Филип Таубман

Солдаты холодной войны

Посвящается Лори Марч Уильямс

Philip Taubman

THE PARTNERSHIP

© Philip Taubman, 2012

© Перевод. В. Н. Верченко, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Вступление

Незадолго до полудня в сентябре 1988 года безлюдная среднеазиатская степь исторглась к небу, и глухой звук ударной волны сотряс воздух. Я занял устойчивую позицию, поскольку ударная волна моментально сотрясла безжизненное пространство вокруг. Она ударила толчком, почти сбивая меня с ног.

Атомная бомба, в десятки раз мощнее той, что уничтожила Хиросиму, была только что взорвана под землей на глубине более полутора километров на советском полигоне в Казахстане. Я присутствовал там от газеты «Нью-Йорк таймс» для освещения испытаний в числе первой группы американцев, приглашенных на советские ядерные испытания. Пока коричневая трава и сухая земля, поднявшиеся в воздух, оседали вновь на землю, несколько десятков советских и американских официальных представителей стояли молча с открытыми ртами, а потом с облегчением разразились аплодисментами.

Я читал захватывающий отчет об атомной бомбардировке Хиросимы в 1945 году и видел душераздирающие киносъемки обожженных людей, обезумевших от шока жертв из этого города и из Нагасаки. В Нью-Йорке я спешил вместе со своими однокурсниками в ближайшее противорадиационное укрытие во время учений воздушной тревоги в разгар кубинского ракетного кризиса в 1962 году. Но вплоть до этого сентябрьского утра на Семипалатинском полигоне я никак внутренне не воспринимал грубую силу ядерной бомбы.

Память об этом дне оставалась со мной тревожным напоминанием о разрушительной мощи, которая может быть выпущена на свободу террористами, воюющими странами или даже в результате случайного запуска ядерной боеголовки Россией, Индией, Пакистаном или Соединенными Штатами.

Размышляя как-то раз, 20 лет спустя после советского испытания, над своим уходом из «Нью-Йорк таймс», я разговорился с Сиднеем Дреллом, физиком, с которым я познакомился, еще будучи студентом Стэнфордского университета в 1960-е годы. Во время разговора я узнал, что Дрелл был участником дерзкого плана, направленного на уничтожение ядерного оружия. Наиболее важными руководителями, участвовавшими в этой кампании, были люди мне хорошо известные по заголовкам времен холодной войны, а в некоторых случаях и люди, о которых я писал, будучи журналистом «Нью-Йорк таймс». Это были Генри Киссинджер и Джордж Шульц, бывшие государственные секретари в республиканских администрациях, Уильям Перри, бывший министр обороны от демократической партии, и Сэм Нанн, бывший председатель сенатского комитета по вооруженным силам, демократ.

Четверо государственных деятелей, имеющих не афишируемую поддержку со стороны Дрелла, открыто объявили в «Уолл-стрит джорнэл» в январе 2007 года о своей приверженности делу уничтожения ядерного оружия. В статье излагалась дорожная карта по его ликвидации и предлагались ясные, обоснованные шаги, которые могли бы быть предприняты в краткосрочном и среднесрочном порядке на пути к уменьшению ядерной угрозы. Они призывали к снижению степени боевой готовности ядерного оружия для того, чтобы уменьшить опасность случайного или несанкционированного запуска, к сокращению размеров ядерных сил, ликвидации ядерного оружия ближнего радиуса действия и улучшению условий безопасного хранения ядерных вооружений и запасов расщепляющихся материалов.

В статье предлагалось прекратить производство расщепляющихся материалов для производства оружия. В ней также рекомендовались шаги по установлению контроля над процессом обогащения урана с тем, чтобы страны, которым нужен уран для атомных электростанций или исследовательских реакторов, могли получать его у международных организаций, а не строить заводы, которые были бы также способны производить обогащенный уран оружейного класса.[1]

Статья ошеломила специалистов в области атомного оружия, изолированное сообщество аналитиков в области обороны, технократов и политических деятелей, твердо уверовавших в то, что ядерное оружие является основой американской внешней политики. И тут, как гром среди ясного неба, возникла группа известных воинов холодной войны, пожелавших совершить немыслимое и перевернуть все вверх дном. От статьи нельзя было отмахнуться, как от работы рядовых пацифистов или участников антиядерных движений. То было твердое убеждение людей, сыгравших главные роли в создании, управлении и использовании ядерных арсеналов во время холодной войны.

