот полковой марш-бросок стал незабываемым. Дело было в Узбекистане. Мы двигались вдоль горного ручья. Вдруг резкий звук мотоцикла. Он обогнал нашу колонну и исчез вдали. А пять минут спустя раздалась команда: «Привал!» Еще не успев скинуть на землю поклажу, я услышал тихое, неизвестно кем сказанное слово – война…

По приказу высшего командования уже в июле полку было дано указание срочно прибыть в Москву. По железной дороге эшелонами подразделения части прибывали в столицу. Москва в то время выглядела сурово. Прифронтовой, мрачный город находился практически на осадном положении. Чтобы поднять боевой дух у населения, наша рота часто задействовалась для маршрутирования по Пятницкой улице, у Покровских ворот, в других местах города, чтобы показать жителям – в Москве есть защитники.

Полк сразу же вошел в состав 1-й Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения им. Ф. Э. Дзержинского (ОМСДОН), которой командовал генерал Павел Артемьевич Артемьев, ставший с 1941 года сначала начальником Управления оперативных войск НКВД, а потом с октября 1941 по октябрь 1943 года – командующим Московской зоной обороны. В 1943 году ему было присвоено звание генерал-полковника. Он был смелый и справедливый военачальник. Так, во всяком случае, о нем отзывались солдаты и офицеры НКВД.

– Какие задачи были поставлены перед вашим 10-м полком?

– Во-первых, в короткие сроки обеспечить высокую боеготовность части для возможного участия в обороне на ближних подступах к столице. Во-вторых, проведение изучения местности с выездами на автотранспорте в районы Можайска, Наро-Фоминска, Серпухова, Михнева и других населенных пунктов с целью определения наиболее вероятных участков появления войск противника и организации боевых действий по ликвидации их прорыва. В-третьих, при выездах преследовалась также задача ликвидации десантов и диверсионно-террористических групп противника, организация прочесывания лесных массивов. А в том, что гитлеровцы будут активно работать в этом направлении, никто не сомневался. Столица манила спецслужбы нацистской Германии – это ведь была «десятка» в мишенной системе борьбы с нашими как оборонными объектами, так и органами государственной безопасности. Я выезжал на эти мероприятия в составе пулеметной роты.

В связи с быстрым приближением немецких войск фельдмаршала Федора фон Бока, руководившего группой армий «Центр», столица готовила «достойную встречу» непрошеным гостям.

Постановлением Государственного Комитета Обороны (ГКО) «Об охране Московской зоны» от 12 октября 1941 года НКВД СССР предписывалось наведение «жесткого порядка» на тыловых участках фронта, прилегающих к территории Москвы с запада и юга по линии Калинин – Ржев – Можайск – Тула – Коломна – Кашира, которые разбивались на семь секторов. При НКВД СССР организовался штаб охраны Московской зоны, которому в оперативном отношении были подчинены войска НКВД, в том числе и наш 10-й полк ОМСДОНа, милиция, районные подразделения НКВД, истребительные батальоны и заградительные отряды. А уже 19 октября ГКО объявил Москву на осадном положении…

Нам нарезались также задачи по борьбе с паникерами, ворами, насильниками, грабителями, разбойниками, спекулянтами, мародерами и другой нечистью, пользующейся некоторое время неразберихой в городе, особенно в начальный период войны. Кроме того, мы отслеживали также случаи массового бегства мирного населения в сельскую местность к родственникам и в эвакуацию, а также контролировали процессы передислокации на Восток некоторых крупных оборонных предприятий.

В нашем полку была команда – выпускники снайперской школы. Это были лучшие стрелки нашего полка. Команде ставилась задача встретить неприятеля прицельным огнем в случае его втягивания в Москву через западный сектор города. Предполагалось вести охоту на офицеров и генералов, въезжающих в столицу. Для этой цели каждый наш воин знал «свой чердак» на Кутузовском проспекте. Наши станковые пулеметчики тоже имели свой сектор обстрела с чердачных помещений относительно высоких в то время зданий. Была полная реальность того, что противник сможет появиться на этом направлении – бронированный клин танкового генерала Гудериана стремительно приближался к столице со стороны Тулы.

– Алексей Филимонович, а приходилось ли реально вам задерживать в Москве мародеров?

– Такие факты были нередки. Мерзость появляется там и тогда, где и когда она надеется что-то урвать, жируя на несчастье своих жертв. Мы жестко пресекали подобные преступления в столице. Эти наглые потрошители чужого имущества хорошо были осведомлены о конкретных брошенных квартирах. Знали они, кто выехал, а поэтому часто действовали дерзко. Мы их вылавливали, передавали в органы НКВД, где отдельных судами военных трибуналов приговаривали к высшей мере социальной защиты общества – расстрелу. И скажу честно, такие жесткие карательные меры очень скоро дали положительные результаты. От мародеров столица стала постепенно избавляться.

* * *

– Алексей Филимонович, сегодня по рассекреченным документам ФСБ РФ, изложенным в книгах «Укрощение «Тайфуна» и «Лубянка в дни битвы за Москву», известно, что на случай вторжения гитлеровских войск быстро создавались группы сопротивления и подполья для ведения боевой, разведывательной и диверсионной работы, минировались различные объекты, запасалось оружие, взрывчатые и горючие вещества.

Недавно удалось прочесть материалы о том, что в тяжелые московские дни в органы госбезопасности в московскую группу пришла бывшая ткачиха с комбината «Красная Роза». Молодая девушка Аня Камаева, окончив ускоренный курс разведшколы, готовилась для физического уничтожения главарей нацистской Германии в случае захвата Москвы. После войны она продолжала свой тернистый путь разведчицы на нелегальной работе за границей. Она была одним из консультантов фильма «Семнадцать мгновений весны». Этот процесс был масштабен и всеохватен. Как это проходило?

– Я тогда не мог знать всех тонкостей, но со временем стало известно, что, кроме этого, минировались различные объекты, запасалось оружие, взрывчатые и горючие вещества, продовольствие для подпольщиков. Приготовления были необходимы, так как передовыми частями 4-й немецкой танковой армии по маршруту Рославль – Юхнов – Медынь – Малоярославец двигались к столице подразделения особой команды «Москва» во главе с начальником 7-го управления РСХА, штандартенфюрером СС Зиксом. Задача у него была одна – ворваться с передовыми частями в Москву и захватить важнейшие объекты. Противостоять этому специальному подразделению врага должны были боевики ОМСДОН НКВД СССР, в особый период располагавшиеся в Доме Союзов и в ГУМе на Красной площади.

10-му полку совместно с Отдельной бригадой особого назначения ОМСДОНА была поставлена задача – защита центра Москвы и Кремля по линии Охотного ряда до Белорусского вокзала. Одна из моторизованных частей ОМСДОН участвовала в ликвидации прорвавшихся к мосту через Москву-реку близ Шереметьево немецких мотоциклистов и бронетранспортеров. Все они были уничтожены, попав в своеобразный огненный мешок.

Планировалось использование нелегалов-боевиков, входивших в состав нескольких подпольных групп, оставляемых в Москве в случае отступления и сдачи города. Их конкретные задачи нам не были известны, но мы догадывались, что это наши самые смелые воины, а по существу – смертники. Они должны были ликвидировать немецко-фашистских бонз. По всей вероятности, и Аня Камаева должна была стать такой смертницей. Эта работа была возложена на начальника Московского областного управления НКВД М. И. Журавлева.

Немец почти что праздновал победу.

Спустя годы выяснилось, что в ночь с 8 на 9 октября 1941 года в кругу своих сообщников Гитлер хвастался: «Великий час пробил: исход Восточного похода решен…» Москва будет скоро окружена и стерта с лица земли. Но суд истории безжалостен!

– Алексей Филимонович, вы участник, как теперь известно, исторического парада 7 ноября 1941 года. Как это было? Какая погода стояла? Был ли Сталин на Мавзолее Ленина? В последнее время в СМИ появились отдельные статьи, авторы которых пытались доказать его отсутствие, а показ его на трибуне мавзолея – монтажом. Даже Солженицын договорился до того, что назвал этот парад опереточным и заявлял, что Сталина в Москве якобы не было.

– Начну с конца. Глупости все это. Это не что иное, как попытка проходимцев и всяких нечистых на душу переписать нашу историю.

Парад принимал Буденный, с поздравительной речью выступил Сталин, которого я видел и слушал, стоя в одной из парадных коробок. Он сказал тогда, обращаясь от имени партии и народа к советским воинам, проникновенные слова, основной смысл которых помню до сих пор. По памяти точно не передам их дословно, а вот то, что есть в исторической литературе, – полностью подтверждаю:

«На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойны этой миссии!»

Именно так и сказал Сталин.

Надо отметить, что Москва уже на пятые сутки с начала войны была объявлена на военном положении. События развивались стремительно и, надо прямо сказать, не в нашу пользу. Нужно было показать миру и советским гражданам, что Москва стоит и выстоит. Необходимо было поднять планку патриотического духа, вдохнуть людям веру, что враг не войдет в столицу, что она, власть во главе со Сталиным, владеет обстановкой. Что касается погоды, то снегопад и сильный ветер в тот день мешали не только возможным бомбардировочным атакам противника с воздуха, но и церемонии прохода войск и военной техники. Снег падал то крупными мягкими снежинками, то вовсе переставал, чтобы через минут пять-десять снова швырнуть в лица не белые пушинки, а колючие небесные приветствия… Иногда порывы ветра чуть было не сбивали нас с ног.

Но вы посмотрите киношную хронику того патриотического действа и убедитесь в монолитности парадных коробок и синхронности шагов проходящих воинов мимо правительственной трибуны. Одна наша рота сразу после парада направилась на Волоколамское направление и почти вся полегла там. Возвратились в полк единицы – почерневшие от пороховой копоти, израненные, все в земле… Было много раненых моих боевых товарищей.

Помню, мы пели ротой песню, где были такие слова:

Мы выроем немцу могилу

В туманных полях под Москвой…

И вырыли ее – много немцев погибло на подступах к советской столице.

Я с остальными воинами по приказу командования убыл в Лефортово, на Красноказарменную улицу, дом № 4. В этом доме располагался штаб 10-го мотострелкового полка особого назначения. Мы прибыли в свои подразделения для выполнения специальных и, я бы сказал, специфических задач, которые выполнялись в Москве и в Подмосковье вплоть до середины 1944 года. В том числе по очистке столицы от «пятой колонны» и диверсантов. По существу, я «провоевал» в Москве, а потому, «… Москвою привык я гордиться» и горжусь до сих пор. Стыдно было только в 1993 году, но не за столицу, а за власть предержащих, за их преступление. Вот тогда было не по себе… Той бойней разве можно гордиться. Это был наш позор.

В 1944 году выезжал в составе полка для выполнения специального задания НКВД СССР в Румынию.

– А как вы попали из пулеметчика в военную контрразведку?

– В декабре 1944 года приказом командира полка я был переведен в распоряжение отдела контрразведки «Смерш» дивизии имени Ф. Э. Дзержинского на оперативную работу. А в начале апреля 1945 года, после непродолжительных занятий на курсах, меня откомандировали для работы в должности оперуполномоченного военной контрразведки «СМЕРШ» 98-го пограничного отряда Западного погранокруга в город Любомль Волынской области. По прибытии в часть в оперативное обслуживание принял маневренную группу и некоторые другие подразделения штаба погранотряда. Эта группа вела не только разведку, но и активно участвовала в боестолкновениях с бандитами разного пошиба: бандеровцами, оуновцами, уповцами, бульбашами, как только они себя и мы их не называли.

Так, в течение 1945–1946 годов постоянно выезжал вместе с маневренной группой для борьбы с бандитским подпольем ОУН – УПА на территориях Волынской, Ровенской и Львовской областей. Встречались страшные картины кровавых следов недобитых лесных братьев – бандеровцев. Злодеяния националистов были страшными: заваленные трупами колодцы, зарубленные семьи тех, кто был призван в Красную Армию, утопленные в водоемах колхозные активисты, задавленные и повешенные молодые девчата, кстати, украинской национальности, прибывшие из восточных областей на помощь землякам-украинцам, – учителя, библиотекарши, повара, медсестры, врачи, работницы почты, связистки и другие.

Охотились мы и за связниками ОУН И УПА. За лояльность к новой – советской власти бандеровцами вырезались или рубились топорами целые семьи ни в чем не повинных, как правило, незащищенных сельских граждан. В города бандеровцы боялись входить – знали, могут получить достойный отпор.

Кроме того, мы еще бандитов выкуривали, как тараканов из щелей, – всевозможных схронов и землянок, болот и лесов, нор и берлог, где они прятались от неминуемого возмездия. Иногда приходилось вступать в настоящие бои с неразоружившимися достаточно крупными отрядами оуновцев, в которых встречались даже немецкие военнослужащие. Правда, в последнее время исходя из указания Службы Безопасности ОУН они старались избавиться от «компрометирующего материала». Еще недавние украинские друзья гестаповцев и абверовцев теперь группами расстреливали немцев.

Война в этих местах шла и после войны вплоть до середины пятидесятых годов. Страдало местное мирное население, в основном сельское, терроризированное воинствующими националистами. Они крутили и крутили страшную мясорубку репрессий, хотя разум должен был им подсказать, что они ну никак не справятся с народом и его армией, вышедшими победителями в схватке с таким зверем, как фашистская Германия. Но они продолжали свое гнусное дело, – боялись ответственности за свои злодеяния, а потому были обречены пакостить. Пуля их ожидала и по суду, и в боестолкновении с чекистами.

– Какие правительственные награды, Алексей Филимонович, вы считаете самими дорогими? – задал я ему неожиданный вопрос.

– Самыми дорогими наградами я считаю те, которые получил как рядовой в военное лихолетье: за участие в оперативных мероприятиях в годы войны: орден «Отечественной войны 2-й степени» и медали «За оборону Москвы», «За боевые заслуги» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Они для меня самые желанные, самые дорогие.

– А дальше как сложилась ваша судьба?

– В 1946 году я был переведен в Москву, где до июля 1952 года работал сотрудником 8-го отделения отдела контрразведки МВД СССР. С 1952 по 1956 год обслуживал военно-строительные батальоны, занятые на строительстве стартовых площадок для размещения зенитно-ракетных комплексов Московского округа ПВО, а с 1956 по 1975 год трудился в 1-м отделе З-го Управления КГБ СССР. Пришлось оперативно обслуживать ряд важных управлений Министерства обороны и Генерального штаба ВС СССР.

С марта 1975-го по март 1977 года состоял в действующем резерве органов КГБ. А потом настал естественный процесс – увольнение со службы. Кстати, этот понятный процесс я перенес спокойно. Надо было уступать дорогу молодым – это закономерность жизни. Наша зрелость закатывалась за горизонт, всходило солнце нового поколения сотрудников военной контрразведки…

* * *

Алексей Филимонович проводит большую патриотическую работу. Часто встречается со школьниками Центрального административного округа (ЦАО), рассказывая им правдиво о событиях минувшей войны, и особенно об обороне столицы и контрнаступлении под Москвой в зиму 1941/42 года и о проведенных операциях военными контрразведчиками по обезвреживанию наших войск от гитлеровской агентуры.

Он собирает материалы для музея о своем 10-м мотострелковом полку особого назначения ОМСДОН НКВД СССР, отслеживая судьбы своих однополчан. Хочет создать своеобразную Книгу памяти о своих однополчанах.

Полковник Бойко А. Ф. является членом совета «Общественной организации ветеранов – участников исторического парада на Красной площади 7 ноября 1941 года». В ней, как ему известно, на сегодняшний день насчитывается 77 человек.

С благодарностью и уважением поддерживает личные и деловые связи с сотрудниками Первой службы Департамента военной контрразведки ФСБ и ее ветеранами.

Он нередко выступает перед молодыми сотрудниками военной контрразведки Департамента ВК ФСБ РФ.

Автору этих строк довелось слушать негромкий голос Алексея Филимоновича о громких делах его поколения. Но в этих повествованиях полковник никогда не говорил о себе, о своих конкретных действиях, вершившихся порой в сложнейших ситуациях военного и послевоенного периодов службы, – больше речь шла о сослуживцах.

Вот уж действительно, достоинства человека есть драгоценные камни, которые красивее играют в оправе скромности. Участия в конкретном деле он так и не рассказал. На мой вопрос – почему, ответил: «Я же не один действовал!» В этом ответе он весь.

Наш герой занятой человек, такие люди увлечены занятостью собой дома и в обществе. У них нет времени оглядываться на окружающих, красоваться перед ними. Вот почему такие, как Алексей Филимонович Бойко, у которых, несомненно, много достоинств, но еще больше скромности, нередко годами остаются в тени, остаются незамеченными вчерашними друзьями и сослуживцами.

Мне хотелось нарушить эту закономерность, поздравить его с приближающейся славной датой 90-летия со дня образования органов военной контрразведки и пожелать ветерану крепкого здоровья и долгих лет жизни!

Потом мы эту дату отметили в своем коллективе – в Совете ветеранов военной контрразведки.

Из ГБ в КБ

Об этом человеке можно написать большую книгу или снять полнометражный фильм. Он герой своего времени, герой эпохи того государства, которого уже нет, как нет и многих его простых граждан – тружеников тыла и ратников боя, одолевших в небывалой войне по жестокости сильного и умного противника – нацистскую Германию. Это они спасли мир от фашизма и своим трудом построили Большую Страну под названием Советский Союз.

Мой герой прошел жизнь через войну в должности сотрудника военной контрразведки «СМЕРШ», сильнейшую контузию, инвалидность, а затем учебу в институте, работу в КБ у таких титанов технической мысли, какими были С. П. Королев, С. А. Лавочкин, Г. Н. Бабакин. Он стоял у истоков ракетостроения, он ковал ракетно-ядерный щит Державы, став лауреатом Ленинской и Государственной премий и многих других правительственных наград. Вот уж действительно, – гений – это неспособность ничего не делать и бессмертный вариант простого человека. Он свою Жизнь сделал сам, опираясь на друзей-товарищей. Он делал то, что должен был сделать, а не то, что мог.

Мгновенно перекрасившиеся в либералов бывшие партийные чиновники и преподаватели всяких «…измов», а также примкнувшие к ним «прихватизаторы», ставшие «олигархами», сегодня пытаются всячески очернить все то, что было в их недавно родной стране. Стране с бесплатной медициной и образованием, сильной армией и продуманной системой государственной безопасности, штабом которой был сегодня ошельмованный на разных уровнях Комитет Государственной Безопасности СССР.

В попытках пригреться у новых кормушек они готовы оболгать весь народ, называя его «совками». Думается, при случае не пощадят такие перевертыши даже родителей и близких родственников. Но, как известно, Родину и Мать не выбирают – она каждому дается судьбой, волей Случая.

Недавно мы отметили 65-ю годовщину со дня образования Главного управления контрразведки «СМЕРШ» – «СМЕРТЬ ШПИОНАМ», структура которого была утверждена Народным комиссаром обороны СССР И. В. Сталиным 27 апреля 1943 года.

Среди сотрудников этого грозного для германского вермахта и нацистских спецслужб органа военной контрразведки меня привлекла судьба сотрудника легендарного авиационно-ракетного конструкторского бюро имени Лавочкина, бывшего военного контрразведчика из легендарного «СМЕРШа» – Олега Генриховича Ивановского.

Кстати, мечта стать летчиком меня привлекала с детства. Я знал все типы самолетов периода войны. Всех создателей гениальных машин – генеральных конструкторов. Занимался авиамоделированием. Увлекался историей авиации. Знаком был с земляком моих родителей трижды Героем Советского Союза И. Н. Кожедубом, удачно провоевавшим всю войну на любимых им самолетах – самолетах Генерального конструктора С. А. Лавочкина – «Ла-5» и «Ла-7». В одну из последних встреч Иван Никитович подарил мне красочную открытку, отражающую один из эпизодов последнего боя над Берлином на «аппарате» Лавочкина.

Именно эти машины представляли гордость страны и грозу для фашистских стервятников в небе. Не случайно они, «краснозвездные ястребки», составляли одну треть истребительного парка ВВС ВС СССР.

Об интересной судьбе Ивановского я слышал давно. Еще проживая в середине 70-х в квартире по улице Лавочкина в доме № 52, я знал, что недалеко от станции метро «Речной вокзал» в Химках находится КБ славного конструктора. Квартиру на этой улице я получил от руководства Главного управления Генштаба по приезде в Москву. Лавочкин, Лавочкин!!! Что это – мистика или случайное совпадение?

И вот вмешался господин случай. Отдел ветеранов Департамента военной контрразведки ФСБ РФ пригласил меня на встречу с бывшим сотрудником «СМЕРШа» Олегом Ивановским!!!

В музее Федерального государственного унитарного предприятия «НПО имени С. А. Лавочкина» по случаю его 70-летнего юбилея нас встретил сухощавый человек в хорошо сидевшем на нем сером костюме. Экскурсовод с голубыми, как мне показалось, не вылинявшими и не потерявшими юношеской свежести и цепкости глазами представился – директор музея Олег Ивановский. На его живом лице играла задорная улыбка. Тихим, спокойным голосом он стал рассказывать о космических экспонатах: луноходах и ракетах-носителях, автоматических станциях «Марс-96» и самолетах «Ла-5» и «Ла-250». Подробно останавливался на зенитно-ракетных комплексах «Беркут» и «Даль», спускаемых аппаратах «Вега-1» и «Венера-9». В разработке большинства их он лично принимал участие.

«Надо же так сохраниться человеку, – подумал я, – отвоевавшему всю войну, получившему серьезное ранение, списанному с военной службы и ставшему выдающимся человеком совсем в другом деле, хотя тоже связанному с защитой Отечества. Наверное, прав классик, сказавший, что в чем бы ни состоял труд, это все равно: он сам по себе служит благословением, когда человек жаждет деятельности. Этот человек всегда трудился, а труд, как известно, подливает масло в лампу жизни. Он мотор жизни».

* * *

О себе и своей деятельности он говорил скупо, больше о своих фронтовых и космических дорогах.

Родился Олег Генрихович 18 января 1922 года в поселке Тайнинка (сейчас платформа «Тайнинская», которую я часто встречаю, проезжая электричкой на дачу), что близ Мытищ. Восемнадцатилетним пареньком был призван в армию. В 1940 году попал в погранвойска. Службу начинал в 92-м пограничном отряде НКВД СССР на Западной Украине в городе Перемышле Дрогобычской области на его 9-й заставе. Она стояла в 20 километрах вниз по реке Сан на север от Перемышля в деревне Михайлувка.

Перемышль известен нашим прадедам, воевавшим здесь в Первую мировую войну. Много русской крови впитала эта галицийская земля.

Вскоре – 12 апреля 1941 года – молодого смышленого пограничника направляют в школу младшего начсостава (МНС) служебного собаководства.

Этот день подарил юноше жизнь и через двадцать один год славу последнего проводника первого космонавта в мире Ю. А. Гагарина. Но все по порядку…

В первый же день войны – 22 июня 1941 года вся до одного пограничника 9-я «михайлувская» застава полегла смертью героев. События выстраивались в роковую судьбу для миллионов граждан Советской России. И опять вмешалась судьба. Контактного, грамотного, спокойного сержанта заметил один из офицеров-особистов. Он и предложил пойти на курсы подготовки сотрудников военной контрразведки.

Олег Генрихович согласился, и после окончания учебы был направлен оперуполномоченным в Кубано-Черноморский 250-й кавалерийский казачий (29-й гвардейский) полк 11-й имени Морозова кавдивизии.

Пришлось городскому пареньку учиться езде верхом на лошади – кавалерист, хоть ты и особист, должен быть всегда в строю и поспевать за теми, кого обслуживаешь, с кем делишь фронтовые будни и рискуешь быть забранным войной…

В паузе между повествованием гида музея я поинтересовался:

– Олег Генрихович, я слышал, что вы были ранены?

– Ну, не совсем так. В бою за небольшой город Валуйки, что на Белгородчине, я получил сильную контузию. Удар!!! Опрокинулось куда-то небо. Стало темно и тихо. И появились разодранные мысли: – Зачем меня убили? Ну, вот и отвоевался. А как не хочется умирать. Как все тихо. Где я? Почему нет боли? Но вскоре сознание вернулось… Рядом лежит сослуживец, у которого на виске я заметил небольшую дырочку, из которой толчками выплескивалась кровь. Я дал себе команду – выползти из сектора неприятельского обстрела. И пополз локтями, не чувствуя ни рук, ни ног, в сторону железнодорожного полотна. Скорее, скорее, – приказывал я сам себе, – ползи под стоявшие разбитые вагоны в надежде спрятаться от пуль за колесными парами…

Спас меня мой ординарец и коновод Николай Горбунов.

Потом были бои за освобождение таких городов Украины, как Коростень и Сарны, Ровно и Дубно, Львов и Перемышль и других, где немцы, упорно сопротивляясь, дрались с особой ожесточенностью и где я потерял много своих фронтовых друзей. Со мной в боях за город Дубно сражался и будущий великий кинорежиссер и артист Станислав Ростоцкий. Он получил там тяжелое ранение и вскоре был эвакуирован в госпиталь…

Вслед за освобождением вышеперечисленных территорий были Венгрия и Чехословакия, а за ними Великая Победа. Разве мог я предположить, что судьба подарит мне жизнь в те страшные, кровавые годы, подарит Победу, в которую верили все мои друзья и до которой страстно хотелось всем дожить – и старым, и молодым?

Говорят, статистики подсчитали, что нам, родившимся в 1920, 1921, 1922 годах, не повезло. Очень многих взяла война. Остались в живых трое из ста. Может быть, это и так. Наверное, очень счастливым может считать себя человек вот из этих самых троих. Да, судьба подарила мне это счастье.

* * *

Олег Ивановский не только дожил до Победы, но и был делегирован единственным представителем «СМЕРШа» в состав сводного полка 2-го Украинского фронта.

– Какое впечатление было от Москвы, какая погода была в тот день, в какой форме шли казаки-кавалеристы на параде? – я засыпал вопросами Олега Генриховича в минуты пауз при переходах из зала в зал музея.

– Начну с погоды – утро было дождливым, но не пасмурным. Создавалось впечатление, что Москва словно оплакивала павших героев. К параду готовилась и сама столица, умывалась, подкрашивалась, ремонтировалась и – шила нам парадное обмундирование. В своем фронтовом – просоленном, обветшалом и вылинявшем на парад не пойдешь!

Нас нарядили в темно-синие черкески, красные казакины, черные каракулевые кубанки. Ко всему этому положены были шашки, шпоры на сапоги, красные суконные башлыки. Кубанцам, терцам – такое же, но только синего цвета, уральцам – белого.

С каким вниманием, с какой любовью встречали нас москвичи! На улицах буквально проходу не давали. И как приятно было оценить их внимание. Когда по утрам, приходя позавтракать в маленькое кафе на углу дома, близ моста, на берегу Яузы, мы в каждой пачке папирос «Казбек», лежащей на столе, находили красивую вкладку с золотистой надписью «Привет победителям», или на пачках «Беломорканала», красными буквами, эти же слова приветствия.

К 8 часам мы вышли на Красную площадь. Сводным полком 2-го Украинского фронта командовал Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский…

Проводив последний сводный батальон, замолк тысячетрубный оркестр. Резкая дробь восьмидесяти барабанов, и две сотни воинов бросают фашистские знамена на землю к подножию Мавзолея…

После парада я прослужил еще год, а потом меня комиссовали. Подвели больные ноги – последствия контузии. Медкомиссия вынесла вердикт: «К службе в органах не годен. Годен для работы в гражданских учреждениях при пониженном рабочем дне без тяжелой физической и умственной нагрузки».

Так закончилась моя служба в органах «СМЕРШ». Да, шпионов мне поймать не удалось, хотя грозить им СМЕРТЬЮ был обязан…

* * *

После окончания Московского энергетического института Олег Генрихович, в результате скитаний при поиске интересной работы, скоро нашел себя, а вернее, его нашли и приняли в одно важное КБ. Так, в письме, датированном 1957 годом, своему однополчанину он написал:

«Ну что еще рассказать тебе? Институт, как я уже писал, успешно закончил и вернулся в наше конструкторское бюро. Его возглавляет замечательный, особенный, энергичнейший и талантливейший человек, с которым мне посчастливилось последние годы познакомиться ближе. Жаль, что не смогу назвать его имени и рассказать о его непростой судьбе. Ты знаешь, этот человек мне очень напомнил образ незабвенного нашего командира Василия Федоровича Симбуховского. (Командира полка, геройски погибшего в конце войны. – А.Т.)

И того, и другого можно было или любить, или ненавидеть… А о своих планах и говорить нечего. Фантастика, и только! Знал бы ты, как я счастлив, что работаю здесь. Могу только намекнуть, что имею самое непосредственное отношение к одному из последних сообщений ТАСС о создании такой машины, какой еще не было в мире…»

Конечно же, речь шла о работе в секретном КБ требовательного и трудолюбивого Главного конструктора ракетостроения Сергея Павловича Королева. А что касается «непосредственного отношения к одному из последних сообщений ТАСС», то Олег Генрихович имел в виду первый советский искусственный Спутник планеты Земля. Кстати, свою лепту, пусть небольшую, в этот космический аппарат внесла и покойная супруга автора этого повествования – технолог одного из смежных КБ, работающих по программе первого спутника – Людмила Григорьевна.

После удачной работы над созданием Спутника № 1 и его запуска для Олега Генриховича начались бессонные ночи, – ответственные испытания в цехах отдельных узлов космического корабля «Восток», предназначенного для полета первого человека в космос.

На вопрос, как работалось в таком большом коллективе КБ и не было ли завистников, так как в то время уже намечалась жесткая конкуренция идей и личностей конструкторов, как пишут сегодня газеты, Олег Ивановский честно ответил:

– Я считаю себя человеком, которому очень повезло в жизни. Мне везло на хороших, порядочных людей, которые участвовали в моей судьбе и на войне, и потом. Но я не искал их. Сводила нас жизнь совершенно случайно. Сколько таких людей, товарищей по фронту, сотрудников в конструкторских бюро, на полигонах, в институтах, были рядом все эти годы! А завистники крутились где-то там наверху, среди прислонившихся к власти. Были случаи, что нездоровая конкуренция, элементарная человеческая слабость в виде зависти мешала большим делам. Но это уже прошлое…

* * *

После встречи в музее ветеран «СМЕРШа» подарил каждому написанную им книгу «Записки офицера «СМЕРШа» (В походах и рейдах Гвардейского кавалерийского полка 1941–1945.) В предисловии, которое могло быть и эпилогом, он написал довольно емко об этапах своей жизни:

«Судьба подарила мне, демобилизованному, ставшему инвалидом, счастье почти пятнадцать лет работать в коллективе, которым руководил Сергей Павлович Королев. Стать вместе со своими сверстниками, вернувшимися с войны, и ветеранами ракетной техники участником создания ракетного щита нашей Родины, первых в мире космических аппаратов, подготовки первого полета человека в космическое пространство, последнему пожать руку Юрию Гагарину уже на старте перед его взлетом в Историю, участвовать в создании первых автоматических межпланетных станций «Луна»…

Потом, уже в течение сорока лет, работать в коллективе, созданном еще до войны замечательным конструктором и ученым авиационной и ракетной техники – Семеном Алексеевичем Лавочкиным. С 1965 года коллектив лавочкинцев возглавил преемник Королева в создании автоматических космических станций Георгий Николаевич Бабакин.

В этой книге я хочу написать о своей юности, о четырех годах войны, о службе в пограничных войсках, о военной контрразведке «СМЕРШ», о которой в последние годы появилось немало мифов».

И действительно, в современной прессе и на ТВ появилось много неправды о военной разведке и контрразведке, армии и ее полководцах и, в частности, – о «СМЕРШе» типа телевизионных фильмов: «Штрафбат», «Сволочи», «Смерть шпионам» и других. Пасквили в отношении армии, опубликованные в «МК», активного деятеля времен «застоя», «перестройки» и ельцинского безвременья Г. Х. Попова вкупе с лаем из английской подворотни некоего неудачника в разведке Резуна (Суворова). По утверждению первого, после штурма Берлина нашими военнослужащими было изнасиловано 100 тысяч (ни больше ни меньше???) немок, и он вносит предложение, чтобы Россия извинилась перед Германией за якобы допущенные ею массовые преступления против немок. Это ли не попытка погреть руки на углях своего Отечества. Видно, короткая память у этого вельможи-демократа.

А «великий знаток истории войны, разведки и контрразведки» предатель Резун (Суворов) вообще пытается очернить все наше прошлое, как будто в нем не было таких людей, как Олег Ивановский и ему подобных. Он даже замахнулся бросить тень на Великого Маршала Войны Г. К. Жукова и других полководцев, пытаясь изобразить их в саркастической форме неучами и глупыми личностями. Все это идет из-за недостатка художественных и фактических средств, пустоты и надуманности, и прежде всего писательского таланта.

«Записки офицера «СМЕРШа» лауреата Ленинской и Государственной премий, конструктора космических аппаратов Олега Ивановского, написанные в пору его достаточной жизненной зрелости, эти наветы начисто опровергают, потому что строки каждой главы делались честным и скромным человеком, видевшим работу военной контрразведки с самых низов. Именно там, в окопах и рейдах, в пору отступления и контратак, бурлила квинтэссенция чекистского ремесла в условиях войны.

В конце встречи в музее КБ имени С. А. Лавочкина ветерану военной контрразведки Олегу Генриховичу Ивановскому от имени Департамента военной контрразведки ФСБ и его ветеранам были вручены памятные подарки.

Такие люди – это наша гордость!

Оперативник… в Политбюро

Багаж почти двухлетнего опыта, наработанного во Львове после окончания Высшей школы КГБ при СМ СССР, был для автора этих строк стартовой площадкой во всей последующей работе в органах военной контрразведки. Если влияние его наставника майора Деева он оценивал как тактическую основу, то уроки первого оперативного начальника отдела генерал-майора Мозгова Николая Кирилловича были стратегической линией не только в службе, но и во всей дальнейшей жизни.

Доклады для оперативных совещаний генерал готовил сам, толково излагая аналитическую фабулу оперативного процесса Особого отдела с успехами и просчетами каждого военного контрразведчика. Он никогда не устраивал подчиненным прилюдных разносов – уважал личность. Был всегда предельно корректен и конкретен в оценке работы того или иного офицера – оперативного работника. Брак в работе называл «лихорадкой навыворот: он начинается жаром, а кончается холодом».

Любил он и образные слова. Так, нерадивых сравнивал с человеком, несущим работу, как дохлую собаку. Запомнился с тех пор его афоризм о болтунах, – меч и огонь менее разрушительны, чем болтливый язык.

Генерал жил в коллективе и коллективом. На регулярно проводимую физподготовку приходил раненько до работы. Со всеми офицерами бегал на равных, разминался и играл в волейбол. Однажды во время игры один из перворазрядников-волейболистов при туше попал генералу прямо в лицо. Удар был такой силы, что тот еле устоял на ногах, брызнули слезы и, наверное, посыпались искры из глаз. Но он достойно отыграл игровое время и даже намека не сделал обидчику.

Как-то генерал Мозгов пригласил автора в кабинет и, положив руку на плечо, по-отцовски тепло спросил:

– Ну, как, сынок, служится? Слыхал, слыхал, что вписался в коллектив. Молодец!

А я вот не молодец – квартиры пока тебе не могу дать. А какова же служба без собственной крыши?! Трудно небось с лейтенантской зарплатой? И заначку не отложишь. Мне о твоей квартирной проблеме говорил начальник первого сектора полковник Зотов. Да и наш кадровик напоминал – полковник Забродин.

– Ничего, товарищ генерал. Пока терпимо, крыша над головой есть, – дождь не льет, – искренне ответил я.

– Мне нравится твой ответ. Мужской он, взрослый. Однако есть вариант, – пришла разнарядка в Венгрию. Поедешь? Там чекистская практика приближена к боевой. Да и материально полегче, – продолжал разговор Николай Кириллович.

Я дал согласие и в последующем не жалел.

Подробно эти годы описаны автором в книге «Оборотни из военной разведки».

* * *

Прошло два десятка лет после той беседы во Львове с Николаем Кирилловичем. Я уже работал в центральном аппарате военной контрразведки и узнал, что Мозгов недавно переехал в Москву после ухода на пенсию. В конце 80-х мы встретились на юбилейном вечере в честь очередного Дня Победы в клубе им. Дзержинского.

Я сразу же узнал его по приятному прищуру все еще живых, не подернутых возрастной усталостью глаз, всегда смело глядевших на собеседника.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – привычно по-военному обратился я к нему.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – заулыбался Мозгов.

– Вы меня узнали?

– Что-то есть. Осталось в памяти, – не Львов ли?

– Так точно!

– Ну, вот видишь, у старика нет склероза.

Я назвал свою фамилию, приоткрыв обстоятельства отъезда в Южную группу войск, и с гордостью рассказал, где и на какой должности служу на Лубянке.

– Молодец, прикарпатцы не подводят. Я знаю, что тут служат наши воспитанники генерал-майор Кириллов Василий Афанасьевич, полковник Магаляс Анатолий Федорович и другие.

– Мы с Анатолием в одном отделе – в первом!

Потом я стал встречаться с генералом чаще: то в клубе, то в Совете ветеранов. Бывший подчиненный рассказывал своему наставнику об успехах своего подразделения по линии выявления вражеской агентуры, творческих планах, проблемах современного чекистского ремесла в период горбачевской перестройки.

Однажды я приехал в Совет ветеранов. В комнате Совета ветеранов ВКР, она же была нам словно зал Боевой Славы, сидел генерал Мозгов, внимательно читавший газету.

– Здравствуйте, Николай Кириллович!

– Привет, привет, земляк! – он привстал со стула и протянул теплую с еще сильным рукопожатием кисть.

Говорили долго. Именно на этой встрече я узнал тайну, которая меня мучила все эти годы.

* * *

– …Вот так я распрощался с флотом и стал сухопутным генералом, – заметил генерал, подводя итог захватывающему повествованию об истории хрущевского мордования армии и флота. Но об этом потом.

Автор понимал, что Мозгов, обладатель огромного чекистского опыта, не мог не написать о «суровой школе воспитания» в годы войны, у которой был персональный учитель – фронтовая действительность. Был в этой школе и главный предмет, как говорил генерал, суть которого выражалась так: «Умереть за Родину – нехитрая штука. Надо жить и побеждать».

На очередной встрече я, зная, что Николай Кириллович участвовал в операциях по обезвреживанию войск от германской агентуры на полуострове Ханко, куда был назначен на должность заместителя начальника контрразведки стрелковой бригады, задал ему вопрос по этому этапу службы.

– Я вкратце об этом писал в статье «Тревожные дни Ханко» в сборнике «Чекисты Балтики». На книгу не хватило ни своего духу, ни интереса у коллег и тем более у издателей. Ну, что могу сказать, было предгрозовое время. В апреле 1940 года я прибыл на полуостров Ханко ледоколом «Ермак». Меня сразу же принял непосредственный руководитель – начальник Особого отдела военно-морской базы (ВМБ) полковой комиссар Я. А. Кривошеев. Ему я доложил свой план действий. Не успел развернуться в бригаде, как в августе был назначен начальником отделения Особого отдела ВМБ Ханко.

Однажды в беседе со мной Кривошеев заметил, что Центр информировал его о том, что противник осведомлен о численности личного состава базы и расположении боевых средств.

– Надо искать всем вместе канал утечки этой информации. Без «крота» тут не обошлось, – заметил начальник. Чекисты хорошо знают, что означает такой сигнал, где-то рядом скрывается и вершит свое черное дело враг в личине оборотня.

– Я сразу же собрал офицеров, – поведал Мозгов, – и поставил задачу по поиску источника утечки секретных сведений. Вскоре один из оперативных работников доложил материалы о финансисте железнодорожной батареи неком Беркачеве. Суть их сводилась к тому, что финансист проявлял повышенный интерес к сведениям вне поля его компетенции.

В ходе дальнейшего изучения личности выяснилось, что Беркачев длительное время жил в Германии после пленения немцами в Первую мировую войну. Потом переехал в Советский Союз, – натурализовался, получив советское гражданство. В последний предвоенный отпуск он посетил в Москве некоторых возвращенцев из Германии. Отдельные из них вели себя подозрительно и изучались чекистами столицы.

В марте 1941 года он вернулся из отпуска и стал активно заниматься сбором секретных материалов. Об этом стала сигнализировать агентура. Я принял решение провести оперативный эксперимент. Когда финансист находился на докладе у командира части, из штаба базы ему «доставили важный пакет». Хозяин кабинета вскрыл его и начал читать. Как раз в этот момент он был «срочно вызван» к начальнику штаба базы.

– Будьте любезны, подождите меня, я скоро вернусь, – сказал командир и застучал сапогами по длинному коридору.

Как только офицер вышел, Беркачев бросился к столу и стал быстро выписывать секретные данные. Зарисовал немало он тогда. На этом и поймался.

На следствии он признался, что был завербован Абвером в период проживания в Германии и выведен в СССР в качестве резидента немецкой разведки. При обыске на квартире мы обнаружили массу материалов, изобличающих его как агента фашистской спецслужбы…

* * *

– А где вас застала война? – поинтересовался я.

– В Сочи… я там отдыхал, вернее, только что прибыл в санаторий, и тут же пришлось собирать чемодан, чтобы добраться до Ханко.

Фашисты на нашем участке фронта наступательных операций не проводили, опасаясь мощи нашей обороны, но методически вели артобстрел полуострова. Это был настоящий ад для личного состава. Ежедневно немцы выпускали от 6 до 8 тысяч снарядов и мин. Обстрел велся, как правило, ночью с соседних островов. Поэтому командование гарнизона решило отвоевать их у гитлеровцев. В ходе десантной операции мы захватили острова Хорсет, Вальтерхольм и еще несколько.

Это были наши первые победы тяжелейшего 1941 года. Но на ханковцев усиливалось психологическое давление – начался массовый сброс листовок. А еще гитлеровцы осмелели, почувствовав, что у нас на исходе боеприпасы и продовольствие.

Вскоре пришел секретный приказ командующего Ленинградским фронтом о проведении эвакуации более чем десятитысячного гарнизона. Все нужно было делать незаметно от противника: уничтожать неподъемную технику и сооружения, перекрывать вероятные каналы утечки информации к противнику и исключить возможность пленения неприятелем наших воинов или перехода на сторону врага неустойчивых лиц.

– За этот период обороны Ханко были ли случаи разоблачения вражеской агентуры?

– Конечно, вот один из эпизодов. В начале ноября 1941 года недалеко от сухопутной границы моряками был задержан мужчина в штатском. Он представился лейтенантом Красной Армии, попавшим в плен и бежавшим из лагеря, расположенного в Финляндии. В котомке, висевшей у него на плече, мы обнаружили несколько картофелин, брюкву и морковь и еще какие-то овощи, сейчас уже не помню. Первое, что бросилось в глаза, это его розовощекость, упитанность и подозрительная чистота рук, которые явно не свидетельствовали о рытье овощей в земле. Под ухоженными ногтями не было видно следов грязи. Это сразу же насторожило нас, однако мы сделали вид, что полностью поверили его показаниям.

На следующий день я попросил повторить все то, что он говорил на предыдущем допросе. На сей раз, как и предполагал, его показания существенно отличались от первых объяснений. Появилась сплошная путаница.

Подвела память шпиона, – и на этом он и попался.

Назвавший себя лейтенантом Ивановым оказался агентом Абвера, заброшенным на полуостров с целью ведения разведки. Вскоре мы его переправили в Особый отдел Ленинградского фронта.