Опасаясь превращения тупикового ядерного противостояния XX века в эру ядерного терроризма XXI века, государств-банкротов, все более расширяющихся ядерных угроз, эти люди предложили установить новый курс до того, как могло бы произойти немыслимое, – уничтожение Нью-Йорка, Вашингтона, Лондона, Москвы, Токио или какого-либо другого мегаполиса террористами, вооруженными атомной бомбой. Если даже не атомной, то радиологической бомбой – обычным взрывчатым устройством, начиненным радиоактивными материалами типа плутония, из-за которого тысячи людей получили бы смертельные дозы радиации и городские кварталы оказались бы необитаемыми на протяжении многих месяцев. (Утечка радиации из разрушенных в результате катастрофического землетрясения 2011 года и цунами японских атомных реакторов продемонстрировала реальность радиологической угрозы.)

В 2008 году, будучи настроенным на написание книги, я решил отойти от ежедневного газетного дела для того, чтобы рассказать историю партнерства этих пяти человек и привлечь внимание к растущей ядерной угрозе. Исследование истоков их совместных усилий вывело меня на исторический экскурс в период холодной войны и по тем местам в Соединенных Штатах и за их пределами, на которые эти люди обращали свое внимание, начиная с 2007 года. Я изучал угрозу терроризма в Соединенных Штатах, разведал маршруты ядерной контрабанды в Европе и на Кавказе и провел какое-то время в некоторых национальных лабораториях, представляющих собой часть американской системы ядерного оружия. Данная книга является результатом этих исследований.

Проводя время с этими людьми в официальной и неофициальной обстановке, я понял, что их партнерство гораздо сложнее, чем предполагало единодушие статьи в «Уолл-стрит джорнэл». Приход новой ядерной эры побудил эту пятерку к пересмотру их оценок относительно ядерного оружия, особенно после террористического нападения 11 сентября 2001 года. Но они пришли к согласию после нескольких месяцев колебаний и нерешительности и не предприняли бы никаких шагов, если бы не трудоемкая черновая работа Макса Кэмпелмана, недооцененного участника переговоров по вопросам вооружений времен администрации Рейгана, и Стива Андреасена, скромного специалиста по вопросам ядерной политики. Кэмпелман и Андреасен возобновили обсуждение вопроса о ядерном разоружении, а Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл подхватили эту идею и выступили с ней в одной связке.

Для того чтобы найти общую основу, пятерка должна была покончить с прошлыми ссорами, преодолеть политические и идеологические разногласия и выдержать волну критики в свой адрес. На этом пути они и создали свое творчески продуктивное партнерство. Но при всем при этом между ними остаются значительные разногласия вплоть до сего дня, хотя и скрытые по большей части от внимания общественности. И это неудивительно при наличии всей сложности затронутой проблемы и трудностей выделения нюансов в обзорной редакционной статье и других недосказанностей. И тем не менее личные сомнения Генри Киссинджера по поводу этого дела, которые были описаны многими, впечатляют.

И в то время, когда пятерка открыто стала ратовать за достижение благородной цели сокращения ядерной угрозы, другие факторы со всей очевидностью сыграли свою роль в формировании и сохранении их союза. Речь может идти о желании поддерживать на высоком уровне свою репутацию, оставаться в положении руководящих лиц, доказать правильность своих прошлых политических предписаний или просто оставаться в центре внимания.

Какими бы ни были мотивы, которыми руководствуются эти люди, они часто действуют с темпераментом и энергией людей, которые вполовину моложе их «золотого века». В тот период жизни, когда многие как бы замедляют свой темп, они, казалось, ускоряют его, летят ночью, чтобы преодолеть большие расстояния, сопротивляются нарушению биоритмов в связи с перелетами через несколько часовых поясов, ради участия в кампаниях за ядерное разоружение по всему миру. На протяжении нескольких последних лет Перри побывал в Москве, Пекине, Лондоне, Риме, Сиднее, Оттаве, Токио, Хельсинки, Дели, Берлине, Вене, Женеве, Сеуле и Пхеньяне, не говоря уже о нескольких поездках в течение месяца в Вашингтон. Затем неожиданно наступают моменты, когда лихорадочный темп дает о себе знать, раскрывая мучительную слабость: у Перри, когда он постоянно клевал носом на конференции в Риме, у Киссинджера, когда он сползал со своего стула на встрече в Берлине, у Дрелла, который мешком свалился на пол на выходе с приема в Сан-Франциско, у Шульца, опиравшегося на руку попутчика, когда он с опаской шел по снегу зимней ночью в аэропорту Ле-Бурже в пригороде Парижа. Трудно в такие моменты не удивиться, зачем они так торопятся, почему кажутся так решительно настроенными на то, чтобы избавить мир от ядерного оружия. Ответ частично заключается в нынешней опасности, которую они остро ощущают, но также и в предыдущем периоде их карьер времен холодной войны.

Для каждого из этих пяти мужчин призыв к устранению ядерного оружия представляет собой наивысший пик в их личном путешествии через ядерную эру. Они были молодыми, Нанн так просто мальчишка, когда атомная бомба стерла с лица земли Хиросиму. Они достигли совершеннолетия тогда, когда новые технологии – водородная бомба, межконтинентальные баллистические ракеты и миниатюризация ядерных боеголовок – привели мир на грань уничтожения. В период расцвета их жизни они играли главные роли в деле обеспечения обороны Америки и совершенствования технологии сбора разведывательной информации. В течение многих лет холодной войны каждый из них оказывался действующим в условиях отрезвляющей реальности ядерной эпохи. Почти незаметно их понимание того, что собой представляет бомба, видоизменялось, и их сомнения относительно возможности контроля над ней росли. Затем, на более позднем их жизненном этапе, посмотрев на мир, который они помогали создавать, они поняли, что этот мир оказался слишком опасным, слишком близким к новому виду атомного пожарища, с угрозой достаться разрушенным нашим внукам.

Пятерка была удивлена братскому единению по вопросу о ядерном оружии, когда их инициатива получила всемирную поддержку. Всего за несколько лет их довольно длительная и не имевшая больших шансов на успех кампания получила определенное признание в правительственных кабинетах, залах заседаний правлений корпораций и учебных аудиториях. Она побудила действующих президентов и министров иностранных дел воспринять идеи, которые еще недавно подвергались осмеянию как радикальные и безрассудные. Глобальный ноль, параллельная антиядерная кампания, поднятая через 23 месяца после публикации статьи в «Уолл-стрит джорнэл», сейчас рассчитывает на длинный список своих выдающихся сторонников, включая десятки бывших президентов, премьер-министров и дипломатов. Влиятельная международная комиссия по вопросам ядерных угроз, организованная Австралией и Японией, опубликовала доклад в 2010 году с призывом к ликвидации ядерных вооружений, доклад включал детальный план действий по достижению этой цели.[2]

Присуждая Нобелевскую премию мира за 2009 год Бараку Обаме, норвежский Нобелевский комитет, как представляется, косвенно выказал дань уважения Шульцу, Киссинджеру, Перри, Нанну и Дреллу, чьи усилия по уничтожению ядерного оружия так сильно повлияли на Обаму.

Эта тема привлекла меня отчасти в связи с моей собственной озабоченностью проблемой распространения ядерного оружия и технологий, а также в связи с пониманием того, что это всего лишь вопрос времени, когда террористические группы типа «Аль-Каиды» получат в свои руки ядерное оружие. 11 сентября 2001 года я слушал по радио сводку новостей, в которой говорили о том, что столб дыма поднимается с Северной башни Всемирного торгового центра. Я заканчивал завтрак в своей манхэттенской квартире. Не веря радиосообщению, я смотрел телевизионные кадры того, как пассажирский самолет пронизывает Южную башню и взрывается огненным шаром адского пламени. Я схватил портфель и поспешил в центр, в издательство «Нью-Йорк таймс», чтобы принять участие в выпуске газеты на следующий день. По пути на работу я видел потрясенных людей, которые выжили в этой катастрофе и бежали на север из нижней части Манхэттена. Мне повезло, что я не жил вблизи Всемирного торгового центра и у меня не было погибших родственников или друзей в этом адском пламени и в разрушенных башнях. Но, как и все жители Нью-Йорка в тот день, я ощутил какую-то степень гнева и страха, которые я не испытывал ранее.