* * *

– Вы говорили о том, что гарнизон готовился к эвакуации с полуострова Ханко путем погрузки личного состава на корабли. А что сделали с имуществом, боевой техникой, ведь всего того, что нельзя было вывезти и оставлять врагу, было много?

– На все объекты, подлежащие уничтожению, завозилась взрывчатка. Чтобы не вызвать у немцев подозрений, подрыв машин, оборудования и сооружений производился так: свозились, например, автомашины в определенное место, закладывались фугасы и горючие материалы. Когда противник начинал артобстрел, производился подрыв. Фрицы, наверное, ликовали по поводу «меткой» стрельбы. В день погрузки личного состава на корабли я увидел в гавани, как затапливали танки, паровозы, вагоны.

– Как же можно было затопить такую громаду, – ну хотя бы паровоз?

– Довольно просто. Подводили рельсовое полотно к самому краю пирса или крутого берега. Паровоз сталкивал вагоны и платформы с танками и автотранспортом в воду, а потом и сам «прыгал» туда же. Уничтожали даже артиллерийские батареи. В стволы орудий засыпали песок, а затем производили выстрел…

Грустно было смотреть на все это. Вот так мы покидали ВМБ на Ханко. О том, что оборонцы ушли, фашисты узнали только на следующий день, когда наши корабли уже достигли Кронштадта.

* * *

– Николай Кириллович, что вы можете вспомнить наиболее яркого из чекистских будней вашей службы в Прибалтике? Там ведь оперативная обстановка даже после войны была не из легких, – поинтересовался я у прославленного оперативника.

– Осенью 1944 года наши войска освободили Таллин. За время трехлетнего пребывания в Прибалтике Абвер создал широко разветвленную разведывательную сеть. Агентуры насадил, как картошки в огороде. После отступления фашистов она осталась в подполье. Для борьбы с нею в эстонскую столицу прибыла оперативная группа, состоящая из контрразведчиков Балтфлота во главе с генералом Виноградовым.

– Вы тоже находились в составе этой группы?

– И да, и нет… Дело в том, что я остался до особого распоряжения в Ленинграде с бумагами архива и картой с обозначением мест пребывания вражеских резидентур, явочных квартир, разведшкол, почтовых ящиков, донесений и прочее, что имело отношение к разведцентру Абвера «Норд – Поль». Эти документы я выучил почти наизусть.

– А когда вы приехали в Таллин? Вас вызвали по конкретному делу или в общем порядке – для усиления?

– Я анализировал работу одного нашего источника, эстонца Каспера – радиста разведывательного отдела КБФ, переправленного еще в 1941 году за линию фронта. Первая радиограмма звучала от него обнадеживающе: «Приступил к исполнению…»

В ней давались оперативно значимые данные, но потом связь оборвалась. Одно время мы считали, что радист погиб, однако через некоторое время рация Каспера вновь ожила в эфире, но, к нашему удивлению, она работала на другой волне. Некто «Реннер» передавал донесение в «Норд – Поль», что сразу же насторожило армейских чекистов, так как, по данным наших оперативников, почерк работы радиста был идентичен с работой бывшего нашего источника.

С целью установления Каспера мы размножили его фотографию, срочно сообщили одному из наших зафронтовых агентов в Таллине адреса вероятного проживания разыскиваемого и попросили в случае установления объекта выяснить его поведение.

Вскоре агент уже докладывал, что Каспер после приземления на парашюте со всей экипировкой явился в немецкую полицию и рассказал, кто он и что собирался делать на оккупированной немцами территории, то есть предал нас с потрохами, как говорится.

Через некоторое время пришло второе сообщение, в котором говорилось, что Каспер находится в Кенигсбергской разведшколе и изменил Родине. Все стало на свои места…

В Таллин я приехал по вызову генерала Виноградова. Он встретил меня словами: «Обстановка тут сейчас сложная. Паутину Абвер свил основательную – Канарис постарался. Командующий флотом торопит нас активнее действовать. Надо серьезно разбираться. Бери в подчинение две оперативные группы и действуй».

– А как же с материалами на Каспера?

– Досье на предателя я привез с собой и доложил Виноградову. Но он меня ошарашил, – его сотрудники задержали какого-то эстонца по имени Каспер, и поэтому надо было срочно сверить мои материалы с теми, что были у тамошних сотрудников.

– А кто он был по специальности?

– Высокообразованный юрист, хорошо знавший психологию. На встречах с чекистами юлил, умело обходя «подводные камни» перекрестных допросов. Спасала его на первых порах великолепная память, но память – это медная доска, как говорится, покрытая буквами, которые время постепенно стирает и сглаживает.

Через оперативные возможности мы вскоре вышли на конспиративную квартиру Ханса Каспера. Провели обыск и обнаружили необходимые улики: оружие, нашу рацию, деньги, фиктивные документы с фотографиями Каспера в советской форме, инструкции по организации диверсий на военно-морских объектах. После этого Каспер замолчал. Пришлось выложить последний козырь, – на допрос вызвали младшего брата.

– А что за козырь, кроме перечисленных улик, был у вас на него? Разве не козырь обнаруженная наша радиостанция?

– Дело в том, что в одном покинутом особняке мы обнаружили… картотеку таллинской тайной полиции. Среди завербованных лиц значился и младший брат предателя. Но он не стал выполнять преступные поручения. Старший брат-изменник об этом не знал.

Допрос Касперов я провел в форме общей беседы. Говорили долго – до полуночи. В конце концов, Ханс сознался…

* * *

– А как же решилась судьба младшего брата?

– Тут целая история вышла. Многие мои коллеги требовали суда и над ним, но я добился освобождения его по закону. У нас ведь не было никаких материалов о его преступной деятельности. Прокуратура с моими доводами согласилась, а что касается старшего, то было вскрыто следующее…

Появился он в Таллине весной 1944 года после окончания немецкой разведшколы с конкретной задачей, – с приходом советских войск в Эстонию снова внедриться в ряды агентуры военной контрразведки КБФ. Ему вменялось в обязанность работать на немцев силой резидентуры из четырнадцати агентов по сбору шпионской информации и совершению террористических актов и диверсий на транспорте.

Получив от Каспера адреса явочных квартир, я направил на одну из них двух оперативников. Засада дала свои результаты. Были задержаны три агента с собранными материалами для передачи Абверу…

Всего по делу Каспера мы арестовали двадцать пять агентов фашистской разведки и двадцать четыре объявили в розыск. При задержании, кроме радиостанций, у них изъяли два ручных пулемета, девятнадцать автоматов, семнадцать винтовок, сто семьдесят гранат, несколько десятков пистолетов разных систем, советские ордена и медали, фиктивные документы и другую шпионско-бандитскую экипировку.

Среди агентов Абвера попался даже пастор из местечка Раквер. Его выдал нам Каспер. Начали, как говорится, «колоть служителя неба», – задавать «неуютные» для него вопросы. Он мне, помню до сих пор, елейным голоском тоже задал вопрос:

«Сын мой, зачем вы похитили меня, от моей паствы забрали?»

Пришлось ему выложить карты своей осведомленности о его неблагородных делишках перед государством и паствой: агент Абвера и элементарный вор, обворовавший свою кирху перед приходом наших войск.

Он все серебро собора похитил. Конечно, арест «святого человека» без объяснений мог вызвать недовольство населения. И вот тогда с санкции начальства мы привезли пастора в Реквере. В присутствии прихожан, собранных с помощью местных властей, пастор показал место в своем огороде, где зарыл похищенную серебряную утварь кирхи.

Паства, естественно, начала возмущаться, так как недавно с этим же пастором искала похищенное имущество кирхи. Простые граждане после этого стали охотнее рассказывать о конкретных фактах сотрудничества духовного наставника с гитлеровцами. Помню, одна пожилая эстонка плюнула под ноги пастору и бросила с вызовом:

– За грех он ответит перед богом, а за предательство пусть его покарает народная власть.

Шпион получил по заслугам. Нельзя забывать, что это был уже 1945 год – год нашей Светлой Победы!

* * *

– Скажите, Николай Кириллович, а с лесными братьями в Эстонии приходилось воевать?

– А как же без них – они же были не столько националистами, сколько немецкими прислужниками. Поэтому розыск абверовской агентуры в ближайшем окружении Таллинской военно-морской базы и в других районах балтийского побережья позволил своевременно пресечь шпионско-диверсионные намерения противника. Время было неспокойное. Не выявленный, затаившийся враг мог в любой момент заявить о себе взрывом, убийством, выуженными секретами.

Помню, в обнаруженном нами документе «Распоряжение № 2» так называемого «Эстонского национального комитета», в полном составе бежавшего в Швецию, прямо указывалось, что кто не успеет эвакуироваться, должен скрываться от представителей советской власти. Комитет призывал организовывать в тылу наших войск «лесных братьев» и вступать в прямые контакты с такой эстонской крайне националистической организацией, как «Самозащита».

Помимо этого через агентуру стало известно, что члены эстонской полувоенной фашистской организации «Омакайтсе» по указанию офицеров Абвера заблаговременно готовили шпионско-диверсионные и террористические банды эстонской «самозащиты». Для этой цели они устраивали в лесах схроны, землянки, склады с продовольствием, радиосредствами, оружием, боеприпасами, одеждой и поддельными документами.

Однажды к чекистам поступил сигнал от доверенного лица из числа эстонцев о месте нахождения крупной и активно действующей банды «защитников» во главе с ярым националистом Энбауманом. В ходе чекистско-войсковой операции, проведенной под городом Пярну, банда частично была пленена, а частично уничтожена. Спасая свою шкуру, сдался и главарь банды. На допросе он сообщил, что, со слов одного из руководителей «Омайкайтсе», ему известно, что в районе Таллина работает агент «Ойнас». С его слов – это очень красивая молодая особа, дочь какого-то крупного чиновника из правительства буржуазной Эстонии. Местные органы ориентировкой информировали об этом Отдел контрразведки «СМЕРШа» КБФ. Возглавлял его тогда генерал Виноградов Валентин Васильевич.

– Вызвал меня генерал. Прочел текст ориентировки и дал недельный срок разработать план розыскных мероприятий. Я сначала замялся, – работы по другим делам было невпроворот. А он прямо так и сказал, – вы уже капитан 2-го ранга, опытный розыскник, вам и карты в руки. Кто если не вы и ваши сыскари?

И началось… Стали поднимать архивы Таллина по чинам буржуазного правительства Эстонии. Устанавливать места их жительства, проводить осторожно беседы с соседями под различными предлогами с использованием наших проверенных негласных источников. Работа была проделана большая, но результат долгое время оставался нулевой. Я даже было занервничал. И вот однажды хмурым дождливым вечером зашел один из моих работников – капитан Валентин Павлович Амплеев, и протянул мне исписанный лист бумаги. Я недоуменно спросил его, – что это? А он мне и говорит, – эта справка имеет прямое отношение к тому объекту, которого мы ищем. И стал рассказывать, что под видом поиска квартиры для семьи он познакомился с одной эстонкой – пожилой женщиной Хильдой Сепп, сын которой воюет на фронте в рядах Советской Армии. Но так как ее домик был небольшой, она предложила посмотреть рядом стоящие дома. За чашкой чая разговорилась. Привела пример, что пустует соседний дом, в котором проживала семья Грюнвильдов. Глава семейства якобы работал до войны в каком-то правительственном учреждении. Жена у него была домохозяйка. В их семье были две дочери – старшая Альма и младшая Эдита. Альма – девица лет двадцати была очень красивая. За ней табуном ходили молодые парни. А еще она любила носить полувоенную мужскую одежду и поддерживала знакомство с членами «Омакайтсе».

– Где сейчас семья? – спросил я.

А она мне отвечает: «Со слов Хильды, перед наступлением наших войск Грюнвильды поспешно выехали в Швецию».

Я неожиданно взорвался, и бросил фразу – так на хрена тогда ты мне морочишь голову? А потом остыл и подумал: «Может, Альма специально распространяет слухи о выезде всей семьи за границу?» Оперработнику я дал задание осторожно через нашу агентуру и Хильду собрать максимум данных на сестер. Через двое суток Валентин принес важную информацию. Оказалось, что Хильда слышала от соседей, что сестры Грюнвильды не только не уехали в Швецию, а стали иногда появляться в своем доме.

Собранные первичные материалы я доложил справкой начальнику Особого отдела Флота. Виноградова заинтересовали наши материалы, и он взял дело розыска под личный контроль…

Через несколько дней радиопеленгаторные средства МГБ Эстонской ССР и Разведотдела Флота одновременно зафиксировали работу неизвестного радиопередатчика из района Мюстамаэ – района нахождения дома Грюнвильдов. Мои работники «вцепились» в это известие, и я с разрешения Виноградова решил приблизить к объекту наших радиопеленгаторщиков, поселив их под видом вернувшихся из эвакуации в соседнем доме. Но шли дни за днями. Сестры, в том числе и вероятная «Ойнас», вели затворнический образ жизни. И вот однажды наружное наблюдение зафиксировало выход поздним вечером Альмы в магазин. Девушка явно проверялась. Возле магазина он встретилась с молодым человеком, передавшим ей какой-то пакет. Она его спрятала под кофту и, ничего не купив в магазине, поспешила домой. А вот из-за оплошности «наружки» молодой человек был потерян.

Но в ту же ночь, под самое утро, в эфире снова появился неизвестный передатчик, передавший шифрованный текст. Пеленгаторщики засекли передачу и с большой степенью достоверности указали на дом, где проживали сестры…

На совещании у генерала я доложил свои соображения по дальнейшему ходу разработки по делу на «Ойнас», суть которой сводилась к тому, чтобы не арестовывать молодую девушку, а разубедить ее в пагубности подобных действий, а потом привлечь на свою сторону. Виноградов санкционировал такой финал розыска, но предупредил, что головой отвечаю за последствия. Поэтому я решил сам выйти на нее…

Вот как описал этот эпизод сослуживец Мозгова чекист А. К. Соловьев в книге «Шпионское досье «Бакалавра» в главе «Лесная фея».

«…На настойчивый звонок капитана 2-го ранга дверь открыла молодая красавица-эстонка в легком шелковом платье, эффектно подчеркивавшим ее стройную женскую фигуру.

Симпатичный, в белоснежной сорочке с орденскими планками на отглаженной морской тужурке и золотыми шевронами на рукавах, Мозгов приложил руку к козырьку фуражки и с мягкой, обворожительной улыбкой проговорил:

– Разрешите, хозяюшка?

Обезоруженная и приветливой улыбкой на молодом красивом лице моряка, и его дружелюбной просьбой, она кивнула головой, пригласила войти:

– Заходите, пожалуйста… Всегда рада, – она чуть улыбнулась, – видеть у себя столь элегантного морского офицера.

Гость снял фуражку, махнул расческой русые кудри и вошел в небольшой холл. Испросив разрешения, опустился в мягкое кресло, пробежал глазами эстампы и статуэтки, остановил взгляд на хозяйке и не удержался от искреннего вздоха:

– Где мои двадцать лет…

Девица взаимно улыбнулась:

– По-моему, вам чуточку только на 2–3 годика больше.

– К сожалению… Скоро к тридцати подберусь… Знаете. Война отнимает самые счастливые годы молодости.

– Да, не говорите, – поддержала хозяйка, ожидая, что моряк объяснит причины своего визита. Вначале ей показалось, что пришел очередной воздыхатель… Но во взгляде моряка она заметила какую-то строгость, тут же тревожно завладевшую ее неспокойными нервами… Но гость не стал долго держать хозяйку в неведении. Вежливо уточнив, что она проживает с младшей сестрой, только что уехавшей на неделю к тетке в город Кохтла-Ярве, он спокойно проговорил:

– Альма Юлиусовна, прошу не пугаться. Я из флотской контрразведки. Вот мое служебное удостоверение… У нас есть серьезные доказательства вашей враждебной деятельности и все основания к насильственному задержанию, к аресту и преданию вас суду Военного трибунала. Не пытайтесь оспаривать мои слова, не усложняйте ситуацию… Я могу добавить, что нам известен и ваш псевдоним «Ойнас», и еще многое другое. Однако, учитывая вашу молодость… Мы пришли к решению не арестовывать вас, а всемерно помочь вам искупить свою вину… помочь пресечь шпионско-диверсионную деятельность фашистской агентуры против Советской Армии и Военно-морских сил, против вашего эстонского народа…»

– И какая реакция была у девушки? – спросил я у Николая Кирилловича.

– Она побледнела, руки задрожали… Помню, как сейчас, она сидела, как завороженная, не меняя позы. А потом спросила о санкциях в отношении сестры, заявив, что Эдита ничего не знала о ее деятельности. Потом зашел один из оперработников и застенографировал ее признательные показания.

«Ойнас» подробно рассказала об обстоятельствах ее вербовки, задании «на оседание» в Таллине, инструкциях по сбору секретных сведений по Флоту. Она выдала портативную радиостанцию, шифровальные документы и графики радиообмена с разведцентром в Швеции, назвала явки известных ей «лесных братьев».

С учетом чистосердечного признания в дальнейшем она активно использовалась в опознании абверовской агентуры.

* * *

На этом беседа об Альме Грюнвильд закончилась. Но мне хотелось из первых уст услышать повествование о борьбе этого честного и мужественного чекиста за отстаивание истины в ошибочном решении, принятом хрущевскими головотяпами в отношении Балтфлота. Я знал эту историю в разной интерпретации из других источников.

Кстати, Кремль тогда приказал резать корабли и самолеты без оценки последствий в состоянии боеготовности этого водного форпоста, стоящего на западных рубежах страны.

Н. К. Мозгов не убоялся ни непосредственного начальства из Лубянки, ни высших руководителей Министерства обороны СССР, ни самого Хрущева, и на заседании Политбюро КПСС доложил то, что было на самом деле на флоте и о тех последствиях, которые могли наступить, если была бы выполнена «дурь сверху». Перед нею спасовали многие флотоводцы, а он добился своего…

Я несколько раз в беседах при встречах подводил генерала к этой теме, но тот всякий раз отнекивался, называя свой поступок не геройством, а элементарным рядовым действием чекиста, противостоящего трусости и разгильдяйству.

Но однажды, это было тоже в Совете ветеранов военной контрразведки, в конце 90-х годов, накануне своей кончины он вдруг разговорился.

– А начиналось все так, – пояснил генерал. – Я был начальником контрразведки Балтфлота. Когда на мое имя стали сыпаться, как снег на голову, аналитические справки, рапорта, докладные записки от оперсостава и моряков о резком снижении боеготовности флотской инфраструктуры в результате непродуманных сокращений, я стал задумываться над «разумным процессом». И через несколько недель, когда «созрел», решил подготовить обобщенную справку на имя Председателя КГБ Шелепина.

– А как же ваш непосредственный начальник военной контрразведки, что он остался в стороне, в неведении?

– Генералу Гуськову я не решился посылать документ. Он мне несколько раз намекал, что кнутом обуха не перешибешь. Поэтому я не уверен был в его смелости, хотя нужно признать, что такой шаг был рискованным – как-никак я шагал через голову московского непосредственного начальства.

Но прежде, чем отсылать документ в Москву, я его показал командующему Балтийским флотом и первому секретарю Калининградского обкома партии – члену Военного совета. Они внимательно прочли мою докладную записку и пожелали успеха в нужном начинании: не отговаривали и не выказывали поддержки в случае потребности. К сожалению, эти люди были слепыми рабами навязанных сверху директив – боялись за свои высокие должности.

– Документ вы отправили в Москву сразу после этого разговора или еще накапливали материал?

– Сразу, так как там было полно доводов в защиту на-ше-го флота, – он умышленно растянул последнее местоимение, словно подчеркивая гордость и справедливость того, что им было сделано несколько десятилетий назад.

– А потом? – поторопил автор его с ответом.

– А потом включился счетчик времени, и я стал считать дни в ожидании звонка из столицы.

– И все же непонятна трусливая позиция командующего Балтфлотом, – вам пожелал успеха, а сам в кусты.

– Если честно, я не сильно и переубеждал двоих. Никакие рассуждения не в состоянии указать человеку путь, по которому он не хочет идти. Люди не хотят думать, перестают размышлять, когда за них кто-то делает эту работу. Я же был раскован в своих раздумьях, потому что их базой были объективные материалы широкого круга оперативного состава, прекрасно знающего обстановку в курируемых им частях. По-моему, а я такого мнения придерживался всегда, мы истинно свободны тогда, когда сохраняем способность рассуждать самостоятельно…

* * *

Время бежало быстро, потому что Николай Кириллович рассказывал настолько интересно, что хотелось его слушать и слушать. Помогал диктофон.

Со слов Мозгова через неделю раздался звонок по «ВЧ».

– Я поднял трубку и услышал голос Шелепина, сообщивший, что получил докладную записку. Он поинтересовался, все ли правильно в ней. Ответ мой был краток: я лично отвечаю за каждую букву, за каждый факт, потому что любой из них выверен через несколько источников.

Председатель КГБ тут же сообщил, что в таком случае он направляет документ в Политбюро, а мне приказал быть готовым по вызову прибыть в Москву.

Через неделю по звонку я и командующий флотом А. Е. Орел вылетели в столицу.

Поселились в престижной гостинице «Метрополь». Не успели еще разместиться, как последовал телефонный звонок от начальника Главного Морского штаба, приказавшего нам с командующим прибыть к нему. Я понял задумку, – ожидается психологический накат, моральная торпедная атака. Так оно и вышло.

В Штаб с Орлом шли молча. Командующий совсем не соответствовал своей фамилии. Он скорее походил на мокрую курицу или проштрафившегося пацана, который разбил мячом соседское окно.

– Зачем ты затеял всю эту возню? Зачем? Сколько драгоценного времени она отняла у нас, я не говорю уже о нервах, вообще о потерянном здоровье. Тебе легко… а с меня три шкуры сдерут, – бубнил под нос потеющий командующий флотом, тяжело переставляя налитые словно свинцом ноги.

– Мне тоже неприятно докладывать вашему непосредственному начальнику, – ответил я ему. – Давайте вместе переубеждать начштаба, – чего бояться?

Нет, не проронил Орел ни слова в защиту разумных посылок докладной записки. Больше того, в беседе со вторым лицом в ВМФ СССР он свернулся ежиком, вобрав голову в плечи. Мне пришлось одному отстаивать точку зрения о снижении боеготовности флота.

Начштаба упирался рогом, не соглашался с доводами, а потом рявкнул, – ну, что, товарищ Мозгов, выходит контрразведчики лучше знают обстановку на флоте, чем флотоводцы? Вы много на себя берете! Вы что, подвергаете сомнению правильность решения Инстанции и самого Никиты Сергеевича!

Я ему ответил так, – первый секретарь не мог дойти до такой глупости, чтобы отдать распоряжение на уничтожение тех средств, которые могут не один год послужить Родине и флоту.

И тут хозяин кабинета взорвался:

«Значит, вы считаете, что Главком и я растиражировали эту глупость?»

Я спокойно заметил, что вот с этой глупостью на Политбюро и разберемся.

Начштаба после моих слов резко поднялся с кресла и, сделав вид, что говорить уже не о чем, практически мне указал на дверь, а Орлу приказал остаться…

* * *

У меня было свободное время, и я отправился в морской отдел военной контрразведки на Лубянку. Встретил меня его начальник капитан 1-го ранга Шилин, который своего курирующего поддерживал в этом начинании. Увиделся я и с генералом Гуськовым – начальником военной контрразведки. Беседы не получилась, а потому она была недолгой.

Он с первых слов открыто дистанцировался от возникшей ситуации и заявил мне, что в период заседания Политбюро его не будет в Москве, так как запланировал выехать на подведение итогов работы в один из военных округов. Мне стало ясно, что Гуськов оберегает свое реноме, оставляя за собой право и свободу сделать соответствующие оргвыводы…

На следующий день меня ждала, как я предполагал, чиновничья голгофа. Я пораньше отправился на Старую площадь. Заседание проходило в кабинете члена партийного ареопага Фрола Романовича Козлова. Пройдя через КПП, я вскоре оказался в просторном кабинете члена Политбюро.

Примостившись в кресле, я решил понаблюдать за небожителями. Скоро стали прибывать министры, начальники главков, крупные военные деятели, среди которых я увидел Маршала Советского Союза, министра обороны СССР Малиновского и Главкома ВМФ Адмирала флота Горшкова.

Министр обороны прошел в зал заседания с гордо поднятой головой, ни на кого не глядя и ни с кем не поздоровавшись. Главком скользнул по мне безразличным, даже я бы сказал, колючим взглядом и, тоже не поздоровавшись, хотя мы друг друга знали, проследовал за своим начальником. Как только большое начальство расселось, Козлов обратился ко мне и предложил место за общим столом, а затем объявил повестку заседания и дал мне всего десять минут на доклад.

Я встал, волнение сразу же подавил и принялся излагать основные тезисы докладной записки…

* * *

Малиновский глядел на меня сурово. Сдвинутые к переносице густые черные брови делали лицо маршала неподвижным. Создавалось впечатление, что он специально надувается, а потому краснеет. Как только я задевал за «живое», он бросал подбородок вниз и колючим, холодным взглядом прыгал по неприятным доводам копии ненавистной ему записки, лежащей прямо перед ним на столе.

Прошло несколько минут, и Малиновский, пользуясь своим положением, бестактно оборвал меня:

«Я считаю, что товарищ Мозгов взялся за дело, о котором имеет весьма смутное представление. Какой из него моряк? Он флота-то не знает, а рассуждает тут, понимаешь, как флотоводец».

Козлов сделал замечание маршалу и жестом руки осадил нарушителя регламента. Тогда и я пошел в наступление и заявил министру, что Балтфлоту я отдал более двадцати лет службы в разных ипостасях, правда, не строевых, а контрразведывательных.

Оберегая государственные секреты флота и оказывая командованию повседневную помощь в деле повышения боеготовности, дисциплины и уставного порядка, военные чекисты досконально знают флот, его техническое состояние, вооружение и боевую выучку личного состава.

Неужели вы считаете, что я бы пришел сюда с сырой информацией и забивал бы вам голову чепухой? Эти данные не один раз перепроверены не только оперативниками, но и в первую очередь флотскими офицерами, по-серьезному относящимися к результатам оргмероприятий – так называлась затея Кремля.

Малиновский бросил недовольный взгляд на Горшкова, который по-черепашьи тут же втянул крупную голову на короткой шее в плечи, отчего сделался, как мне тогда показалось, каким-то жалким и не соответствующим такой высокой должности.

А я продолжил доклад. Помнится, говорил, что если не остановить эти варварские оргмероприятия, не принять неотложные меры к скорейшей модернизации флота, к оснащению его новейшими классами надводных и подводных кораблей, к укреплению, а не уничтожению береговой обороны, – флот как могучий и надежный страж наших западных морских границ погибнет!..

* * *

Слушая его воспоминания, я подумал, какие пророчества говорил контрразведчик на том далеком заседании Политбюро и к чему головотяпы пришли сегодня, практически развалив все и вся на Балтийском флоте, лишив его основных мест базирования и заколотив «петровское окно» в Европу.

Ельцинские амбиции обернулись катастрофой для флота с большей масштабностью, чем хрущевский волюнтаризм. Не нашлось, к сожалению, ни в КГБ, ни в армии, ни в среде кремлевских функционеров мозговых или ему подобных…

– Я закончил свое выступление, – продолжал Николай Кириллович, – ровно через десять минут. Некоторое время в кабинете повисла предгрозовая тишина. Первым взорвал ее Горшков. Он заявил, что я якобы в рядовой бумаге раскрыл секретнейшие сведения о флоте, что является уже даже не военной тайной, а государственной.

Тогда я ему ответил, что записку писал я лично. Ее печатала машинистка отдела в моем присутствии, член партии с 1920 года. Конвертировал документ тоже я. А что касается адресата, то, согласитесь, что Председатель КГБ имеет право на знание секретов, которые охраняют его подчиненные.

Горшков побледнел от услышанного отпора, скривился в недовольной усмешке, засуетился и стал нервно перелистывать копию докладной записки.

Затем член Политбюро Ф. Р. Козлов дал слово командующему Балтфлота адмиралу Орлу. Флотоводец начал говорить о сложном положении вверенного ему флота, о тревоге за его безопасность, о бытовой неустроенности моряков в некоторых гарнизонах, о необходимости большего внимания учениям и т. п.

Фрол Романович прервал его словами:

«Александр Евстафьевич, об этих проблемах я впервые слышу от вас. Почему вы прятались за спину контрразведчика? Почему заняли позицию стороннего наблюдателя? Почему вовремя не поставили меня в известность и не приехали ко мне? Даже звонка от вас я не слышал!»

Командующий молчал, понурив голову. Затем Козлов недовольно буркнул Орлу: «Продолжайте». Выступление его было бледным.

После выступления командующего флотом слово взял министр обороны СССР Малиновский.

Начал он примерно такими словами:

«Я считаю, что приведенные Мозговым факты надуманны. Он, видите ли, печется о боеготовности флота. А по существу его требования тормозят дело, а порой и прямо направлены на срыв планового выполнения указаний Никиты Сергеевича Хрущева о сокращении существенно не влияющих на боеготовность флота частей…»

Говорил он в нервно-лающей манере, отчего его предложения сбивались в хаотичный ком, и трудно было слушающим уловить даже контуры контраргументации. Он терял реноме маршала-фронтовика.

* * *

После Малиновского выступил Председатель КГБ А. Н. Шелепин. Говорил он спокойно, уверенно, аргументированно доказывая несостоятельность принятых решений руководителями Министерства обороны. В конце своей ремарки он резко прошелся по замечаниям Малиновского и Горшкова и отдельным моментам их неглубоких выступлений.

Начавшуюся сразу же полемику между Шелепиным и Малиновским с трудом погасил Козлов.

Когда закончилось заседание Политбюро и я, уставший от полудневного стресса, отправился в гостиницу, в мой номер позвонил первый заместитель председателя КГБ СССР генерал Петр Иванович Ивашутин. Он сообщил, что Фрол Романович высоко оценил мое выступление.

– А военные пусть покрутятся, – заявил он, – если мужества не хватило доложить, как есть. Правда – точно горькое питье, неприятное на вкус, но за то восстанавливает здоровье.

Козлов от имени Политбюро сделал внушение Малиновскому и Горшкову и потребовал немедленно приостановить расформирование важных частей и соединений флота и в недельный срок дать подробные письменные объяснения по целому ряду позиций твоего доклада.

В тот же день я вернулся в Калининград и приступил к своим служебным обязанностям. Как же легко работалось после этого военным контрразведчикам флота!..Что же касается Проблемы, то согласно постановлению ЦК КПСС Балтфлот в короткие сроки стал наращивать свою мощь: началась модернизация, появилась новейшая техника, современные классы надводных и подводных кораблей.

– А дальше, как и где служилось? – дежурно спросил я интересного рассказчика.

– Потом… потом пришлось послужить на Тихоокеанском флоте, в Каспийской флотилии и Прикарпатском военном округе, где меня сделали «сухопутчиком». Там мы с вами и познакомились, чтобы, как видите, через двадцать лет встретиться здесь…

* * *

Последняя встреча с Николаем Кирилловичем состоялась 17 декабря 1998 года в Центральном клубе им. Ф. Э. Дзержинского, теперь это Культурный центр ФСБ.

В этот день состоялся торжественный вечер, посвященный 80-летию со дня образования органов военной контрразведки. В холле было много ветеранов. Среди них я увидел бледноватого и несколько осунувшегося генерала Мозгова, почему-то одиноко стоявшего среди островков говорящих голов.

Он прислонился к первой правой колонне от входа в клуб. Я подошел к нему.

– Здравствуйте! С праздником вас, Николай Кириллович!

– Здравствуй, здравствуй, дорогой… тебя тоже с праздником, – быстро говорил он, улыбаясь, с явным напрягом на лице. – Дожили до восьмидесятилетия. Как много прошло времени. Какими мы стали старыми…

– Теперь надо взять еще один рубеж – девяносто, – искренне пожелал я ему.

– Э, брат, нет, мне этот рубеж уже не вытянуть. Годочки промелькнули, как деревья мимо летящих вагонов.

Разве думал тогда автор этих строк, что видит его в последний раз?!

В глазах генерала читалась плохо спрятанная жизненная усталость, хотя он и пытался ее не выказывать. Однако болезнь явно казала свое обличье, не стесняясь и никого не пугаясь. Он бросал взгляды из стороны в сторону, словно кого-то искал и не находил. Мне показалось, что Мозгов был чем-то встревожен, и эта волнительная озабоченность передавалась и мне.

Уже потом, вспоминая эту встречу, я пришел к выводу, – таким образом генерал прощался с обстановкой родного клуба и сослуживцами. А в тот вечер к нему подходили и подходили ветераны. Он их обнимал и скупо по-мужски целовал. Генерал тут же выходил из окружения одной компании и шел к другой группке седовласых коллег по чекистскому ремеслу. Говорил и слушал, слушал и говорил…

Вообще он был скуп на слова, не любил разглагольствований, но щедро умел слушать и слышать собеседника, проявляя исключительное внимание к человеку, с которым разговаривал. Он это делал естественно, правдиво, без фальши. Ветеран обладал божественной способностью излучать теплоту той вовсе не авторитетной истины, а просто живущей в открытой душе отведенного ему судьбой времени.

Его авторитет не давил на собеседника, он давал последнему раскрепоститься в поднятом вопросе и получить удовольствие сказать все без «перебивов» свое и выслушать мнение чужое. Он не мямлил, – говорил четко и ясно, хотя и быстро.

А еще я вспомнил его последние слова, произнесенные внутренней, душевной болью за разваленное Отечество с повальной общественной деморализацией и поруганную Армию, в защитниках которой он находился не один десяток лет. Он возмущался разрушенным образом жизни граждан разломанной страны, еще недавно ходившей в славе сверхдержавы.

Негодовал из-за появления «бациллы морального разложения» людей в погонах, расцветом военной мафии, строящей себе не дачи, а царские хоромы на фоне хижин большинства честных офицеров и генералов. Он глубоко переживал за разлом цельной системы органов госбезопасности и его головного штаба – Комитета Государственной Безопасности.

И тогда мне в который раз подумалось: ах, если бы такие, как Мозгов, были у руководства органами госбезопасности или военной контрразведки в тот трагический для страны август 1991 года. Он бы не струсил, как сделали это его отдельные высокопоставленные коллеги, смотрящие в рот болезненно амбициозным политиканам. Они держали нос по ветру, а потому и росли, росли, росли. Но, увы, прошедшие события не терпят сослагательного наклонения.

Честные и чистые граждане не в почете, когда бандитски захватывается власть, как не в почете был и Мозгов после того заседания Политбюро, где он спас флот, но ущемил себя.

Генерала наказали, таская по перифериям, и долго не замечали, а если правильней, – не хотели замечать сильного и умного, смелого и честного те, кто шел на руководящие посты не из профессионалов снизу, а прыгал с партийно-политических трамплинов Старой площади на должностные пьедесталы Лубянки.

И все же он никогда не бросал дрожжей в помойку прошлой вакханалии. А еще он умел в службе требовать, но не унижать, а тем более не пользоваться услугами разносов и казней на эшафотах служебных гильотин.

Он был великодушен, как всякий сильный человек в своем деле.

31 декабря 1998 года Николая Кирилловича Мозгова не стало.

Он отошел в Вечность, которая нетленна! Отошел как герой нашего времени! Такие люди – штучное ваянье природы.

Пришельцы с неба

Автору этих строк приходилось много читать о покушениях на жизнь И. В. Сталина и, в частности, «майора Таврина». Но все повествования о птенце рижского гнезда «Цеппелин – Норд» предателе Политове-Таврине и его сожительнице Адамичевой-Шиловой преподносились пишущими «знатоками» по-разному. Не стыковались отдельные события по времени получения первичной информации об этом плане, назывались фамилии, которые выпадали в других рассказах.

Так, в киевском журнале «В мире спецслужб» № 3 – 2004 г. Владимир Горак в статье «Миссия» агента немецкой разведки Шило-Таврина» пишет:

«Петр Иванович Шило (именно такой была настоящая фамилия будущего агента-террориста) родился в 1909 году в селе Бобрик Нежинского уезда Черниговской губернии. Начало его трудовой деятельности, мягко говоря, не было отмечено особыми достижениями. В 1932 году, работая в Саратове, 23-летний Шило присвоил и растратил 1300 рублей государственных денег. Милиция по горячим следам задержала преступника, но будущему немецкому агенту удалось тогда бежать из-под ареста… В 1934 и 1936 годах Шило также присваивал казенные финансы и арестовывался сотрудниками милиции, но, как и раньше, ему каждый раз удавалось бежать… Вскоре разыскиваемый милицией преступник-рецидивист исчез. Вместо него появился уже во многом другой человек – Петр Таврин…»

В публикации «Убить Сталина» журнала «Служба Безопасности» № 3 – 1993 г. автор В. Воздвиженский сообщает:

«Таврин П. И., 1909 года рождения… до войны работал начальником Туринской геолого-разведочной партии Исыковского приискового управления, прииск «Урал-Золото».

В книге В. А. Еременко и А. К. Соловьева «Вражьи тропы» – рассказ «Политов», сообщают:

«Его настоящая фамилия – Шило Петр Иванович… В конце 1941 года под фамилией Таврин был призван в действующую армию. В мае 1942 года добровольно, с оружием в руках, с немецкой листовкой… перешел к фашистам… Он был направлен в один из лагерей советских военнопленных под кличкой «Политов» и без промедления стал «трудиться». Но, в конце концов, не суть дела в фамилии, главное знание этого дела.

И вот мне попались наиболее полные данные, рассказанные военным контрразведчиком генерал-майором Сергеем Захаровичем Остряковым. Я запомнил его по выступлениям как в Высшей школе, так и во время службы в Центральном аппарате ВКР КГБ СССР, – небольшого росточка, с густыми белыми бровями, нависшими над живыми глазами, подвижного, быстро, но четко говорящего человека. В памяти аккумулировались обрывки сведений, рассказанных им по Таврину. Со временем он написал объемную книгу – практически историю военной контрразведки – «Военные чекисты». Книга увидела свет еще в 1979 году. В ней он подробно описал и этот случай покушения на Сталина. И немудрено, – описал как человек, которому довелось непосредственно на месте руководить проведением задуманной операции…

Летом 1944 года начальнику ГУКР «СМЕРШ» В. С. Абакумову принесли расшифрованную радиограмму от зафронтового агента. В ней, в частности, говорилось:

«Четвертым отделом РСХА подготовлена группа, цель которой – ликвидировать Верховного. Группа состоит из двух человек. Заброска будет осуществлена воздушным путем. Район – северо-западные области. Срок – первая половина сентября. Фрау».

А в июне того же года в леса севернее Смоленска была сброшена с самолета группа гитлеровских агентов-парашютистов, из трех человек, с радистом и портативной коротковолновой рацией. Все они пришли с повинной и дали военным контрразведчикам откровенные показания, – согласились на учебу в «Цеппелине» с целью таким образом вернуться на Родину. Назвали фамилии и клички известных им по учебе агентов, а также позывные и коды, через которые они должны будут связываться с разведцентром в Риге.

При допросе военные контрразведчики, в отличие от пришедших с повинной агентов, не были удивлены не совсем обычным заданием, – найти несколько грунтовых посадочных площадок севернее Смоленска, которыми пользовалась германская авиация в 1941–1942 годах. Руководители рижского «Цеппелина» проинструктировали агентов, что они должны по команде зажечь три сигнальных костра на одной из выбранных площадок и предупредили о возвращении в школу на этом же самолете.

«Не теряя времени, – как писал С. Остряков, – армейские чекисты решили «помочь» немецкой разведке в выборе посадочной площадки для самолета… Через явившихся с повинной парашютистов была начата оперативная игра с «Цеппелином». Радисты группы с соблюдением условностей наладили связь с разведцентром и сообщили координаты подобранных взлетно-посадочных площадок. Руководство «СМЕРШ» одобрило одну из них. Оставалось ждать прилета самолета явно с каким-то особо опасным грузом, представляющим несомненный интерес для органов военной контрразведки.

Информация была более чем тревожной. Виктор Семенович приказал срочно разработать контроперацию под кодовым названием «Перехват». В ней приняли участие зубры военной контрразведки…

И вот по ту сторону фронта начальнику восточного отдела РСХА оберштурмбаннфюреру СС Грейфе было поручено подыскать подходящих для этой цели исполнителей. Немцы перебрали многих кандидатов, а остановились на проживавших в оккупированном немцами Пскове изменнике родины Политове-Таврине и его сожительнице Адамичевой-Шиловой.

Кто такой Политов? До войны – уголовный преступник, скрывался на Украине, в Башкирии, Средней Азии под разными фамилиями. Его отец был расстрелян в 1918 году за бандитизм. Сын его перед войной работал заведующим нефтяным складом на станции Аягуз (Турксиб), откуда бежал с крупной суммой похищенных денег. В дальнейшем по поддельным документам устроился следователем в Воронежскую прокуратуру. После мобилизации в армию был командиром взвода. В мае 1942 года изменил Родине, – перешел на сторону неприятеля, где и был завербован гестапо. Обучался в гитлеровской школе в Австрии. В Пскове использовался как агент-провокатор по выявлению советских партизан и подпольщиков.

Под стать этому предателю была и его напарница Лидия Адамичева-Шилова, работавшая в швейной мастерской при Псковском немецком гарнизоне. Она тоже использовалась в качестве осведомителя гестапо.

Из Пскова «супружескую» пару направили на учебу в Берлин. Курс «молодого террориста» проводили опытные офицеры РСХА под руководством фашистского палача Отто Скорцени. Здесь Политов, уже выступавший под псевдонимом Таврин, обучался меткой стрельбе, заучивал легенды, прыгал на парашюте, изучал улицы Москвы. Его «жена» тренировалась в работе на радиостанции.

Затем Таврина и Шилову перевели в Ригу – место дислокации разведывательного органа РСХА «Цеппелин – Норд». По одной из легенд майор Таврин свое пребывание в столице должен был объяснить нахождением в отпуске после ранения и лечения в госпитале. Для имитации ранения немецкие врачи сделали ему пластическую операцию – надрезы на руке и животе.

В целях укрепления личной безопасности Таврина «оснастили» многими высокими правительственными наградами. Из Берлина были доставлены орден Ленина и «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. Как впоследствии выяснилось, они принадлежали генерал-майору И. М. Шепетову. Генерал геройски сражался с врагом в 1941 году, но контуженным попал в плен. Его замучили в гитлеровском концлагере, как не согласившегося работать на немцев.

Кроме того, грудь Таврина украшали: два ордена Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды. Поддельные документы «гарантировали» право ношения этих наград. Больше того, для убедительности немецкие разведчики из «Цеппелина» вручили Политову умело скопированные в немецкой типографии экземпляры газет «Правда» и «Известия». В них были вмонтированы специально сфабрикованные очерки о военных подвигах Таврина, напечатан портрет «героя» и «указ» о его награждении.

В экипировку террориста входил бесшумно стреляющий аппарат – «панцер-кнакке». Это была короткая стальная трубка, скрытая под правым рукавом. Она прикреплялась ремнями к руке, а в левый карман незаметно выводился провод с кнопочным включением для выстрела. Стрельба производилась специальными 30-мм снарядами кумулятивного действия. Они были способны пробивать 40-мм броню с расстояния 300 метров.

Для террориста Таврина немцы изготовили мощную радиоуправляемую мину, вмонтированную в небольшой портфель. Использование ее планировалось в два этапа. Сначала террорист заносит портфель в место, где должны быть Сталин и другие партийные и военные руководители. В частности, планировалось проникновение в зал торжественного заседания, посвященного 27-й годовщине Октября. Там он должен был оставить портфель и уходить, а Шилова, сидя у себя на квартире, по команде «супруга» нажимает кнопку подачи радиосигнала на взрыватель.