За три десятка лет своей работы в «Нью-Йорк таймс» я специализировался на делах, связанных с национальной безопасностью, зачастую находясь близко от источника информации в Вашингтоне и Москве. Ядерное оружие и его центральная роль в период холодной войны были неизбежной реальностью того времени. Как и другие журналисты, вовлеченные в вопросы внешней политики и обороны, я стал специалистом в малопонятном царстве ядерной стратегии и технологий. Техническая терминология в сфере ядерного оружия – термины типа «военный объект для удара согласно концепции «контрсилы» и основные принципы защиты гражданского населения в периоды вооруженных конфликтов» – казалась как будто предназначенной для маскировки леденящей кровь реальности, суть которой состоит в том, что Соединенные Штаты обладают ядерным арсеналом, способным убить 100 миллионов человек в Советском Союзе. Кремль был готов сделать то же самое в отношении нас. Доктрина ядерного сдерживания была с большей наглядностью названа «массовым возмездием» и «взаимно гарантированным уничтожением», которое стало называться по аббревиатуре в английском языке («MAD») словом «безумный».

Я присутствовал в Рейкьявике, Исландия, в октябре 1986 года, когда президент Рональд Рейган и советский руководитель Михаил Горбачев в какой-то момент рассматривали вопрос об уничтожении ядерного оружия. Подобно другим корреспондентам на встрече в верхах, я был застигнут врасплох из-за непредусмотренной беседы об уничтожении ядерного оружия и сумятицы вокруг неожиданного прекращения обсуждений между Рейганом и Горбачевым. Рейган и Джордж Шульц, участвовавший в переговорах в качестве государственного секретаря, подверглись большой критике за то, что у них вообще возникла такая идея. Но по мере рассеивания тумана от саммита в поле зрения возникла новая конфигурация. Вашингтон и Москва захотели – впервые за все время – сократить свои ядерные арсеналы вместо установления потолка по каждой категории.

Когда холодная война прекратилась в 1991 году с распадом Советского Союза, я надеялся, что темпы сокращения ядерных вооружений станут выше. Так и случилось. Абсурдно раздутые американский и российский арсеналы сократились с их пика времен холодной войны в общей сложности в 70 тысяч боеголовок. Сегодня их количество приближается к 22 тысячам. Благодаря законодательству, своевременно разработанному Сэмом Нанном и сенатором Ричардом Лугаром, его республиканским коллегой, Соединенные Штаты выполняли хорошо разработанную программу помощи России в охране ее ядерных вооружений и расщепляющихся материалов и недопущении продажи ее ядерщиками своих знаний за рубеж. Китай, создавший бомбу в 1964 году, сохранял сравнительно небольшой арсенал, как это было также с Индией и Израилем. Другие обладающие ядерным оружием государства, Великобритания и Франция, охраняли свои бомбы со всей ответственностью.

Но темпы продвижения застопорились, и ядерная угроза вновь начала нарастать. Абдул Кадыр Хан, пакистанский физик-ядерщик, помог своим соотечественникам создать бомбу и выбросил ядерные технологии на прибыльный глобальный черный рынок, через который программы создания оружия попали диктаторским режимам в Северной Корее, Ливии и Иране – готовым на любые издержки для того, чтобы сломать препоны на пути в ядерный клуб. В 1998 году Индия покончила с сомнениями по поводу ее программы создания оружия, произведя подземное испытание, которое легко было зафиксировано. Пакистан вскоре ответил испытанием своей собственной бомбы – первого доказательства обладания им ядерным оружием, – подстегнув взрывоопасную гонку вооружений на субконтиненте. Северная Корея разработала программу создания атомной бомбы и провела испытание ядерного устройства в 2006 году. Иран, судя по всему, полон решимости сделать то же самое. Несмотря на американские и российские усилия повысить безопасность в деле сохранности ядерных арсеналов по всему миру, ключевая составная часть «грязной» ядерной бомбы – высокообогащенный уран – представляется вполне уязвимой с точки зрения кражи с десятков плохо охраняемых площадок в десятках стран.[3] Работа атомных электростанций зависит от обогащенного урана, требуя постоянного производства новых запасов расщепляющихся материалов, которые сравнительно легко могут быть доведены до уровня возможности создания бомбы. 11 сентября 2001 года заставило людей понять, что террористы, полные решимости нанести снова когда-нибудь как можно больше вреда, могут это сделать при помощи ядерного оружия.