В арсенале преступников были специальные гранаты большой разрушительной силы. Пистолеты разных марок с разрывными и начиненными ядом пулями, а также большой набор всяких поддельных документов и различных бланков.

Среди них – удостоверения личности и командировочные предписания: одно – на имя «заместителя начальника отдела контрразведки «СМЕРШ» 39-й армии майора Таврина», якобы следующего в Москву по делам службы, а второе – на имя сопровождающей его в московскую командировку «секретаря-машинистки того же отдела, младшего лейтенанта административной службы Шиловой».

О том, какое значение придавало гитлеровское руководство этой операции, говорит следующий факт. По заданию РСХА на одном из авиационных заводов был построен специальной конструкции четырехмоторный самолет типа «Арадо-332» для переброски террористов за линию фронта. Он имел новейшее по тем временам навигационное оборудование, был вооружен… 9 пулеметами!!! обладал высокой скоростью, его шасси, кроме обычных колес, состояло из двенадцати пар гуттаперчевых катков, позволяющих совершать посадку на любой, даже малоподготовленной и ограниченной по размерам площадке.

В фюзеляже самолета был закреплен мотоцикл советской марки М-72 с коляской и смонтирован выдвижной трап. По нему через особый люк Таврин и Шилова могли не просто выйти, а выехать на мотоцикле из самолета тотчас же после приземления…

* * *

Согласно договоренности с разведцентром для приема самолета агенты должны были зажечь три сигнальных костра. Готовились к приему небесных пришельцев и военные контрразведчики. Они прорыли на предполагаемой посадочной полосе глубокий поперечный ров, замаскировав его ветками с целью повреждения самолетного шасси. В кустах установили мощный прожектор. Оборудовали огневые точки с двух фланговых блиндажей. Операция планировалась так: к севшему самолету подойдут агенты-парашютисты и поздравят прилетевших с удачным приземлением. В беседе постараются выяснить их дальнейшие намерения. Потом дадут нашей оперативной группе условный сигнал, по которому все прибывшие будут обезоружены и задержаны.

Когда все было готово, в «Цеппелин» полетела радиограмма: «Площадка подготовлена». Разведцентр ответил: «Жгите сигнальные костры в час ночи».

И вот ярко вспыхнули три костра, но они прогорели, а самолет не прилетел. Утром пришла радиограмма из Риги, в которой сообщалось, что самолет не прибыл из-за плохих метеоусловий. Но погода в тот период была летной. Возникло подозрение – противник не доверяет парашютистам, боится рисковать и постарается перепроверить лазутчиков. Так и получилось – Центр радировал: «Сегодня же сообщите, где старший группы провел вечер перед вылетом из Риги на задание?»

Стало ясно – это проверка: не сидит ли старший в тюрьме? На такую наивность немцев наши агенты-парашютисты ответили подробно, где старший группы провел вечер, и дописали: «Если вы нам не доверяете, то мы без вас обойдемся легче, чем вы без нас».

Это успокоило фашистов и подействовало на дачу такой радиограммы: «Зажгите костры в ночь на 6 сентября».

Эта ночь выдалась пасмурной. И снова горели три костра, и снова самолет не прилетел, хотя все участники операции отчетливо слышали гул моторов тяжелого самолета, пролетевшего где-то севернее Батурино.

У контрразведчиков зароились вопросы. Тот ли самолет пролетел? Почему он не приземлился? Возможно, потерял ориентацию в туманной дымке, сбился с курса, не увидел сигнальных костров? Или самолет совершил посадку в другом районе и его принимали другие агенты-парашютисты? Но времени на раздумья и проверку выдвинутых версий было мало. По срочному сообщению о предполагаемой трассе его полета ГУКР «СМЕРШ» были немедленно ориентированы территориальные органы госбезопасности и пункты ПВО близлежащих областей и районов.

* * *

А судьба самолета и груза такова. После вылета с Рижского аэродрома «Арадо-332» без происшествия пересек линию фронта, но под Смоленском попал под сильный огонь советских зенитчиков. Несколько осколков пробили фюзеляж. Летчикам пришлось то несколько раз бросать самолет в виражи, то набирать высоту. Эти маневры не позволили пилотам пробиться и снизиться к назначенному месту посадки. И вот тогда командир решил посадить машину на знакомую ему по 1941 году запасную площадку в районе деревни Куклово Кармановского района, примерно в 150 км от того места, где горели сигнальные костры.

Примерно в 3 часа ночи 6 сентября самолет совершил посадку, но при этом крылом зацепил дерево. Удар был такой силы, что оторвался крайний мотор. Естественно, что подняться на таком самолете пришельцы с неба уже не могли.

«Его пассажиры Политов и Шилова, – как писал участник операции С. Остряков, – тут же спустились по трапу на мотоцикле и через минуту скрылись в лесном сумраке. Но фактически их уже обнаружили на советской земле. Хотя «Арадо» и удалось уйти от зенитного обстрела, никакая сила не могла укрыть его от зорких «глаз и ушей» службы противовоздушной обороны Красной Армии. Самолет еще только кружил над местом посадки, а ближайший пункт ПВО уже сообщал о нем чекистам. Когда террористы покидали воздушный корабль, на их захват уже мчались оперативные работники Кармановского отдела НКВД вместе с офицерами военкомата и бойцами ПВО.

На месте приземления они нашли лишь поврежденную машину. Гитлеровские летчики скрылись в лесу (вскоре пятеро из них были задержаны, шестой, оказавший сопротивление при задержании, был убит). Стало ясно, что пассажиры тоже находятся где-то недалеко, но стремятся как можно быстрее исчезнуть из опасной для них зоны. Силами чекистов и милиции были немедленно перекрыты все дороги по направлениям вероятного передвижения вражеских лазутчиков».

Начальник Кармановского РО НКВД – старший лейтенант Ветров, получив сообщение о приземлившемся самолете и мотоциклистах – мужчине и женщине, срочно выехал с группой в пять человек на задержание указанных лиц. Утром в двух километрах от поселка Карманово в направлении деревни Самуйлово Ветров заметил ехавших на мотоцикле мужчину в кожаном летнем пальто с погонами майора и женщину в звании младшего лейтенанта. Ветров остановил мотоциклистов и потребовал документы. Они предъявили удостоверения личности и командировочные предписания для проезда в Москву на имя сотрудника ВКР, заместителя начальника отдела контрразведки «СМЕРШ» 39-й армии майора П. И. Таврина, и секретаря-машинистки того же отдела младшего лейтенанта Л. Я. Шиловой.

На предложение Ветрова следовать в РО НКВД Таврин категорически отказался, мотивируя тем, что ему, как прибывшему по срочному вызову с фронта, каждая минута дорога. Лишь при помощи прибывших работников РО УНКВД Таврина удалось доставить в райотделение. Он предъявил удостоверение за № 1284 от 5.9.1944 года со штампом начальника п.п. 26224, что он командируется в город Москва в ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР, и телеграмму того же ведомства № 01024.

Сами документы не вызвали подозрения у проверяющих – насторожило другое. На гимнастерке Таврина все его награды за «подвиги» были сбиты в кучу с нарушением недавно установленного порядка их ношения. На вопрос, откуда они едут, майор назвал прифронтовой город, находившийся примерно в двухстах с лишним километрах на запад, а по виду у офицеров не чувствовалось ничего похожего на утомление от такой дальней ночной дороги. К тому же всю ночь лил дождь, а одежда у мотоциклиста и его спутницы была совершенно сухая.

После проверки документов через начальника Гжатского РО НКВД Иванова была запрошена Москва и установлено, что майор Таврин в ГУКР «СМЕРШ» не вызывался и таковой в должности заместителя начальника КРО «СМЕРШ» 39-й армии не значится. После этого Таврин и Шилова были по отдельности задержаны.

Первый допрос их провели заместитель начальника 2-го Управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности Райхман и начальник Отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО полковник Барышников.

После ареста Таврина и Шиловой была разработана радиоигра с немецким разведцентром под кодовым названием «Туман». Поддерживала двустороннюю радиосвязь с «Цеппелином» радистка Шилова. Нашими радиограммами немцам действительно «туманили» мозги. Последнее сообщение, отправленное Шиловой, ушло в разведцентр 9 апреля 1945 года, но ответа получено не было. Не до этого было недобитым гитлеровским разведчикам – надо было спасать свои шкуры.

1 февраля 1952 года уголовное дело по обвинению Таврина и его жены Шиловой по ст. ст. 53-1а и 19-58-8 УК РСФСР было рассмотрено в закрытом судебном заседании Военной коллегией Верховного суда СССР без участия гособвинения и защиты.

Обвиняемых приговорили к исключительной мере наказания – расстрелу. Ходатайства о помиловании Президиум Верховного Совета СССР отклонил. Приговор в отношении Таврина приведен в исполнение 28 марта 1952 года, в отношении Шиловой – 2 апреля.

Так бесславно закончили преступную жизнь «посланцы с неба».

Иванов о СМЕРШе

Когда Леонид Георгиевич Иванов приходит в Совет ветеранов департамента военной контрразведки, вокруг него всегда собираются любознательные офицеры – ветераны помоложе, не заставшие войну. Он словно магнит притягивает к себе своими честными рассказами о службе по линии Особых отделов – военной контрразведки. Огромный опыт оперативной работы создает ауру притягательности к нему во время его бесед, возведенную в квадрат или даже в куб за счет участия в боевых действиях в период минувшей войны в рядах легендарного ГУКР НКО «СМЕРШ». В годы войны в качестве оперуполномоченного Особого отдела, а затем «СМЕРШ» он участвовал в обезвреживании более чем тридцати агентов, агентов-парашютистов и диверсантов, около десяти силовых задержаний провел в одиночку. Он кавалер девяти боевых орденов. Почетный сотрудник госбезопасности СССР.

Генерал-майор в отставке Л. Г. Иванов доступен, откровенен, честен в своих воспоминаниях о тяжелейших испытаниях, выпавших на долю молодых лейтенантов, опаленных пламенем страшной войны.

Автору этих строк приходилось неоднократно встречаться и разговаривать с ним, но никогда он не выказывал менторского высокомерия. Манера его повествования такова: говорить не столько о себе, сколько о деле и товарищах – коллегах по огненной и незримой войне с тайным противником спецслужб, активно работавших против нашей Родины до войны, во время войны и после войны.

Накануне 90-летнего юбилея военной контрразведки его пригласили на праздничное собрание. Несмотря на преклонный возраст и болезни, обступившие со всех сторон, он с тростью пришел, чтобы поделиться с «молодыми» ветеранами не только воспоминаниями о давно минувших делах, но и сказать напутственное слово, кому еще по возрасту придется некоторое время жить в «реформаторских» условиях. Он никогда не прислонялся к власти, называл черное черным, а белое белым. Особенно он резок, когда на газетно-журнальные полосы и голубые экраны телевидения попадают статьи и фильмы, часто сырые, а подчас умышленно искажающие истину о работе военных контрразведчиков в годы войны, работу которых он знает не с позиций генеральских должностей, а простого опера. Именно всю сложную работу военных контрразведчиков, по его мнению, сегодня пытаются очернить те, кто совершенно не знает о предмете исследования. К таким «шедеврам» он относит художественные фильмы «Смерть шпионам», «Штрафбат», «Сволочи» и др.

«В сегодняшней буржуазной России, – говорил Леонид Георгиевич, – с необходимостью доказывать преимущества политического и государственного образования под названием РФ над великим и могучим СССР ложь стала ремеслом многих политиков, журналистов, режиссеров, ведущих. Лгут они виртуозно – и по мелочам, и по-крупному, лгут так, что даже их западные кураторы замолкают – не то брезгливо, не то смущенно».

– Что вас подвигло на написание книги «Правда о «СМЕРШЕ», книги-исповеди? – спросил его один из ветеранов.

– Если честно, не честно говорить я не умею, – это клевета, которая стала в изобилии плодиться на различных, главным образом желтых, печатных страницах в годы горбачевско-ельцинской «демократии». Клевета касалась самого святого – подвига советского солдата в годы Великой Отечественной войны. Среди клеветников оказались люди самых различных национальностей, гордящихся своей нерусскостью, люди, чья главная, хотя и скрытая, суть в том, что свою бесталанность и никчемность они списывают на промахи политики Советского государства…

Его прямота некоторых, быстро перекрасившихся партийных чиновников, ставших в один миг либералами, ставила в тупик, когда он не чернил недавнее, большое Отечество, а говорил о достижениях в нем. Он подчеркивал, что государство, победившее неграмотность и разруху, разгромившее германский фашизм и целый десяток агрессивных государств, управляемых антисоветскими и антирусскими правительствами, ставшее сверхдержавой и открывшее человечеству путь в космос, не могло быть совковым.

– Как и когда вы попали в органы? – спросил я его на одной из встреч в Совете ветеранов военной контрразведки.

– После окончания школы с отличием я поступил в Академию связи. Она располагалась тогда на шоссе Энтузиастов в доме № 109А, недалеко от завода «Компрессор». В январе 1939 года меня пригласил на беседу оперативный работник НКВД и предложил перейти на работу в органы. Я стал отказываться, хотелось продолжить учебу в техническом вузе. Но чекист оказался напорист, и его доводы были, наверное, более вескими. И вот так я стал учиться в школе НКВД в Сиротском переулке. Окончил ее я тоже с отличием, и мне было присвоено звание на ступень выше. На петлице заалели три кубаря вместо двух. Я стал младшим лейтенантом госбезопасности. Оставляли в Москве, но я попросился на периферию. Попал в распоряжение НКВД УССР, а оттуда вместе с войсками оказался в Северной Буковине. Там я вместе с пограничниками одной из застав встретил войну, приняв свое первое боевое крещение.

А потом была оборона Одессы, Керченская трагедия, Сталинградская эпопея, Западная Украина, Молдавия, Польша и, наконец, Германия. Я оказался в поверженном Берлине. 1418 дней и ночей не простого хода, а боев с заклятым противником не на жизнь, как говорится, а на смерть, которую я видел постоянно. Она выкашивала людей пулями и осколками круглосуточно…

Во время войны, особенно в начальный ее период, со слов ветерана, кроме агентуры противника, большую опасность представляли изменники Родины. На сторону немцев переходили не только одиночки, но целые группы. Были даже такие случаи, когда изменники, сговорившись, убивали своего командира и переходили на сторону немцев. Чтобы побуждать наших людей к измене, фашисты не брезговали ничем: вели радиопередачи на переднем крае, используя усилители большой мощности, использовали обращения к нашим воинам изменников, разбрасывали листовки-пропуска, рисуя в них чуть ли не райскую жизнь в немецком плену. Много времени у работников «СМЕРШа» отнимала борьба с дезертирством и членовредительством.

На вопрос о самом тяжелом периоде войны Иванов ответил, что, конечно же, Керченская трагедия при краткосрочной обороне города и дальнейшим нашим повальным отступлением, виновниками которого были Г. Кулик и Л. Мехлис. Были страшные картины:

«Во время одной из бомбежек из дымящихся руин выскочил человек с обожженной головой. Одна штанина его была оборвана, на колене кровоточила большая рана, один глаз висел около носа. Он прохрипел что-то вроде «помогите» и упал. В помощи он уже не нуждался…

Фронтовой быт… был очень тяжелый. Часто шли дожди. Никаких землянок не было. Все бойцы, включая командование батальона, находились в окопах по колено в грязи. Спать приходилось стоя… Месяцами были лишены возможности поменять белье или искупаться. Вшей было множество… С водой было плохо. Во фляги набирали дождевую воду из воронок и клали туда для дезинфекции 2–3 таблетки хлорки…

17—18 мая противник прижал нас к берегу Керченского пролива. Велся беспрерывный обстрел кромки берега, на котором находились толпы людей. Отдельные снаряды выкашивали целые отделения. Многие стрелялись, другие открыто выбрасывали партбилеты, кто-то срывал с себя петлицы. Там и тут валялись останки – руки, головы, человеческие ноги…

С пирса было видно, что в морской воде находится большое количество трупов, почему-то они были в вертикальном положении. Кто был в шинели, а кто в ватнике. Это были убитые или утонувшие наши люди. Была небольшая волна, и создавалось впечатление, что они как бы маршируют. Страшная картина…»

Потом была борьба в Крыму. Со слов ветерана, большую помощь немецким войскам там оказывали татары. Они хорошо знали горную местность. А поэтому помогали гитлеровцам выслеживать и убивать партизан, выявляя их замаскированные склады с оружием и продовольствием. Часты были случаи, когда без всяких оснований они расстреливали людей только за то, что те были русскими.

«Со мной также произошел в Крыму памятный случай в октябре 1942 года. При отходе от Перекопа наш батальон остановился в селе Изюмовка, километрах в двадцати севернее Феодосии. Утром батальон снялся и ушел, а мы с комиссаром Ковальчуком задержались. Я зачем-то зашел в сарай, там на меня неожиданно напал здоровый татарин и стал душить. Завязалась драка. На шум прибежал комиссар Ковальчук и, изловчившись, застрелил татарина…

Считаю правомерным решение Сталина о высылке татар за их многочисленные злодеяния…»

Из Крыма Иванов, назначенный старшим оперуполномоченным 4-го отделения Особого отдела отступающей 51-й армии, шел степями на Ростов к Дону, чтобы потом окунуться в сталинградское пекло.

«Бои летом 1942 года были горячими, в прямом и переносном смысле. Вспоминается такой случай. Однажды мы задержали одинокого человека, пожилого, интеллигентного вида, одетого в деревенские штаны, рубаху и лапти. В руках он нес висящий на веревочке горшок с водой. Спрашиваем его: кто он такой?

Отвечает:

– Я, такой-то, командир дивизии. Дивизия была разбита в степях под Ростовом. Из личного состава многие погибли. Другие разбрелись кто куда.

Спрашиваем:

– Как вы докажете, что являетесь командиром дивизии?

Старик тяжело вздохнул, сел прямо на землю и снял лапоть. Из-под стельки он достал удостоверение личности, партбилет и Звезду Героя Советского Союза.

Мы не имели времени заниматься его проверкой, сказали только, чтобы он шел в направлении Сталинграда. Снабдили его картой, дали поесть…

Это действительно было опасное время для страны. 28 июля 1942 года Сталин подписал тяжелый, но объективно необходимый приказ № 227, широко известный в народе под названием «Ни шагу назад!». В приказе была заложена великая мобилизующая сила. В целом этот документ личным составом одобрялся. Он был большим подспорьем и для военных контрразведчиков».

Вот его основной текст:

«Враг бросает все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывая новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге и у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Части войск Южного фронта, идя за паникерами, оставили Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относившееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию. А многие проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама бежит на восток.

… Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет теперь уже преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет временно усиливать врага и всемерно будет ослаблять нашу оборону, нашу Родину…

Из этого следует, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый кусочек советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Не хватает порядка, дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять Родину.

… Паникеры и трусы должны истребляться на месте.

Отныне железным законом для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования.

Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины…

Верховное Главнокомандование Красной Армии приказывает:

1. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами:

а) безусловно, ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;

б) безусловно, снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования фронта;

в) сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить свои преступления против Родины.

2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду;

б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной;

в) сформировать в пределах армии от пяти до десяти (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.

3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

а) безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять их в военные советы фронта для предания военному суду;

б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. Сталин».

О действиях наших войск и работе военных контрразведчиков в Сталинграде Леонид Георгиевич глубоко и подробно рассказал в своей выше упомянутой книге в главе «Сталинград». Он писал, что после того, как 23 ноября 1942 года войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов соединились, замкнув кольцо окружения вокруг 22 неприятельских дивизий, заметно больше в людях стало веры в грядущую победу. И это несмотря на то, что началась операция по спасению окруженной под Сталинградом 6-й неприятельской армии силами танковых стратегов Манштейна и Гота. Но немец уже был не тот, – он был измотан, хотя и зол.

По мнению ветерана, в Сталинградской битве с наилучшей стороны, кроме Чуйкова, показал себя командующий Донским фронтом Рокоссовский. Интересный эпизод с Рокоссовским рассказал Леонид Георгиевич. Известно, что будущий маршал стал жертвой клеветы, был арестован и находился в ленинградской тюрьме Кресты с августа 1937 по март 1940 года. Вскоре после своего освобождения в конце мая 1940 года генерал-майор К. К. Рокоссовский был принят Маршалом Советского Союза С. К. Тимошенко, а затем И. В. Сталиным. Сталин спросил:

– Где ты так долго пропадал?

– Сидел, – кратко ответил ему генерал.

– Нашел время сидеть. Работать надо! – заметил ему вождь.

После победоносной Сталинградской эпопеи портреты Рокоссовского замелькали в газетах и журналах. Его поздравляли из разных мест Союза. Прислал поздравительную телеграмму и начальник тюрьмы Кресты. Генерал немедленно ответил ему тоже телеграммой:

«Рад стараться, гражданин начальник. Рокоссовский».

Таковы повороты жизни!

Много интересного Леонид Георгиевич рассказывал и о майском Берлине сорок пятого года. Когда войска 5-й ударной армии перешли границу Германии, военные контрразведчики были поражены реакцией местного населения. Берлинцы, напуганные геббельсовскими страшилками, прятались от советских воинов, которые «в лучшем случае сравнивались с ордами жестокого завоевателя Аттилы из раннего Средневековья».

Со слов контрразведчика «…запомнилось, что в первом немецком доме, куда мне довелось зайти, чувствовалось недавнее присутствие хозяев, они бежали буквально с нашим приходом. На кухне, на выключенной плитке, еще потрескивала приготовленная яичница…»

В первые дни нахождения наших войск в Берлине некоторые солдаты и офицеры, особенно потерявшие близких, проявляли озлобленность и чувство ненависти ко всему германскому. Эти чувства иногда проявлялись в изнасиловании немок, расстрелах фашистов, поджогах их домов.

– Помню, у одного из плакатов с надписью «Вот она, проклятая Германия» стояла пролетка с тремя убитыми голыми немцами с трубками во ртах и в цилиндрах. Такой же немец сидел на месте возницы. Над пролеткой висел чуть поменьше плакат «Вперед, Великая Германия!» – рассказывал Леонид Георгиевич. – Это, естественно, долго продолжаться не могло, и вскоре была издана директива ГЛАВПУРа, разъяснявшая, что Красная Армия пришла в Германию не для мщения, унижения и порабощения немецкого народа, а для его освобождения от гитлеризма. И сразу преступность пошла на спад. Некоторые современные борзописцы договорились до того, что называют число изнасилований – 100 000. Ни больше ни меньше – непонятно, когда и как они считали. Глупость это вкупе с недоброжелательностью и озлобленностью на наших воинов.

– Территория расположения Рейхсканцелярии входила в зону ответственности вашей – 5-й ударной армии, почему же трофеи достались офицерам-смершевцам 3-й ударной армии? – поинтересовался один из присутствовавших на беседе.

– Мне, как начальнику отделения, довелось возглавлять оперативную группу наших сотрудников по поиску и задержанию главных военных преступников. Подобные группы были сформированы и в других органах «СМЕРШ». Наш офицер-контрразведчик майор Зыбин первым обнаружил обгоревший труп Геббельса и доложил, что доставить его в Карлсхорст, где размещался отдел «СМЕРШ» 5-й ударной армии, не может, так как нет подходящего транспорта. Он просил меня срочно прислать полуторку. Но в это время в район Рейхсканцелярии прибыл начальник контрразведки «СМЕРШ» 3-й ударной армии полковник Мирошниченко и, поинтересовавшись у майора находкой, тут же дал команду своим людям. Они увезли труп Геббельса.

– Выходит, элементарно украли?

– Да! Причем, когда Зыбин запротестовал и высказал нежелание делиться трофеем, Мирошниченко ударил майора в лицо. Этот позорный случай получил резкую оценку руководства Управления ВКР «СМЕРШ» фронта. Потом полковника Мирошниченко за грубость и беспринципность понизили, – он работал начальником сектора в Особом отделе Прикарпатского военного округа.

Автору этих строк довелось работать в этом секторе Особого отдела КГБ ПрикВО и он солидарен полностью с оценкой Иванова.

– Во время службы в ГСВГ были ли случаи покушений на измену Родине в форме бегства за границу?

– Был случай, когда мне удалось предотвратить групповую измену Родине, – как говорится, преступное сообщество состояло из трех лиц. Во главе группы стоял старшина, как потом выяснилось, при немцах «трудился в поте лица» полицейским. Он склонил к побегу двух солдат, но вся троица была задержана при попытке уйти в Западный Берлин.

Леонид Иванов после ГСВГ служил в Особых отделах ПрибВО, ЮГВ и КВО, – сначала заместителем у генерала А. Шурепова, а затем начальником Отдела, а также в МВО. Возглавлял 1-й отдел 3-го управления КГБ по обеспечению государственной безопасности Генштаба ВС СССР, где довелось почти двадцать лет прослужить и автору этих строк.

Одним из интересных событий при работе Леонида Георгиевича в центральном аппарате военной контрразведки было его активное участие в учениях на Тоцком полигоне при испытании реального ядерного взрыва. Дело в том, что уже с 1953 года на вооружение Советской Армии стало поступать серийное ядерное оружие. Министр Вооруженных Сил СССР Н. Булганин выступил с инициативой о проведении учений при непременном участии личного состава.

– Как это было? – задал я вопрос Иванову.

– Руководителем учений был назначен Г. Жуков. Подготовительная работа для проведений учений осуществлялась под руководством генерала армии И. Петрова. Техническая подготовка возлагалась на министра среднего машиностроения В. Малышева и ученых: трижды Героев Социалистического Труда И. Курчатова и К. Щелкина. Органы госбезопасности представлял генерал армии И. Серов. Осенью 1954 года я был назначен старшим оперативной группы по обеспечению безопасности названных учений. Мне приходилось докладывать обстановку товарищам Жукову и Серову. Первоначально мы находились в блиндаже, потом поднялись на улицу. Ждать пришлось недолго, – в небе мы заметили высоко летящий самолет в сопровождении нескольких истребителей. Мы надели темные очки. Хорошо помню картину атомного взрыва. 14 сентября 1954 года, в 9 часов 33 минуты с бомбардировщика Ту-4 была сброшена атомная бомба в 20 килотонн. По мощности она равнялась американской, взорванной в Хиросиме. Взрыв был воздушный на высоте 350 метров. Все сначала подернулось молочной белизной, затем последовал зловещий, долгий гром, а через несколько секунд налетел воздушно-песчаный смерч – прошла первая взрывная волна, а потом вторая, отраженная от земли. Через 15 минут после взрыва подошли машины и мы поехали к эпицентру.

«Запомнились, – писал Леонид Георгиевич в книге «Правда о «СМЕРШе», – покореженные и почерневшие разбитые автомобили, орудия, танки, сгоревшие и разрушенные щитовые домики, расставленные в зоны взрыва, почерневшие обугленные деревья. Неподалеку от эпицентра, в траншее, мы увидели… овец, шерсть их была обожжена тепловым излучением, но животные остались живы… Передовые части наступающих войск выдвинулись к эпицентру взрыва через 2–4 часа. Маршевые подразделения прошли недалеко от эпицентра, солдаты и офицеры были соответствующим образом экипированы и получили незначительные дозы облучения. Нераскрытые подробности учений стали предметом настойчивых полулитературных спекуляций… Я лично вместе с руководством был в эпицентре взрыва минут 20. Наверное, какую-то дозу я хватил… Я жив, здоров, мне уже 88 лет…»

Во время службы в Венгрии – начальником Особого отдела КГБ по Южной группе войск Леонид Георгиевич встречался с Н. Хрущевым и Я. Кадаром. Командующий ЮГВ Герой Советского Союза генерал-полковник К. Провалов пригласил их на «чай». О поведении на этой вечеринке нашего нового вождя – яростного критика сталинского тоталитаризма вспоминал так Леонид Иванов:

«В маленьком уютном зале я сидел напротив Н. Хрущева и Я. Кадара. Никита Хрущев пил рюмку за рюмкой и рассказывал довольно пошлые анекдоты. Помню, как безуспешно он пытался зацепить вилкой застрявший в середине тарелки тоненький кусочек редиски в сметане… Это ему не удалось, Хрущев заметно погрознел, достал редиску рукой, а затем, несмотря на наличие салфеток, нагнулся под стол, вытер руки и губы о скатерть.

Я и Кадар, сидевший рядом, конечно, сделали вид, что ничего не замечаем.

Было очень стыдно. На душе был тяжелый осадок. Как может такой человек быть во главе партии и государства, думал я. В этом же 1964 году Н. Хрущев был снят со всех своих постов».

На встречах с военными контрразведчиками, – и стоящими в ратном строю, и ветеранами, Леонид Георгиевич порой резко, но справедливо называет поименно разрушителей большого Отечества с «конкретным вкладом» каждого в поганое дело развала СССР и переписывание истории, особенно, когда «тщательно пересчитывают» наши потери в годы войны.

Эти типы, с его слов, потери порой считают только со стороны Германии, а ведь вместе с немцами воевали Румыния, Италия, Венгрия, Австрия, Словакия, Болгария, Финляндия, Япония и представители других стран. К осени 1942 года на советско-германском фронте воевали 10 итальянских дивизий, испанская и словацкая дивизии, французский и хорватский пехотные полки, бельгийский и голландский батальоны, многочисленные польские «волонтеры», вояки из Норвегии, Дании, Чехии. Конкретно: «Голубая дивизия» из Испании, легионы «Нидерланды», «Фландрия», «Валлония», «Дания», «Галиция». Были и неофициальные головорезы, прибывшие из США, Англии, других стран Британской империи, Латинской Америки, Австралии и других стран. На фашистскую Германию работали почти все экономические ресурсы и промышленное производство Европы. Это доморощенные критики «тоталитаризма» забывают отразить в своих опусах.

«Боевая мощь, – писал он в «Правде о «СМЕРШе», – дана ей от бога, закалена в вековых противостояниях с кочевниками, разномастными крестоносцами и гетманами, императорами и «демократиями». Уверен, несмотря ни на что, хватит нам боевой мощи и в будущем! Россия всегда найдет в своих рядах великих воинов и полководцев – подвижников и героев…

По ряду объективных и субъективных причин в настоящее время в нашей стране сложились исключительно благоприятные условия для агентурной работы иностранных разведок…

Борьба с терроризмом, конечно же, важна и требует больших усилий и затрат, безусловно, надо активно ею заниматься. Но первоочередной задачей спецслужб была и остается борьба с агентурой иностранных разведок, с ее проникновением в жизнеобразующие центры страны. Это аксиома – так всегда было, так всегда и должно быть».

В этих словах весь Леонид Георгиевич!

Разоблачение Ягодзинской

– Как уже отмечалось, летом и осенью 1941 года войска Юго-Западного фронта понесли большие, а на отдельных участках невосполнимые потери, – рассказывал в одном из выступлений известный военный контрразведчик М. А. Белоусов. – Многие части побывали в окружении. И поскольку нужда в людях была огромной, в расположении войск фронта действовало несколько сборных пунктов для выходящих из окружения. Здесь они проходили санобработку, получали обмундирование, оружие и распределялись по частям. На сборных пунктах работали сотрудники органов тыла, кадров, политуправления и особого отдела.

Ветеран поведал о работе военных контрразведчиков накануне войны в частях Киевского военного округа. Подробно остановился на первых днях сопротивления гитлеровцам. Обрисовал обстоятельства гибели командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника Кирпоноса и его штаба. Много нового тогда узнали слушатели о ситуации, в которой погиб начальник Особого отдела фронта, комиссар госбезопасности Михеев.

Рассказал генерал и об особенностях работы армейских чекистов на Украине в послевоенный период…

– Михаил Артемьевич, – спросил один из слушателей, – не могли бы вы вспомнить о какой-нибудь яркой операции в нелегкие дни сорок первого года?

– Ярких операций было много. Помнятся все, и все они остаются в памяти свежими, хоть вон сколько времени прошло. Воспоминание – это как бы мысленное возвращение прошлого, это рай, из которого автора никто не может выгнать. Он свидетель пережитого. Расскажу об одной «яркой», как вы того хотели, операции.

Это было в первой половине декабря 1941 года. На фронтовом сборном пункте в селе Пески Воронежской области к младшему лейтенанту госбезопасности Пивоварову обратился сержант Воропаев, вышедший из окружения из-под Харькова. Как выяснилось, он добровольно ушел на фронт, отслужив в начале тридцатых годов срочную службу. Храбро воевал, отличился в боях за Харьков. Двое сослуживцев Воропаева подтвердили факт его геройского поступка, – когда кончились горючее и боеприпасы, сержант подорвал свой танк и вместе с ними выходил из окружения. По дороге простудился и заболел воспалением легких. Дошло до того, что он, обессиленный недоеданием, большой психологической и физической нагрузкой, стал терять сознание. Пришлось его оставить в селе Шаповаловка у колхозницы Анны Карловны Франько.

– А как сам Воропаев объяснил свою дальнейшую жизнь в хате у колхозницы? – поинтересовался я тогда.

– Просто, – мол, привязался душой к своей спасительнице и польстился на спокойную и сытую жизнь. Но однажды ночью, с его слов, они с сожительницей услышали отчаянный лай собак, шум автомобильного мотора и немецкую речь. Анна пошла открывать дверь, а он юркнул в погреб и затаился.

В комнату вошли несколько человек. Из разговора Воропаев понял, что среди немцев была одна женщина и один русский. Анне приказали накрыть стол и покинуть хату на ночь – убираться спать в сарай. Распоряжалась в компании женщина по имени Гелена. Судя по обращению среди них был немецкий генерал и русский полковник. Переводила Гелена. Фашист предложил русскому полковнику, чтобы он перешел линию фронта и вышел на встречу с крупным советским военачальником. Со слов Воропаева, когда он услышал фамилию советского генерала, у него «волосы встали дыбом, мороз по коже пошел». Полковник сначала отказывался, якобы боялся, что его расстреляют на советской стороне. Тогда «герр генерал» его успокоил: русский его не выдаст, так как он бывший любовник Гелены и близкий друг многих германских генералов. Во время совместных маневров с немцами в 1940 году он проявил себя «галантным кавалером». В неотразимости чар фрейлейн господин полковник может убедиться лично – до утра еще времени вполне достаточно.

Утром фашисты с советским полковником уехали в сторону фронта, а он, Воропаев, понял, что не может держать при себе такую страшную тайну, и решил пробираться к своим…

* * *

Задержанного Воропаева доставили в Особый отдел Юго-Западного фронта. Мы стали внимательно анализировать показания сержанта, ведь речь шла не просто о добром имени и чести видного военачальника, которому в минуты смертельной опасности советский народ, в самом полном значении этого слова, вручил ключи от своей столицы.

Однако в показаниях Воропаева существовала одна натяжка, – не зная немецкого языка, он довольно-таки подробно воспринял и передал суть разговоров. Для перепроверки показаний «окруженца» нужна была дополнительная проверка…

Дело в том, что за несколько дней до этого сообщения нашему Особому отделу пришлось заниматься аналогичным делом. Неизвестный человек в форме капитана ВВС передал командиру части письмо от генерал-полковника Гудериана. Немецкий генерал напомнил ему об их знакомстве в недалеком прошлом и давал «добрый» совет – сделать правильный выбор в сложившейся ситуации. Командир части сделал разумную выдержку, обещая подумать. Во время второй встречи с гитлеровским агентом он, по совету военных контрразведчиков, заявил, что «еще не пришел к определенному выводу», но поинтересовался, чем может быть полезен генералу Гудериану. Агент пытался растолковать, что хочет немец.

Агента-связника пришлось отпустить, но зато командование фронтом узнало, какие вопросы в первую очередь интересуют гитлеровского генерала и куда собирается вермахт направить свой главный удар.

Дело сержанта Воропаева было поручено военному чекисту, лейтенанту госбезопасности Любченко и разведчику Чайке, которых решили забросить с проверочной миссией за линию фронта. Руководство поставило срок выполнения задания в десять суток. До села Шаповаловка добрались на четвертые сутки. Оно располагалось на безлесном нагорье и подходы к нему просматривались со всех сторон. А потом для оперативников была одна проблема, – неизвестно, как встретит их Анна Франько? Если Воропаев немецкий шпион, то его зазноба в курсе всех событий. В таком случае не миновать беды – в селе стоял немецкий гарнизон. Пришлось подключать к выходу на Франько местных подпольщиков и партизан. Эту задачу удалось решить через подругу Анны, пригласившую ее сходить за клюквой. Именно там и встретили «случайно» разведчики женщин. Чайка взял на себя миссию допросить спутницу Анны, а Любченко – Франько.

На вопросы офицера Анна отвечала многословно, но суть в ответах трудно было уловить, где правда, а где ложь. Тогда Любченко прямо спросил ее, что она знает о судьбе Петра Ивановича Воропаева. Этот вопрос попал «в точку» – точно в цель. Она заволновалась и поведала, что Петра выдал фашистам родной брат ее бывшего мужа. Он привел в хату полицаев, и таким образом Воропаев попал в лапы гестапо. Там ему пригрозили, что он будет расстрелян за нарушение приказа немецкого командования об обязательной регистрации в комендатурах или у старост всех бывших военнослужащих Красной Армии, оставшихся на занятых немцами территориях. Анна упала в ноги свояку-полицаю. Задобрила его, чем могла – от денег до имущества. Тот согласился обратиться к коменданту, который за тысячу рублей пообещал Петра не расстреливать, а перевести в концлагерь.

Когда она пошла лично на прием к коменданту, ее встретила молодая особа в гестаповской форме и сказала, что ходить сюда ей нечего, нужно подождать, пока ее любовник искупит свою вину перед Германией.

Любченко подробно записал разговор и заставил ее подписаться, строго предупредив о сохранении в тайне содержания их разговора. Если поинтересуется соседка, должна сказать, – расспрашивали о родственнике-полицае…

Вскоре оперативники уже обедали на базе в партизанском отряде. Любченко решил пробираться к линии фронта в одиночку, а Чайка остался в отряде для выяснения личности белокурой переводчицы Гелены, работавшей от гестапо в одном из подразделений Абвера.

* * *

В Особом отделе Юго-Западного фронта уже имелись некоторые данные на официантку столовой штаба приграничной армии Гелену Ягодзинскую. Обладая высокой степенью осведомленности по личному составу армии, она в первые же месяцы войны разъезжала по лагерям для советских военнопленных, выявляла среди них офицеров, политработников, евреев и выдавала их гестаповцам. Кроме того, она лично принимала участие в допросах и казнях советских граждан. Дополнительно характеризующие данные на Гелену были получены и от захваченного в плен украинского националиста – лжепартизана Бурого. Он с ней встречался и сотрудничал при формировании ложного партизанского отряда. У немцев она пользовалась как женщина, «понимающая, что каждый защитник рейха вправе получить свою долю женской ласки». Однако в последнее время у нее появилась устойчивая связь с горячим поклонником – обер-лейтенантом Абвера, правда, это ей не мешало время от времени «вспоминать прошлое».

На прощание Гелена сообщила Бурому, что скоро переезжает к новому месту службы мужа. Они будут обретаться в населенном пункте Волховаха, где супруг станет преподавателем на курсах по подготовке разведчиков и диверсантов и что она будет рада встретиться с ним там…

* * *

Иван Чайка остался на некоторое время в партизанском отряде, а Любченко благополучно перешел линию фронта и доложил руководству Особого отдела результаты проверки. Когда Воропаев ознакомился с показаниями Анны Франько, сразу же сознался, что был завербован немецкой разведкой.

Вот как описывал М. А. Белоусов это событие в книге «Об этом не сообщалось…»:

«После ареста и взятки, полученной комендантом от Анны, он не отправил танкиста в концлагерь, а передал его в распоряжение зондеркоманды Абвера. Там его допрашивали обер-лейтенант и женщина в гестаповской форме. Они доказали Воропаеву, что у него практически выбора нет: или на тот свет, или за линию фронта с заданием Абвера. Легенду о разоблачении советского генерала он зубрил два дня. Затем его строго проэкзаменовали и отвезли на машине к линии фронта. Других заданий Воропаев не получил. После того как он выполнит это и его направят снова в часть, гитлеровцы советовали ему в первом же бою сдаться в плен и заявить, что он есть дойчагент. За выполнение этого поручения его щедро вознаградят: он будет назначен старостой села Шаповаловка, получит землю и сможет обвенчаться с фрау Анной, которая его очень любит…»

Так был раскрыт очередной подлый замысел гитлеровской спецслужбы. Рискуя жизнью, армейские контрразведчики сумели перепроверить показания Воропаева, установить истину по делу и разоблачить вражеского агента. Кроме всего прочего, в ходе этой операции рухнули планы Абвера очернить в глазах Верховного Главного Командования (ВГК) одного из видных советских военачальников.

* * *

Иван Чайка возвратился из рейда в Шаповаловку с богатым оперативным уловом. В достижении этих результатов ему оказали существенную помощь местные подпольщики и партизаны. Ему удалось установить, что Гелена выехала со своим мужем – зондерфюрером Вальтером Вольфом в Волноваху еще 15 декабря. Чекист установил точное место дислокации курсов и самое удивительное – поймал абверовского офицера. Он подстерег этого обер-лейтенанта, мчавшегося на мотоцикле на лесной дороге. Плененный фашист признался, что является кадровым военным разведчиком и раскрыл подноготную Гелены Ягодзинской, завербованной немецкой разведкой еще в 1939 году, когда западные области воссоединились с Советской Украиной, и ее любовника-«мужа» Вальтера Вольфа.

Гелена получила приказ от немецких спецслужб остаться в Советском Союзе, переехать в другой город, устроиться на работу и войти в доверие к властям. Весной 1940 года ей удалось по заданию своих хозяев выйти замуж за старшину-сверхсрочника из армейского полка связи, дислоцированного в Станиславе. Она устроилась официанткой в столовой для начсостава штаба армии.

Когда началась война, Ягодзинская на несколько дней исчезла, а с приходом гитлеровцев снова появилась на улицах Станислава, но уже в форме сотрудницы гестапо. Особенно подло вела себя Ягодзинская во второй половине июля 1941 года, когда часть наших войск была окружена в районе Умани и многие военнослужащие попали в плен к фашистам. В те дни Гелена разъезжала с гестаповцами по местам сбора советских военнопленных и выискивала объекты для расстрела – командный и политический состав. Дело в том, что многих она знала в лицо.

И по ее указке гестапо арестовывало, пытало и расстреливало этих людей. Самым гнусным было то, что с садистской изощренностью Ягодзинская лично участвовала в пытках и казнях.

Военные контрразведчики теперь точно знали место, где обретается предательница. Руководство Особого отдела фронта поручило двум армейским чекистам Загоруйко и Юдину выкрасть предательницу и доставить ее на нашу территорию.

В конце декабря 1941 года им удалось узнать, что Гелена и Вальтер собираются ехать в Мариуполь к друзьям Вольфа для встречи Нового 1942 года. В группу захвата, работавшую слаженно, кроме двух офицеров-контрразведчиков, входило еще трое местных партизан – Петр, Сергей и Прохор. Убедившись, что машина с объектами оперативного интереса выехала из здания зондеркоманды, Загоруйко, как руководитель группы, приступил к осуществлению операции.

От Волновахи до Мариуполя около 80 километров степной, открытой дороги – другого пути не было. Решили предательницу и немца захватить на одном из переездов со шлагбаумом, контролируемым путевым обходчиком Николаем Крищенко, при их возвращении с гулянки. Но возникла проблема, – в будке обходчика находился немецкий часовой. Его нужно было убрать сразу же после смены. Так и поступили…

Фашист, оглушенный кованым прикладом ППШ Загоруйко, даже не ойкнул – кулем завалился на бок. Его волоком оттащили в посадку…

* * *

Ждать и догонять всегда неприятно. Томительно тянулось время, – минуты казались часами. И вот мечущийся свет фар заплясал по зимней дороге. Вскоре машина остановилась у закрытого шлагбаума. Из машины вышел водитель и направился выяснять отношения к будке. Там его быстро «успокоили» тем же способом, что недавно и часового. Вслед за шофером из машины выбрался немецкий офицер и не совсем твердой походкой направился к сторожке, вынимая на ходу парабеллум.

Загоруйко вскинул автомат и полосонул очередью по офицеру, который тут же грохнулся в снег. Вдруг распахнулась вторая дверца, и на дорогу выскочила женщина в военной форме. Отстреливаясь из автомата, она побежала в сторону Волновахи. Ни секунды не раздумывая, Загоруйко бросился следом за беглянкой.

– Требую остановиться, буду стрелять, – кричал он.

Контрразведчик стал уже ее настигать, но она вдруг резко остановилась и ударила по преследователю автоматной очередью. Уже падая, наш офицер нажал на спусковой крючок…

Загоруйко получил тяжелое ранение в живот. Понимая, что его состояние безнадежно, он не захотел быть обузой для боевых товарищей, – последовал одиночный выстрел. Партизаны подбежали к нему, но медпомощь ему уже не требовалась.

От оглушенного шофера-гестаповца удалось узнать, что убитый офицер – Вальтер Вольф, а женщина – его любовница Гелена Ягодзинская.

Задание Особого отдела Юго-Западного фронта было выполнено…

Тревожное счастье

Впервые о драматической судьбе военного контрразведчика генерал-майора Шурепова Александра Алексеевича и его супруги Александры Федоровны мне рассказал участник Великой Отечественной войны, армейский чекист Геннадий Петрович Лысаков. Он кратко изложил то, что ему стало известно в начале 70-х годов со слов одного из сослуживцев Шурепова. Потом со мной поделился воспоминаниями о контрразведчике генерал-майор В. П. Дунаевский, написавший о нелегкой лично-семейной судьбе Шурепова очерк.

Много поведали о киевском периоде службы Шурепова в должности начальника Особого отдела КГБ Киевского военного округа бывший комендант отдела полковник Мартынов и упоминаемый уже в книге генерал-майор в отставке Е. Г. Чекулаев.

Александр и Александра были спортсменами всесоюзного значения. Впервые встретились на сборах в Пятигорске. Он завершал учебу в Горьковском строительном институте, она – в пединституте города Ростова-на-Дону. Молодые полюбили друг друга. Скоро сыграли свадьбу, а потом появились дети – две дочери: Галя в 1939-м и Наташа в 1940 году. Вместо строителя Шурепов становится сотрудником органов военной контрразведки. Образованного, физически развитого, общительного инженера не могли обойти стороной органы госбезопасности. Начал службу Александр в военной контрразведке глухого приграничного гарнизона небольшого литовского городка Вилкавишкис.

Здесь была особая оперативная обстановка – активизировались националистические элементы с профашистской ориентацией. Одни организовывали глубоко законспирированное подполье, другие, более радикальные элементы, сбивались в банды и с оружием уходили в леса. Именно поэтому семейное счастье общения разрывалось срочными и порой длительными командировками. Детей приходилось видеть накоротке или спящими.

Гарнизон жил ожиданием войны. Многие офицеры разделяли мнение ветеранов, – Германия готовится воевать на Востоке, а это значит, против своего главного противника в лице СССР. Но для Александра тупое ожидание войны было неприемлемо. Он активничал на службе, не забывая физически готовить и себя к предстоящим битвам на зримых и незримых фронтах будущих баталий. Сразу же по приезде на новое место службы он соорудил перекладину и шведскую лестницу. Утреннюю зарядку начинал с пробежек, а заканчивал гимнастическими снарядами. Не забывал он гантели, гири и мячи.

Однажды он с женой и дочерьми собрались отдохнуть на поляне. Жена увидела, как в вещмешок Александр аккуратно укладывал детские игрушки, мяч, бутылки с водой и… пистолет.

– Зачем? – осторожно спросила она.

– На всякий случай – я вас должен защитить как мужчина, – как муж и отец.

– Неужели все так серьезно?

– Да, Саша, неожиданности могут быть в любое время и в любом месте.

– Нас учили, что люди все братья, что даже там, где нет людей, старайтесь остаться человеком, – вздохнула Александра.

– Не пойму, о чем ты, Саша?

– Это я так.

– И я так. Дело в том, что стволу я разрешу разговаривать только с нелюдями, которые попытаются посягнуть на наши жизни.

С началом Второй мировой войны, развязанной фашистской Германией, осмелели литовские коллаборационисты. Почти все население Литвы ждало страшного слова – война и… прихода немцев. Александр собранный «тревожный» чемодан перенес из квартиры в свой рабочий кабинет.

– Алексеевич, вы готовитесь воевать, а что делать будут наши бабы с детьми и внуками, когда посыплются бомбы?

– Все семьи будут заранее эвакуированы в Вильнюс. Штаб предусмотрел для этих целей выделение автотранспорта и подразделений охраны, – кратко ответил Александр.

– А дальше?

– А дальше – покажут события. Нельзя заранее ничего предугадать. Думаю, Родина позаботится о семьях ее защитников, которые будут сдерживать новые оборонительные рубежи.

– А вот Соня, наша соседка, говорит, что Сталин на нашей территории войны не допустит.

– Наверное, у Сони есть ухо в Кремле, – улыбнулся Александр, которому по оперативным каналам было известно больше того, что он мог рассказать супруге. Разведка противника стала активнее и жестче работать среди лиц, ослепленных националистической злобой и опьяненных антисоветским угаром. Агентура свидетельствовала, – Гитлер подтягивает к границам Советского Союза войска – танки, артиллерию, строит рокады и полевые аэродромы.

Часто Александра, словно упрекая власть, задавала мужу нелепые для возможного точного ответа вопросы, хотя в них и была глубокая логика.

– Сашок, почему в нарушение обоюдной договоренности немцы практически идут на провокации, а мы молчим. Гарнизон не укрепляем, запрещаем говорить о том, что может обернуться трагедией?

Александр на такие острые вопросы отвечал односложно – нужно проявлять выдержанность для того, чтобы успеть перевооружить армию. Вот что для нас сегодня главное.

– Но ведь, милый, в событиях много очевидного. Да, глупость – дар Божий, но злоупотреблять им не следует, – стала заводиться супруга.

– Подожди, не горячись. Ты ведь знаешь, что два года назад мы предложили Франции и Англии тройственный союз. Ну и что? Они не пошли на его заключение, теперь на своих шкурах узнают, что такое современная война.

– Они нас ненавидят, а потому пытаются столкнуть Советский Союз с Германией…

В начале мая Александра Федоровна спросила откровенно, напрямую мужа:

– Саша, может, мне с детьми уехать в Вильнюс, немцы совсем близко, а в том, что они нападут, нет никаких сомнений?

– Милая моя, ты говоришь о самостоятельном отъезде, но ведь никто пока не уезжает. Как после этого, если такое случится, я буду смотреть товарищам в глаза? Отправить всех – командование успеет!

– Все, я поняла!

Больше она никогда не задавала подобного вопроса.

* * *

В ночь на 22 июня 1941 года Александр Шурепов из-за сложившихся непредвиденных обстоятельств не смог попасть домой, а Александра, в ожидании мужа, не раздеваясь, прилегла на диван и тут же уснула…

Разбудил ее и детей разрыв упавшего снаряда рядом с домом.

«Война… вот оно, ее лицо. Значит, фашисты обманули, обвели вокруг пальца наше руководство, – пробежала, как показалось ей вначале, крамольная мысль. – Где Саша? Он же гарантировал наш отъезд. Что с ним?»

Боясь опоздать вовремя эвакуироваться, Александра побежала к штабу, но там никого не было, кроме нескольких женщин с детьми, которые молча и испуганно озирались по сторонам. Некоторые из них плакали и прижимали к себе детей, словно огораживая их от пришедшей беды. Они еще не знали, какой будет эта беда. Не получив никакого вразумительного ответа в пустом, покинутом офицерами штабе, она предложила женщинам возвращаться по домам, ждать мужей и эвакуации.

«Не могли же отцы-командиры нас бросить, – рассуждала Александра Федоровна. – Они обязательно нас вывезут в Вильнюс, а там видно будет, как говорил мой Саша».

Грохот разрывающихся снарядов стих. Наступила звенящая, как оказалось – предательская тишина. Вскоре из-за лесистого пригорка послышалась автоматная стрельба и показался строй мотоциклов с колясками. За ними ползли бронированные чудовища – бронетранспортеры, самоходные артиллерийские установки и танки. Нескончаемым потоком немецкое воинство катилось мимо дома Александры. В выбитое осколком снаряда окно она впервые увидела так близко гитлеровских вояк.

На третий день вечером к дому Шуреповых подъехал грузовик. Выскочившие из него немцы и двое полицейских ворвались в квартиру. Один из местных стражей «нового порядка» заорал:

– Где твой муж, где его документы? Собирайся быстро!

Начался обыск. Естественно, ничего компрометирующего не обнаружив, они затолкали женщину с детьми в машину и увезли в город. В здании местной милиции хозяйничали уже представители другой власти. Когда полицейские отобрали у матери малюток-дочерей, Александра рухнула, потеряв сознание.

Теперь ее жизнь перешла в другое измерение с больными вопросами: «Где дети? Что с мужем?» Она догадывалась, что арестована как жена чекиста. Через месяц допросов и просьб возвратить ей детей действительно дочурки оказались на руках у матери. Но оказалось – выпустили для приманки. Это был известный прием, – а вдруг муж наведается за семьей в родной очаг. Оказавшись на свободе, она стала решать проблему выживания вместе с другими женами офицеров.

Она ждала от неприятеля жестких оккупационных мер, но то, что она увидела в его действиях сразу же по приходе нацистов, потрясло ее до основания.

«Как в живом, наделенным умом, животном под названием – человек могли прижиться жестокость с высочайшей степенью ненависти к другим народам, виновность которых только в том, что они родились на другой территории и разговаривают на других языках, – рассуждала Александра. – В чем они провинились? Взять хотя бы военнопленных, – в том, что до пленения с оружием в руках защищали свою землю от непрошеных гостей, не пришедших на посиделки, а огнем и мечом взломавших двери мирной жизни и сейчас грязным пятном растекающихся по просторам моей Родины».

Когда она увидела в местном пункте сбора, а затем концлагере наших военнопленных – грязных, некормленых, оборванных, – ей стало жутко. Серые, припавшие пылью, они то медленно плелись по дорогам, то по издевательским командам конвоиров переходили на бег. Во время привалов наши женщины умудрялись передавать им бинты, лекарства, хлеб. Через военнопленных она получила печальную весть – муж погиб. А ночью в дом снова нагрянули немцы и полицейские. Учинили обыск, детей отобрали, а женщину увезли в Мариямпольскую тюрьму. Дни и ночи ее допрашивали, морили голодом, – пытались сломить как человека, превратить в послушное животное для того, чтобы она навела след на мужа и его сослуживцев. Но чем больше ее истязали, тем выше поднималась планка борьбы за достойное выживание. Чтобы не простудиться лежа на бетонном полу, она как спортсменка постоянно разогревала мышцы – делала зарядку. Она не хотела исправлять беду бедой, зарываться глубоко в беду, а в своем несчастье пыталась найти то, что могло ее поддержать на плаву существования.

Смеялись сидевшие с нею в переполненной камере полячки, литовки, француженки и даже немки, считая, что она сумасшедшая. Хохотали над ней по этому поводу и надзиратели, крутя пальцами вокруг висков.

– Зачем эти спектакли? – спросила ее одна из литовок.

– Затем, чтобы доказать вам всем, что только так можно выжить!

В феврале 1942 года в тюремные застенки просочилась новость – немцам дали перцу под Москвой, и они покатились на Запад. Эта теплая и радостная весть подняла настроение у многих. Но ее ждало здесь еще одно подлое испытание, учиненное администрацией тюрьмы. Как-то утром ее затолкали в небольшую камеру. Она обомлела, – в углу стояли ее две маленькие исхудавшие дочурки. Увидев мать, они заплакали, а она бросилась к ним, прижала озябшие тельца к груди и зарыдала от безысходности. Потом их быстро разлучили. Александру затолкали в крытый грузовик и повезли на работы в Германию…

* * *

Подполковник Шурепов в составе Управления военной контрразведки «СМЕРШ» 2-го Прибалтийского фронта о судьбе жены и дочерей ничего не знал. Это волновало и мучило его, но служба есть служба, тем более на фронте.

Новый командующий немецкой группы армий «Север» генерал-полковник Шернер решительно потребовал активизировать разведывательно-диверсионную деятельность против войск противника – частей и подразделений, их штабов именно 2-го Прибалтийского фронта.

Шурепов был на острие противоборства нашей военной контрразведки с гитлеровскими спецслужбами. В 1943 году он принимает активное участие в операции по внедрению в одну из школ «Абверкоманды» – «Марс», осевшей в городе Стренги, своего агента, отважного советского разведчика Мелентия Олеговича Малышева. Благодаря его деятельности советская военная контрразведка обезвредила не один десяток фашистских шпионов, диверсантов и террористов, тем самым спасла жизнь многим советским людям.

Однажды ночью оперативный дежурный по управлению ВКР «СМЕРШ» фронта доложил Шурепову:

– Товарищ подполковник, поступило сообщение, что на фронтовой дороге подорвался тыловой грузовик.

– На какой мине? – поинтересовался Александр Алексеевич.

– Как мне доложили – на мине небольшой мощности.

– Ясно. Отслеживайте обстановку. Я скоро буду.

К утру набралось еще несколько подобных сообщений. Из них можно было сделать определенные выводы, – противник камуфлировал мины под бытовые предметы: фонарики, фляжки, котелки, портсигары и прочее.

«Ясно, мины не армейские, значит, мы столкнулись с деятельностью Абверкоманды, – подумал Шурепов. – Надо искать диверсантов».

Шуреповым срочно была организована розыскная группа. Она выехала к месту последней диверсии – подрыва грузовика. При опросе водителя, к счастью оставшегося живым, оперативники получили конкретную информацию. После взрыва шофер заметил, как в густолесье метнулся неизвестный солдат. По указанию подполковника было организовано оцепление участка леса. Через несколько часов поиска были задержаны двое военнослужащих с вещмешками, наполненными опасными «игрушками».

При появлении двухметровой фигуры Шурепова диверсанты «заговорили» и сознались, что являются выходцами абверовской школы «Марс». Они сообщили подробности запасного канала связи со своим руководством через резидента Абвера в Риге. Указали место тайника, где спрятали оружие, взрывные заряды и дали приметы на других диверсантов, которые вскоре были задержаны смершевцами…

* * *

В одном из выступлений перед слушателями Высшей школы КГБ начальник ее 1-го факультета генерал-лейтенант Н. И. Железников в 1966 году (автор книги присутствовал на этой беседе) рассказывал о боевых буднях Управления военной контрразведки «СМЕРШ» 2-го Прибалтийского фронта, руководителем которого он в то время был. Он, в частности, осветил подробности одной операции против диверсионной «Абверкоманды-212», созданной при штабе 16-й армии вермахта.

– План захвата, – говорил Железников, – мне доложил подполковник Шурепов. Кстати, он был опытный розыскник. Мы ему поручили захватить вражескую разведшколу. Но к моменту начала операции она была пуста – улепетывало войско полковника Хельмута Хоссельмана всегда раньше и быстрее, чем отступали регулярные войска. Прикрывал он подобные действия необходимостью сохранения секретов особой важности. Однако моего подчиненного подполковника Шурепова это не смутило. Он скрупулезно стал обследовать помещения школы, понимая, что не сказали абверовцы, должны поведать стены, столы, черновики, бухгалтерские бумаги и прочий «хлам». Вскоре это информационное «вторсырье» подсказало военным контрразведчикам, что через эту школу прошло более 5000 радистов, диверсантов и террористов.

В ходе этого разбирательства Шурепов вышел на местного фотографа, у которого из-за разгильдяйства Хоссельмана сохранилось более двухсот негативов выпускников-радистов.

Когда мне об этом доложил Шурепов, я подумал, вот уж верно, кто неправильно застегнул первую пуговицу, уже не застегнется как следует. По фотографу была подготовлена ориентировка со списками и фотоальбомом на выпускников школы, вокруг которой развернулась большая поисково-розыскная работа. В ходе ее осуществления был задержан резидент, оказавшийся… женщиной-испанкой, заброшенной в Ригу еще в конце 30-х годов…

Железников охарактеризовал Шурепова оперативно грамотным, предельно внимательным к оперсоставу руководителем, терзаемым поисками пропавшей семьи. После завершения Курляндской операции и освобождения советскими войсками Прибалтики Шурепов так и не смог вырваться в Литву, к месту прежней службы.

* * *

Заканчивалась война. В пылу контрразведывательной работы Шурепов все чаще и чаще мысленно обращался к семье. После освобождения Прибалтики он прикладывает максимум усилий через коллег-чекистов выяснить истинную судьбу семейства. Приходили разные ответы: в одних говорилось, что жена была арестована немцами и содержалась в Мариямпольской тюрьме, а потом была угнана на работы в Германию, в других указывалось, что она расстреляна, в третьих констатировалось, что детей фашисты вывезли и определили в приют… Были и сплетни с окраской грязных инсинуаций.

Все это надо было пережить мужу и отцу. Вскоре Шурепов побывал в предвоенном гарнизоне. От дома осталась только наполовину разрушенная печная труба, а вместо песочницы, где когда-то играли дети, зияла глубокая воронка. Но война продолжалась. И вот уже огненно-кровавый вал наступающей Красной Армии покатился по землям Третьего рейха. Немцы нехотя, отчаянно сопротивляясь, откатывались к Берлину.

* * *

Гумбиннен. Это слово вписано кровью воинов Русской армии в сражениях Первой мировой войны, – вписано в анналы отечественной и мировой истории. Здесь шли тяжелые бои с германскими и австро-венгерскими войсками. И вот через тридцать лет на Гумбинненском танкоремонтном заводе пришлось трудиться «остарбайтерам», среди которых была «иностранная рабыня» Шурепова Александра. Каждое поступление подбитых немецких танков являлось для восточных работников радостным событием.

У нее постоянно зрели планы побега, – и вот этот день настал.

По улицам Гумбиннена потекли немецкие тылы и побитые войска. Их настигали наши штурмовики и клевали так же вражеские колонны. Не раз она откладывала уже созревший план побега, но благоразумие и чутье подсказывали, – не торопись, можешь потерять все! И вот удача, наши бомбардировщики серьезно «пощипали» местный гарнизон. Досталось и танкоремонтному заводу, – были взорваны основные цеха, в том числе обрушились стены в его гальваническом цехе. Нехитрый скарб – сухари, сухофрукты, кусочек пожелтевшего сала, и Александра покидает пределы завода и направляется в сторону Мариямполя – места, где ее разлучили с детьми. Сорвав с куртки нашивку «ОСТ», она стала пробираться лесными массивами, сторонясь сел и хуторов.

«В случае задержания, – размышляла Александра, – представлюсь полькой немецкого происхождения. Скажу только часть правды, – ищу потерянных детей. Мне поверят, я больше чем уверена».

Когда она однажды увидела красноармейцев, ей захотелось крикнуть во всю глотку: «Дорогие мои, я своя!», но поостереглась, – сказались гитлеровская пропаганда и рассказы некоторых военнопленных. Суть этих «убедительных» россказней заключалась в том, что бывших военнопленных и угнанных на работу в Германию на Родине арестовывают и отправляют в концлагеря как «врагов народа».

И в этом была своя правда, – в потоках освобожденных пленных и беженцев пытались бесследно раствориться власовцы, оуновцы, полицаи, старосты, каратели, агенты немецких спецслужб и прочие проходимцы. Боясь расплаты за свои злодеяния, они, подобно хамелеонам, меняли окраску, мимикрировали, и не так-то легко было военным контрразведчикам распознать в напряженных, фронтовых условиях предателя и отделить его от патриота. С понятным недоверием, а то и открытой враждебностью некоторые наши граждане смотрели на тех, кто по несколько лет провел в плену или работал на заводах фашистской Германии, но остался в живых.

Для них новым испытанием были изнурительные допросы, недоверие, проверки, а также содержание нередко в одном лагере с разоблаченными предателями и уголовниками. Поэтому Александра осторожничала в пути, идя к Мариямполю. Работала у добрых людей по хозяйству, – в огородах, на сенокосах, при заготовке дров и прочее. Несколько раз выезжала к первому месту службы мужа, – в покинутый гарнизон. Долго с горечью сидела на пожарище своего дома.

«Вот то, что осталось от песочницы, где играли Галя и Наташа, – рассуждала Александра. – Вместо нее глубокая воронка, наполненная водой. Война отобрала у нас с Сашей детей. Как же жесток мир и в нем люди, просящие помощи у Неба, но оно часто отвечает молчанием. Всякий раз, когда я вспоминала и вспоминаю, что Господь справедлив, я дрожала и дрожу за свою страну».

* * *

Закончилась война… Весна и лето словно хотели побыстрее прикрыть своей зеленой красотой кровавые следы войны, отогреть души людей от постоянного холодного напряжения. Именно в это время Александра наконец-то решила открыться и пошла в городской отдел НКГБ. Чекисты встретили Шурепову доброжелательно и попросили описать всю ее «одиссею». Потом помогли с трудоустройством, – определили инспектором в отдел народного образования. Одновременно коллеги вели розыскную работу по установлению мест нахождения ее мужа – Александра и их детей.

Через месяц в кабинет, где она работала, вошли два офицера-чекиста в званиях капитана и старшего лейтенанта. Она одновременно удивленно и испуганно посмотрела на них, ожидая вестей.

– Александра Федоровна?

– Да!

– Ваш муж жив-здоров!!! – радостно вскрикнули вошедшие офицеры.

– Пра-вда-а-а, – растяжно от неожиданности проговорила женщина, и чуть было от такой радостной вести не потеряла сознание.

– Правда, правда, Александра, мы нашли вашего мужа, – заметил капитан. – А ну, Гриша, прочти.

Старший лейтенант достал из кармана вчетверо сложенный лист и стал читать:

«На ваш запрос №… от… 1945 года сообщаем, что подполковник Шурепов Александр Алексеевич… года рождения, с первых дней войны до победного конца находился на фронте и в настоящее время проходит службу в войсковой части полевая почта №…»

Словно неведомая мощная пружина бросила Александру Федоровну от стола в сторону Григория. Она обняла его горячими руками и, одновременно рыдая и смеясь, стала целовать офицера, приговаривая: «Я это чувствовала, я знала, что он герой, что он останется жить, и дождется меня. Я верила ему – ве-ри-ла-а-а!»

Коллеги мужа заверили ее, что они дадут срочное сообщение о ее местонахождении. Через неделю пришла телеграмма:

«Срочно выезжаю отпуск. Жди. Скоро буду. Твой Саня».

Прижав телеграмму к груди, она долго ходила по комнате. Вечером следующего дня она услышала шум автомашины. Птицей полетела к окну, она увидела старенький виллис, на котором приезжали к ней недавно офицеры и… вылезавшего из машины своего Саню…

Он вошел в коридор. Она бросилась к нему на шею. Обнялись, оба заплакали от радости встречи. Она в нем увидела возмужалого, обветренного бурями войны своего защитника, он в ней, исхудалой и уставшей, заметил в волосах не по годам появившиеся седые пряди.

Говорили и говорили всю ночь и никак не могли наговориться. И все же в круге разговоров присутствовала одна животрепещущая тема – судьба детей. За время отпуска отец и мать сделали много: выяснили круг приютов, домов-интернатов, куда могли попасть дети, отправили ориентировки и запросы о дочерях, опросили немало людей, могущих помочь в розыскных мероприятиях. Но никаких конкретных зацепок не было.

Однажды пришла ориентировка о существовании до недавних пор детского приюта, а фактически концлагеря для детей, под названием «Группа «Пляумфе». Эта группа была создана фашистами для выкачивания из детишек крови и вливания ее немецким офицерам и солдатам.

– Неужели Галя и Наташа оказались там? – всплакнула Александра.

– Не надо отчаиваться. Будем искать, – коллеги помогут, – успокаивал супругу Александр Алексеевич.

– Да, твои друзья живо откликнулись на наши беды.

– Общими усилиями выйдем на детей…

* * *

Быстро летело время – в службе у Александра, в работе у Александры в Гродненской области. В течение трех послевоенных лет в семье у Шуреповых появилось еще двое детей – сын Сергей и дочь Оля, а поиски Галины и Натальи мучительно продолжались. Родители чувствовали, что они в Германии. Но где? На запросы приходили иногда обнадеживающие ответы. Но однажды пришло письмо из советского посольства в ГДР, в котором сообщалось, что Галина и Наташа Шуреповы умерщвлены в группе «Пляумфе» в 1944 году. Это был шок, леденящий душу удар по результатам более чем трехлетнего розыска детей. Но опыт, интуиция, вера говорили, – не все потеряно. Надо искать и, если это так, найти хотя бы подтверждающие данные о гибели дочерей.

В ходе оперативной разработки группы «Пляумфе» Шуреповым было установлено, что из Мариямполе в Германию было отправлено 50 детей, – из них 28 установили и возвратили родителям. За эту работу Александр Алексеевич получил массу благодарных писем от счастливых родителей. Жаль, что государство никак не оценило этого гуманного подвига чекиста.

А тем временем контрразведчики в архивах докопались до важнейшей информации. Было установлено, что детей Шуреповых в составе группы сопровождала некая Анна Линк. Выйдя на ее родителей в Литве, вскоре нашли и ее, проживающую в предместье Мюнхена. Она сообщила, что дети живы…

Вскоре очередную группу советских детей переправили в Каунас. Шурепов выехал туда. Но в списках детей по своей фамилии он не обнаружил, но обратил внимание на двух девочек-сестер Шубертайте с именами Хелена и Алдона. Особенно его поразили даты рождения: 05.05.1939 и 10.10.1940. Эти даты были ему как отцу знакомы. Какая-то неведомая сила подбросила его со стула. Он вскочил, заволновался, достал фотографии дочерей и показал сотруднице приюта.

– Это они? – вскричал он.

– Да-да! – кивнула женщина. – Старшая девочка очень похожа…

– Прошло ведь восемь лет, как я их не видел…

И вот к нему привели двух девочек. Он их сразу узнал, а дети, естественно, не могли сразу в нем признать родителя. Но гены дали о себе знать, – зов родной крови, флюиды родственности душ, инстинкт самой природы, детская тоска о родителях толкнули их в руки отца. Они бросились к нему на шею. Галя что-то говорила на смешанном польско-немецком, а Наташа шептала: «Яя-яя, гут!»

Свой родной русский язык они не знали…

Александр забежал на почту и отправил телеграмму жене и матери:

«Дорогая, еду с нашими девочками. Не волнуйся. Все хорошо».

Когда Александр с дочерьми вошел в квартиру, дети бросились к матери со словами: «Мамите! Мамите!»

Плакали все, – слезы радости были сладкими.

* * *

Сослуживец героя очерка генерал-майор в отставке В. П. Дунаевский рассказал, что с семьей Шуреповых он познакомился в 1963 году по прибытии в Хабаровск на должность старшего оперуполномоченного 2-го отдела Управления КГБ СССР по Дальневосточному военному округу.

«Как положено, представившись, кому положено, мне необходимо было доложиться начальнику управления. Обычно в таких случаях кто-либо из начальства сопровождал новичков-назначенцев, но тут было сказано, что генерал предпочитает сам разговаривать с вновь прибывшими, без «переводчиков».

С определенной служебной напряженностью я вошел в большой кабинет начальника управления. Внимательно выслушав мой доклад о прибытии, из-за стола поднялся высоченного роста, с полысевшей седой головой генерал, медленно подошел ко мне и протянул свою большую, как лопата, натруженную руку.

Поздоровавшись, пригласил сесть за приставной стол и кратко расспросил обо всем необходимом. Без всяких назиданий обратил внимание на важные вопросы моей предстоящей службы. Не забыл сказать, что пока придется пожить в коммунальной квартире, но в дальнейшем появится возможность изменить это положение в лучшую сторону.

В дальнейшем приходилось не сразу, а лишь по отдельным эпизодам узнавать о семье Шуреповых… Сами они себя ни в чем не рекламировали, о прошлом не распространялись, жили скромно, сплоченно и активно… в любую погоду-непогоду делали во дворе зарядку.

В строю, говоря по-военному, непременно находились их послевоенные повзрослевшие дети: Сергей, Ольга и Андрей. А довоенные, – Галя и Наташа к тому времени успели вырасти, выучились и жили в других городах.

По делам службы с генералом не раз я выезжал в командировки. Работал он сам много, деловито-спокойно и уверенно, умел сдерживать свои эмоции в различных неординарных ситуациях, даже тогда, когда находившиеся рядом кипели и бурлили. Решения принимал взвешенные, четкие, требуя активных и решительных действий и от нас…»

Генерал-майор в отставке Б. В. Коковин рассказал такой случай:

«Как-то раз я должен был доложить срочный документ, но Шурепова не оказалось в кабинете. Мне передали, что он в «своем доме». Дело в том, что с учетом высокого роста Александра Алексеевича командующий округом выделил ему небольшой особняк, чтобы «не кланялся» при входе в квартиру из-за стандартного проема двери.

Когда я пришел к нему, он встретил меня любезно, – предложил сесть, а сам стал читать документ. Это было на высокой террасе, на которой стояла перекладина. Взглянув на потолок, я поразился отпечаткам подошв обуви. Видно, дети, а может, и он сам пытались крутить на этом гимнастическом снаряде большие обороты – «солнце», а так как появлялось препятствие, приходилось «пробегать» по потолку.

Со спортом он не расставался до последних дней…»

* * *

О заключительном периоде службы, – службы Шурепова на Украине, в должности начальника Особого отдела Киевского военного округа, мне поведали его сослуживцы-отставники. Полковник Мартынов в Киеве и генерал-майор Чекулаев в Москве существенно дополнили рассказы о деловых и личных качествах военного контрразведчика.

Мартынов:

«Это был человек большой души. Запомнился мне случай, когда один из его подчиненных подполковник К. пришел на службу после свадьбы на следующий день нетрудоспособным. Его заместители предлагали об этом факте немедленно доложить в Москву и таким образом, чтоб усилить фактор наказания.

– А стоит ли торопиться? Ему осталось до пенсии несколько месяцев. Не навредим ли мы этим докладом? Я думаю, у нас с вами достаточно правовых рычагов, чтобы поставить его на истинный путь, ведь до этого за ним подобных глупостей не замечалось. Я не боюсь за себя, а вы подумали о его семье?

Таким образом, в Центр не доложили. Но кто-то все-таки о случившемся ЧП поставил в известность отдел кадров 3-го Главного управления КГБ. Пришлось «отдуваться» Александру Алексеевичу. Ему поставили на вид, но он был доволен своим поступком. Вскоре офицера проводили на пенсию без административно-правовых последствий».

Чекулаев:

«В лице Шурепова все мы, его подчиненные, видели прежде всего человека высокой профессиональной ковки вкупе с отеческой заботой о подчиненных. Эти качества, к сожалению, порой редки для высокого начальства. Угодничество он презирал, подхалимство терпеть не мог. Отказывался от особых привилегий для себя, старался жить, как все его сотрудники. Прежде чем принять решение, готов был выслушать до конца любого работника. Здоровую мысль поддерживал, от кого бы она ни исходила. Жил по принципу – мысли не облагаются налогом или пошлиной.

После ухода на пенсию его вскоре не стало, – не выдержало сердце. Сколько оно пережило! Похоронили Александра Алексеевича по месту последней службы в городе Киеве».

Ветеран ветеранов

Как-то раз в Совете ветеранов военной контрразведки (ВВК) бывшие оперативники решили найти «потерявшихся» своих коллег «…за давностью ушедших лет». Многие после увольнения меняли места жительства, и трудно было отследить их конечные траектории жизни.

Среди таких кандидатов был и герой данного повествования, покинувший службу в центральном аппарате военной контрразведки аж… в 1957 году.

– У нас же есть рекордсмен по возрасту, ветеран из ветеранов, которому 30 июля исполняется 95 лет, – рассуждал Е. Г. Чекулаев, первый заместитель руководителя ВВК, рассматривая списки сотрудников-отставников.

– Кто же он? – загудели члены Совета.

– Полковник Мельник Андрей Трофимович.

И вот инициативная группа военных контрразведчиков посетила «ветерана из ветеранов» – девяностопятилетнего пенсионера. Несмотря на «преклонный», как выразился ветеран, возраст, он чувствует себя вполне прилично. Встретил он нас в полном здравии.

– Главное, рассудок не потерял, но годы берут свое, старость все чаще и чаще приглашает то к креслу, а то к дивану или кровати, – заметил ветеран.

Заволновался, когда вручили ему подарки и самый главный – двухтомный альманах из истории военной контрразведки, подготовленный группой авторов к 90-летнему юбилею службы.

– Вот видите, какой я дремучий, родился я на пять лет раньше, чем появилась на свет и советская и современная военная контрразведка, – заулыбался хозяин гостеприимной квартиры.

– А где и когда случилось появиться на свет вам, Андрей Трофимович? – спросил один из гостей.

– Родился я 30 июля 1914 года в деревне Николаевке Козоньковского района на Днепропетровщине. В восемь лет умер отец. И вот после этого я три года вместе со старшим братом работал пастухом. Учиться вовремя не пришлось, – в нашей деревне не было школы.

– И все же, где пришлось доучиваться?

– Дело в том, что однажды в деревне появился учитель. Он меня самостоятельно подготовил. После его ликбеза я сразу же пошел во второй класс соседнего села и за год окончил сразу второй и третий классы. Затем без документа об окончании неполной средней школы пошел сдавать экзамены в техникум. Сдал испытания успешно, но приемная комиссия, узнав, что у меня нет соответствующего свидетельства, отказала в зачислении, но, посовещавшись, все же решила принять под условия испытательного срока. Я этот срок выдержал и преподавателей не подвел, – успешно закончил среднее специальное учебное заведение. Назначили меня работником в МТС, а потом – агрономом-семеноводом. Вскоре пришел черед службы в армии. Служба воинская понравилась, и только поэтому я поступил в танковое училище. Закончил его в 1936 году. Через два года, – в 1938 году, – был отобран и направлен в органы государственной безопасности. Кадровики-чекисты определили меня в военную контрразведку. После окончания полугодичных «Курсов оперативного состава» был направлен для службы в 1-й Отдел Центрального аппарата военной контрразведки. Поверьте, это время было тяжелое после «ежовых рукавиц» – репрессий, в которых одинаково было как гражданским лицам, так чекистам. Много попало под «ежовскую гильотину» и чекистов, – разведчиков и контрразведчиков. Мы понимали, что в стране делается что-то неладное, правда, потом все на короткое время успокоилось. Страна готовилась к войне, а то, что она придет к нам на нашу землю, не сомневался никто из моих сослуживцев. Слишком силен был противник, хотя если бы договорились союзники перед войной, и войны бы не было, и немецкий фашизм был бы задавлен в своем зародыше.

– А какие объекты, Андрей Трофимович, вам дали в обслуживание?

– Артиллерию предложили… Все управления и отделы центрального артиллерийского аппарата. Артиллеристов возглавлял в то время генерал Воронов, – прекрасный специалист своего дела, умница – профессионал, умеющий не только слушать подчиненных, но до конца их выслушивать. Он быстро – без проволочек, принимал соответствующие решения. И всегда в пользу просившего этой помощи. Это был скорее государственный деятель – мыслил масштабно.

Мне с ним не раз приходилось встречаться, беседовать при информировании по вопросам дисциплины, боевой готовности и агентурных поползновений со стороны противника. Надо сказать, он всегда прислушивался к докладам оперативных работников, хотя порой наша правда бывала солоноватой, – что поделаешь, она не всегда сладка!

А потом меня перевели на объекты ПВО Московской зоны обороны или, как его тогда называли, – ПВО Московского района. После чистки офицерского состава и ожидания войны в армии командование повело борьбу за жесткую дисциплину. Боролись с нарушениями режима секретности. Через свои возможности усилили контроль за уровнем поддержания в частях и подразделениях ПВО Красной Армии постоянной боевой готовности, – рассказывал ветеран. – И вот от офицеров из числа доверенных лиц стали поступать данные о недостойном поведении командующего средствами ПВО Московской оборонной зоны генерала Осипова. Стал я перепроверять информацию через другие негласные источники, – она подтвердилась. Пьянство и разгульный образ жизни, грубость с подчиненными и невыходы на службу по известной «болезни». Дошло до того, что даже местные политработники им были запуганы. Я доложил об этом своему непосредственному руководителю – начальнику 1-го отдела полковнику Болотину. Он прочел обобщенную справку и говорит мне: «Нет, своими силами мы его не перевоспитаем. Силенок не хватит. Я доложу товарищу Абакумову».

– Ну и что, доложил?

– А как же, это ж вопрос боеготовности! В армии он всегда на первом месте, тем более в то опасное для страны время – накануне войны, к которой готовилась гитлеровская Германия.

– И каково было решение?

– Виктор Семенович доложил об этих безобразных фактах Сталину. Как мне потом рассказывал начальник, Сталин неожиданно спросил у Абакумова: «А правдоподобна ли информация?» Виктор Семенович подтвердил, что она дважды перепроверена военным контрразведчиком, обслуживавшим войска ПВО.

– Проверьте третий раз и в случае подтверждения доложите, – приказал товарищ Сталин.

Когда я получил эту команду от самого главного в Кремле, то принялся с удвоенной энергией и утроенным усердием проводить «перепроверку перепроверки». Вскрылись дополнительные, нелицеприятные картины в поведении генерала.

После вторичного доклада Абакумова Иосифу Виссарионовичу генерал Осипов был освобожден от должности и разжалован…

– А какова дальнейшая судьба генерала?

– Знаю одно, его не судили, а с понижением отправили в войска. Как сложилась у него жизнь в дальнейшем, я не знаю. Я себя виновным за его судьбу не считаю, потому что промедление лучше ошибки. Генерал с такими замашками мог много горя принести своим подчиненным и боеготовности страны. Он ведь был ответственным за безопасность неба над столицей!

* * *

Андрей Трофимович говорил и говорил, вспоминая далекое прошлое, – и предвоенное, и военное, и послевоенное. Видно, ему приятно было общаться с людьми, говорившими на одном языке профессиональными терминами, – чувствовалось, что давно не общался с коллегами. Глаза у него совсем не слезились старчески, – это горели искорки, зажженные эмоциями и воспоминаниями нелегких минувших дней.

– А как насчет шпионов? Имели ли вы, Андрей Трофимович, отношение к проверке сигналов или разработке вражеской агентуры? – лукаво ухмыльнулся один из гостей.

Все заулыбались, прекрасно понимая, что, служа в Центральном аппарате военной контрразведки, офицер не мог быть в стороне от работы по вычислению вражеской агентуры.

– О, на этот вопрос у меня тоже есть, чем ответить, – заметил ветеран. – Было это в середине войны, а точнее, кажется в конце 1942 или начале 1943 года. Но я сразу хочу заметить, придумывать ничего не буду. С высоты своего приличного возраста я, друзья, заметил одну истину, что никогда столько не лгут, как во время войны, после охоты и до выборов.

Итак, мне приказали принять участие в розыске, а потом и в разработке двух немецких агентов Абвера, выброшенных на парашютах в районе Подмосковья. Об этом нам сигнализировала служба ПВО и местные жители, видевшие выброску парашютистов. Лазутчики несколько дней проблудили по болотам и лесу, но вскоре были вычислены и задержаны оперативной группой. Цель у агентов была одна, – внедриться в часть или штаб войск ПВО Московской зоны, собрать данные и возвратиться через линию фронта с выполненным заданием.

– Кто они были? – почти хором заинтересовались гости.

– При задержании один был экипирован в форму капитана Красной Армии, другой нарисовался в звании сержанта. У них мы отобрали фальшивые документы, оружие – автоматы ППШ и боеприпасы к ним. Подробности не буду вспоминать, многое выветрило время из головы, но за плодотворную работу в этой операции я был награжден орденом Красной Звезды. Вручал мне эту высокую правительственную награду в Кремле в 1944 году «всесоюзный староста» – Михаил Иванович Калинин. Вот так-то, мои дорогие гости.

И еще хочу подчеркнуть, – все же немец наших главных секретов не достал. В конце войны Гитлер признался своим генералам, что если бы он только знал о совершенстве оружия Красной Армии и о потенциале и масштабах действительной промышленной мощи СССР, то никогда бы не отважился на агрессию. В этом признании есть скорее выпад против своих спецслужб, не сумевших обеспечить Верховное военное командование стратегической информацией. А я понимаю гитлеровское признание по-другому, – в этом есть заслуга и нашей военной контрразведки, действовавшей в самые горячие годы войны под названием «СМЕРШ»…

– А дальше, где служили?

– До 1957 года прослужил в Центральном аппарате органов военной контрразведки на Лубянке. Потом предложили ответственный пост, – стать оперативником на строящемся Плесецком ракетном полигоне. Развивалось ракетостроение. Это был самый секретный род войск. Разведки противника проявляли неослабный интерес к местам запуска МБР, шахтным колодцам, тактико-техническим характеристикам наших ракет и прочее. Чекисты строго следили за соблюдением режима секретности. А кого туда направляли? – Естественно, артиллеристов в первую очередь. Меня посчитали тоже специалистом высокого уровня, – в артиллерии ведь «провоевал» не один год.

На стройке Плесецкого полигона поначалу были жуткие и климатические и бытовые условия. Тяжести службы многие не выдерживали, – одни спивались, другие заболевали и даже комиссовались.

Контролировал стройку непосредственно по линии армейской контрразведки генерал Федорчук. Часто приезжал на строящийся полигон Н. С. Хрущев, который ошибочно считал, что ракеты должны заменить чуть ли не все рода войск. Это был его очередной волюнтаристский бзик.

На Плесецком полигоне я тоже здоровье подорвал. Заболел довольно серьезно. Долго лечился. Списали меня оттуда в 1963 году и предложили поработать в Спецстрое СССР, где я обретался аж до 1974 года. Затем после увольнения более десяти лет работал «ночным директором» на военном заводе «Зенит». Вы сами знаете, что это за завод был тогда. Не потерял он своей значимости и сегодня. Не раз приходилось принимать серьезные решения, чтобы утром уже в проработанном виде проблему можно было доложить Главному конструктору или Генеральному директору предприятия.

* * *

Общий стаж службы у «ветерана ветеранов» ни много ни мало – 56 лет! Он награжден двумя орденами Красной Звезды и орденом Отечественной войны. На прощание коллеги пожелали Андрею Трофимовичу главного, – крепкого здоровья, «проскрипеть» и «притопать» до сотого юбилея.

– Все будет хорошо, мои дорогие ребята, – должен «доползти», но у Бога, как известно, добавки нормальные люди не просят, сколько даст, столько и возьму, – улыбнулся хозяин квартиры. – А на сотый юбилей я вас всех обязательно приглашу. Нет, – я вас сегодня приглашаю на эту яркую и рекордную для любого человека, а тем более для военного контрразведчика дату, хотя это и нехорошая примета, но Бог меня простит, – это его ремесло, а в модную сегодня мистику я не верю. За жизнь надо сражаться!