Превращение Шульца, Киссинджера, Перри, Нанна и Дрелла из доблестных воинов холодной войны в борцов за разоружение красноречиво подтверждает тревожную реальность, свидетельствующую о том, что на смену ядерного «баланса террора» периода пресловутой теории сдерживания пришла иная, но в такой же степени тревожная угроза – ядерный терроризм и распространение технологии производства ядерного оружия и материалов в опасно нестабильные государства.

Как сказал министр обороны Роберт М. Гейтс перед тем, как покинуть свой пост в 2011 году, «если бы вы спросили большинство из руководства последней администрации или нынешней администрации: что не давало им заснуть, они ответили бы, что это перспектива попадания оружия или ядерных материалов в руки «Аль-Каиды» или каких-либо других экстремистов. И это не обязательно должно быть оружие. Это может быть даже ядерный материал с обычной взрывчаткой, поскольку он вызовет катастофический уровень заражения».[4] Эта угроза не закончилась с убийством Усамы бен Ладена в 2011 году.

Я восхищаюсь тем, что эти пятеро проделали в ходе их совместной кампании. Я наблюдал за ними с близкого расстояния на протяжении последних нескольких лет. Я ездил по миру вместе с Джорджем Шульцем, когда он был государственным секретарем, сообщая о его дипломатических шагах на четырех континентах. Он не подпускал журналистов близко к себе – что не очень-то характерно для государственных секретарей. Но исключение делалось для тенниса. Накануне одной поездки он тихо сказал мне, чтобы я захватил с собой ракетку. Я это сделал, и мы играли в парном разряде в Рио-де-Жанейро и в Москве, единственные разы за многие десятки лет моего стремления освоить эту игру, когда я вышел на теннисный корт в сопровождении мальчиков, подбирающих мячи, и врача, стоявшего рядом с кортом. Хотя скорость передвижения Шульца была ограничена в связи с проблемами с его коленным суставом, он успешно парировал каждый удар в пределах досягаемости, часто удачно бил через всю площадку и по диагонали.

Дрелл, Шульц и Перри приветствовали мою идею написания книги, допускали меня к своей работе и соглашались на множество интервью. Наша общая площадка в Стэнфорде создавала для этого благоприятные условия. Нанн также в полной мере шел навстречу, как и его дееспособные коллеги по Инициативе по уменьшению ядерной угрозы – расположенной в Вашингтоне, округ Колумбия, некоммерческой организации, которая имеет своей целью достижение сокращения ядерной угрозы и угроз со стороны иных средств массового поражения. Киссинджер, подвергавшийся годами нападкам в новостных материалах и редакционных статьях, публиковавшихся в «Нью-Йорк таймс», которые он считал несправедливыми, с самого начала отнесся к этому с подозрением и, как я уверен, сохранял его. Он однажды спросил меня, не собираюсь ли я сделать из него «негодяя» в своей книге. Но мы нашли время переговорить благодаря рекомендации со стороны Шульца, и Киссинджер не возражал против моего присутствия на нескольких встречах этой группы и во время трехдневной поездки, которую пятерка совершила в Берлин и Мюнхен в 2010 году.

История холодной войны, которую вы обнаружите на страницах этой книги, носит избирательный характер. В первую очередь освещается карьера этих пяти мужчин, с акцентом на ту роль, которую они сыграли в управлении ядерным арсеналом Америки и в сдерживании угрозы советского ядерного нападения. Я попытался раскрыть роль этих людей в свое время в более широком плане, но сознательно не затрагивал другие стороны их карьеры на службе в правительстве, к примеру, роль Джорджа Шульца как определявшего экономический курс политика в администрации Никсона или обширную дипломатическую практику Генри Киссинджера, не связанную с ядерным оружием. Не затрагивал я также и не связанные с ядерным оружием вопросы обороны, которыми занимался Билл Перри во время его работы в Пентагоне, а также руководство Сэмом Нанном делами, связанными с обычными вооружениями, и работу Сида Дрелла как физика-теоретика.