Военная оппозиция

В годы сталинского правления информация по вопросам покушения на вождя «всех времен и народов» была максимально засекреченной, – являлась строжайшей государственной тайной. И у большинства людей сложилось даже убеждение, что на его жизнь никто и никогда не покушался. Но это не так, – сегодня известны, по крайней мере, пять попыток убить Сталина.

1. 16 ноября 1931 года во время пешей прогулки в районе улицы Ильинка возле дома № 5/2 бывший белогвардейский офицер Огарев, завербованный английской разведкой, по ее заданию пытался совершить террористический акт. Шедший рядом «бдительный гражданин» – сотрудник личной охраны успел обезвредить готовящегося достать из кармана плаща револьвер.

2. В 1938 году по заданию японской разведки беглый комиссар госбезопасности – бывший начальник Дальневосточного Управления НКВД Генрих Люшков разработал план физического устранения Сталина во время его отдыха на даче в Сочи. План проходил под кодовым названием «Медведь». Но операция сорвалась.

3. 6 ноября 1942 года на Лобном месте в Москве на Красной площади пытался застрелить Сталина военнослужащий, дезертировавший из рядов Красной Армии Савелий Дмитриев, который был охраной обезврежен.

4. В 1943 году в ходе операции службы безопасности Третьего рейха «Большой прыжок» планировалось уничтожить «большую тройку» – Сталина, Рузвельта и Черчилля, прибывших в Иран на Тегеранскую конференцию союзников по антигитлеровской коалиции. Операцией руководил Отто Скорцени. Но план нацистских спецслужб, о котором заранее стало известно нашему разведчику Николаю Ивановичу Кузнецову, был сорван.

5. В 1944 году по заданию гитлеровской службы безопасности РСХА была подготовлена агентурная пара – «майор» Таврин-Политов и «младший лейтенант» Адамичева-Шилова. Они были переброшены по воздуху на самолете, в ближайшее к столице Подмосковье. Цель – совершить террористический акт против Сталина и его соратников. Вскоре террористы были обезврежены контрразведчиками.

Однако очередную историю о покушении на Сталина мне рассказал полковник Левшин Николай Васильевич. Он был моим непосредственным начальником при службе в Южной группе войск. Возглавлял он тогда Особый отдел по 254-й мотострелковой дивизии, штаб которой с отделом военной контрразведки соединения дислоцировались в гарнизоне венгерского города Секешфехервар.

Это был скромный человек, участник Великой Отечественной войны. В сороковых годах он вместе с женой работал в Центральном аппарате военной контрразведки на Лубянке.

Его уважали подчиненные, – он не распекал подчиненных за недоработки, а скорее указывал реальные пути быстрейшего изжития того или иного промаха. Причем всегда лично помогал тем, кто хотел исправиться, подтянуться до уровня качественной отдачи намеченных и проводимых агентурно-оперативных мероприятий.

О себе мало рассказывал, – мол, воевал, как все, в то тяжелое время. Однако из других источников его подчиненные скоро узнали, что он активно участвовал в разработках вражеской агентуры, а в конце войны проводил большую работу по фильтрации соотечественников, возвращавшихся из плена и принудительных работ в Германии. По этой линии у него были конкретные оперативные результаты.

Владел он и историческими данными.

По его оценке, Абвер, а вернее, его шеф Канарис, часто подводил Гитлера.

– Как он мог подвести самого фюрера? – поинтересовался я у Николая Васильевича во время его рассказа.

– Скажу прямо, благодаря фильмам о советских разведчиках времен войны у нас сложилось мнение, что это был искушенный в шпионских делах профессионал. На самом деле он вел светскую жизнь и занимался политическими интригами. За него работали его заместители и начальники отделов. Но как? Отсутствие агентурных данных они, особенно во время войны, пополняли сводками, составляющимися из материалов, опубликованных в зарубежной прессе. Тоннами скупали газеты. Существовал даже твердый тариф – за номер лондонской «Таймс» давали восемь долларов, за свежий номер американской газеты «Нью– Йорк таймс» платили сорок.

Если западные газеты иногда разбалтывали секреты, то советская пресса этого не позволяла. Поэтому пытались активизировать вербовочную работу, но создать мощную «пятую колонну» они не смогли – не тот народ! Зондаж через своего военного атташе в Москве, но скорее его ответ обескуражил рыцарей плаща и кинжала. ВАТ, в частности, писал:

«Режим секретности в СССР настолько строг, а контрразведка работает столь четко, что скорее араб в бурнусе пройдет незамеченным по Берлину, чем германский агент, закамуфлированный под обычного гражданина, – по Москве».

После этого люди Канариса вышли на некую белогвардейскую организацию «Зеленый Дуб», свившую себе гнездышко в Данциге. Руководители ее утверждали, что они имеют выходы на людей из высшего военного командования Красной Армии. И «Зеленый Дуб» заработал, – широким потоком потекли наверх, в том числе и в Рейхсканцелярию, данные о состоянии промышленности Советского Союза и состоянии боевой готовности Красной Армии.

Когда Канариса убрали, вскрылись денежные аферы искателей секретов. Гестапо с пристрастием допросило «зеленодубовцев». Те признались, что никакой агентуры в Москве у них не было, а всю информацию они черпали из советских газет, имитируя ее под сообщения негласных источников. Немалые деньги – полмиллиона долларов – поделили белогвардейцы с абверовцами пополам.

Поэтому у Гитлера сложилось впечатление, что Советский Союз способен продержаться только несколько месяцев. Эти данные вписывались во временные рамки, отведенные для проведения плана «Барбаросса».

* * *

Однажды, это было в конце восьмидесятых, мы с супругой гостили на небольшой, скромной даче Левшина. На этой встрече он рассказал мне о попытке государственного переворота и физического устранения Сталина в 1936 году.

– Я знал одного сотрудника военной контрразведки, который имел прямое отношение к расследованию этого события. Назовем его полковник Н., – таинственно поведал Николай Васильевич. – Он и поделился со мной этой тайной после того, как я ему рассказал подробности в оказании помощи его брату, оказавшемуся сначала в плену у немцев, а потом в фильтрационном лагере.

Со слов Н., события начались неожиданными перемещениями некоторых высоких чиновников по горизонтали и даже с понижением. Потом стали всплывать неожиданности, – некоторые из них оказались арестованными и посаженными во внутреннюю тюрьму на Лубянке.

В начале 1935 года, сразу же через месяц после убийства Кирова, Сталин получил от одного из очень близких ему людей сигнал о том, что в Кремле зреет заговор. Заговорщики запланировали арестовать Сталина, Молотова, Кагановича, Орджоникидзе и Ворошилова. Существовало три сценария государственного переворота. Первый – арест политиков на квартирах, второй – во время одного из заседаний в кабинете вождя и третий – во время просмотра кинофильма. Наиболее вероятный был третий вариант, так как эта пятерка часто собиралась в кинозале Кремля на втором этаже Кавалерийского корпуса.

– А какими силами заговорщики располагали и кто входил в эту группу? – поинтересовался я у Николая Васильевича.

– Силы были надежные и состояли в основном из военнослужащих кремлевского гарнизона. В руководящее звено входило несколько десятков человек. Сталин забеспокоился и сразу же дал команду руководителю НКВД Генриху Ягоде проверить сообщение. Операция называлась «Клубок». Кстати, сам вождь дал ей такое название. Первыми в поле зрения чекистов попали коменданты Кремля А. Енукидзе и Р. Петерсон. Авель Енукидзе был очень близок к вождю. Они дружили семьями, вместе отдыхали на юге. Рудольф Петерсон одно время был начальником личной охраны Троцкого. Авель являлся комендантом-тыловиком, что-то вроде управляющего делами, а Рудольф ведал охраной Кремля. Они завербовали в свою сеть и Карла Паукера, – руководителя охраны высокопоставленных руководителей. Кроме того, он – Паукер, будучи начальником Оперативного отдела НКВД, ведал проведением операций по наружному наблюдению, обысками и арестами. Правда, уже в то время Сталин не полностью доверял Ягоде, который был косвенным способом связан с троцкистами – злейшими врагами Сталина. Вот тогда и всплыла звезда Николая Ежова – он стал соглядатаем за Ягодой (как в свое время Георгий Цинев за Андроповым. – Авт.)

Операция по аресту и даже ликвидации «сталинской пятерки» должна была пройти летом 1936 года. А что касается состава заговорщиков, то в него входили разные лица:

– Молчанов – начальник секретно-политического отдела ОГПУ;

– Фриновский – начальник войск НКВД;

– Путна – военный атташе СССР в Великобритании,

– Фельдман и Горбачев – заместители командующего Московским военным округом;

– Прокофьев – заместитель Ягоды;

– Енукидзе – комендант Кремля и другие.

Скоро стало ясно, что руководят заговором не они, а Ягода и Тухачевский. Чтобы не вспугнуть сообщников арестами руководителей – Ягоду и Прокофьева перевели на равнозначные должности в Наркомат связи, а Тухачевского с понижением, – командующим Приволжским военным округом…

* * *

Этот разговор заинтересовал меня, и я стал собирать материалы по этому заговору через Интернет и другие открытые источники. И вот что вырисовалось после ознакомления с разными документами.

Костяк заговора составляли военные – Тухачевский М. Н., Гамарник Я. Б., Якир И. Э., Уборевич И. П., Каменев С. С., Корк А. И., Егоров А. И., Кутяков И. С., Примаков В. М., Эйдеман Р. П.

Они считали Ворошилова, особенно Тухачевский, человеком недалеким и слабо разбирающимся в военном деле. Об этом молодой и амбициозный маршал подчас открыто распространялся среди своего окружения, что, естественно, не могло не стать достоянием его начальника – Клима Ефремовича Ворошилова.

29 марта 1937 года был арестован Ягода, 27 апреля – Паукер и его заместитель Волович в Москве, а в Киеве Петерсон. Последний сразу же написал признательные показания, назвав руководителей переворота: Енукидзе, Тухачевский, Корк и Путна. 3 мая арестовывается заместитель командующего Московским военным округом комкор Горбачев, 12 мая – Корк. В один и тот же день – 15 мая задерживаются заместитель командующего Приволжским военным округом Кутяков и Московским – Фельдман. 22 мая в Казани был арестован Тухачевский. 31 мая стреляется бывший начальник Политуправления Красной Армии Гамарник, переведенный членом Военного совета в Среднеазиатский военный округ. Аресты продолжались по мере дачи все новых и новых показаний участниками заговора. 5 июня арестован комдив Бокис – командующий бронетанковыми силами Красной Армии, выдвиженец Тухачевского…

Как известно, 4 июня 1937 года умирает мать Сталина, но сыну не до похорон родительницы, он сам был на грани гибели и сомневался, возвратится ли он из Грузии невредимым в Москву или нет. В это время интенсивными темпами идет следствие. Почти все заговорщики арестованы. Они дают показания – одно страшнее другого для Сталина и его друзей в руководстве партии. Оппозиционеры топят друг друга соответствующими показаниями.

На допросе 26 мая Тухачевский признается, что руководил заговором. Сталин понимал, что афишировать результаты раскрытого преступления, связанного с попыткой государственного переворота и направленного в первую очередь против него, было бы крайне опасно ему и политически невыгодно стране. Поэтому в прессу дается дозированная информация с обвинениями его в шпионаже, связях с Троцким, выдаче военных тайн и прочее.

В начале июня 1937 года состоялось расширенное заседание Военного совета при наркоме обороны. На нем выступил Сталин. Он рассказал собравшимся историю вербовки Тухачевского с применением так называемой «медовой ловушки». По словам вождя, бывшего маршала завербовала немка датского происхождения. Многие в это поверили, так как он нередко баловался на стороне слабым полом. Донжуанские похождения «советского корсиканца» для многих не были секретом…

* * *

Есть смысл послушать показания руководителей штаба заговора.

На допросе 19 мая 1937 года Ягода признался:

«Планы… сводились к захвату власти путем так называемого дворцового переворота. Енукидзе говорил мне, что он лично по постановлению… готовит этот переворот. По словам Енукидзе, он активно готовит людей в Кремле и в его гарнизоне… Енукидзе заявил мне, что комендант Кремля Петерсон целиком им завербован, что он посвящен в дела заговора. Петерсон занят подготовкой кадров заговорщиков-исполнителей в Школе им. ВЦИК, расположенной в Кремле и в командном составе кремлевского гарнизона… В наших же руках и московский гарнизон… Корк, командующий в то время Московским военным округом, целиком с нами…»

На допросе 26 мая 1937 года Ягода показал:

«Когда по прямому предложению Сталина я вынужден был заняться делом «Клубок», я долго его тянул, переключил следствие от действительных виновников, организаторов заговора в Кремле – Енукидзе и других, на «мелких сошек», уборщиц и служащих… Я уже говорил, что инициатива дела «Клубок» принадлежит Сталину. По его прямому предложению я вынужден был пойти на частичную ликвидацию дела. С самого начала мне было понятно, что тут где-то порвалась нить заговора Енукидзе в Кремле, что, если основательно потянуть за оборванный конец, вытянешь Енукидзе, а за ним и всех нас – участников заговора. Так или иначе, но Енукидзе я считал в связи с этим проваленным, если не совсем, то частично… Я хочу здесь заявить, что в конце 1933 года Енукидзе в одной из бесед говорил мне о Тухачевском как о человеке, на которого ориентируются и который будет с нами».

Из показаний Тухачевского от 1 июня 1937 года:

«…во время одной из сессий ЦИКа со мной заговорил Енукидзе, знавший меня с 1918 года и, видимо, слышавший о моем недовольстве своим положением в том, что я фрондировал против руководства армии… Енукидзе имел со мной второй разговор, я весьма охотно принимал его установки… Корка я завербовал летом 1933 года во время опытных учений… стал его прощупывать, и мы быстро договорились. Я тогда не знал, что Корк уже завербован Енукидзе».

* * *

После всего этого я попытался заглянуть за штору жизни Тухачевского в период Первой мировой войны. Оказалось, – он был в плену и забавно избавился от него.

«О судьбе Тухачевского – баловня и жертвы власть имущих написано много, – говорил Н. В. Левшин. – Одни сегодня возводят его до уровня стратега в военных делах, другие называют завистником и подлым человеком. Но это всего-навсего полюса, а значит, истина где-то посередине. А середина вот она, – быстрый суд и такой же расстрел одного из первых маршалов СССР наводит на мысль, что не все так ясно, как нам пыталась «впарить» подконтрольная Кремлю пресса. Слишком много темных пятен в блестящей анкете юного полководца за период его службы в Царской армии, во время плена и прихода его в ряды большевиков».

Подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка Михаил Тухачевский в Первую мировую войну получил якобы шесть боевых наград за героизм, проявленный в боях с немцами и австрияками, прежде чем попал в германский плен.

Содержался он в крепости-тюрьме, или концлагере Бад-Штуер в Ингольштадте, откуда после пятой (???) попытки бежал. Ингольштадт – небольшой городок в Баварии недалеко от Мюнхена. Знатен он старинным Ингольштадтским университетом, почти пятивековыми пластами крупных политических событий, – протестантской реформации Германии с 95 тезисами Йогана Рейхлина, озвученными со временем Мартином Лютером не без помощи Филиппа Шварцера. Именно духовное наследие Рейхлина расценивалось как предтеча будущего нацизма через Общество Туле (Германенорден). В университете свили гнезда иезуиты и один из зловещих масонских орденов – Орден Иллюминатов, подстрекатель Великой Французской революции.

Следует заметить, что Германенорден действовал тогда, когда в Ингольштадте сидел в качестве военнопленного Тухачевский. Этот Орден вел крупномасштабную подрывную деятельность против России: проводил акции шпионажа; готовил дворцовый переворот в феврале с целью вывести Россию из войны; практически разработал и осуществил через Ленина и Троцкого Октябрьскую революцию в России.

Еще одна деталь – в этот концлагерь направляли тех пленных русских офицеров, в которых была заинтересована немецкая разведка. По данным авторитетного геополитика и историка Жана Первулеско, Тухачевский в Ингольштадте был посвящен в «Орден Полярных» – «Общество Туле». Туле – это название мистической островной страны, некоторое время существовавшей и бесследно пропавшей в просторах Крайнего Севера. Таких людей выпускали даже на пешие прогулки по городу. Так что информация о пяти побегах – это ложь, умышленно распространяемая как самим сидельцем, так и его «друзьями-немцами».

Месяц после побега-легенды он находился в Швейцарии (с 18 сентября 1917 г.), где действовали мощные резидентуры немецкой разведки, он якобы рвался на родину. Но почему тогда Тухачевский не обратился к российскому военному атташе в Швейцарии генерал-майору С. А. Голованю? Где он и у кого находился все это время? Почему поехал в Париж к ВАТу генералу Игнатову? Вопросы, вопросы, вопросы…

Прибыл он во французскую столицу только 12 октября 1917 года. Игнатов был по горло занят работой представителя при штабе союзного командования Антанты. Не тут ли кроется ответ – боялся он Голованя, у которого были и время, и оперативные возможности для проверки поведения своего соплеменника на территории Швейцарии.

Однако вернемся к «Обществу Туле».

«Это общество, – писал Арсен Мартиросян в журнале «За семью печатями» – март 2007 года, – было создано для поиска грядущих диктаторов и само распустилось, как только появился Гитлер. По-видимому, такие же замашки были подмечены членами «Общества Туле» и в Тухачевском, что и послужило основанием для его освобождения.

В 1937 году пронюхавший об этом британский агент влияния, глава германского Абвера Канарис через чехословацкую разведку и Бенеша сдал эту информацию Сталину. Именно это обстоятельство явно сломило сопротивление Тухачевского на следствии».

Он во всем и быстро признался.

И еще одна деталь – выходит, Сталин простил Тухачевскому ссору с Лениным за неудачный поход этого «юного полководца» на Варшаву в 1920 году и дал дослужиться до Маршала Советского Союза. Не было, значит, у Сталина к нему никакого злопамятства.

Но вернемся к быстрому перемещению «туриста» Тухачевского по Европе. 20 ноября он уже был в Петрограде, а в феврале 1918 – в Москве. Спешил на встречу с Лениным? Конечно!

При первой встрече с Тухачевским Ленин поинтересовался обстоятельствами побега из лагеря. Ответом вождь был удовлетворен, ведь выезд Тухачевского из Швейцарии организовали те же люди, что и самого Ленина.

В Москве он остановился на квартире своего давнего знакомого Николая Николаевича Кулябко, в прошлом музыканта, бывшего подполковника Отдельного корпуса жандармов, начальника Киевского охранного отделения, агента по продаже швейных машин, а теперь члена ВЦИКа, рекомендованного туда друзьями-немцами Ленина офицерами германского генштаба майором Любертсом – «Агасфером» и лейтенантом Гартвигом – «Генрихом». Кстати, рынок швейных машин в дореволюционной России был стопроцентно монополизирован германской фирмой «Зингер» – лучшим прикрытием германской разведки в России.

Это тот Кулябко, который оказал содействие еврею-террористу Дмитрию (Мордке) Богрову в убийстве премьер-министра Российской империи Петра Аркадьевича Столыпина и был знаком с Лениным через клан революционеров Богровых. Отца убийцы – Сергея (Вениамина) Евсеевича Богрова, 1879 г.р. – партийная кличка «Фома» после революции пригрел у себя в НКИД Троцкий, откуда он по прямой протекции Ленина навсегда уехал в Германию вместе со старшим братом Морди – Владимиром.

Не без ходатайства своего патрона Тухачевский вскоре становится сотрудником Военного отдела ВЦИК, вступает в члены РКП(б), а когда на Волге вспыхнул мятеж белочехов, Кулябко представил его Ленину.

И уже 28 июня 1918 года бывший поручик назначается командующим 1-й армией Восточного фронта! Не чудеса ли? Или это закономерность после некоторых четких ходов тех, кто хорошо знал этого человека, – Ленина, Троцкого и Кулябко?

Среди некоторых историков сегодня гуляет версия, что к убийству С. М. Кирова 1 декабря 1934 года тоже причастен Кулябко. Идентичность «технологического почерка» поразительна, хотя и прошло после выстрела в П. А. Столыпина к тому времени чуть более двадцати трех лет. Он, как специалист, хорошо знал уникальные детали террористического убийства главы российского правительства при якобы внешней непричастности охранки.

А чему тут удивляться, как писал А. Мартиросян, «…если бывшему товарищу министра внутренних дел и шефу отдельного корпуса жандармов в 1914–1915 годах, генерал-лейтенанту Владимиру Федоровичу Джунковскому, фактически открывшему для большевиков все каналы для антивоенной пропаганды еще в период Первой мировой войны, можно было стать подлинным автором широко известных операций Лубянки – «Трест», «Синдикат» и других, авторство которых до сих пор приписывают Дзержинскому и Артузову, то почему Кулябко вышел «сухим из воды» – после убийства Столыпина. Он отделался всего лишь тем, что его уволили из охранки, а в 1934 году «кировский поток» виновных и невиновных обошел его стороной, но только до 1937 года…

При таких исходных данных было бы очень удивительно, если бы германская разведка или германские тайные общества, действовавшие рука об руку с первой, не попытались заиметь такого агента в лице Тухачевского. И судя по всему, «определенные отношения» с будущим «стратегом» были установлены еще в период пребывания в плену.

Когда же он прибыл в Германию в статусе помощника Фрунзе, то был бы грех для любой, а не только германской, разведки не воспользоваться столь уникальнейшим шансом. Скорее всего, именно в 1925 году и произошло окончательное оформление отношений немцев с Тухачевским. Причем именно в том смысле, что германская разведка по указанию верхушки германского генералитета того времени определила наиболее целесообразный характер дальнейшего использования своих отношений со «стратегом».

Возвращаясь из Лондона в 1936 году, где Тухачевский был на похоронах короля Георга V, он остановился в Париже. На обеде в советском посольстве маршал удивил присутствующих западных дипломатов тирадой с откровенными нападками на советское правительство, проводившее политику коллективной безопасности. Сидя за столом рядом с румынским министром иностранных дел Н. Титулеску, Тухачевский громко заявил: «Напрасно, господин министр, вы связываете свою карьеру и судьбу своей страны с судьбами таких старых конченых государств, как Великобритания и Франция. Мы должны ориентироваться на новую Германию. Германии, по крайней мере, в течение некоторого времени будет принадлежать гегемония на Европейском континенте. Я знаю, что Гитлер означает для нас всех».

В этих крайне откровенных словах весь Тухачевский, возжелавший захватить власть не мытьем, так катаньем.

Для немцев на роль тривиального шпиона он уже не годился, но слишком уж заманчива была перспектива заполучить мощного в недалеком будущем «стратегического агента военно-политического и даже геополитического влияния» в тех глобальных геополитических комбинациях рейхсвера, основы которых были разработаны создателями «Германенордена» задолго до начала войны».

В 1983 году на Западе в Нью-Йорке, Иерусалиме и Париже в издательстве «Время и мы» вышла книга предателя-перебежчика полковника из советской разведки Орлова – настоящая фамилия Фельдбин – «Тайная история сталинских преступлений», написанная в 50-х годах. Сдался он на милость противнику еще до войны, 13 августа 1938 года.

Он в конце одной из глав восклицает: «Когда станут известны все факты, связанные с делом Тухачевского, мир поймет – Сталин знал, что делал!»

Прошло уже много времени, и мы начинаем узнавать факты, которые были известны Сталину более 60 лет назад. И что же? Выходит, что он был прав! Других документов нет, так как, если бы были, «либералы» их бы давно обнародовали…

* * *

А вот как оценивает роль молодого маршала современный исследователь биографии Тухачевского С. Т. Минаков:

«У Тухачевского был ряд вариантов. Один из вариантов, на который он наиболее сильно рассчитывал, – это возможность для группы военных его сторонников собраться у него на квартире, под каким-нибудь предлогом проникнуть в Кремль, захватить кремлевскую телефонную станцию и убить руководителей партии и правительства».

Не удалось, грянуло следствие и разоблачение чванливого и тщеславного претендента в советские вожди…

Несгибаемый защитник Отечества

Так назвал свое предисловие к книге «На рубеже исторических перемен» генерал-лейтенанта Ивана Лаврентьевича Устинова начальник Департамента военной контрразведки ФСБ РФ генерал-полковник А. Г. Безверхний.

По существу, здесь видится оценка жизненно-служебной деятельности самого автора.

«Генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов, – писал Безверхний, – с 1991 года находится в отставке. Но по сути – лишь формально. К таким людям, как он, невозможно применить само понятие «в отставке», ибо эти люди – настоящие несгибаемые воины, всегда твердо стоящие в боевом строю…»

И эти слова не случайны, ибо у ветерана более чем полувековой стаж «в боевом строю». Нам, ветеранам второго поколения, – детям войны и тяжелого послевоенного детства, участникам проигранной «холодной войны», – интересно слушать теплые, откровенные, негромкие повествования с фронтов минувшей войны, самой «горячей из горячих войн на планете Земля».

Когда Иван Лаврентьевич приходит в Совет ветеранов Департамента военной контрразведки, всегда вокруг него вьются стайки любознательных его коллег моложе возрастом. Этого немолодого человека, еще твердо стоящего на земле и трезво оценивающего современную обстановку, приятно слушать, потому что из его уст никогда не вылетают порожние слова бахвальства. Говорит этот скромный труженик чекистского дела, нет – не ремесла, а искусства, тихо и правдиво. А за плечами какой жизненный ломоть!

В канун юбилеев – 90-летия военной контрразведки и 65-летия органов ВКР НКО «СМЕРШ» он выступал перед ветеранами. Его слушали с таким вниманием, что тишина, казалось, действительно звенела. Совсем молодым он пришел в органы военной контрразведки – еще перед войной, которая все явственнее заявляла права на свое существование. Пройденные ратные и оперативные пути Ивана Лавретьевича действительно впечатляющие – от курсанта Свердловского военно-пехотного училища, оперативного уполномоченного военной контрразведки 16-й армии до начальника всей военной контрразведки Советского Союза и советника при председателе Госплана СССР по проблемам безопасности.

Честность повествования не всегда сладка по вкусу – она порой горчит. Не обязательно быть Кассандрой – обладать даром пророчества, чтобы понять то, что лежит на поверхности явления. Именно это подразумевал Иван Лаврентьевич, говоря о первых днях войны и перспективах ее дальнейшего развития.

События начального периода войны, говорил он, оставили о себе тяжелое впечатление. Надежды на то, что наше молодое, но экономически уже сильное государство с мощной, как утверждалось до войны, армией способно в скором времени остановить наступление отмобилизованных немецко-фашистских войск, с каждым днем становилось все меньше и меньше. Уже тогда у непосредственных участников трагических событий мозг постоянно саднили вопросы: В чем причины поражений? Кто виноват в очередной преступной беспечности? Командование округов? Наркомат обороны и Генштаб? Или…? От этого «или» мороз по коже пробегал.

Ссылки на внезапность нападения не выдерживали никакой критики. Они вызывали раздражение, особенно у офицеров, которым известны были данные о подготовке Германии к войне с СССР, даже нам, молодым лейтенантам, прибывшим из далекого Уральского военного округа, было очевидно.

К тому же имелась конкретная, достоверная информация, добытая разведкой и контрразведкой. К сожалению, из нее не сделали правильных выводов. Здесь, бесспорно, была вина высшего руководства страны, Генерального штаба, командования приграничных военных округов, которые не приняли необходимых мер к отражению нападения, по прикрытию и защите основных военных баз и аэродромов…

Один из слушателей спросил Устинова:

– Сегодня в исторической литературе много говорится, что за провалы первых дней войны отдувались в основном командиры среднего звена. Не является ли это попыткой дезавуировать промахи верхов?

– Я думаю, на этот вопрос можно ответить – и да, и нет. Дело в том, что тогда, в 1941 году, когда рушилась построенная с таким трудом основа нашего Отечества, все внешне легкие объяснения воспринимались нами как попытки скрыть некомпетентность в управлении государством и вооруженными силами и преступную служебную халатность. А что касается санкций, то они были одинаково суровыми к командирам разных уровней. Вспомните судебный процесс над командующим Западным Особым военным округом Д. Г. Павловым. Подобные суды были совершены и над другими военачальниками.

А настоящий победный дух вселился в наши души в битве под Москвой. Он придал советским воинам уверенность в разгроме захватчиков.

– Некоторые западные историки говорят, что русским помогали два фактора: наш Дед Мороз и необъятные просторы России?

– Возможно, я бы и согласился с этим мнением, но дело в том, что мы находились в одинаковых условиях, а объяснение Гудериана о том, что фашисты, дескать, воевали в летней форме, надеясь за семьдесят дней управиться с Советской Россией, как раз и говорит о слабом прогнозировании ситуации. А просторы наши – это действительно наш стратегический потенциал. На нем спотыкались многие завоеватели.

Меня заинтересовали признания трезвомыслящего нацистского бронетанкового стратега генерал-полковника Гейнца Гудериана. В своей книге «Воспоминания солдата», написанной после войны, гитлеровский генерал признается:

«Лишь тот, кто в эту зиму нашего несчастья лично видел бесконечные просторы русских снежных равнин, где ледяной ветер мгновенно заметал всякие следы, лишь тот, кто часами ехал по «ничейной» территории, встречая лишь незначительные охраняющие подразделения, солдаты которых не имели необходимого обмундирования и питания, в то время как свежие сибирские части противника были одеты в отличное зимнее обмундирование и получали хорошее питание, лишь тот мог правильно оценить последовавшие вскоре серьезные события…

Общие наши потери на Восточном фронте начиная с 22 июня 1941 года (данные на 30 ноября 1941 года. – Авт.) достигали уже 743 000 человек, что составляло 23 % к общей численности наших вооруженных сил, которые насчитывали около 3,5 млн человек.

Наступление на Москву провалилось. Все жертвы и усилия наших доблестных войск оказались напрасными. Мы потерпели серьезное поражение, которое из-за упрямства Верховного командования привело в ближайшие недели к роковым последствиям. Главное командование Сухопутных войск, находясь в далекой Восточной Пруссии, не имело никакого представления о действительном положении своих войск в условиях зимы, хотя и получало об этом многочисленные доклады. Это незнание обстановки все время вело к новым невыполнимым требованиям».

Это говорил наш враг, но говорил откровенно и честно. И то, что сегодня некоторые нудные писарчуки и конъюнктурные борзописцы пытаются опорочить нашу победу под Москвой, переписать исторические факты, заменив их своеобразными мифами, – обречено на провал.

Да, наши деды и отцы выстояли в схватке с врагом ценой больших потерь, но ведь против этого врага капитулировали все страны Европы, с кем Гитлер устраивал сшибки. Враг был подготовлен, силен и коварен. Пожалуй, сильнее какой-то другой армии в мире в то время не было.

Но вернемся к нашему герою. Только человек, переживший апокалипсис повального отступления в первые месяцы войны, может и имеет право сказать так, как сказал в книге Иван Лаврентьевич:

«На поле царил ад. Над ним с воем носились на низких высотах самолеты противника. Они сбрасывали бомбы, непрерывно строчили из пулеметов по обезумевшим людям, разбрасывали листовки с призывом к сдаче в плен, которые падали на трупы погибших, стонущих раненых…

Попытки организовать огонь по самолетам из стрелкового оружия встречались враждебно, даже с угрозой расправы. Самое страшное в подобных условиях – всеобщая паника, она непредсказуема; каких-либо осмысленных действий не жди».

И все же молодой оперативный работник достойно перенес этот ад и с боями вышел из окружения вместе с собранными бойцами и командирами разных частей и подразделений.

Среди фронтовиков бытует мнение, что после подобных ситуаций наступает своеобразный катарсис – духовное очищение, возвышающее душу, воспитывающее личность, делающего из человека Человека. В этом контексте Иван Лаврентьевич подмечал, что нахождение людей под постоянной смертельной угрозой временами влияло на притупление остроты восприятия опасности, хотя реально было, в конце концов, страшно, однако при этом не терялось самообладание.

В одной из бесед генералу Устинову задали вопрос об авторитете Сталина, – действительно ли он был тем, о ком писали так лестно в годы лихолетья? Мол, история пишется победителями!

Он ответил лаконично, что человек – продукт обстоятельств. Культ, может, и был, но была и личность! Во время войны обстоятельства были совершенно иными, чем это видится с вершин современности.

«Мы были, – говорил он, – людьми своего времени. Поэтому, несмотря на страшные поражения, огромные людские потери, невзирая на угрозу самому существованию великого, молодого государства, авторитет И. В. Сталина даже в той страшной обстановке оставался для нас непререкаемым…

Это только он мог в сжатых, кратких обобщениях дать жесткую, но справедливую оценку обстановки без утаивания тяжелых последствий и вместе с тем указать на имеющиеся возможности отражения натиска немецко-фашистских войск и вселить в советских людей веру в неизбежную нашу победу, в то, что и на нашей улице будет праздник».

Большой интерес у слушателей вызывали рассказы Устинова о встречах с командующим 16-й армией К. К. Рокоссовским. Познавательны данные об истории создания в апреле 1943 года Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны, Управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата Военно-морского флота и Отдела контрразведки «Смерш» Наркомата внутренних дел СССР, о задачах органов военной контрразведки в новых условиях вытеснения противника с территории нашей Родины.

В это время армейским чекистам по ходу боевых действий приходилось заниматься «…поиском на освобожденной территории предателей, карателей, сотрудников спецслужб противника, организацией захвата их штабов, заброски в тыл противника боевых оперативных групп перед планируемым наступлением наших войск.

Сотрудники военной контрразведки включались в состав комиссий, создававшихся для расследования преступлений, совершенных немецкими захватчиками на оккупированных территориях».

Всю эту работу вел и Иван Лаврентьевич Устинов. Победные залпы салюта он услышал в Восточной Пруссии и вскоре был направлен заместителем начальника отдела военной контрразведки 36-го гвардейского стрелкового Неманского Краснознаменного корпуса, которым командовал генерал-лейтенант П. К. Кошевой, дважды Герой Советского Союза. Корпус входил в состав прославленной 11-й гвардейской армии.

* * *

Судьба-злодейка в знаковый 1953 год вовлекла и нашего героя, ставшего на некоторое время выборным партийным работником, в крутой водоворот политических событий в ГДР. В декабре он был вызван в Москву и принят начальником 3-го управления КГБ СССР генерал-лейтенантом Дмитрием Сергеевичем Леоновым, который предложил ему возглавить 3-й отдел Управления – разведку при военной контрразведке. Это была тяжелая работа для человека, не занимающегося этим тонким делом, но Иван Лаврентьевич не только справился с возложенными на него обязанностями, но и получил солидную закалку в русле разведывательного совершенства. Конкретные результаты по этой линии хранятся в секретных архивах ФСБ, – время не пришло их обнародовать!

Особенность работы военного контрразведчика такова, что ему приходится носить не только форму того рода войск, части и подразделения которого он обслуживает, но и глубоко вникать в особенности вооружения объектов. То же случилось и с полковником Устиновым. После ГДР ему пришлось руководить разными особыми отделами. В Киевском военном округе сначала стал руководителем военных контрразведчиков 69-й воздушной армии, а потом – 6-й танковой армии. После службы в КВО Ивана Лаврентьевича направляют заместителем начальника Управления военной контрразведки Дальневосточного военного округа, несмотря на болезнь супруги. Приказ отдан, – офицер, как говорится, взял под козырек. Вскоре он уже начальник Управления Особых отделов по ДВО. В 1968 году Устинова назначают заместителем начальника 3-го главного управления КГБ СССР, а потом и руководителем всей военной контрразведки страны. В 1974 году его направляют за границу, чтобы возглавить Управление Особых отделов КГБ СССР в Группе советских войск в Германии.

Причину практического понижения в должности Иван Лаврентьевич никогда перед слушателями не обнародовал и только в последней книге честно рассказал об этом, сославшись на «несработанность» с генералом Циневым – заместителем Андропова и куратором всей военной контрразведки. Послушаем искреннюю исповедь нашего героя:

«К началу 1974 года я выбыл из центрального аппарата КГБ в связи с назначением меня руководителем Управления военной контрразведки в ГСВГ. Такое решение председатель КГБ принял по моей личной просьбе. К этому меня вынудило серьезное осложнение отношений с генералом Циневым… Личные взаимоотношения он довел до абсурда. А причиной тому стало то, что Цинев поставил под сомнение правомерность моих принципиальных, но на доверительной основе сложившихся связей с руководством Министерства обороны и Генерального штаба, о чем информирован был и Андропов.

Председатель КГБ пытался разрядить обстановку, но это сделать не смог… Цинев вел себя так независимо потому, что имел прямые выходы на генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, что осложняло работу КГБ, особенно в кадровом вопросе.

В руководстве Министерства обороны, в свою очередь, к генералу Циневу проявлялась определенная настороженность; его участие в проводимых мероприятиях по возможности ограничивалось.

При решении проблем государственной важности и отдельных вопросов я часто вынужден был исполнять роль связующего звена между Ю. В. Андроповым и министром обороны маршалом А. А. Гречко, входившим тогда в состав Политбюро ЦК КПСС. В последующем имели продолжение деловые отношения и с новым министром обороны Д. Ф. Устиновым, со всеми руководителями Генерального штаба. Это давало возможность положительно решать многие служебные вопросы и осуществлять сложные мероприятия.

Вот такие-то деловые связи с руководством другого силового ведомства и не нравились почему-то генералу Циневу, из-за чего и состоялся мой перевод в Группу советских войск в Германии».

Сказано жестко, но искренне. Дело в том, что в мемуарах, документальной литературе и публицистике последних лет откровенно говорится, что Цинев был поставлен Брежневым в качестве соглядатая за поведением и деятельностью Андропова. Видно, боялся быстро растущего авторитета этого умного человека, долгое время возглавлявшего важную спецслужбу страны.

Автору вспоминается такой эпизод. Когда Цинев был в так называемой «райской группе» – Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР, он с коллегой полковником Евсеевым В. Ф. направился в Третий дом МО, чтобы пригласить И. Н. Кожедуба – земляка автора в 3-е Главное управление КГБ, чтобы он поделился воспоминаниями о последних днях войны. В коридоре мы встретили Цинева в форме генерала армии. На груди мундира у него играла бликами Звезда Героя Социалистического Труда. Он пригласил нас в свой крохотный кабинет, в котором сидело еще трое – один генерал армии и двое маршалов родов войск.

– Ну как дела в Третьем главке? – спросил он.

– Нормально, работаем по главной линии, завершился суд над Поляковым, – заметил автор этих строк.

– Вот видите, как тогда функционировал Главк, – разоблачения вражеской агентуры шли за разоблачениями… Хорошо, что вытащили эту занозу в ГРУ, я контролировал разработку. Много помогал военным контрразведчикам Леонид Ильич, с которым у меня были очень хорошие семейные отношения, – признался генерал армии.

«Да контролировал, но не очень помогал, – подумал автор, принимавший участие по ДОР на «Дипломата», – больше того, часто его «осторожность» граничила с мощными тормозами в процессе разработки этого матерого шпиона. Наверное, к старости человек не умнеет, – он только становится осторожней».

Это так, для рассуждения!

* * *

С 1981 по 1991 год Иван Лаврентьевич Устинов перешел в действующий резерв КГБ и проработал в должности советника при председателе Госплана СССР по проблемам безопасности. Эти десять лет были годами продолжающейся интенсивной работы, – по-другому фронтовик работать не умел. Госплан СССР представлял очень важную политико-экономическую структуру. Недаром председатель Госплана Н. К. Байбаков был в ранге первого заместителя председателя правительства, а в последующем входил в состав Политбюро ЦК КПСС. В этом плановом штабе решались общегосударственные проблемы экономического и социального развития СССР, международные связи и комплексы оборонных вопросов. В период «перестройки» Госплан стал объектом незаслуженной критики со стороны М. С. Горбачева и А. Н. Яковлева. Добил Госплан Ельцин в 1991 году.

Вот как описывал это событие Иван Лаврентьевич:

«Деятельность Госплана СССР была окончательно прекращена в разгар известных августовских событий 1991 года. В Госплан приехала группа лиц во главе с Е. Ф. Сабуровым и от имени Б. Н. Ельцина заменила охрану, опечатала рабочие сейфы и объявила о прекращении дальнейшей планово-экономической деятельности. Так ушел в небытие известный всему миру, талантливый, единственный в своем роде научно-практический центр былого Великого Отечества. В связи с этим была прекращена и работа Службы безопасности, а соответственно – и моя, советника при председателе Госплана СССР… Весь 59-летний трудовой стаж на государственной службе определялся интересами дела, без учета личных и семейных обстоятельств, с целевым предназначением – защищать наше Великое Отечество».

И вот что подумалось, такие люди – пример для подражания в службе Родине, которая сегодня после катастрофического развала в ходе «холодной войны» постепенно выбирается из трясины постсоветского беспредела. Навалившийся кризис – очередное испытание для России, но сколько их было за всю историю ее существования! Она выдержала благодаря таким сынам Отечества, как наш герой – Иван Лаврентьевич Устинов.

История – это свиток тайн, который пишут граждане страны своими делами и поступками. Часть истории на рубеже исторических перемен Великой Страны написал и наш персонаж. Он был героем своего времени. И как можно винить таких людей в принадлежности к тоталитарному режиму, если судьба уготовила им родиться, учиться и служить в сталинские годы с коллективизацией, индустриализацией, Великой Отечественной войной и послевоенным созиданием. Родителей, как и Родину, – не выбирают. А дети у этих родителей появляются тогда, когда они должны появиться. Иван Лаврентьевич Устинов и его коллеги родились и служили Красной Империи. Они делали для своей Родины такие дела, что сегодняшние, дешевые детективы и триллеры отдыхают.

Время не стоит на месте. Оно постоянно движется, только в одном направлении – вперед. Сегодняшнее превращает чародей-время во вчерашнее, завтрашнее в сегодняшнее. Вектор у него выстроен один – в будущее. С течением времени проходят империи, исчезают государства, умирают народы, но корни величия, если оно было, тянутся из прошлого и питают соками гордости потомков.

Мы гордимся своими отцами и никогда не отдадим их на поругание проходимцам. Они не понимают, что молодость – это такая болезнь, которая с годами проходит. Эти типы, как говорил Марк Туллий Цицерон, чего сами не знают, тому учат других, переписывая историю. Однако прошлое нельзя безнаказанно уничтожить, обгадить, оболгать – на пулю ложной инвективы оно может ответить снарядом.

«Кроты» в наушниках

Пятидесятые годы – первое десятилетие после горячего лихолетья 1939–1945 годов ознаменовалось началом теперь уже «холодной войны». Руководители США активно включились в борьбу против своего недавнего союзника. Первой скрипкой в этом противостоянии играло ЦРУ с довольно известной фигурой в американском обществе Алленом Даллесом. Одни его считали обаятельным и добродушным человеком, другие видели в нем человека жесткого с авантюристическим тщеславием.

Корреспондент газеты «Франс суар» Альбер де Сюгонзак в своей статье после кончины Даллеса в 1969 году писал:

«Мне редко приходилось встречать столь открытых, добродушных и обаятельных людей, как А. Даллес. Здоровяк, под два метра ростом и весом не менее ста килограммов, седеющий, с жесткими усами, никогда не вынимавший изо рта трубку, вечно одетый в старый твидовый пиджак, он, казалось, не имел никаких забот в жизни».

Сослуживцы отмечали, что их шеф по меньшей мере три четверти своего времени и сил посвящал делам нелегальной разведывательной деятельности, обожал остроту риска и интеллектуальную сложность зарубежных операций. Шпионаж был его стихией. Как писал в предисловии к книге Аллена Даллеса «Искусство разведки» Р. В. Горев, – «Больше всего он не терпел застоя, в кругу близких друзей часто повторял: «Я требую только действий. Пусть рискованных, пусть опрометчивых, пусть фарисейских, однако же действий». Провалы, разоблачения его мало волновали».

В молодости он много путешествовал по стране и миру. Душу русских стремился понять через творчество Достоевского и Толстого. В 23 года получил звание магистра наук в Принстонском университете. С 1942 года Даллес стал официальным сотрудником Управления стратегических служб (УСС) – предшественника ЦРУ – во главе с Уильямом Донованом. К концу войны это был уже матерый разведчик, замеченный даже президентом. 18 июня 1946 года на торжественной церемонии награждения Даллеса медалью Почета президент Трумэн заявил:

«Господин Даллес за один год создал разведывательную сеть информаторов и работников, занимающихся технической стороной разведки, сеть, распространившуюся на Германию, Югославию, Чехословакию, Болгарию, Венгрию, Испанию, Португалию, Италию и Австрию…»

Среди наиболее важных достижений Даллеса необходимо отметить первые сообщения, начавшие поступать с мая 1943 года, об экспериментальной лаборатории немцев в Пенемюнде, которые работали над созданием телеуправляемых снарядов на северном побережье Франции и в районе пролива Па-де-Кале, его информацию о разрушениях и убытках, нанесенных союзниками Берлину и другим городам в результате бомбардировок.

К началу 50-х Белый дом считал, что война с Советским Союзом неизбежна и может вот-вот разразиться. В этой атмосфере идея Даллеса о том, что ЦРУ должно пользоваться исключительным правом проведения тайных разведопераций, нашла благоприятную почву в правительственных кругах и у самого президента.

В 1951 году Даллес назначается заместителем директора ЦРУ, а в 1953 году только что назначенный президент Эйзенхауэр произвел Аллена в ранг директора этого разведывательного органа. Это по инициативе шефа разведки была построена штаб-квартира ЦРУ в Лэнгли.

В 1954 году Эйзенхауэр стал беспокоиться за растущее влияние СССР на Латинскую Америку. Поэтому приход к власти в Гватемале прокоммунистического правительства серьезно напугал руководство США. Была дана команда «фас» разведке. Неугодная власть была свергнута руками громил из ЦРУ. Эйзенхауэр по этому поводу при встрече с Даллесом сказал:

«Благодарю Вас, Аллен, Вы предотвратили появление советского плацдарма в Центральной Америке».

Подобные тайные операции проводились героями «плаща и кинжала» в Египте и Коста-Рике, Бирме и Индонезии, Лаосе и во Вьетнаме, на Филиппинах и Кубе и в других странах.

СССР набирал обороты послевоенного строительства. Активней заработали и наши спецслужбы – сказался военный опыт. Чекисты стали пачками вылавливать агентуру недавних союзников…

* * *

Жарким весенним днем, а точнее, 28 мая 1953 года, Эйзенхауэр пригласил шефа ЦРУ и устроил ему головомойку. Придя опустошенным в свой кабинет после холодного душа в Белом доме, он шлепнулся в кресло и стал вспоминать нелицеприятный разговор с президентом. Хозяина кабинета даже передернуло, – его отчитали, как проштрафившегося мальчишку. А ведь когда он ехал на аудиенцию к главе государства, ничто не предвещало бури. Еженедельные обзоры и периодические доклады резидентур, охватывавшие, словно щупальца огромного спрута, почти все страны мира, свидетельствовали, что работа ЦРУ идет своим тихим и тайным ходом.

Нервный тик прошелся над верхней губой, отчего неприятно задергались аккуратно подстриженные седые усы. Он снял очки в тонкой золоченой оправе и неторопливо раскурил бриаровую темно-вишневого цвета трубку. Вдохнув порцию ароматного дыма, он немного задержался с выдохом, чтобы поймать первый кайф. Потом выпустил сизую струйку. Снова затянулся, почмокал губами и стал внимательно наблюдать за медленно поднимающимися вверх и расширяющимися серо-голубыми колечками дыма. Это отвлекало от грустных воспоминаний. Но они, как враги, окружали его. Он словно жаловался сам себе. Вот как описал воспоминания Даллеса от этой встречи в ходе беседы с автором его старший коллега полковник А. К. Соловьев.

«Я сразу заметил, как только перешагнул порог кабинета, что президент чем-то взволнован, – стал вспоминать Аллен, он даже был раздражен. Что это – семейные дела или какая-то осечка в политике? Босс на мое приветствие лишь пробурчал что-то в ответ. И тут же кивком головы указал на кресло у приставного столика.

Затем, без обычных житейских вопросов о здоровье и самочувствии, открыл синюю кожаную папку, в которой ему доставлялся обобщенный еженедельный разведывательный обзор ЦРУ.

Взглянув на его хмурое лицо, я понял, что предстоит весьма «крупный» разговор. Ведь раньше, знакомясь с очередными разведсведениями, добытыми нашей агентурой на всех континентах, в морях-океанах и воздушных просторах, он обычно выражал удовлетворение материалами, одобрял наши усилия…

На этот раз он был явно недоволен! Небрежно полистав разведывательный обзор, босс, помню, строго проговорил:

– Я внимательно прочитал ваш обзор и, должен сказать, удивлен скудностью сведений по странам Варшавского договора и особенно по СССР. Тут нет никаких подвижек. Они что, уже разоружаются? Я в это не очень верю – враг есть враг, и оставлять его безнадзорным – величайшая глупость, если не преступление. В чем дело?

Я признался, что за последнее время действительно несколько снизилась отдача от агентуры, но это объясняется свежестью, обновлением наших резидентур за рубежом. Но он тут же с усмешкой добавил:

– Советский КГБ стал успешно «стричь» ваших нелегалов?

– Не сказал бы, – ответил я, – пока лишь одиночные случаи.

Тогда босс одарил меня ироническим взглядом, открыл ящик стола, достал газету и с явной издевкой спросил:

– Читали?

Я взял газету. Это была советская «Правда». Взглянул на дату – 27 мая 1953 года. Значит, вчерашняя… В недоумении я молча пожал плечами.

– Не читали?.. Не знаете русского языка?.. Тогда распорядитесь, чтобы у вас в штабе был толковый переводчик! – он протянул мне машинописный перевод на английский язык официального советского сообщения, напечатанного в газете.

Я начал быстро читать, но босс, экономя время, поторопил:

– Прочитаете в своем кабинете… Здесь сообщается о задержании и аресте нескольких наших агентов-нелегалов, заброшенных месяц назад на Украину… Вы знаете об этом провале?

– Н-нет, господин президент, – был вынужден признаться я.

– Вот и спрашиваю, почему вашу агентуру с невиданной скоростью и удивительной легкостью вылавливают кагэбэшники?.. Вы не находите изъянов в их подготовке, документах прикрытия, способах переброски?

Он вперил в меня прищуренный злой взгляд.

– Но это ваши проблемы, Даллес. Во-первых, меня серьезно тревожит прежде всего отсутствие сколько-нибудь точных разведывательных материалов о противнике, о его силах в Восточной Германии, позволяющих мне принимать необходимые превентивные меры. И второе – зачем мне нужен очередной шум и вой, которые сейчас, в связи с захватом и полным разоблачением ваших слепых котят, Советы разносят по всему миру?

В явном раздражении он еще что-то говорил о международных провалах наших разведслужб, наносящих серьезный вред миролюбивой политике Америки. Затем встал с кресла, подошел к большому книжному шкафу и достал небольшую книжку. Я сразу узнал ее. Это была «Правда об американских дипломатах», написанная сотрудницей нашего посольства в Москве Анной-Беллой Бюкар, попросившей в 1947 году политическое убежище в Советском Союзе. Она подробно рассказывала о масштабах и направлениях нашей разведывательной деятельности, которую мы вели с позиции американского посольства, раскрывала опасные методы и приемы нашей работы, обозначала ряд наших агентов. Это был великий провал и вселенский скандал.

– Если вы допустите что-либо подобное, Даллес, я сделаю самые серьезные выводы.

На этом и закончилась наша «дружеская» беседа. Он демонстративно взглянул на большие напольные часы и, кивнув, попрощался».

* * *

Воспоминания вновь и вновь возвращали его к этой тяжелой беседе. Скверное состояние не проходило несколько дней. Он накручивал в себе пружину требовательности и «допроса» с пристрастием своего подчиненного. В начале июня Аллен вызвал в кабинет начальника Департамента тайных операций, высокого профессионала в шпионских делах, создателя широкой агентурной сети – Гарри Розицки.

– Разрешите, сэр?

– Заходите. – Неожиданно для Гарри директор перешел с «ты» на «вы», что означало жесткий настрой предстоящего разговора. Он это практиковал со всеми проштрафившимися подчиненными ему руководителями департаментов и отделов.

Усадив гостя на стул у приставного столика, Даллес прямо спросил:

– Какие свежие материалы вы получили от агентов – «Алек», «Пит», «Джон» и «Дик»?

– Сэр, они же недавно заброшены на Украину. Врастают в обстановку, – попытался оправдаться Розицки.

– Не думаю, чтобы за это время эта четверка наших негласных помощников не нашла ни одного зернышка. Неужели не видят или не хотят искать? Тогда другое дело, – набычился Даллес и вдруг протянул собеседнику газету, полученную от президента, и машинописный перевод советского заявления.

Розицки машинально взял бумаги, и удивленно уставился на шефа.

– Читайте, – гаркнул Аллен. – Читайте!

Начальник департамента прочел:

«Заявление ТАСС.

В ночь на 26 апреля сего года Министерством внутренних дел СССР были получены данные о нарушении советской границы и появлении на территории Украины иностранного самолета неизвестной принадлежности. Было установлено, что с указанного самолета сброшены парашютисты – агенты иностранной разведки. В результате принятых мер 27 апреля разысканы и арестованы два парашютиста. Они признались, что в ночь на 26 апреля были сброшены с американского четырехмоторного самолета без опознавательных знаков. Вместо своих фамилий им были присвоены клички: «Алек» (Лахно Александр Васильевич) и «Пит» (Маков Александр Николаевич).

По их показаниям в тот же день были задержаны американские агенты «Джон» (Горбунов Сергей Изосимович) и «Дик» (Ремига Дмитрий Николаевич), выброшенные также с этого самолета.

При задержании у парашютистов обнаружены: огнестрельное оружие, яд (цианистый калий), четыре коротковолновых радиостанции американского производства, средства тайнописи, приспособление для изготовления фальшивых советских документов, крупные суммы советских денег, золотые и иностранные монеты, клише с текстами листовок антисоветского содержания…»

Когда он дочитал, что агенты по суду были приговорены к ВМН – расстрелу и приговор приведен в исполнение, кровь ударила в виски. Щеки и уши стали наливаться пунцовым цветом.

– Вы считаете их хорошо проверенными? – иезуитски кольнул Аллен Гарри.

– Да-да! Безусловно…

– Тогда почему они не выполнили до конца требование инструкции – при внезапном задержании применить средства физического устранения? – ухмыльнулся шеф разведки. – Они же все наши тайны разболтали чекистам.

– Вот негодяи, – буркнул Гарри, так как других слов для вчерашних агентов у него не нашлось и добавил: – Видно, где-то недоработали.

– Вот именно, – подытожил Даллес.

* * *

Надо было отмываться. Через несколько дней он собрал совещание, куда пригласил и директора Агентства национальной безопасности (АНБ) Ричарда Хелмса, с которым он поддерживал тесные служебные и дружественные отношения. Целью «совета» была выработка новых эффективных форм противодействия органам госбезопасности СССР. В разговоре, естественно, поднималась тема последних проколов разведывательной службы США, публикаций в газете «Правда» и шел лихорадочный поиск операции, которая могла принести реванш.

– Босс делал упор на Восточную Германию, а поэтому надо придумать что-то по советским войскам, – констатировал Даллес.

– Ал, у меня есть идея, – сощурил глаза Хелмс.

– Какая?

– Ты же знаешь, что мы никак не можем расколоть советский шифр, его закопали глубоко в землю.

– Как это? Рич, что-то я тебя не пойму, – заволновался шеф ЦРУ.

– Очень просто. Все разговоры ведутся через Берлинский узел связи.

Даллес ухмыльнулся, – пружина его оперативной фантазии стала стремительно раскручиваться. В воображении директора ЦРУ рисовалась картина съема секретнейшей информации. Теперь он докажет президенту, что он не зря протирает штаны в разведке.

– А есть у тебя хотя бы наброски к плану проведения контроля этих кабелей? – поинтересовался Аллен.

– Конкретики практически нет, а вот эскизно представляю, как это сделать, – последовал ответ Хелмса.

– Скажи хоть каким способом?

– Подкопом и сооружением оперативного тоннеля со спецаппаратурой. С нынешней землеройной техникой, особенно на начальном периоде работ, – это пустяк.

– Не скажи… Работы сразу же упрутся в вопрос конспирации.

– Но я же сказал – на начальном периоде, а дальше лопатой, мой дорогой друг, лопатой, совком, руками, – осклабился, показав желтые прокуренные зубы, директор АНБ.

Волнение, вызванное азартом надуманной операции, они решили приглушить «кайфом» курева. Хелмс затянулся сигаретным дымом, Даллес раскурил трубку. Блаженное состояние продлилось недолго. Снова захотелось вернуться к сладкой конфете – воображению. Они быстро «созревали» в необходимости подкопа.

– Вообще, надо посоветоваться с военными разведчиками, – заметил Аллен.

– А кто нам может затруднить эту встречу?! Я больше чем уверен, они нам не помешают, а скорее помогут протолкнуть финансирование проекта.

– Согласен…

На следующий день руководитель РУМО сидел в кабинете Даллеса. Шеф разведки Пентагона двумя руками был готов проголосовать за эту идею. Американцы подключили к обсуждению проекта, названному кратко «Голд», и англичан. Благодаря нахождению нашего негласного источника в лондонской штаб-квартире СИС – английской разведке – Джорджа Блейка советским органам госбезопасности стали заранее известны некоторые детали запланированной операции «Голд». Так «гениальная» идея директора ЦРУ стала достоянием наших контрразведчиков еще до того, как американцы вынули первый кубометр грунта будущего тоннеля на территории американского сектора Берлина в районе Альт-Глиникке, где располагалась их РЛС.

В декабрьские дни 1954 года началось строительство «шпионской норы». Сначала строители выкопали широкий колодец глубиной в десять метров, а потом стали рыть горизонтально. Прорыли совместно с британцами тоннель длиною около полкилометра, а точнее – 449,88 метров. Потратили на это сооружение ни много ни мало – 6 миллионов долларов. Землю ночами вывозили для конспирации в металлических контейнерах. Прорытые участки укрепляли бетонными кольцами. За четыре месяца был прорыт шестисотметровый тоннель двухметрового диаметра. Конец его оказался как раз под советским Узлом связи. Для того чтобы обезопасить себя от любопытных советских военнослужащих, в конце тоннеля установили стальную дверь с грозной надписью на русском языке:

«ВХОД ЗАПРЕЩЕН!

По приказу Главнокомандующего Группы Советских войск в Германии».

* * *

После обеспечения технической начинкой главного бункера – кондиционерами, насосами, усилителями, широкополосными магнитофонами, – шпионские провода подсоединили ко всем линиям связи Узла. И вот настало время, когда 400!!! магнитофонов завертели бобины, фиксируя каждое телефонное слово.

Аллен Даллес был доволен своим детищем. Он тут же позвонил своему старшему брату Джону – Государственному секретарю США.

– Джонни! Можешь меня поздравить! – громко и радостно проговорил младший.

– С чем? – неожиданно спросила трубка.

– С главным проектом! Ну ты понял, о чем я говорю?

– А-а-а… Да! Что уже все готово?

– Не только готово, а уже вся техника четко работает. Теперь я завалю президента такой информацией, какую не сможет добыть даже агент.

– Ты доложи ему лично, – порекомендовал Джон Даллес.

– Обязательно, как только он меня примет…

– По такому вопросу надо докладывать смело и срочно.

Во второй половине дня черный «Линкольн» несся по стрит к Белому дому. Настроение поднимала не только солнечная погода, а первый документ эффективности «Голда», лежавший в его папке.

«Ясно, как босс отнесется к этой операции, – будет доволен, – размышлял директор ЦРУ. – Теперь не придется мне краснеть, как это было за проваленных агентов на Украине».

Водитель, словно почувствовав желание своего шефа поскорее очутиться в кабинете президента, увеличил скорость. Этот жест пассажир воспринял понимающе и был доволен смышленостью своего шофера…

Эйзенхауэр внимательно выслушал Даллеса. Поблагодарил за проделанную положительную работу и пожелал успеха в деле получения объективных разведывательных данных. Крепко пожал руку директору ЦРУ и, сославшись на занятость, выпроводил шефа разведки за дверь.

«Может, тут нам повезет на поле незримой битвы, – подумал бывший фронтовой генерал, ставший президентом самой сильной страны в мире, – а то агенты Аллена в последнее время что-то не внушают мне доверия. Деньги пожирают большие, а обещанной отдачи нет. Да и сыпется его аппарат негласных помощников в последнее время, словно осенние листья. КГБ не дремлет, работает прицельно, используя слабости нашего скороспелого, а потому некачественного подбора агентуры. Если я не прав, пусть это докажет Аллен».

Но гром победных фанфар, захвативший Даллеса и его ближайших помощников, оказался преждевременным.

Когда на шпионских магнитофонах закрутились бобины, а директор ЦРУ, охваченный эйфорией, праздновал свой великий успех, наши военные контрразведчики Управления Особых отделов ГСВГ искусно переключили наиболее важные переговоры командования Группы на другие каналы связи. И через подземные кабели Берлинского узла пошла к американцам тщательно отобранная дезинформация.

В таком «рабочем ключе», – как говорил автору А. К. Соловьев, – стороны плодотворно и мирно взаимно сосуществовали почти целый год. За время работы бункера в результате прослушки было записано более 50 000 бобин с переговорами.

Но к этому периоду лимит необходимой и целесообразной игры с противником был исчерпан. На уровне Центра было решено провести «случайное» обнаружение шпионского тоннеля с захватом «кротов» подземелья – его персонала и технического оборудования. Этими мероприятиями достигалась также зашифровка Блейка, как нашего разведчика.

А вот как эту операцию обыграл А. В. Киселев в книге «Сталинский фаворит с Лубянки». Питовранов как уполномоченный госбезопасности в ГДР получил санкцию Председателя КГБ на проведение операции. Разумно полагая, что вскрытие туннеля сопряжено со значительным объемом земляных работ, которые следует провести очень быстро и технически безупречно, чтобы не повредить установленную американцами уникальную аппаратуру, он решил привлечь к операции саперное подразделение из группы советских войск в ГДР.

Навестив командующего группой маршала Гречко, он в общих чертах раскрыл перед ним суть предстоящих работ.

Маршал тут же отдал все необходимые распоряжения, но едва за Питоврановым захлопнулась дверь, связался с министром обороны Жуковым и доложил о предстоящей операции. Тот, в свою очередь, не замедлил известить об этом Первого секретаря ЦК КПСС Хрущева.

Саперы быстро перекрыли туннель, оборудованный американцами с расчетом на продолжительное использование. Трофеи – новейшая техника подслушивания – оказались бесценными. Об успехе Питовранов сразу же доложил в Москву.

– Молодцы! – коротко резюмировал его доклад Председатель КГБ Иван Серов.

Через несколько минут раздался встречный звонок.

Гнев Серова выплескивался из телефонной трубки:

– Что же ты сам лезешь к Хрущеву и меня в дураках оставляешь?! Он со мной и разговаривать не стал – ему, говорит, уже все известно! Откуда, я тебя спрашиваю? Как не от тебя? Наверное, от военных? Да какие тут еще военные, им-то откуда знать? Ах, сам рассказал лично Гречко? Ну и дурак! Работаешь хорошо, а язык попридерживать еще не научился! – Председатель бросил трубку.

Скандальный провал американских спецслужб много лет муссировался информационными агентствами всего мира, принося весомые дивиденды престижу советской контрразведки.

Все исполнители были поощрены, некоторые получили ордена и медали, и только главный организатор – генерал Питовранов… так и остался с телефонным выговором от Председателя КГБ.

Кроме шумихи в СМИ, последовал крупный политический демарш со стороны советского руководства, показавшего миру цену миролюбивых заявлений американской стороны в деле управления Германией.

* * *

Гроза над зданием ЦРУ и его директором разразилась рано утром 22 мая 1956 года. Начиналась она с обыденности на германском объекте особой важности для ЦРУ – очередная смена дежурных в количестве четырех специалистов-электронщиков спустилась в бункер. Проверив аппаратуру, они сделали отметки в вахтенных журналах и, надев наушники, превратились в этом подземелье в двуногих «кротов».

Тихо работали насосы, отсасывающие грунтовые воды, проникающие через неплотные стыки бетонных колец. Кондиционеры бесшумно гнали в бункер чистый воздух. Периодически по мере телефонных звонков включались и выключались магнитофоны, ловя на коричневые дорожки магнитной ленты бобин человеческую речь.

Атмосфера безмятежности и спокойствия заполняла все пространство бункера. Привычка расслабления входила в правило дежурных.

– Джон, приготовь кофе, – обратился старший смены, которого звали Ричардом, к своему сослуживцу.

– Да без проблем.

– Только покрепче.

– Конечно, надо же продуть мозги…

Вскоре все четверо наслаждались кайфом после принятия по чашечке крепкого горьковатого и густого напитка. Курить строго запрещалось, а картишками побаловаться они могли и часто это делали.

Вот и сейчас, когда наступило утро, они решили включиться в азартную игру. Ричард достал из кармана колоду карт и стал их тасовать. В этот момент дверь с грозной надписью «ВХОД ВОСПРЕЩЕН» открыл сержант. С ним были два солдата. Троица являла собой переодетых офицеров военной контрразведки. Произошла немая сцена…

Американцев поймали с поличным. «Кротов» подземелья доставили в советскую комендатуру для установления личности и характера «служебной деятельности» на территории иностранного государства – ГДР, а вернее, под территорией советского военного объекта.

Последовал официальный протест советских властей – правительственное заявление. В нем с обычной политической лукавинкой в таких делах указывалось, что совершенно случайно связисты в ходе очередного осмотра кабельного хозяйства обнаружили нелегальный бункер подслушивания с магнитной записью телефонных разговоров командования ГСВГ и правительств ГДР и СССР, принадлежащий американской разведке. После чего по страницам иностранных газет и журналов пошли гулять снимки тоннеля, записывающей аппаратуры и задержанных церэушников.

Сначала Аллен Даллес чуть ли не лишился дара речи. Эйзенхауэр молчал – выдерживал паузу в ожидании официального расследования. Понадобилось три недели, чтобы пресс-секретарь ЦРУ дал пояснение, что это был «… вовсе не провал, а победа, одержанная разведывательным сообществом… в результате замечательной по своей смелости и изобретательности операции, ЦРУ более года держало руку на советском пульсе, дабы своевременно предупредить нашего Президента и Правительство о готовящемся нападении Советского Союза».

Но, как известно, никакого нападения, естественно, не готовилось, а потому и не произошло, а вот то, что ЦРУ кормило в течение года американскую администрацию дезинформационным варевом, общественность США и ее новый президент узнали намного позже.

Так бесславно закончилась операция ЦРУ под кодовым названием «Голд». Эйзенхауэр понимал, что фанфары, доносившиеся со стороны Лэнгли, не что иное, как попытка защиты своей конторы и чистоты заляпанного провалом опять же своего мундира.

По воцарению на престоле Белого дома очередного президента Джона Кеннеди отношение к Даллесу круто изменились. Особенно после провала операции в заливе Кочинос во время попытки вторжения на Кубу по свержению режима Фиделя Кастро в 1961 году.

Отец бывшего президента США Джозеф Кеннеди по этому поводу разразился уничижительной тирадой против Даллеса и его детища – ЦРУ.

«Я знаю это заведение, и я бы не платил ему ста долларов в неделю. Это счастье, что их поймали за руку, пока они до конца не оперились»

Даллес гарантировал президенту Джону Кеннеди успех операции, но она закончилась 19 апреля 1961 года полным фиаско. Наступил конец эры Аллена Даллеса, карьера его заканчивалась, особенно после язвительных слов президента:

«Я, вероятно, допустил ошибку, сохранив Аллена Даллеса… Я допустил ошибку, поставив Бобби (брат президента. – А.Т.) во главе Министерства юстиции… Бобби должен быть в ЦРУ».

В сентябре 1961 года произошла отставка Даллеса с поста директора ЦРУ. Немалая заслуга в этом военных контрразведчиков Управления Особых отделов ГСВГ в ходе разоблачения в ГДР «кротов в наушниках».

Операция «Камбала»

Подробности этой операции мало кому были известны в 70—80-х годах прошлого столетия. Одним из организаторов и активных участников ее проведения был военный контрразведчик, полковник, ставший в последующие годы генерал-лейтенантом, – Юрий Алексеевич Николаев, с которым автору этих строк приходилось неоднократно встречаться по службе в центральном аппарате 3-го Главного управления КГБ СССР и в быту. Это был скромный человек и высокий профессионал военной контрразведки. Как говорится в народе, – по словам песни и голос, по песне и напев. Невысокий, плотного телосложения, с открытым лицом, густой шевелюрой и белозубой улыбкой, он притягивал собеседника.

Когда готовился этот очерк, автор с коллегой полковником В. Ф. Евсеевым решили «попытать» Юрия Алексеевича о некоторых деталях операции «Камбала». Он сначала отнекивался, ссылаясь на давность события, а потом постепенно разговорился.

– Дело в том, – заметил оперативник, – что в середине семидесятых годов в центре внимания военных контрразведчиков, оперативно обслуживавших штабы, части и подразделения ракетных войск стратегического назначения (РВСН), находились мероприятия, связанные с перевооружением ракетчиков – переход на изделия третьего поколения. Этот процесс был связан с их интенсивными летно-конструкторскими испытаниями и доработками.

Суть их состояла в придании межконтинентальным ракетам более мощной энергетики, оснащении кассетными боеголовками с индивидуальным наведением разделяющихся боевых частей на отдельные цели. В этот период разрабатывались подвижные ракетные комплексы.

Это была, по существу, новая страница в развитии стратегических вооружений. Испытательные пуски ракет проводились с полигонов Байконур и Плесецк на территорию камчатского полигона «Кура» с интенсивностью два-три раза в месяц.

Как известно, в середине пятидесятых Хрущев задался целью «догнать и перегнать» Америку по экономическим показателям, а несколько лет спустя обещал «построить коммунизм» к 1980 году. Многие трезвомыслящие люди в нашей стране к этим заявлениям генсека относились скептически, а вот на достижения в ракетном вооружении смотрели с оптимизмом. Мы знали, – американские спецслужбы обязательно будут проявлять интерес к этим испытаниям…

Поэтому из военных контрразведчиков была создана оперативная группа, которую возглавил уже упоминаемый выше первый заместитель начальника 3-го Главного управления КГБ СССР генерал-лейтенант Матвеев Александр Иванович. Он курировал в то время подразделения военной контрразведки, штабы и части РВСН Советского Союза…

* * *

Юрий Алексеевич сидел в кабинете на Лубянке и внимательно перечитывал оперативные документы: обобщенные справки, расшифрованные телеграммы, копии агентурных сообщений, полученные секретариатом из подконтрольных ему органов. Особенно его интересовали материалы, присланные армейскими чекистами из полигона «Куры».

Дело в том, что интерес разведок ЦРУ и НАТО к указанным испытаниям был последовательным и не ослабевал вплоть до поступления ракет в войска.

В одной из шифровок от начальника Особого отдела полигона «Куры» с Камчатки говорилось, что за последнее время вблизи камчатского побережья отмечается периодическое появление американских разведывательных самолетов типа «Орион» и «РС—135». Если раньше они прилетали в разное время, с большими интервалами в визитах к советскому побережью и с испытаниями ракет не увязывались, то теперь их появление напрямую было связано с пусками новых ракет.

«Не вызывало сомнений, – как потом напишет Юрий Алексеевич в своей книге «Будни военного контрразведчика. 1949–1991 гг.», – что американцы имеют возможность фиксировать с самолетов скоростные и угловые параметры движения макетов боеголовок на конечном участке траектории, точность их попадания на боевые поля полигона, спектр их свечения и плазменные следы при входе в плотные слои атмосферы и перехватывать сигналы телеметрии, недосягаемые для наземных станций, определять количество разделяющихся головных частей, порядок и углы их разброса и т. п. Кроме того, они, вероятно, снимали радиолокационные характеристики действительных и ложных элементов боеголовок, селекцируя их друг от друга с целью отработки своих систем противоракетной обороны».

А пока полковник внимательно вчитывался в текст шифрованной телеграммы, в правом левом углу которой знакомым почерком Матвеева была учинена его резолюция: «Прошу переговорить…»

«Да, тут явный канал утечки информации, – размышлял Юрий Алексеевич. – Не случайно Александр Иванович решил переговорить по этой проблеме в своем кабинете, с глазу на глаз, как говорится. Всякое возможно: и агентурный канал, и технические возможности противника. О случайности здесь не может быть и речи».

Не успел хозяин кабинета дочитать один из последних документов десятисантиметровой кипы бумаг, как зазвонил телефон.

– Слушаю, товарищ генерал, – спокойно проговорил полковник.

– Юрий Алексеевич, зайдите с телеграммой. Я имею в виду по полигону с Камчатки. Да, и захватите обобщенную справку по этой проблеме, – торопливо проговорила трубка.

– Есть! – по-армейски ответил Николаев.

Их кабинеты были на одном этаже, поэтому через минуту подчиненный, постучавшись для приличия, открыл дверь кабинета своего начальника.

– Разрешите?

– Заходите, заходите, Юрий Алексеевич, я же вас приглашал. Присаживайтесь, – он указал на стул у небольшого приставного стола. – Дайте-ка телеграмму. – Он еще раз пробежался по тексту и тихо заметил: – Как вы считаете, где и через кого вероятнее всего может быть утечка данных?

– Думаю, в четырех местах. Если это агентурный канал – занозы ЦРУ должны быть в штабе РВСН и трех полигонах: Байконур, Плесецк, «Кура». Что касается технического, то съем подобной информации наиболее удобен на Камчатке через электронные средства противника.

– Эти версии правильные, но их надо проработать достаточно глубоко. Однако вы не назвали еще один возможный источник утечки информации – через инженерно-технический персонал на этапах сборки ракет. – Матвеев опять опустил глаза, словно ища ответ на поставленный им же вопрос подчиненному.

– Подходя классически к поиску источника утечки информации, исключать ее нельзя, но она отпадает только в силу скоротечности «узнавания» противником наших планов. У агента должен быть невероятно быстрый канал связи, что маловероятно, – ответил четко полковник.

– Почему? – генерал поднял глаза на подчиненного. – Специалистам ОТУ КГБ известны случаи активного использования этой аппаратуры в последнее время. Поэтому все версии должны быть проверены досконально. Думаю, что касается исследования проблемы технического съема, надо теснее работать с офицерами штаба РВСН. А вот агентурный канал – это уж, батенька, ваша епархия. Проработайте эти версии через созданные оперативные группы…

* * *

На следующий день Николаев по указанию Матвеева встретился с Главкомом РВСН генералом армии В. Ф. Толубко и начальником Главного штаба генерал-полковником А. Г. Шевцовым.

После общения со своим непосредственным начальником генерал-лейтенантом Матвеевым полковник Николаев пообщался с офицером штаба РВСН, специалистом-ракетчиком полковником Егоровым, не понаслышке знавшим эту проблему. Вместе они выехали в командировку на камчатский полигон, – он по приказу главкома РВСН Толубко В. Ф., а Николаев по линии военной контрразведки. Офицеры для пользы дела условились, чтобы не привлекать внимания любопытных, Егоров, как представитель Главного штаба ракетных войск, затребует от командования все материалы по учету приема на полигоне «Кура» нашей баллистики и «гостевых» прилетов американских самолетов. А Николаев пообщается с пограничниками и сотрудниками местного территориального органа КГБ.

В конце командировки обменялись материалами. Вывод напрашивался один, – вероятнее всего, утечка происходит по техническому каналу, и, вероятнее всего, происходит перехват информации путем подключения к кабелям связи.

С этими мыслями оба полковника прибыли в Москву, и каждый доложил свое мнение непосредственному начальству…

И уже 20 октября 1981 года кабельное судно КТОФ «Тавда» обнаружило в нейтральных водах в шестидесяти километрах от камчатского побережья на глубине восемьдесят четыре метра какие-то странные два предмета в виде полутораметровых металлических коконов. Капитан судна тут же по команде доложил своему руководству. Сразу было принято решение – срочно поднять эти «коконы», в последующем названные «Камбалой».

– И как они выглядели? – поинтересовались мы.

– Со дна были подняты два больших контейнера длиной пять с половиной метров, диаметром сто двадцать сантиметров, весом около семи тонн каждое изделие. Кроме того, подняли и два малых цилиндра длиной по сорок сантиметров, весом по пятнадцать килограмм, комплект антенн, четыре катушки с кабель-тросом длиной в сто пятьдесят метров и другие предметы.

В ходе изучения этих предметов специалистами, стало ясно, что мы обнаружили шпионское техническое снаряжение. При детальном исследовании оказалось, что устройство включало в себя ядерную энергетическую установку, рассчитанную на срок службы до двадцати пяти лет. Вместе с этим там имелись дополнительные аккумуляторы, электронная программированная система обработки перехватываемых сообщений, сто двадцать магнитофонов по шестьдесят четыре записывающих дорожки, рассчитанных на сто двадцать пять суток непрерывной работы, а также гидроакустический маяк, предназначенный для наведения американских водолазов на себя с расстояния до пяти километров.

А на блоках имелась надпись: «Собственность правительства США».

После этого связь с полигоном «Кура» стала вестись только через аппаратуру, обеспечивающую гарантированную ее стойкость. Одновременно через Главный штаб РВСН было строго регламентировано ведение должностными лицами служебных переговоров. Случаи грубых нарушений режима секретности, могущие привести к реальной утечке важных сведений, после этого фактически прекратились.

* * *

Но давайте бросим ретроспективный взгляд на события, предшествующие операции «Камбала», отмотав пленку времени назад. События, надо прямо признаться, были поистине интересны.

В советских и американских газетах появился ряд публикаций, которые представляли для спецслужб двух сверхдержав – СССР и США несомненный интерес.

Так, в газете «Правда» от 27 августа 1957 года было опубликовано сообщение ТАСС такого содержания, выдержанное в духе хрущевской торопливости и шапкозакидательства:

«В соответствии с планом научно-исследовательских работ в Советском Союзе произведены успешные испытания межконтинентальной баллистической ракеты, а также взрывы ядерного и термоядерного оружия.

1. На днях осуществлен запуск сверхдальней межконтинентальной – многоступенчатой баллистической ракеты. Испытания прошли успешно, они полностью подтвердили правильность расчетов и выбранной конструкции.

Полет ракеты проходил на очень большой, до сих пор не достигнутой высоте.

Пройдя в короткое время огромное расстояние, ракета попала в заданный район.

Полученные результаты показывают, что имеется возможность пуска ракет в любой район земного шара. Решение проблемы создания межконтинентальной баллистической ракеты позволило достигать удаленных районов, не прибегая к стратегической авиации, которая в настоящее время является уязвимой для современных средств противовоздушной обороны.

2. В последние дни в Советском Союзе проведен ряд взрывов ядерного и термоядерного (водородного) оружия. В целях обеспечения безопасности населения взрывы осуществлены на большой высоте.

Испытания прошли успешно».

И вот уже на следующий день газета Соединенных Штатов «Нью-Йорк Геральд Трибюн» с явным намерением помочь военно-промышленным фирмам в лоббировании дополнительного их финансирования для гонки вооружений публикует страшилку:

«…Успешное создание Россией межконтинентальной ракеты раньше Соединенных Штатов значительно меняет соотношения сил на мировой арене. Русская военная мощь сделала гигантский бросок вперед с момента взрыва первой советской водородной бомбы в 1953 году.

В настоящее время не существует никакой защиты от межконтинентальной баллистической ракеты, несущей водородную бомбу».

Через три года газета «Известия» от 22 января 1960 года сообщала:

«…20 января 1960 года был произведен запуск тяжелой ракеты. Скорость полета – 26 000 километров в час. Ракета достигла заданного района, удаленного от точки старта на расстояние около 12 500 километров по земной поверхности».

Газета «Нью-Йорк Таймс» уже 27 января ответила:

«… Этот полет превосходит все, что до сих пор было достигнуто нашей «Атлас».

Конечно же, президент, правительство, руководство Пентагона и ЦРУ США не случайно переполошились. Надо было срочно перепроверять эти данные. О полигоне «Кура» они уже знали. Так родился план проведения операции «Вьюн» – подключения агрегатов масштабной прослушки к советским подводным кабелям в районе Охотского моря.

Операция была проведена следующим образом – на одном из судов США, плавающих в море под венесуэльским флагом, ниже ватерлинии были изготовлены два скрытых люка, в которых «вьюны-коконы» в назначенный день благополучно доставили в район их затопления. Там уже находилась подводная лодка-малютка, высадившая на грунт группу водолазов, которые, имея прямую связь, надежно подстраховали траекторию опускаемых на стальных тросах коконов и приземлили их в ста метрах от точки подключения к главному кабелю.

Специалисты сделали филигранную работу точно и в срок – «Вьюн» заработал… Однако другие специалисты выловили не «Вьюна», а «Камбалу», о которой подробно говорилось выше. «Камбала» для янки была не съедобной…

Опаснейший «крот»

В мае 1991 года в Англии вышла книга «Беспощадный воитель», написанная корреспондентом Британской радиовещательной корпорации Томом Мэнгоулдом. В ней раскрывалась деятельность агента спецслужб США под псевдонимом «Топ Хэт», являвшимся сотрудником ГРУ Генштаба, советским генерал-майором Дмитрием Федоровичем Поляковым. Но к тому времени агент уже был обезврежен. Он являлся самым высокопоставленным «кротом», которого когда-либо имели американцы внутри ГРУ Генштаба ВС СССР.

Упомянутая книга посвящена главному охотнику за шпионами, начальнику контрразведки ЦРУ Джеймсу Энглтону, по вине которого, как считает автор, произошел провал этого ценного агента для ЦРУ в системе советской военной разведки. Американцы его величали «агентом века», мы называли «предателем столетия». Он проработал в качестве «крота» в ГРУ Генштаба ВС СССР более двух десятков лет.

Но вернемся к Энглтону, который был страстным поборником «холодной войны» и ярым противником работы с инициативниками советского блока, предлагавшими добровольно свои услуги ФБР или ЦРУ. Он считал их подосланными агентами КГБ или ГРУ и утверждал, что Запад стоит перед неминуемым массовым наступлением органов госбезопасности СССР.

Необходимо отметить, что недоверие к перебежчикам у Энглтона возникло в самые критические и взрывоопасные годы противостояния двух великих держав после Второй мировой войны. Запад с большим трудом сдерживал разведывательную активность советских спецслужб.

Инцидент с самолетом У-2, берлинский кризис 1961 года, Карибский – годом позже, отставание США от СССР в ракетостроении и освоении космоса, активизация деятельности коммунистических и рабочих партий, усиление мощи Группы советских войск в Германии и других групп войск за границей, – создали благоприятный фон для подобных утверждений, тем более среди лиц, специализирующихся по Советскому Союзу.

Это было время, когда две сверхдержавы вцепились друг в друга и поставили будущее всей Земли на карту. Жупел всесильного КГБ витал над США и Западной Европой. Однако наши трезвые политики и представители спецслужб понимали, что такое славословие советским органам безопасности нужно в первую очередь противной стороне для искусственной подпитки антисоветизма и выколачивания все новых и новых ассигнований на борьбу с вражескими акциями – реальными и мнимыми.

Родившееся не без помощи Энглтона всеобщее недоверие к перебежчикам нанесло определенный и, надо сказать – немалый – вред ЦРУ и ФБР. В 1976 году он был уволен из разведки США, озлобился, стал злоупотреблять спиртным, а вскоре превратился в законченного алкоголика. Ни годы, ни опыт не ослабили его убеждений в неизбежной «победе коварного и хитрого КГБ».

* * *

В книге Мэнгоулда речь идет об агенте американских спецслужб, тайно сотрудничавшем с ними более двадцати лет. По учетам ФБР он проходил под псевдонимом «Топ Хэт», а работая в дальнейшем на ЦРУ, агент перевоплотился по милости американских разведчиков в «Бурбона».

Еще ранее – 27 февраля 1978 года – в журнале «Нью-Йорк мэгэзин» появилась статья Эдварда Эпштейна под названием «Легенда», в которой автор делает тонкий намек на «Бурбона» – советского разведчика-оборотня.

Основываясь на некоторых собственных данных и учитывая эти публикации за рубежом о существовании агента (лишнее доказательство, как на деле янки заботятся о безопасности своих помощников, тем более такого уровня), советская военная контрразведка приступила к более активным розыскным мероприятиям «крота».

Для того чтобы вычислить оборотня, чекистам понадобился скрупулезный анализ материалов на каналах вероятной утечки секретных данных. Круг лиц, имевших отношение к «убежавшей» информации, постепенно сужался, и настало 7 июля 1986 года, когда генерал-майор Поляков был задержан по подозрению в принадлежности к агентуре спецслужб, как тогда называли, «главного противника». Думается, таким же противником США останутся и для теперешней России.

Следует заметить, что весь комплекс агентурно-оперативных мероприятий проходил в русле активного взаимодействия различных подразделений КГБ СССР, в особенности территориальных органов, оперативно-технических подразделений, наружной разведки и ряда самостоятельных служб.

Несмотря на отсутствие прямых данных о подозрительных моментах в действиях Полякова во время нахождения в длительных загранкомандировках, из информации, переданной внешней контрразведкой КГБ, можно было сделать определенные выводы. Суть их заключалась в том, что объект искусно маскировал «официальные» контакты с американскими разведчиками, работавшими под «крышами» военных атташе.

Впервые Поляков попал в поле зрения американцев, когда в качестве сотрудника ГРУ Генштаба в 1951–1956 годах работал в Военно-штабном комитете ООН в Нью-Йорке. Затем на молодого и энергичного майора в конце пятидесятых годов в Берлине обратили внимание бывшие сотрудники ЦРУ Дик Кович и Джорж Кайзволтер. Советский офицер в Германии выполнял специальные задания Центра. Американцы начали изучать его в качестве кандидата на вербовку.

В октябре 1959 года Поляков уже в звании полковника был вновь назначен в Нью-Йорк для проведения разведывательной работы под прикрытием секретаря советской делегации в ООН…

* * *

Узнав о появлении кандидата на вербовку, ФБР стало готовить оперативные условия под необходимую вербовочную ситуацию. Однако к осени 1961 года Поляков сам стал изыскивать возможности предложить услуги ФБР. Вскоре он установил личный контакт с представителем американской контрразведки. Они приняли его предложение о негласном сотрудничестве безо всяких колебаний.

Бил Брэгиган, длительное время возглавлявший секцию ФБР по контрразведывательной деятельности против СССР, вспоминает, что Поляков был недоволен низкой зарплатой советских служащих в ООН и пошел на сотрудничество с американской спецслужбой скорее из корыстных соображений, нежели идеологических.

Том Мэнгоулд в книге «Беспощадный воитель» приводит слова Брэгигана о том, что Поляков был настырный в получении дорогих подарков и сувениров за свою предательскую деятельность. Автор отмечает такой эпизод:

«…он хотел получить от ФБР два дорогих охотничьих ружья, чтобы увезти в Москву. Мы сказали ему, что этого делать нельзя, потому что это может вызвать подозрение, и он не сможет объяснить их появление у него. Но он настоял на своем, и в конце концов мы передали ему ружья».

В первый же год работы на американцев Поляков выдал ФБР четырех советских агентов, действовавших в Вооруженных силах США в начале 60-х годов. Одним из них был подполковник Уильям Х. Волен (Уолен) – советник по вопросам разведки в Комитете начальников штабов Министерства обороны США.

Этот агент работал довольно-таки активно и передал представителям советской военной разведки большое количество важных секретных документов по ядерному оружию Соединенных Штатов. Кроме того, от него шла постоянная информация по перемещению войск, военно-стратегическим планам и оценкам, возможностям спутниковых систем, а также системам управления войсками и связи между подразделениями и частями американской армии и НАТО.

Его материалы докладывали высшему военному и политическому руководству Советского Союза. Уильям Волен являлся самым высокопоставленным офицером американской армии, который когда-либо был осужден за сотрудничество с советской разведывательной службой.

16 ноября 1961 года Поляков, находясь под прикрытием начальника секретариата Представительства СССР в Военно-штабном комитете (ВШК) ООН, обратился к руководству американской военной миссии при ВШК в лице генерала О’Нейли с просьбой организовать ему встречу с кем-либо из высокопоставленных сотрудников американской разведки для передачи более важных сведений.

Дней через двадцать на имя нашего военного атташе и Полякова пришли приглашения на прием, который устраивался на квартире американского генерала. По окончании приема при выходе на улицу Поляков был остановлен одним из присутствовавших на приеме. Назвавший себя Джоном предложил советскому гражданину встретиться через полтора часа в городе на пересечении 6-й авеню и 60-й стрит.

Общение состоялось. Беседовали минут тридцать. Джон в разговоре заявил инициативнику, что считает его подставой органов госбезопасности, и предложил для убедительности тут же пофамильно назвать шифровальщиков военной разведки, работающих под «крышей» Представительства СССР. Поляков, не колеблясь, выполнил это требование. 23 и 24 ноября состоялись еще две конспиративные встречи с Джоном, а через десять дней – еще одна. Она запомнилась Полякову надолго, так как проходила в гостинице под интригующим названием «Троцкий» в номере на девятом этаже – конспиративной квартире ФБР.

На ней всесторонне обсуждались мотивы сотрудничества Полякова, его гарантии и надежность. В конце беседы произошло практическое закрепление вербовки. Написана подписка о сотрудничестве и по просьбе, скорее напоминавшей требование американца, Поляков назвал имена известных ему сотрудников советской военной разведки, работающих в Нью-Йорке.

* * *

Новые встречи завербованного агента, получившего псевдоним «Топ Хэт», проходили на конспиративной квартире в обеденные перерывы.

После того, как Поляков в 1962 году был отозван в Москву, вездесущее ЦРУ, которому стало известно о работе советского офицера на американскую контрразведку, стало с нетерпением ждать его нового появления за границей, с тем чтобы возобновить прерванное на некоторое время сотрудничество. Предполагая, что агента еще раз не направят в США, ФБР было предложено передать его на связь представителям ЦРУ. С этого периода «Топ Хэт» как бы перестал существовать. Он исчез из фэбээровской учетной документации. Поляков становится агентом ЦРУ, обретая новую кличку, как уже упоминалось, – «Бурбон».

Не без помощи новых хозяев, как будет рассказано дальше, он дослужился до высокого звания генерал-майора…

Провал четырех ценных агентов ГРУ в середине 1960-х годов буквально потряс руководство советской военной разведки.

Первым в лапы американской контрразведки по наводке Полякова попал особо ценный агент ГРУ Д. Данлап, проходивший службу в должности штаб-сержанта Агентства национальной безопасности. Почувствовав за собою слежку, Данлап понял, что его предали, и он принял решение покончить жизнь самоубийством, дабы не попасть в руки фэбээровцев.

Второй жертвой Полякова был тоже активный агент ГРУ – сотрудник Министерства авиации Великобритании Ф. Боссард.

За ним последовала сдача Нельсона Драммонда, служившего писарем (секретарем) в секретной части штаба ВМС США, а затем сержанта ВВС Герберта Бокенхаупта, работавшего с режимными материалами и секретной боевой техникой.

Чернокожий писарь военно-морского флота США Драммонд по кличке «Бульдог» был завербован сотрудником советской военной разведки в 1957 году в Лондоне. Он в течение пяти лет снабжал Генштаб ВС СССР крайне важной информацией, чем нанес такой материальный ущерб, что США потребовалось затратить несколько сотен миллионов долларов, чтобы восстановить то необходимое состояние боеготовности частей и подразделений ВМС, которое было до этого.

Специалист по связи, сержант Военно-воздушных сил США Герберт Бокенхаупт инициативно установил связь с советскими представителями в Рабате в 1965 году и в течение года снабжал военную разведку СССР информацией о шифрах, кодах, криптографических системах Стратегического воздушного командования США.

В 1966 году он был арестован по наводке Полякова и осужден при вердикте суда на тридцать лет тюрьмы.

* * *

Военные контрразведчики тех лет активно включились в поиск «крота». Работали энергично и всеохватно. Однако, к великому сожалению, по непонятным причинам Поляков в список подозреваемых почему-то не попал, продолжая жить и работать под личиной двуликого Януса.

Инструктируя Полякова перед отъездом из США, американцы советовали сразу же после прибытия на новое место службы вручить дорогостоящие подарки руководителям. Церэушники специально закупили агенту «сувениры его роста».

Они же настоятельно рекомендовали ему принять все меры, чтобы попасть на выборную партийно-политическую должность, стать активным пропагандистом марксистско-ленинской идеологии, осесть в подразделении стратегической агентурной разведки с целью повышения гарантий будущих выездов за границу и получения «живой» информации.

Итак, американский агент заработал в ГРУ Генерального штаба. Его готовили за океаном для «большой и перспективной работы», именно в «десятке мишенной системы». Заиметь такого «оборотня» в стане противника для любой разведки – огромный успех. Тем более в годы, когда авторитет нашей страны еще сверкал в лучах недавней Победы, когда высокий патриотизм кадров существенно ограничивал возможности вербовочной базы ЦРУ среди офицерского корпуса. Органы военной контрразведки, хотя и были подточены очередным шельмованием хрущевского образца, работали, используя еще незабытый опыт противодействия гитлеровским спецслужбам – Абверу, Гестапо, СД и другим.

Подарки, шпионская экипировка, деньги – все было приготовлено для организации и проведения враждебной деятельности. Личные встречи и тайниковые операции, быстродействующая, двусторонняя радиосвязь с применением приемо-передающего устройства и сигнализатора, прием шифрованных донесений, «письма-прикрытия» и тайнопись, – вот неполный перечень средств и методов из арсенала действий изощренного шпиона на протяжении многолетней работы на американцев.

* * *

О мотивах сотрудничества, после разоблачения, на судебном разбирательстве оборотень-генерал скажет:

«Моя вера в справедливость и демократизм социалистического общества пошатнулась. Я понимаю, что это стало возможным в результате определенного влияния буржуазной пропаганды… Мне противны были хрущевские бредни, его выходки, его бескультурье… Я решил принять личное участие в противодействии предпринимаемым советским руководством акциям на международной арене и, как следствие, решил обратиться к американцам с предложением своих услуг…

Я при этом отчетливо понимал, что мое сотрудничество с американцами нанесет… ущерб государственной безопасности и обороноспособности страны в целом…»

Однако анализ материалов следствия, показаний свидетелей и самого обвиняемого свидетельствовал, что материальная сторона, корыстные соображения стояли на первом месте. Он буквально клянчил у хозяев дорогие сувениры: ювелирные изделия, охотничьи ружья, рыболовные снасти, фотоаппаратуру, радиотехнику, инструменты для домашнего хозяйства.

В то же время строго из принципа самосохранения придерживался правила, чтобы общая сумма, получаемая от спецслужб противника, не превышала половины его месячного оклада.

* * *

После возвращения из США Поляков в сентябре 1962 года в парке им. Горького заложил первый тайник – непроявленную пленку в кассете, предварительно облепив ее пластилином и обваляв в кирпичной крошке. Это был тайник под кодовым названием «Гор».

При входе на территорию парка агент стал проверяться, внимательно всматриваясь в действия и поведение отдыхающих. Затем подошел к означенной в плане связи скамейке, сел на нее, развернул газету и в удобный момент положил контейнер со шпионской информацией за задней левой ножкой. Прочитав немного газету, он поднялся и медленно двинулся к выходу. На одном из столбов ограждения парка поставил сигнал закладки тайника в виде полосы чернильных брызг фиолетового цвета из авторучки.

Однако на следующий день шпион не нашел в обусловленном месте сигнала американцев об изъятии тайника и не на шутку перепугался. Животный страх за безопасность своей шкуры подогревало известие о разоблачении агента ЦРУ – бывшего полковника ГРУ Олега Пеньковского.

Но вскоре он успокоился – в газете «Нью-Йорк таймс» от 20 сентября 1962 года появилось зашифрованное сообщение в разделе объявлений, которое свидетельствовало о получении американцами информации из тайника под названием «Гор».

В августе 1963 года «Бурбон» провел вторую тайниковую операцию, заложив магнитный контейнер с секретной информацией за телефонной будкой по улице Листьева, дом № 12. До своего очередного отъезда в командировку в 1965 году в Бирму он передаст заокеанским хозяевам еще две шпионских закладки через тайники – «Молоко» и «Баня». Об изъятии американцами двух последних тайниковых вложений Поляков был поставлен в известность радиосигнализатором, оборудованным в настольных электронных часах. Приемник работал так: тайник изъят – загорается чуть видимый, святящийся зеленоватым цветом диод-индикатор. Такой сигнал был безопасен и успокоительно действовал на шпиона. Кроме того, в этот период под обещание больших денег он обрабатывает еще два тайника – «Рыба» и «Береза».

* * *

Желание попасть в заграничную командировку ни на минуту не покидало Полякова, считавшего, что наиболее «плодотворные» и безопасные действия могут быть за пределами страны. Мечта сбылась 3 ноября 1965 года. В этот день он вылетает в Бирму в качестве военного атташе при посольстве СССР.

Вскоре от резидента ЦРУ в Рангуне полетела в ЦРУ шифротелеграмма начальнику отдела по Советскому Союзу Дэвиду Мерфи о том, что прибывший полковник Поляков проявляет необычно дружественное расположение к американским сотрудникам, занимающимся разведывательной работой. Взглянув на присланную фотографию советского офицера, Мерфи подпрыгнул в кресле и от обилия эмоций чуть было не вскрикнул – «Эврика!» Он понял, что наконец-то нашелся агент после почти годичного молчания.

Следует заметить, что Мерфи являлся одним из тех сотрудников отдела, кому были известны установочные данные на Полякова, когда тот работал еще на ФБР в Нью-Йорке. Для организации предметной работы с агентом в Рангун вылетели два опытных сотрудника ЦРУ – Джим Флинт и Пол Диллон.

Первый из них, понимая, что работа с «Бурбоном» может принести ему служебные дивиденды, добивается назначения на должность второго секретаря посольства США в Бирме.

По договоренности с американцами Поляков отправляет в ГРУ шифровку. В ней он сообщает о Флите, как о «вероятном кандидате на вербовку» и испрашивает разрешения на его «изучение». Таким образом, открывалась возможность почти легальных контактов «Бурбона» со своим хозяином.

ГРУ не замедлило с ответом – дало добро для проведение операции по изучению кандидата на вербовку. В шифровке давался «зеленый свет» для общения, хотя и с небольшими оговорками о бдительности.

Поляков после этого стал частенько бывать у «друга – Джима», приурочивая время «деловых контактов» к началу вечерних киносеансов, которые демонстрировались в американском представительстве. В таком режиме американский разведчик провел тридцать (!!!) встреч со своим высокопоставленным агентом, по одной-две встречи в месяц.

* * *

В 1968 году Флинта руководство ЦРУ неожиданно отзывает в США – не рассеялось недоверие, и янки, с одной стороны, боялись перевербовки, а с другой – все тяжелее и сложнее было готовить дезинформацию для «Бурбона», которой он систематически кормил руководство ГРУ.

Вскоре предателя принял на связь прибывший из Штатов новый сотрудник ЦРУ Алвин Капуста, проведший с ним шесть конспиративных встреч. Как правило, выезжая на машине, он подбирал агента в центре Рангуна…

После отъезда Полякова из Бирмы Капуста тоже вскоре покинул страну. А «Бурбон», прибыв в Москву, решил «отдохнуть» – много потрудился на ниве предательства. Нервы стали сдавать. Надо отметить, что в последующем, вплоть до ареста, активности в работе с американцами на территории Советского Союза он не проявлял, так как боялся быть «засвеченным» военной контрразведкой. Перед его глазами все время стояла история с Пеньковским. Его неожиданный провал, а затем и позорище для офицера – суд, фрагменты которого демонстрировались по телевидению, а статьи тиражировались газетами и журналами.

И все же «дрыхнуть» долго американцы оборотню не дали. В июне 1972 года Полякова пригласил в кабинет начальник одного из управлений стратегической разведки ГРУ и вручил ему приглашение на прием в американское посольство, в связи с приездом в Москву высокопоставленного военного чиновника, полковника Меррита.

Поляков из-за соображений личной безопасности попытался отказаться от визита, однако начальство настояло на своем. Полякову пришлось пойти на эту встречу. Довод стандартный, «всепогодный» – интересы службы превыше всего! К тому же Поляков уже знал, что он может скоро уехать военным атташе в Индию.

Эту информацию он сообщил Мерриту и во время приема заранее пригласил его на охоту в окрестности Дели.

– Непременно приеду. Слышал, слышал о вас как об опытном рыболове и охотнике. С таким профессионалом не страшно и на тигра идти, – слукавил американец.

– Вы останетесь довольны, уверяю вас. А приехать в такую живописную страну, как Индия, сам Бог велел.

– Бог может и отпустит, да работа не всегда сговорчива – может и попридержать.

– Это верно, у нас то же самое. Военные привязаны к рабочему месту крепчайшим канатом под названием служба…

Прием закончился. Гости стали расходиться. Вдруг неожиданно, как черт из табакерки, к Полякову подскочил сотрудник посольства – представитель ЦРУ и через словесный пароль – «607 Мэдисон-авеню», который оборотень знал заранее, – вложил при рукопожатии небольшой предмет. Советский полковник быстро его спрятал в карман…

Дома «Бурбон» тщательно рассмотрел «забугорную» передачу. Это был аппарат величиною с пятикопеечную монету, предназначенный для постановки и читки микроточек. К нему прилагалась инструкция с подробным описанием правил пользования, способов маскировки микроточек и перечень конспиративных адресов за границей.

Микроточки представляли собой кусочки пленки величиной в маковое зернышко, на которой, например, могли уместиться сфотографированные листы чертежей и других документов секретного характера. Их прятали под марки, в бумажные карманы, в расслоение открыток и т. д. Считывался текст с них при помощи спецтехники.

* * *

В начале 1973 года Поляков с семьей вылетел в Индию. В марте того же года на одном из представительских приемов в разговоре с военным атташе посольства США полковником Кингом Поляков без стеснения спросил:

– Господин Кинг, скажите, когда сотрудники ЦРУ восстановят со мной оперативную связь? У меня есть интересные материалы военно-стратегического характера. Я же ведь недавно из Москвы.

– Думаю, специалисты, о которых вы мне говорите, вас не забудут. Срочную информацию можете передать мне.

– Лучше подожду представителей ЦРУ – моих коллег, – довольный, редко улыбающийся Поляков широко растянул узкие губы.

Ждать долго не пришлось. В июле 1973 года в Дели прибыл первый секретарь посольства США – сотрудник ЦРУ Пауль Лео Диллон. Произошло так называемое «знакомство на людях». О новом «знакомом» Поляков рассказал сотрудникам, жене, сообщил в Центр и, как в предыдущей командировке, попросил санкции на изучение американца в качестве вероятности его приобщения к агентурной работе.

И на этот раз «добро» из Москвы было получено с припиской одного из руководителей ГРУ:

«Изучение Диллона санкционирую с целью выхода через него на других сотрудников посольства США».

В отчетах Диллон проходил под псевдонимом «Плед».

Первый рабочий контакт агента с разведчиком прошел на рыбалке, где «Бурбон» передал собранные еще в Москве сведения по центральным аппаратам ГРУ и Министерства обороны СССР. Затем серия встреч состоялась в делийских гостиницах «Оберой» и «Ашока».

И все же наиболее интенсивно использовались для конспиративных встреч выезды на природу, где член редколлегии советского журнала «Охота и охотничье хозяйство» Дмитрий Федорович Поляков демонстрировал не только теоретические знания, рассказывал увлекательные байки за шашлыками, но и показывал реальные навыки меткой стрельбы. Стрелял он действительно отлично, как снайпер, но, к сожалению, не только по тем, охотничьим целям, но и по мишеням секретного характера…

В 1974 году, в целях создания видимости активной работы, а также для укрепления авторитета своего агента в глазах руководства ГРУ, американцы подготовили ему «кандидата на вербовку». На этот раз им стал сержант Роберт Марциновский, работавший в аппарате военного атташе посольства США.

Обманутый Центр с удовольствием проглотил очередную подслащенную пилюлю. Авторитет Полякова стал стремительно расти. Изучаемого янки вскоре зарегистрировали в ГРУ под кличкой Ринос. Самого же Роберта как подставу использовали «втемную». Он естественно не знал сути отношений между советским полковником и коллегами. С их стороны ему была дана установка, чтобы он «не отказывался» от просьб иностранного дипломата.

Только поэтому Марциновский искренне полагал, что выполняет какую-то очень важную задачу и участвует в хитроумной игре своей разведки, затеянной с русскими. Он надувал щеки и представлял себя чуть ли не персонажем из английских сериалов-триллеров, агентом «007 – Джеймсом Бондом».

«Бурбон» провел с «Риносом» всего четыре встречи, получив от него незначительную информацию. Отправленная же в Москву, она получила, неожиданно для Полякова, достаточно высокую оценку. Центр посчитал «Риноса» перспективным агентом и рекомендовал продолжить «разработку» американца.

Долго, однако, с «Риносом» работать не пришлось. То ли церэушников испугала возможность провала своего ценного «крота» из-за грубо сварганенной подставы, то ли иссякла фантазия лепить каждый раз новые «дезинформационные пироги», – во всяком случае, Марциновского быстренько переправили на родной материк.

* * *

В 1976 году Поляков покинул Индию – закончился срок командировки. Возвратившись домой из службы заграницей, он ожидал очередного назначения. Волновался из-за затяжек с трудоустройством. Присматривался к переменам в центральном аппарате ГРУ, новым людям – рядовым и руководителям. Его грудь в очередной раз украсила высокая правительственная награда – орден Красной Звезды «за заслуги» перед Родиной.

Став начальником факультета Военно-дипломатической академии и получив звание генерал-майора, он несколько успокоился. Понимал, что «вторая работа» на территории, в частности Москвы и всего Союза, намного труднее и опаснее заграничной. Там он сам себе устанавливал порядок рабочего дня, здесь же приходилось тщательно планировать любую операцию по связи, ловчить и обманывать родственников и сослуживцев.

Линию поведения, рекомендуемую ему спецслужбами США, он неукоснительно претворял в жизнь. Все политические мероприятия Поляков активно поддерживал. На партийных собраниях гневно клеймил американский империализм, даже иногда отчитывая отдельных коммунистов за политическую слепоту и идеологический нигилизм.

Деловая активность новоиспеченного генерала скоро была замечена начальником политотдела. Полякову предложили перейти на партийную работу. Он отказывается, благодарит за проявленное к нему доверие, обещает и дальше на службе руководствоваться партийными установками, говорит, что в «шкуре секретаря первичной парторганизации» он уже побывал.

Играя сразу две роли в опасном спектакле, Поляков не заметил, как накопилась стрессовая усталость. Ее видели или догадывались о ней родственники и близкие, сослуживцы и знакомые, – по натянутым нервам, быстрой утомляемости, набухшим «мешкам» под глазами, раздражительности.

Освоившись с должностью начальника факультета, он понял, что может до самой пенсии передавать опыт молодежи и делиться воспоминаниями о былом. И таким образом избежать возмездия.

«Нет, – однажды осенила его мысль, – надо тряхнуть стариной. У меня же имеется прекрасная возможность заявить о себе. Показать хозяевам, что «Бурбон» еще чего-то стоит…»

* * *

В течение недели он выжидал удобное время для фотографирования списка личного состава факультета. И вот этот час наступил. Закрывшись в кабинете, он положил листы на стол. Штору окна задернул, словно прячась от яркого солнечного света. Тихо защелкал фотоаппарат…

Таких «рабочих циклов» было несколько. Судьба будущих военных разведчиков нескольких курсов его факультета отдавалась в руки противника. Она, служебная карьера этой офицерской элиты – будущих выпускников ВДА, если не ломалась совсем, то существенно сжималась тисками широкой осведомленности американских спецслужб. А они ведь подобной информацией делились со своими союзниками по блоку НАТО.

В июне 1978 года «Бурбон» передал очередную информацию через тайник. Камуфляжем служил кирпич, имеющий полую сердцевину, разделенную перегородками. Он вырубил их зубилом, вложил пять катушек экспонированных фотопленок и забрызгал кирпич жидким цементным раствором, придав ему вид бывшего в употреблении. Этот контейнер положил, согласно требованиям последнего плана по связи, у основания столба № 81 на одной из магистралей столицы.

Ждать долго не пришлось. Утром, войдя на кухню, Поляков увидел загоревшуюся лампочку сигнализатора на часах и порадовался, что вся его затея сработала чисто. Сам он, как домушник-рецидивист, следов не оставлял – работал, как говорится, без помарок. Опыт военного разведчика-агента пригодился «Бурбону». Да и экипировка соответствовала, вооружен был по последнему слову шпионской техники. В любой современной спецслужбе позавидуют. Чего стоит одна аппаратура быстродействующей двусторонней радиосвязи с применением приемо-передающего устройства! Нажималась соответствующая кнопка – и определенный сигнал в считаные секунды запрограммированного времени фиксировался в одной из комнат посольства США в Москве. Это помещение принадлежало резидентуре ЦРУ.

Патологически боясь пеленгации, «Бурбон» практиковал довольно часто такую форму связи – «выстреливать» в течение секунды информацию непосредственно из автотранспорта или находясь напротив американского представительства на одной из автобусно-троллейбусных остановок.

Он провел в столице 25 таких сеансов двусторонней радиосвязи – информационных «выстрелов» по посольству. Принималась информация так же, только нажималась другая кнопка миниатюрного приемно-передающего устройства. Манипуляция проходила в кармане верхней одежды.

* * *

Время, когда приходится чего-то или кого-то ждать, уже давно замечено, тянется бесконечно долго. В беспокойном ожидании команды-приказа выехать в очередную загранкомандировку Поляков находился каждый день. Даже ночами эти мысли не давали ему уснуть и породили глубокую бессонницу, не снимаемую никакими лекарствами. Надежда таяла – руководство молчало, не было никаких даже полунамеков. Вспомнились однажды слова Ницше о том, что верное средство рассердить людей и внушить им злые мысли – заставить их долго ждать. На длительное ожидание он ответил несколькими «радиовыстрелами» по посольству США.

С присущей ему энергией начал перестраивать дачу. Мастерить он любил. Знал толк в работе с деревом. Инструмент, в основном подаренный американцами, позволял работать качественно, быстро и с наслаждением. Поляков считал, что плотницкое и столярное дело особенно благотворно влияет на нервную систему и психику.

Заколачивая однажды бронзовые шляпки гвоздей, подаренных церэушниками еще в Бирме, в ошкуренную золотисто-соломенного цвета сосновую вагонку, он подумал:

«А что, разве я стар? Попаду если за границу, есть смысл не возвращаться. Заслуги перед США у меня приличные – гражданство янки обязательно дадут. Проблема только с сыновьями. Как их вытащить?»

В начале 1979 года Поляков от друзей узнал, что его кандидатура, в числе других, рассматривается в качестве военного атташе в Индии.

Вскоре начальник управления кадров вызвал его в кабинет и, улыбаясь, поведал:

– Дмитрий Федорович, я предложил начальнику ГРУ генералу Ивашутину вашу кандидатуру на должность военного атташе в Дели. Он согласился со мной. Скоро пойдете на комиссию.

«Ишь как заливается, как поет соловушка! Болеет, оказывается, за меня. А почему? Сколько подарков ты получил?! Ни один отпуск, ни одна командировка не проходила, чтобы я тебе не занес «сувенирчик» ценой этак за сотню долларов. Ты отнекивался, но брал, брал, брал…

Не ты, а я тебя купил, а посему и заказываю музыку, – мысленно бросал Поляков реплики начальнику управления кадров. – А брал потому, что такая практика в нашем ведомстве процветает. И такие, как ты, бывшие работники ЦК, повинны в насаждении подобных порочных традиций по всей стране».

– Коллектив в военном аппарате избалован, – продолжал кадровик. – Нетребовательность из-за мягкотелости бывшего начальника сделала свое дурное дело. Вам как опытному работнику придется немало потрудиться, чтобы переломить ситуацию, сколотить в целом дружный, работоспособный коллектив, с помощью которого и должны будете решать многочисленные задачи по этой непростой стране. Справитесь? – И, словно уловив на лице Полякова ухмылку, добавил:

– Вы к моим словам, сударь, отнеситесь серьезно. Только добра вам желаю.

«Твое добро ясно, как день божий, – зачищаешь контакты, чтобы снова порадовать тебя сувенирчиком. Не дождешься. У меня другие планы, – мысленно съязвил Поляков. – Остаток лет проведу в Америке. Я заслужил такой финал».

Не догадывался оборотень, какой финал ему уготовила Мойра – богиня судьбы, но должен был знать…

* * *

Выездной комиссии при начальнике ГРУ он дал принципиальное согласие поработать «на благо Родины» в Индии. Как поется в песне – «были сборы не долги…» О задуманном побеге он не рассказывал пока ни жене, ни детям, понимая: чем сложнее и грандиознее план, тем больше шансов, что он провалится. Реализацию его намечал на третий, последний год службы за границей. И тут же он вспомнил слова Франклина Рузвельта о том, что единственной преградой осуществлению наших планов на завтра могут быть наши сегодняшние сомнения. Пока, к сожалению, эти сомнения у него жили в душе.

«Надо пожить три года за счет «родного государства», «подоить» его хорошенько, а там уже переходить на соцобеспечение друзей» – так рассуждал «Бурбон», принимая решение о дальнейшем устройстве жизни.

В Индии американцы его уже ждали. Связь с агентом поддерживал кадровый разведчик Вольдемар Скатцко, работавший под посольской «крышей». С ним «Бурбону» было суждено провести только десять конспиративных встреч. Одиннадцатая не состоялась, так как в 1980 году Полякова под предлогом участия в важном совещании отозвали в Москву и он тут же был уволен…

* * *

Начальника 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ с материалами дела оперативной разработки на «Дипломата» – Полякова Д. Ф. вызвал первый заместитель председателя Комитета государственной безопасности генерал армии Георгий Карпович Цинев – небольшого росточка человек с бритой круглой головой, как-то вяло держащейся на узких, почти мальчишеских, плечах. Бывший профессиональный партийный чиновник был говорлив, достаточно образован, однако ему не хватало личного чекистского опыта, каким обладали другие руководители в КГБ. В то же время ради справедливости надо отметить, что он прошел по времени достаточно длинную оперативную школу.

Вскоре Цинев прервал доклад подчиненного и писклявым голосом произнес:

– Вот что я вам скажу, товарищ полковник. Если мы начнем арестовывать генералов, кто воевать-то будет? Защищать Отчизну… Вы подумали об авторитете разведки Генерального штаба, кстати, и военной контрразведки тоже? У вас в материалах дела нет никаких серьезных вещественных доказательств…

– Есть, товарищ генерал, и еще будут. Мы на пути к открытию момента истины. Результаты аналитической работы, проведенные оперативниками второго отделения отдела, говорят не только о том, что перед нами матерый шпион, но и позволяют определить места вероятного хранения главных уликовых материалов – шпионской экипировки.

– Ваш анализ следователям не нужен, дайте им вещественные доказательства – и дело закрутится, – проворчал маленький генерал с большими звездами на погонах.

– Они будут, потому что есть. Разрешите действовать согласно плану оперативных мероприятий.

– Действуйте, только без третьего и четвертого пункта плана.

– Но ведь это же основные пункты, – еле успел проговорить оперативник.

– Вы свободны. Кстати, а то, что «Дипломат» тесно общался с военными атташе США в Бирме и Индии, ни о чем еще не говорит…

* * *

Прошло немало времени в тяжелейшей тяжбе с начальством, пока оперативники наконец-то убедили все инстанции – от председателя КГБ и до военного прокурора – о наличии оснований для задержания Полякова – «Дипломата».

За это время оперативный состав второго отделения основательно проработал материалы своих предшественников: поднимались архивные дела по расследованию фактов утечки секретных данных, проводился их дополнительный анализ, оценивались вновь поступавшие данные, выдвигались и перепроверялись очередные версии по вновь открывшимся обстоятельствам.

Год за годом, месяц за месяцем сужался круг подозреваемых лиц в возможной причастности офицеров ГРУ Генштаба к агентуре противника. А круг был велик – сначала в него входило более шестидесяти человек! Через год осталось 31, на следующий – 25, потом – 10. И, наконец, пятеро…

Последний год был самым активным, самым нервозным. Наконец-то вычислили кандидата на задержание и проведения с ним соответствующей работы. Им был генерал-майор Поляков, чья причастность к вражеской агентуре была оперативно доказана.

И вот санкция на конспиративное задержание Полякова была получена, обставленная немалым количеством письменных предупреждений страховочного плана, в том числе о наступлении тяжелых административно-правовых последствий в случае провала операции.

Риск, конечно, был: шпионскую экипировку, о которой военные контрразведчики знали, где она хранится, предатель мог уничтожить в любое время. Но оставалась надежда, выстроенная на солидной практике работников второго отделения, что уликовые материалы никуда не денутся – они под охраной. С другой стороны чекисты догадывались оперативным чутьем, что «Дипломат» их сохраняет для возобновления преступной деятельности. Такую уверенность могут проявлять и испытывать только профессионалы высокого класса. Серия проведенных оперативно-технических мероприятий подтвердила правильность разработки в направлении легализации уликовых материалов. Оперативным путем они были обнаружены в тайнике. Теперь у контрразведчиков были все основания заявить: перед нами – шпион.

* * *

7 июля 1986 года Поляков был задержан по поводу хранения незарегистрированного огнестрельного оружия и препровожден в Лефортово. Как и ожидалось, на поставленные вопросы контрразведывательного характера дал сразу же соответствующие пояснения.

– Я давно хотел вам все рассказать, но времени свободного не было… Хотя ждал, всегда ждал, что этот черный день для меня наступит, – проговорил шпион и стал добровольно перечислять сохранившиеся аксессуары шпионской экипировки и указывать места их хранения.

Не надо забывать, что это был агент ЦРУ с великим опытом, длиною в двадцать с лишним лет, прекрасно понимающий, что после задержания начнутся обыски и непременно будут найдены улики, а поэтому решил сыграть на получении смягчающих обстоятельств, – дескать, «чистосердечное» признание зачтется.

«Найдут ведь, все равно найдут, а может, уже знают, где эти «игрушки» находятся, и водят меня за нос. Тут есть шанс, и им надо воспользоваться, – рассуждал оборотень, загнанный в клетку, – но надо четко заявить, что работал на ЦРУ только за границей, и то из-за неприятия реформ Хрущева. Действовал как социал-демократ, чьи идеи мне всегда были ближе, чем коммунистические».

Об этой особой «любви» к социал-демократии, которая, как он посчитал, будет приветствоваться «архитекторами перестройки», он и скажет спустя некоторое время на суде. Разоблаченный шпион тонко почувствовал наступление антидержавных реформ горбачевской эпохи и хотел хоть какой-то гранью своего обвинения в чудовищном преступлении прислониться к кремлевским политиканам. Надеялся – Горбачев разделит с ним эти мысли «борьбы с тоталитаризмом социал-демократическим оружием». Но и тут ошибся…

Оперативный состав второго отделения был удовлетворен результатами своего труда – этого трудового чекистского марафона. Каждый сотрудник подразделения внес свою конкретную лепту в разоблачение матерого шпиона, поставившего своеобразный рекорд преступного долголетия.

Руководство военной контрразведки КГБ СССР особо отметило работу по этому делу таких опытных работников, как А. Моляков, С. Безрученков, Н. Михайлюков, И. Хорьков, А. Бганцев, С. Цветкова и ряда других оперативных работников. Они все были отмечены ведомственными и правительственными наградами. Н. Стороженко получил за участие в операциях по разоблачению оборотня знак «Почетного сотрудника госбезопасности». Это была высокая оценка труда военного контрразведчика…

* * *

Следствие неоспоримо доказало сотрудничество Полякова с американскими спецслужбами и представило вещественные улики. Среди них – инструкция «Бурбону» по связи с американскими разведцентрами как на территории США, так и стран Запада, закамуфлированная в подложку брелка для ключей; двадцать листов тайнописной копирки, замаскированной в книге американского издания; два кадра микропленки с текстом инструкции по радиосвязи и схемой постановки графического сигнала в районе Воробьевского шоссе, находившиеся внутри дюралевой трубки; специальное устройство для подзарядки аккумуляторов быстродействующего приемопередатчика, вмонтированного в бытовую радиотехнику.

Представило четыре контейнера для хранения и транспортировки шпионской экипировки, оборудованные в обложках книг и футляре для рыболовных принадлежностей, транзисторный приемник иностранного производства, предназначенный для приема односторонних радиопередач, и ряд других предметов шпионской экипировки.

Находясь в камере следственного изолятора КГБ, Поляков часто обращался к прошлому, анализируя свои действия. Сокамернику он говорил:

– О многом, что я делал, чекистам почему-то известно, словно из первых уст. Наверно, американцы меня заложили ради спасения более важной и молодой птицы. Где же верность долгу? Я же на них проработал столько лет, и вот такое свинское отношение. Никто из-за океана не поднял голос в мою защиту! Сволочи они все! Сколько из них на моей информации выросли, сделали себе карьеру?!

Здесь «Бурбон» был частично лишь прав. Карьеру они и ему делали за предательство. А что касается «забугорной» реакции, то она была. О нем все-таки вспомнили, но не правительственные, тем более не церэушные чиновники. Для них он был уже отработанным материалом. О Полякове вспомнил член Европарламента консерватор лорд Беттелл, который неоднократно, но безуспешно поднимал вопрос о судьбе «Топ Хэта» в Комитете по правам человека этой международной организации.

13 сентября 1990 года лорд получил письмо от советского посла в Европейском сообществе Владимира Шемлатенкова, в котором говорилось:

«Я хотел бы проинформировать Вас о том, что согласно официальному ответу из Верховного суда СССР, Поляков был приговорен к высшей мере наказания по обвинению в шпионаже и нарушении таможенного законодательства.

4.3.1988 года его просьба о помиловании была отклонена Президиумом Верховного Совета СССР.

Приговор приведен в исполнение 15 марта 1988 года».

* * *

Но это к слову о защите провалившегося ценнейшего агента его хозяевами. А пока, до суда, события разворачивались так…

Он в камере болтает с сокамерником о жизни, пролетевшей, как один миг. Уставившись в зарешеченное окошко, он ощутил вдруг прилив воспоминаний, подобных сновидениям. Такие чувства, замешанные со сгустками галлюцинаций, появляются у человека, как читал он когда-то в одном из американских журналов, перед уходом из жизни. В красочном калейдоскопе прошедших событий вдруг возникали пронзительно четкие, живые картинки. В голографическом, трехмерно-объемном измерении проплывали суровые реалии фронтового ада, веселой послевоенной службы, а затем безмятежные годы учебы. Промелькнули счастливые будни заграничной сытой жизни, растянувшиеся в совокупности цепочкой на целых пятнадцать лет…

На судебном процессе он попытался побороться за жизнь, смысл которой, по мере осознания содеянного, плавился, как воск на солнцепеке. На скамье подсудимых сидел постаревший сразу лет на десять и осунувшийся до неузнаваемости человек. Трудно было узнать в нем еще недавно энергичного генерала, словоохотливого на охотничьи и рыбацкие побасенки.

На вопрос Государственного обвинителя – военного прокурора, что его толкнуло на предательство, Поляков, позабыв о своих бессонных разоблачениях, заученно ответил: «Неприязнь к социалистическому строю и социал-демократическая ориентация». Зная, что в это время Горбачев уже заявлял о своей приверженности социал-демократии, становилось ясно, что предатель рассчитывал на снисхождение, – дескать, смотрите, граждане судьи, я рассуждаю так же, как и генеральный секретарь.

Но материалы следственного дела объективно высветили совершенно иную картину: Поляков пошел на предательство в основном из-за материальных, корыстных соображений. Принимая дорогостоящие подарки, он прекрасно понимал, что это плата за преданных коллег и проданные секреты ГРУ и страны в целом.

* * *

«Бурбон» передал американцам все, что знал и что мог узнать, используя свое высокое служебное положение. Вот лишь незначительная часть шпионского товара, полученного ЦРУ от своего агента:

– об организационной структуре Генштаба, ГРУ и других управлений МО СССР;

– о личном составе разведаппаратов ГРУ в США, Бирме и Индии;

– о наших разведчиках-нелегалах в США, методах их подготовки и способах поддержания с ними связи;

– о составе агентурных сетей разведаппаратов ГРУ в странах его пребывания;

– материалы оперативной переписки за период его нахождения в Бирме и Индии;

– учебники: «Стратегическая разведка», «Оперативная разведка» с грифом «Совершенно секретно, особой важности» и многое другое, о чем читатель уже знает.

Оборотень в генеральских погонах выдал 19 нелегалов-разведчиков, более 150 агентов из числа иностранных граждан, раскрыл принадлежность к советской военной и внешней разведке 1500 офицеров.

Не случайно бывший шеф ЦРУ Д. Вулси так отозвался о разоблаченном генерале:

«Из всех секретных агентов США, завербованных в ходе «холодной войны», Поляков был драгоценным камнем в короне американской разведки».

Следует заметить, что в ходе следствия и судебного разбирательства то и дело возникала одна интрига. Военные контрразведчики считали, что Поляков не все выложил следователям и судьям. Они надеялись, что он сможет еще многое «вспомнить», что убережет от провалов некоторых агентов военной разведки и даст возможность с учетом показаний разоблаченного предателя организовать более продуктивную работу на каналах вероятного проникновения вражеской агентуры в подразделения ГРУ Генштаба.

Была подготовлена мотивированная записка на имя Генерального секретаря ЦК КПСС с просьбой не лишать Полякова жизни. Горбачев отказал в просьбе чекистов. Подобным образом поступил и Хрущев в отношении шпиона Пеньковского.

Суд воздал оборотню по заслугам. Хоть и с большим запозданием, но справедливое возмездие наступило. Опаснейшего «крота» в ГРУ Генштаба обезвредили военные контрразведчики во взаимодействии с другими подразделениями КГБ СССР.

Встреча с агентом ЦРУ…

Мысль, казалось бы, самая нереальная, увидеться с бывшим агентом ЦРУ «Алексом» – в прошлом офицером Главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР майором Филатовым А. Н., в разоблачении и задержании которого пришлось принимать активное участие и автору этих строк, не покидала меня длительное время. Глубокие впечатления, полученные в результате работы по делу оперативной разработки (ДОР) на оборотня в армейских погонах в конце 70-х годов теперь уже прошлого столетия, совершенно неожиданно толкнули меня на реальную встречу с ним и базировались на следующих посылах:

– во-первых, это был первый, как говорится, «живой шпион», появившийся в моей оперативной практике;

– во-вторых, он не был инициативником, а попал в сети американских спецслужб через подставу женщины, – так называемую «медовую ловушку»;

– в-третьих, за свое государственное преступление, – измена Родине в форме шпионажа, – он был сурово наказан и, отбыв почти пятнадцатилетний срок, полностью покаялся, разделив, как он сам скажет, жизнь на «до и после»;

– в-четвертых, возникло желание после тридцатилетнего события проявить великодушие и по-людски поговорить с человеком, наказавшим сам себя, совершившим самое гнусное преступление для военных, тем более разведчиков, предательство;

– в-пятых, использовать оказию, – вылетающую в Саратов съемочную группу телеканала «НТВ» – «Русские сенсации», пригласившую меня для встречи с одним из «героев» передачи «Лубянка-2» А. Н. Филатовым, проживающим уединенно в глухомани на Саратовщине.

А перед этим события развивались с молниеносной быстротой. Мне позвонила одна из продюсеров телекомпании «НТВ» Оксана Матвеева и сообщила, что приобрела недавно мою книгу «Оборотни из военной разведки» и с удовольствием прочла ее. Возникла идея использовать некоторые материалы из этой книги в передаче «Русские сенсации» – «Лубянка-2» и предложила встретиться с Филатовым. Согласование с ЦОС ФСБ получено. Кроме того, она сообщила, что летала в США, посетила «Музей шпионажа» и хотела взять интервью для этой передачи у предателей Родины О. Калугина и А. Иванова. Калугин сразу же отказался от встречи, а Иванов, получивший 15 лет тюрьмы за неудачную попытку ограбить банк, оценил интервью в 15 000 евро. Она долго с ним не говорила и отправила авантюриста по «адресу».

Все эти обстоятельства и приготовили меня поговорить с человеком, которого, по имевшимся данным, прокляли коллеги, отторгли друзья-товарищи, забыли родственники… Место среди людей дорогого стоит. Так, во всяком случае, мне представлялась вся эта картина.

Короткая справка:

«Помощник военного атташе в Алжире майор Филатов Анатолий Николаевич в 1974 году случайно при поиске этнографической литературы познакомился с женщиной по имени Нади, как выяснилось позже – подставой американской спецслужбы. Она предложила оказать помощь в поиске редких книг и пригласила офицера к себе домой в надежде найти нужную литературу в домашней библиотеке.

Во время этой встречи произошел постельный роман, зафиксированный на фотопленке. Эта компрометация явилась основой для вербовки советского майора с угрозой растиражирования неприглядных фотографий и доведения их копий до командования и жены. Филатов долго сопротивлялся, но все же сломался и был завербован в качестве агента «Алекса» полковником ЦРУ США Кейном.

Метод постепенного втягивания дал результат – сначала договорились, что они будут подпитывать его своими материалами и ждут подобного от него. Потом, когда он передал американскому разведчику один серьезный документ, его стали «доить» активней. Прижатый к стенке обстоятельствами, он пошел на предательство и решил продолжить шпионскую деятельность на территории СССР.

В 1976 году за проданный товар агент получил 10 000 алжирских динаров, 40 000 советских рублей и 24 золотые монеты царской чеканки, достоинством в 5 рублей каждая. По возвращении на Родину Филатов шпионскую экипировку, деньги и ценности сумел провезти в обход таможенного контроля. Для этого он использовал фиктивную справку о якобы своей принадлежности к дипперсоналу. Фальшивка была получена от друга, работавшего в консульском отделе посольства».

* * *

По прибытии в Москву агент «Алекс» начал активно работать, но к серьезным материалам он допущен не был. ЦРУ его готовило с дальним прицелом – к внедрению в центральный аппарат ГРУ Генштаба. Но вскоре военные контрразведчики совместно с другими подразделениями КГБ СССР вычислили «крота».

На следствии он вел себя честно, что дало возможность провести оперативную игру с американским разведчиком, который должен был заложить агенту контейнер с деньгами и новой шпионской экипировкой. Выставив метку о готовности Филатова обработать тайник, чекисты устроили засаду и стали ждать.

«Янки-церэушники» визуально сняли метку. А вечером на закладку тайника была отправлена семейная чета. Ею были установленный разведчик Винсент Крокетт и его жена Бекки, которых задержали во время выброса камуфляжа в виде полого обрезка изоляции кабеля, завернутого в промасленную тряпку, при движении автомашины. При осуществлении этой операции на Костомаровской набережной иностранные разведчики посольской резидентуры США были задержаны, разоблачены, объявлены «персонами нон грата» и отправлены отмечать свой профессиональный прокол на родину.

Филатов же был предан суду. Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила его к ВМН – расстрелу, замененному на 15 лет тюрьмы и 5 годам поселения.

* * *

Вылетели из Москвы на советском стареньком, клепанном-переклепанном «ЯК-42». Когда-то именно в Саратове производились эти, в целом достойные машины, – сейчас завод лежит в руинах. Через пару часов к вечеру мы были в этом старом купеческом городе, расположенном на правом берегу полноводной Волги с его оригинальным мостом через широкую водную магистраль. Слово «Волга» здесь настолько широко распространено, что стало своеобразным знаком города, его знаковым брендом. Совсем не удивило, что и нас поселили в гостинице «Волга». Напротив, вдоль местного «Арбата» – узкой пешеходной улицы, названной в честь С. М. Кирова, стоят торговые ряды и магазинчики, забегаловки и ресторанчики. На многих вывески: «Волга», «Волга», «Волга», только расписаны названия разными цветами и буквами.

Рано утром на машине нашего саратовского коллеги «Дэо-нэксия» мы отправились в гости к знакомому мне затворнику, чье имя тридцать лет назад произносили мои коллеги с придыханием и гордостью, – во Втором отделении 1-го Отдела 3-го Главного управления КГБ разоблачили шпиона по фамилии Филатов.

* * *

Село Старая Жуковка, расположенное в ста верстах на север от Саратова. Именно в нем, по данным продюсера «НТВ» – программы «Русские сенсации», работающего над фильмом «Лубянка-2» Андрея Суханова, в одном из окраинных домов проживает или доживает свои годы отшельником А. Н. Филатов.

– Наш герой, или антигерой, неохотно дает интервью, с журналистами не дружен, – понятно, кому хочется вспоминать подобное прошлое пишущей братии, охочей на сенсации, – заметил телевизионный маэстро, несмотря на молодость, корреспондент и продюсер в одном лице.

Местные коллеги нас сразу предупредили, что его трудно застать дома. Он то ходит к сестре в соседнюю деревню… за 30 километров, то отправляется за сбором трав или грибов, то вообще прогуливается по окрестностям Старой Жуковки, ее лесам, перелескам и лугам.

Но мы все же рискнули. Я почему-то надеялся, что он непременно будет дома, и я смогу разговорить его, поэтому пошел к его калитке первым. Постучал в высокую, посеревшую от дождей и небрежно сбитую дверь, – никто не ответил. Прошло несколько минут, и мы решились пройти теперь к входной двери. Проходя мимо окна, я тихо побарабанил пальцевыми подушечками по стеклу. Интуиция на сей раз меня не подвела.

Дверь со скрипом открылась, и на низеньком порожке, выстеленном из не оструганных досок, появился худощавый, поджарый, чуть выше среднего роста хозяин. Ничто не напоминало его таким, каким он был тридцать лет назад, ничего не осталось от некогда вьющейся копны русых волос и прямой, гордой походки. Перед нами стоял лысый человек с поседевшими и коротко остриженными волосами по бокам головы. Но все равно я узнал его, несмотря на тридцатилетнюю оторванность моих глаз от лица «объекта оперативной заинтересованности».

– Анатолий Николаевич?

– Да???

– Анатолий Степанович, я, как слышите, ваш тезка и коллега по званию в 1977 году. Курировал по линии военной контрразведки вашу воинскую часть и принимал участие в задержании известного вам агента ЦРУ «Алекса».

Филатов вздрогнул, но не растерялся и стал засыпать нас вопросами.

– А что вы хотели? Какая ваша цель приезда? Тут уже приезжали некоторые, после которых остался неприятный осадок. Многие из журналистов оказались непорядочными людьми.

– Мы приехали просто навестить вас, увидеться с вами, поговорить скорее не о прошлом, которое и вы, и я прекрасно знаем, не бередить вашу рану, не корить вас – вы за свой грех перед Родиной получили сполна. Я считаю, что человек останется человеком, если будет переживать боль чужую, как свою. Но я бы не пришел в ваш дом, если бы вы были инициативником. Ну, продались «янкам» за деньги, как это делали некоторые ваши коллеги из военных разведчиков… после вас, – говорил я сначала от неожиданности побледневшему визави. После этих слов постепенно у него стала пропадать бледность, и уставшие глаза заблестели искорками той радости от общения, которого так очевидно не хватало ему в этом медвежьем углу. Видно, он хорошо знал слова об общении, которые когда-то говорил великий француз Сент-Антуан Экзюпери. А французскую художественную литературу он знал хорошо.

– Ну, тогда проходите, а то тут были разные владельцы «золотого» пера, – и всякий раз меня опускали в прошлое. Одним словом – «молодили». Все спрашивали да спрашивали, как я на бабу залез. Будто не знают, как это делается. Об этом не спрашивайте, – мне и моим детям подобная тема противна. Да, если бы молодость знала, а старость могла. Вот почему кредит доверия к людям подобной профессии у меня исчерпан. Все и все норовят обмануть ближнего и на этом нажиться.

– Зачем это нам, я еще раз подчеркиваю, – мы летели, ехали и шли к вашей обители только с одной целью проведать вас, узнать, как живется споткнувшемуся вчерашнему военному в условиях крестьянского быта, посмотреть на Саратовщину и Старую Жуковку, – отвечаю искренне ему.

– Если честно, то хотелось и задать несколько вопросов о прошлом, но они вас не «опустят», – вставляет корреспондент Андрей Суханов – молоденький, подвижный, симпатичный поморец, окончивший факультет журналистики МГУ и работавший уже несколько лет на «НТВ».

– Грязное белье мы перетряхивать не собираемся, – уточняю я.

Видно было, что он постепенно гасит свое волнение – слова становились спокойнее, движения размереннее, не выказывалось никакой озлобленности по адресу телевизионщиков и чекиста, принимавшего участие в его разоблачении…

– Ну, тогда проходите, проходите на кухню, – вдруг смягчился и даже несколько заторопился в приглашении гостей Филатов.

В крохотной кухоньке с плитой и умывальником он отодвинул столик от окна, занавешенного плотной зеленоватой тюлевой занавеской, и поставил его посреди комнатушки. У плиты на стенке висели в пропилах деревянной полочки до полутора десятка самодельных кухонных и для других целей ножей, – разной формы, длины и заточки. Все они блестели от полировки.

– Сколько же вы тратите время на шлифовку?

– Дней двадцать о лоскут шинельной шерсти с добавлением пасты для шлифовки.

Оператор Павел Колесник принялся снимать эту реликвию самодельных ножей с разнообразными рукоятками и банку с лучинами.

– Зачем сосновые лучины?

– Это не сосновые, а осиновые. Спички делают только из двух пород дерева, – тополя и осины. Они горят ровным пламенем. Я поджигаю ими конфорки газовой плиты – экономлю на спичках. Сейчас все дорожает, а пенсия моя стоит на месте – два кусочка. По моим меркам, приличная. Мне хватает, потому что овощи все свои: от капусты до картофеля. В этот ряд входят свекла и укроп, помидоры и фасоль, тыква и горох.

– Не охотитесь? – кто-то задал и такой вопрос.

– Нет, ненавижу охоту – это трусливое убийство, ибо дичь, птица или зверь, не может защищаться.

– Значит, вы настоящий землероб, – восхитился Андрей Суханов.

– Такой, как все, кто работает на земле. Ну, хватит кушать слова, вы с дороги, я сейчас вскипячу воды и приготовлю чая, заваренного на травах, которые собираю.

Я выложил на стол коробку конфет, предусмотрительно захваченную в Москве.

– Это для чая.

– Спасибо.

Он тут же на всю съемочную бригаду в четыре человека принес табуретки, поставил на стол банку меду и разлил действительно ароматный напиток. Разговор сначала никак не клеился, и мы решили начать с отвлеченной, но приятной ему темы – огорода. Как только зашел разговор о своем кормильце, хозяин преобразился.

– Давайте, я очень прошу, хоть на минутку выйдем, я покажу грядки, – заторопился почти семидесятилетний Филатов. – Дом я купил сразу же после отсидки, по приезде сюда. Не мог же я жить в Москве с таким позорным клеймом. Никто бы на работу не взял. Неприятно было жене, дочери и сыну. И подался я на родину в одном костюмчике. Все оставил семье. Дал себе обет – помощи просить ни у кого не буду, да и понимал, – навряд ли кто бы ее мне оказал. Уповать надо было только на свои силы – я же не белоручка, берегущий чистоту своих манжет. Стал постепенно обрабатывать огород самодельным инвентарем – денег на покупку заводского не было. Посадил картошку, фасоль, помидоры, свеклу, укроп, морковь… От огурцов отказался – зубов нет. Оборудовал подвал. Тяжело было пережить первую зиму, а потом приспособился, и можно было не бояться умереть с голоду. Я огороду помог, а он мне. С сорной травой воевал ежедневно, давал и даю ей постоянный бой, и она отступила. Видите, какая чистота на грядках! В таком состоянии они каждый сезон.

Действительно, на грядках ни одного сорняка, он за ними охотится с раннего утра и до позднего вечера нехитрым изобретением – «ковырятелем», так он назвал инструмент, изготовленный из рессорного обломка…

* * *

И все же, когда Филатов понял, что к нему приехали не бередить раны, не спрашивать о том, что ему неприятно, не перебирать грязное белье, он неожиданно сам заговорил о своем прошлом.

– Когда суд меня приговорил к «вышке» – расстрелу, то на второй день ко мне в камеру вошел неизвестный человек, – откровенничал вчерашний шпион. – Незнакомец представился сотрудником аппарата Ю. В. Андропова. Он похвалил меня, что благодаря моему сотрудничеству с органами КГБ были пойманы с поличным американские разведчики (супруги Винсент и Бекки Крокет. – А.Т.), а потом успокоил словами – вы расстреляны не будете.

Но все равно год и два месяца я просидел в одиночной камере – камере смертников. Это были самые страшные дни в моей жизни. Обыкновенно люди боятся смерти, а я боялся так жить. Время словно остановилось тогда для меня. От каждого шороха, от любого шага по коридору надзирателя я вздрагивал, – думал, палач идет по мою душу. Месяц я посидел и весь поседел, началось нервное истощение, но я не сдавался. Сила воли, откуда-то взявшаяся, меня держала на плаву жизни. Потом, когда высшую меру наказания мне заменили на 15 лет тюрьмы и плюс 5 годков поселения, – я ожил.

Что касается разоблачения – то военные контрразведчики и другие чекисты сделали все грамотно. Признаюсь честно, – я на них не в обиде. Работа есть работа. На их месте я так же бы поступил, – тут уже включается рубильник служебного долга.

В лагере жил отдельно от осужденных за уголовные преступления. Рядом были разные сидельцы: бандеровцы, диссиденты, чиновники, проштрафившиеся менты и подобные мне типы…

После освобождения из заключения заходил в американское посольство. Попросился встретиться с резидентом ЦРУ в Москве. Вышел ко мне заместитель, фамилию уже запамятовал. Я ему и говорю, помогите материально, я гол, как сокол. Из-за ваших стараний пришлось отсидеть почти пятнадцать лет. Он заметил, что я, мол, не гражданин США, а потому мне ничего не полагается. Тогда я спросил его о накопленной моей валюте в иностранном банке за время активной работы. Ведь «янки» обещали, что на мой счет будет «капать» по шестьсот – восемьсот долларов в месяц. Церэушник мне на это ответил, что Америка ему ничего не должна. Видно, догадались, что при моем участии завалили разведчика ЦРУ на Костомаровской набережной. Не простили, а может, это у них правило. Слышал не единожды, они то же самое говорили и другим провалившимся агентам.

Я вынес из общения с ними, что этот заморский народец жадноват по своей ментальности. Ради денег он готов на все, баксы для американца – это путеводитель по жизни. А те, кто считает, что деньги – это все, без сомнения, готовы на все ради денег. Одним словом, деньги – хороший слуга, но плохой хозяин. Если много денег – не радуйся, если мало – не горюй. У меня было первое и второе…

– Как живете с селянами? Вас они не обижают? – спрашиваю его.

– Нет, это же не город, живу мирно. Тут нет разгула преступности. Максимум – пьяный мордобой из-за пустяковой ссоры или из-за девчат. Со всеми селянами дружу. Часто хожу к местному кузнецу отковать какую-то железяку, нужную для огородного инвентаря или очередного ножа.

– А зачем окна, выходящие на улицу, забиты ставнями из кровельного шифера?

– От лишних глаз, света и шума. Мне неприятен яркий свет, он меня раздражает. Отвык я от него за время тюремного прозябания – я же был «кротом». Достаточно света при моем общении с природой. Я каждый день выхаживаю примерно по 10 километров. К сестре, живущей в родном селе, хожу пешком.

– Далеко малая родина? – поинтересовался я.

– Тридцать километров.

– Тридцать???

– Туда и через пару дней назад, а то и в тот же день. Шесть часов на весь путь. Поэтому у меня нет живота-пузыря, какие носят сегодня даже молодые мужчины. До сих пор лазаю по деревьям, – собираю ведь липовый цвет, а он растет не низко – высоко на ветках крупных деревьев. Как только пчела полетела к липе, значит, появился в цветке нектар. Это сигнал, надо собирать липовый цвет. Зимой как хорошо выпить чая с такой заваркой.

Потом наш коллега-водитель, не раз бывавший у отшельника, завел разговор о крепком напитке, настоянном на травах, которым он его угощал в прошлом году. Филатов предложил попробовать местного самогона, настоянного на травяном сборе. Он поставил четыре маленьких стопки, налил в них не более 30 граммов из старой бутылки своей крепкой настойки и заметил:

– Пью по тридцать грамм каждый день – для здоровья. От этой дозы никогда не сопьешься, а польза есть. Появляется деловой настрой на любую физическую работу. Она в моих условиях основная. А на старость порой приходится злиться не потому, что старею, а потому что не телом, а душой ощущаю себе молодым.

Мы, естественно, пригубили, не чокаясь ни с ним, ни друг с другом. Он понял жест – так пьют только за покойников.

* * *

Затворник оказался совсем не таким, каким представлялся нам при поездке к нему. Он рассказал, что постоянно слушает новости по шести, в разное время купленным, не раз ремонтированным местными умельцами различным радиоприемникам. Телевизор смотрит с использованием трехголовчатой антенны-тарелки. Он обладает широким диапазоном информации. Все основные новости в стране знает.

– Иногда слушаю передачи на французском и английском языках. Правда, без разговорной практики язык усыхает.

– Не скучаете по родственникам?

– А как же, я живой пока. Нередко приезжают ко мне дочь и сын со своими семьями. Тогда радуюсь от души, приятны такие встречи, хочется даже заплакать, когда они покидают меня. К врачам не обращаюсь, – боли и болячки лечу сам травами и движением. Заболит колено, – а я его сразу нагружаю, и боль проходит. Все ведь болячки от застоя. Как и вода в колодце болеет, когда ее не берут, и она стоит без движения. Забиваются, заиливаются роднички. И живой некогда колодезь умирает. Так и человек.

И все же наивными вопросами Андрей Суханов, действительно ни разу не встречавший «живого шпиона», вынудил Филатова показать, как ставились им метки и бросались «письма-прикрытия» в почтовые ящики у станций метро «Площадь Революции» и «Проспект Мира». Он это продемонстрировал на заборе и у калитки возле дома. Были нюансы, но о них знают те, кто этим занимается по серьезному, – сотрудники ФСБ.

О жизни по российским деревням, в том числе и на Саратовщине, он отозвался однозначно – молодежь спивается, большинство коллективных хозяйств разрушены, другие продолжают уверенно идти к своему фиаско, сфер приложения сил для молодых по деревням нет. Вот и появляются пьяные шатуны.

– Умирает российская деревня – это страшно! Правда, наш колхоз в Старой Жуковке еще кое-как держится на плаву, но не знаю, надолго ли сил хватит – цены на дизтопливо, удобрения, стройматериалы разорительны для хозяйства, а молоко и зерно требуют чиновники отдать посредникам за бесценок. Торгаши еще раз накручивают цены. Вот почему литр молока и стоит сегодня на прилавках с запредельной, зашкаленной ценой в 50 рублей и выше. Скоро подпрыгнет до стольника. Страдают самые уязвимые стороны – производитель и покупатель. Удар наносится по детям и пенсионерам – может, они не нужные?! Богатеньких «новых русских» эти цены не укусят.

И главное, – от государства никаких дотаций сельхозпроизводителю не идет, что практикуется во всех других странах. Коров все меньше в колхозе, свиней практически вывели, отказались от картофеля и свеклы. По новостям из ТВ видно, – страна в продовольствии уже на 70 % зависит от заграничного привоза. И это в государстве с такими огромными площадями плодороднейших земель! Что-то не то в нашем королевстве…

Больше на экономические темы он не желал распространяться, да и мы этого не хотели. С горечью и обидой было сказано им, видя конкретную угасающую деревенскую жизнь.

«Значит, живет жизнью страны. Чувствует ее болевые точки и болеет за благосостояние простых людей, – подумал я. – И главное, нет обиды на чекистов, а за «бесцельно прожитые годы» в тюрьме, винит исключительно только себя, но вспоминать о тех страшных для себя временах не желает. Бередить душу не хочет. Что же, получается, – перевоспитался. Мы были правы в своем поступке – навестить вчерашнего врага той страны, которой больше нет. Вот уж истинно, – великодушие, это прежде всего кротко переносить чужую погрешность.

Страшно то, что сегодняшнее наше обезоруженное общество несет на себе страшное тавро равнодушия и потерянности, которое прижгла нам история перестройки и реформаторства. И как результат – многие живут с уснувшей совестью. Для полного счастья человеку надо иметь еще и славное Отечество, которое мы предали в начале 90-х и потеряли. Тяжело это сознавать сегодня в «гордой одинокости» и «цивилизованной одичалости».

Перед отъездом из Старой Жуковки мы по-человечески попрощались с покаявшимся, совершившим когда-то страшный грех. Он был грустен и несколько сконфужен визитом к нему такой команды телевизионщиков вместе с сотрудником военной контрразведки в некогда всесильном штабе по борьбе со шпионажем – Комитете государственной безопасности СССР.

– Спасибо за человечность, – шептали его бледные губы.

– А как же по-другому, мы же нормальные и живые пока люди. Благородство состоит из добродушия и избытка доверия. Мы с вами обменялись ими. Так что желаем вам здоровья и сил не бороться с одиночеством, а наслаждаться его прелестями. Еще раз желаем вам счастья на оставшемся полете жизненной траектории.

– Приезжайте еще, буду рад встрече, – затрясся в ознобе откуда-то появившегося вдруг волнения хозяин. Мне показалось, он был правдив в эмоциях, а поэтому не подыгрывал…

Машина тронулась, а он еще долго стоял у своей охрипшей и глухой калитки, искренне махая нам рукой.

Как мне показалось – интуиция меня не подвела! Поверженного и раскаявшегося бывшего врага добивать не по-рыцарски. Он не только отсидел за свое преступление по суду Верховному, но и судим был Личным судом – Судом собственной совести. А последний имеет намного больший воспитательный эффект, чем первый. Я это заметил…

Забытое имя

Мысль написать статью о полковнике госбезопасности Лукине Кузьме Павловиче родилась у автора не спонтанно. Ее каркас возник под впечатлением встреч и бесед с его дочерью Аллой Кузьминичной Лукиной.

Повлияли на появление этого очерка и рассказы моего отца – машиниста 1-го класса, «Почетного железнодорожника СССР», участника Великой Отечественной войны.

Речь пойдет о литерных поездах, к которым были причастны в разных ведомствах и чекист и паровозник.

В начале 90-х Лукина скупо рассказывала о неспокойной жизни своего отца подруге Логиновой Александре Васильевне. Меня заинтересовала личность чекиста…

Со слов дочери Лукина они с матерью Еленой Васильевной практически не видели дома отца и мужа. Постоянные командировки сужали общение в семье.

– А куда он ездил? – поинтересовался я.

– Он был ответственным по литерным поездам.

– Помню, папа каждое лето выезжал на шесть месяцев в Хосту для обеспечения отдыха Сталина. Были, кроме длительных летних командировок, и краткосрочные – по несколько недель. Одним словом, у него вся жизнь была связана с охраной на «железке».

– А где он служил до этого?

– Был и военным чекистом, и транспортным, долгое время работал в управлении охраны вождей… Документов и фотографий в форме много оставил. Правительство часто его награждало высокими наградами, но за какие конкретные дела – не знаю… Из больших дел мне известно, что он сопровождал тело Ленина в Тюмень. Обеспечивал поездки Сталина на Тегеранскую, Ялтинскую и Потсдамскую конференции… Во время войны имел, очевидно, отношение к «СМЕРШу», потому что было у него удостоверение с этим грозным брендом. Часто вспоминал о совместной работе с Абакумовым, которого характеризовал как смелого, умного и хорошо знающего оперативную работу. Много времени отец отдавал поездкам в Сочи на дачу Сталина.

– Вы говорили, что родителя часто отмечало руководство Наркомата внутренних дел, какими же наградами он был награжден?

– Кажись, есть в коробке ордена Ленина, три Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, «Знак Почета» и много медалей.

Вскоре Алла Кузьминична заболела. Квартиру пришлось продать, и оказалась она в доме престарелых, а награды и некоторые оставшиеся документы передала подруге Логиновой, а через последнюю они оказались у меня.

«Хорошо, что так получилось, новые хозяева, – подумал я, – поступили бы с имуществом семьи Лукина так же, как обошелся недавно некий нувориш с имуществом и квартирой генерала армии Антонова и Лепешинской».

В оставшихся документах много интересных исторических находок. Меня привлекло одно удостоверение, датированное 1.9.1923 года, своим современным звучанием.

Из-за трудности прочтения его я попытался восстановить текст:

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие Особоуполномоченному по Колпянской ветви по борьбе со взяточничеством и хищением тов. Лукину в том, что он действительно является уполномоченным от Учтройки ст. Курск 2 Московско-Киево-Воронежской ж.д., которому предоставляется право производить аресты, обыски, допросы, подачи служебных депеш, а также говорить по прямому проводу под его личною ответственность.

Всем учреждениям и должностным лицам предполагается оказывать полное содействие тов. Лукину при исполнении им служебных обязанностей.

Что подписью и приложением печати удостоверяется.

Действительно по 1-е сентября 1923 г.

Примечание: Предъявитель сего пользуется вышеуказанными правами на основании приказа Наркомпуть от 16.5. 1922 года, № 1310.

Председатель Учтройки

по Б/ВХ ст. Курск 2 М.К. В. ж.д. (подпись)

Секретарь (подпись).

Среди документов было удостоверение – грамота о награждении Лукина К. П приказом НКВД СССР 3 002729 от 19 декабря 1942 года нагрудным знаком Заслуженного работника НКВД № 1738 за успешное выполнение заданий НКВД СССР и другие.

* * *

Как известно, с первых же часов войны Москва ожидала ударов фашистской авиации. Уже на рассвете комендант Кремля генерал-майор Н. К. Спиридонов ввел на территории Кремля Чрезвычайное Положение (ЧП).

Генерал Спиридонов вспоминал:

«Я сделал вывод, что в связи с неизбежными налетами фашистской авиации, а также быстрым продвижением врага сохранить тело Ленина в Москве даже в специальном убежище не удастся. Я возбудил вопрос об эвакуации…

26 июня предложение было рассмотрено Политбюро ЦК партии. Я изложил свои соображения и высказался за эвакуацию тела Владимира Ильича в Тюмень. На вопрос Сталина, почему туда, ответил:

«Малонаселенный, тыловой город. Нет промышленных и военных объектов. Не привлекает внимание немецкой авиации…»

В Кремль вызвали профессора Б. И. Збарского, возглавлявшего группу ученых-бальзаминаторов. Почти два десятка лет они трудились с забальзамированным телом вождя в идеальных условиях, поэтому боялись тряски, перепадов температуры, влажности, яркого света. Эти сомнения были высказаны коменданту Кремля, который убедил все же Сталина в правильности своего решения.

По этому поводу чекист из кремлевской комендатуры А. Т. Рыбин писал:

«Сталин молча постоял у саркофага. И тихо сказал, как бы говоря сам с собой:

– Под знаменем Ленина мы победили в Гражданской войне. Под знаменем Ленина мы победим и этого коварного врага».

Поздним вечером 3 июля 1941 года поезд покинул Москву. В одном вагоне находился саркофаг с телом Ленина, в других – взвод охраны, медработники, обслуживающий персонал, их семьи. О степени секретности мероприятия говорит тот факт, что о пункте назначения знали только двое: профессор Б. И. Збарский и начальник поезда полковник госбезопасности К. П. Лукин.

13 сентября 1945 года Мавзолей Ленина вновь был открыт.

* * *

Литерные поезда серии «А» совсем не выдумка сталинской эпохи. Да, это правда, в войну Сталин боялся летать на самолетах. В небе тогда господствовала немецкая авиация. Поэтому Президиум Верховного Совета СССР запретил членам Политбюро пользоваться воздушным транспортом на большие расстояния. И вот тогда специалисты вспомнили о литерных поездах.

Немного истории. Дело в том, что первый российский литерный вагон появился еще у Николая Первого. 3 ноября 1836 г. он с императрицей и наследником совершил в восьмиместном купе вагона 1-го класса первую поездку. Потом в 1874 году появился поезд с четырьмя вагонами. Особо выделялся императорский вагон голубого цвета, – он был длиннее других – 36 метров. Со временем состав увеличился до пятнадцати вагонов. Николай Второй обладал уже несколькими литерными поездами. В нем было предусмотрено практически все для полной жизнедеятельности августейших особ и свиты: отопление и вентиляция, канализация и внутренняя телефонная связь, снабжение водой, опочивальня и салон-столовая, мужской и дамский вагон для царской фамилии. Стены кабинета для царя были отделаны кожей. На окнах – бархатные занавески и светлые шелковые шторы. Передвижение царских поездов проходило в обстановке полной секретности.

В годы Гражданской войны идея литерных поездов была захоронена из-за распространенного бандитизма.

По рассказу дочери полковника, у истоков сталинских литеров стоял именно ее отец – Кузьма Павлович Лукин. В ноябре 1942 года к машинистам паровозного депо Москва-сортировочная Виктору Лиону и Николаю Кудрявкину подошел незнакомый крепкого телосложения, русоволосый человек. Отрекомендовался:

– Полковник Лукин. Я бы хотел с вами поговорить.

– ???

– Предлагаю вам поработать в транспортом отделе Главного управления охраны.

– Нет. Мы привыкли возиться с паровозами.

– А вы и будете рядом с паровозами…

Через месяц неутомимый Лукин снова появился в депо, предложил машинистам сесть в машину и для большей убедительности привез их на Лубянку. Там они быстро «убедились», что предлагаемое им дело – их кровное дело. Упираться уже не было смысла…

В служебные обязанности новоиспеченных машинистов-охранников входило обеспечение безопасности движения литерных поездов. Это прежде всего технический осмотр локомотива, замена его на новый в случае обнаружения неисправности, а в пути следования – контроль за выполнением локомотивной бригадой необходимых правил.

Первый межгосударственный сталинский литер начал действовать в конце 1943 года при подготовке к Тегеранской конференции. Был сформирован особый состав. В него вошли несколько вагонов-салонов, вагон для охраны, штабной вагон с отдельным купе для коменданта поезда, других сотрудников, вагон-гараж на две автомашины, вагон-ресторан и продуктовый. В начале и в конце так называемого литера «А» – платформы с защитными установками и спаренными крупнокалиберными пулеметами.

У вагона-салона не было одного тамбура, за счет чего салон удлинялся. Он являлся бронированным вагоном, а потому весил на двадцать тонн больше обычного вагона. Практически Лукиным было подготовлено три поезда. Перед отправлением основного поезда со станции Николаевка ушел контрольный, на расстоянии перегона, второй локомотив тащил основной – литерный. Третий замыкал состав на расстоянии тоже не дальше одного перегона…

Другая поездка на таком поезде была организована для Сталина, выезжавшего на Ялтинскую конференцию. Она прошла без эксцессов. Единственное, что мешало, – это паровозный дым.

В третий раз в Берлин на Потсдамскую конференцию литерный состав тянули американские тепловозы серии Да 20–27 из числа полученных по ленд-лизу. Они были доставлены морем. Сборка проходила в Раменском депо под Москвой. В организации всех этих трех поездок вождя участвовали полковник К. П. Лукин и его помощники – машинисты Виктор Лион и Николай Кудрявкин.

Перед основной поездкой Лион с Кудрявкиным для изучения профиля пути провели пробный поезд по маршруту Москва – Потсдам – Москва.

Состав с вождем не ехал, а «плыл» – мягко, без рывков, с остановками «по требованию». Сталин любил короткие прогулки.

Лукин вспоминал:

«Во время одной из прогулок Сталин подошел к тепловозу.

– Доедем мы на этой машине до Берлина? – спросил он у машиниста Кудрявкина.

– Не только до Берлина, но и обратно в Москву вернемся, товарищ Сталин, – ответил Николай. Потом Сталин направился к паровозу и побывал в кабине машиниста. Там было чисто, даже коврики постелили…

В Потсдам прибыли вечером 16 июля строго по графику, составленному в НКВД.

На следующий день около семнадцати часов во дворце Цецилиенхоф открылась международная конференция…

При возвращении в Москву, правда, произошла накладка, по независящим от машиниста Лиона причинам, вагон Сталина остановился не точно возле ковровой дорожки. Была дождливая погода, и генералиссимусу пришлось топать к машине по лужам. Машиниста по этому поводу заставили написать объяснительную записку. Но все обошлось – разобрались наверху. Лукин принимал в этом непосредственное участие. Оказалось, бригада действовала по инструкции, только не по правительственной, а по железнодорожной. Позже машинистам были вручены по ходатайству Лукина медали «За боевые заслуги».

Для обеспечения спецрейса, как писал В. Михайлов в статье «Рейс особого назначения», на всех крупных и узловых станциях заранее готовились и стояли под парами сотни паровозов. (Одним из таких паровозов был локомотив моего отца серии «Су». – Авт.) Причем не день и не два они стояли. А с ними на круглосуточной вахте находились тысячи машинистов, помощников, кочегаров, поездных диспетчеров, станционных работников всех рангов… Это только по транспортной линии, по ведомству генерала Ковалева (наркома путей сообщения. – Авт.)

Но помимо этого, необходимо было еще обеспечить надежную охрану литерного маршрута. Здесь, разумеется, распоряжались Берия, Абакумов, в целом два ведомства – НКВД и НКГБ, а потом МГБ СССР.

В Белоруссии, например, в охране трассы литерных маршрутов участвовало более 80 % личного состава работников НКВД. Они стояли через 100–200 метров с двух сторон путей на всех железнодорожных перегонах. Особенно тщательно охранялись мосты. На линии курсировало несколько бронепоездов. Московскому и Белорусскому военным округам было приказано привлечь к этой операции несколько стрелковых и танковых дивизий.

К. П. Лукин провел колоссальную организационную работу при подготовке этих трех литерных рейсов.

Мой отец тоже был «литерщиком», но сталинского поезда он не повел, так как состав прошел по Белорусской земле. А вот литерный поезд с К. К. Рокоссовским ему пришлось вести – и в Польшу и из Польши.

* * *

Как уже говорилось, по рассказам дочери Лукина Аллы Кузьминичной, отец часто выезжал в Сочи – готовить «оперативно» дачу для Хозяина «под соответствующий уровень функционирования».

Сталин любил здесь отдыхать в конце лета или начале осени, а его семья наслаждалась в этом живописном месте только в летние месяцы. Место, где была основана дача Сталина в 1937 году, было и до сих пор остается одним из популярных в Сочи. Дача расположена на вершине горного хребта между Мацестинской долиной и Агурским ущельем. Захватывающий дыхание, изумительный вид открывается отсюда на сказочные заснеженные горные вершины Главного Кавказского хребта.

Сталин обожал выходить на большой балкон и любоваться вершинами гор. Море, горы, замысловатый ландшафт, бодрящая девственная природа, лечебные источники, неограниченная возможность наслаждаться горным воздухом, наблюдать, как оранжевый диск дневного светила медленно садится за горы, как поблескивают на морской воде солнечные лучи, – все это, несомненно, производило на отдыхающих здесь Сталина и его соратников из Политбюро, а также лидеров различных партий и глав государств неизгладимое впечатление.

Именно сюда приезжал загодя полковник Лукин для подготовки дачи «под соответствующий уровень функционирования».

С 25 по 29 сентября 2008 года группе ветеранов Департамента военной контрразведки (ДВКР) ФСБ РФ во главе с руководителем Совета ветеранов ДВКР генерал-лейтенантом в отставке В. В. Фалуниным за счет средств региональной организации «Ветераны военной контрразведки» была любезно предоставлена возможность посетить Сочи с проживанием в одном из пансионатов «Зеленой Рощи».

С экскурсоводом мы посетили и дачу Сталина. Гид рассказала много интересного об обитателях этого сталинского гнезда.

Время правления «вождя всех народов» заняло почти тридцатилетний период в нашей истории, именно поэтому внешние декорации и интерьер дачи сохранили прежний вид и не были изменены. Оказавшись внутри здания, – поясняла она, – все так же можно увидеть письменный стол Иосифа Виссарионовича. Ковер, по которому он ходил, семейные фотографии, кожаный диван, сделанный по его заказу, камин, бильярд и гостиный зал с длинным столом. За его гостевым столом нам местное руководство устроило ужин.

В музее на нижнем этаже нас встретила восковая фигура вождя. Он сидит за письменным столом в защитной форме – «сталинке» с трубкой в руке. Все это нас как бы возвращало в эпоху 30-х годов уже прошлого столетия.

Считаю, что для поднятия уровня патриотического воспитания молодого поколения армейских контрразведчиков забытую деятельность чекиста Лукина Кузьмы Павловича надо восстановить через архивы.

Дочь не случайно напомнила, что одно время он был «военным чекистом». Поэтому все правительственные награды, фотографии и документы, дабы они не попали в руки торгашей-спекулянтов, мною были переданы в музей военных чекистов. Они стали экспонатами, занимая достойное место на стеллаже в выставочном зале Совета ветеранов Департамента военной контрразведки (ДВКР) ФСБ РФ.

Послесловие

Вот и закончился откровенный разговор с ветеранами и о ветеранах, – выходцах из ХХ века, сумевших пронести через десятки горнил испытаний любовь к Родине и отстоявших ее целостность и независимость.

Все они военные контрразведчики – офицеры, воины, дававшие присягу на верность своему народу и Отчизне. Они герои своего времени, которое стало Историей.

Своими оперативными результатами они приближали Победу в Великой Отечественной войне и ратным трудом прославляли страну, которую гитлеровцы пытались расчленить и уничтожить, превратив ее народ в рабов.

Прошло 65 лет с того памятного Дня Победы над германским фашизмом. В этой войне поставил окончательно точку Советский Воин, – и конкретный человек, и собирательный образ, вобравший в себя всех тех, кто воевал на фронте и трудился в тылу, – это тоже был фронт.

Результаты деятельности армейских чекистов – это только частица того, что было брошено на алтарь выживания и процветания Отчизны.

Жаль, очень жаль, что некоторые современные переписчики истории, – нашего героического прошлого, – умудрились трижды осмеять и извратить то, что было на самом деле. Это касалось периода хрущевской не «оттепели, а насморка», горбачевской «перестройки с перестрелкой» и ельцинских «реформ без реформ».

Слава богу, сегодня мы пытаемся выйти на тропу реальности, переосмыслить прошлое, отделить зерна от плевел, снять напластования лжи и показать реальный слепок вчерашнего.

Тяжело сейчас молодому поколению, которому горячие головы в угоду конъюнктурным соображениям из года в год внушали позорные мифологемы. Поэтому оно теряется в оценке прошлого.

Но разум, как говорил кто-то из великих, – это зажигательное стекло, которое, воспламеняя, само остается холодным. Дай бог, чтобы больше было политиков и историков, обладающих холодным умом.

И все же в конце книги эмоции захлестнули автора, и он вспомнил о последствиях отечественных Неронов, а поэтому решил процитировать честные слова, сказанные одним из героев очерков об армейских чекистах – бывшим начальником военной контрразведки Советского Союза И. Л. Устинова.

«Мы в то время не могли представить даже в кошмарных сновидениях возможность развала Великого Отечества, ликвидацию социалистического содружества, молодого германского государства – ГДР.

И, конечно, беспричинного, без каких-либо обязательств со стороны стран НАТО, срочного, позорного вывода советских войск из Германии, победителей в Великой Отечественной войне, с грубым, бесчеловечным ущемлением служебных и жизненных прав военнослужащих.

Нам, оставшимся еще в живых ветеранам, выходцам из ХХ века, непонятны никакие объяснения причин возникновения и развития подобных событий, изменивших весь ход исторического развития. Они просто не укладываются в сознании здравомыслящего человека…»

Автор полностью подписывается под этими словами генерала-патриота, считавшего развал СССР – катастрофой мирового масштаба. Такую оценку тем событиям дают сегодня все больше и больше современных политиков.

Думается, Россия со временем встанет прочно на ноги, выйдя из кризиса, и превратится в своеобразный магнит, к которому потянутся многие из тех, кто сегодня волей недалеких своих вождей старается дистанцироваться от больного гиганта. Но это будет уже не повтор Советского Союза, а что-то качественно новое.

Библиография

1. Чекисты. Сборник. Москва, «Молодая гвардия» – 1972 г.

2. Максим Калашников. Сломанный меч империи. Великое противостояние. Москва, «Форум» – 2002 г.

3. Империя ГРУ – досье. А. Колпакиди и Д. Прохоров. 2 т. Очерки истории российской военной разведки. Москва, «ОЛМА-ПРЕСС» – 2000 г.

4. Сколько стоит продать Родину. Из серии секретные материалы. Д. П. Прохоров. Санкт-Петербург – Москва, «Нева» – 2005 г.

5. Генри Пикер. Застольные разговоры Гитлера. Тирания. Смоленск, «Русич» – 1998 г.

6. Г. Уильямсон. СС – инструмент террора. Мир в войнах. Смоленск, «Русич» – 1999 г.

7. Сталинград. Энтони Бивор. Мир в войнах. Смоленск, «Русич» – 1999 г.

8. Генерал Абакумов – всесильный хозяин СМЕРШа. О. С. Смыслов. Москва, «Вече» – 2005 г.

9. Й. Геббельс – последние записи. Смоленск, «Русич» – 1998 г.

10. 1418 дней и ночей Великой Отечественной войны. (Записки фронтового контрразведчика). Москва, «Ягуар» – 2002 г.

11. Военные чекисты. С. З. Остряков. Москва, Военное издательство Министерства обороны СССР – 1979 г.

12. Военные архивы России. 1-й выпуск 1993 г. Москва, «Пересвет» и «Церера» – 1993 г.

13. На рубеже исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. И. Л. Устинов. Москва, «Куликово поле» – 2008 г.

14. Энциклопедия секретных служб России. Москва, «АСТ Астрель Транзиткнига» – 2004 г.

15. Правда о «СМЕРШ». Записки военного контрразведчика. Л. Г. Иванов. Москва, «ООО «Дельта» – 2007 г.

16. Тайна бункера Гитлера. Записки контрразведчика «СМЕРШ» о розыске военных преступников в завершение Второй мировой войны. И. И. Клименко. Москва, «Крафт» – 2007 г.

17. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. Павел Судоплатов. Москва, «Олма-Пресс» – 1997 г.

18. Лубянка в дни битвы за Москву. По рассекреченным документам ФСБ РФ: Маскировка Кремля. Эвакуация тела Ленина. Минирование объектов столицы. Донесения контрразведки и зафронтовых групп, Письма солдат РККА и вермахта. Москва, Издательский дом «Звонница» – 2002 г.

19. Укрощение «Тайфуна». Лев Безыменский. Мир в войнах. Смоленск, «Русич» – 2001 г.

20. Невидимая война в Европе. Джон Уоллер. Мир в войнах. Смоленск, «Русич» – 2001 г.

21. Вильгельм Кейтель. Размышления перед казнью. Перевод Г. Рудого. Смоленск, «Русич» – 2000 г.

22. Шпионское досье «Бакалавра». А. К. Соловьев. Москва, «Ягуар» – 2000 г.

23. Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК – КГБ 60 лет. Ю. В. Селиванов. Москва, «Воениздат» – 1978 г.

24. Чекисты Балтики. Составитель А. Л. Островский. Ленинград, «Лениздат» – 1984 г.

25. Вражьи тропы. Тайный фронт Великой Отечественной войны – СМЕРШ. В. А. Еременко и А. К. Соловьев. Москва, «Вече» – 2004 г.

26. Дорога в бессмертие. О Н. И. Кузнецове. И. Н. Тюфяков. Москва, Издательство «Планета» – 1985 г.

27. Военная контрразведка СМЕРШ – «Смерть шпионам!» в годы Великой Отечественной войны. Александр Север. Москва, «Яуза» и «Эксмо» – 2009 г.

28. Игра на чужом поле. Тридцать лет во главе разведки. Маркус Вольф. Москва, Международные отношения – 1998 г.

29. Хоронить не спешите Россию. Путь России. Леонид Ивашов. Москва, «Эксмо» и «Яуза» – 2003 г.

30. Новый ракурс. Разгром Советской державы. От «оттепели» до «перестройки». А. П. Шевякин. Москва, «Вече» – 2005 г.

31. Русская ПРАВДА. Великая оболганная война. Клеветникам России. Игорь Пыхалов. Москва, «Яуза» и «Эксмо» – 2006 г.

32. Воспоминания Солдата. Гейнц Гудериан. Смоленск, «Русич» – 1998 г.

Content

Анатолий Терещенко
СМЕРШ в бою

Россия на перепутье

Первые операции ВЧК в новой России

Под псевдонимом Шмидхен

Зарождение органов ВКР

Гражданская война и ВКР

Савинков и «синдикат»

Комиссар военной контрразведки

Урочище Шумейково

В логове Абвера

Операция «С легким паром»

Смершевский просев

Захват разведшколы

Войны в эфире

Схватка с диверсантами

Сталинский фаворит

Война после войны

В рейхсканцелярии Гитлера

Герой Днепра и его сын

Нюрнберг и бонзы Третьего рейха

«Юнкерс» над Лубянкой

Смертники…

Из ГБ в КБ

Оперативник… в Политбюро

Пришельцы с неба

Иванов о СМЕРШе

Разоблачение Ягодзинской

Тревожное счастье

Ветеран ветеранов

Военная оппозиция

Несгибаемый защитник Отечества

«Кроты» в наушниках

Операция «Камбала»

Опаснейший «крот»

Встреча с агентом ЦРУ…

Забытое имя

Послесловие

Библиография