Многие американцы рассматривают акт ядерного терроризма как отдаленную угрозу, если вообще о ней задумываются. Экономические неурядицы последних лет наряду с другими насущными проблемами, непосредственно их затрагивающими, отвлекают все их внимание. Американские мужчины и женщины теряют свою жизнь, участвуя в войне далеко за пределами своей страны и с неуловимым противником в Афганистане. Перестройка Ирака как светской демократии в самом сердце Ближнего Востока остается и будет оставаться дорогостоящим проектом. После холодной войны многие американцы не видят большой опасности в ядерных угрозах. Такое отношение стало, возможно, меняться после угрозы радиации в Японии. Я надеюсь, что это так. Благодушие и безразличие могут спровоцировать катастрофу, подобную которой Соединенные Штаты никогда не испытывали. Генри Киссинджер хорошо отметил: «Наш век выкрал огонь у богов. Сможем ли мы использовать его в мирных целях, прежде чем он поглотит нас»?[5]

Часть I

Перед лицом угрозы

Глава первая

Не думаю, что кто-то осудит этих четырех джентльменов за то, что они мечтатели.

Президент Обама

Мировые лидеры, включая президента Соединенных Штатов, собирались в Нью-Йорке в 2009 году на ежегодную осеннюю сессию Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций. Автотранспорт, устремившийся в район комплекса вокруг здания ООН, направлялся в огороженные потоки с целью досмотра перед тем, как двигаться дальше. Сотрудники службы безопасности, из которых формировались ограждения на углу Второй авеню и 44-й улицы, перекрыли тротуары за полквартала вокруг отеля «Миллениум ООН Плаза». То было страшно знакомое зрелище для Генри Киссинджера, Джорджа Шульца, Билла Перри и Сэма Нанна, входивших в сверкающий холл отеля. Каждый из них помогал формировать историю Америки на протяжении нескольких самых бурных десятилетий периода холодной войны. В зените своей славы они жили в свете фотовспышек, активно занимаясь дипломатией и политической деятельностью, окруженные помощниками и защищенные несколькими уровнями безопасности. Каждый из них играл ключевую роль в создании, сохранении и управлении гигантским арсеналом ядерных вооружений Америки.

Теперь они вернулись вновь на авансцену, будучи приведенными в движение невероятным делом – задачей уничтожения ядерного оружия. Хотя они и поседели и в некоторых случаях стали покруглее, чем они выглядели во время работы в Вашингтоне, их моментально мог узнать любой, кто был знаком с послевоенной историей Америки.

Там был Киссинджер, джентльмен 85 лет, невысокий, слегка помятый, с грубоватым немецким акцентом, ставшим его визитной карточкой, по-прежнему привлекающий к себе внимание и излучающий ауру власти вокруг себя. Не по годам развитый профессор Гарварда, он в качестве советника президента по национальной безопасности, государственного секретаря и приближенного Ричарда Никсона ослепил Вашингтон своей головокружительной дипломатией и заработал Нобелевскую премию мира, но потерял наработки в джунглях Юго-Восточной Азии из-за мстительной паранойи в Белом доме Никсона. Он иммигрировал в Соединенные Штаты из Германии в возрасте 15 лет и взлетел на научный Олимп, благодаря сформировавшемуся богатому интеллекту, большим амбициям и обезоруживающему, а по утверждениям некоторых, педантичному обаянию, которое располагало к нему таких влиятельных членов «Восточного истеблишмента»,[6] как Нельсон и Дэвид Рокфеллеры. Его партнерство с Никсоном привело к стратегическим прорывам наподобие поездки Никсона в 1972 году в Китай и внешнеполитическим неудачам типа расширения американских военных операций в Юго-Восточной Азии. После того как он покинул Вашингтон в конце пребывания у власти администрации Форда, он создал доходный и влиятельный бизнес в качестве консультанта американских и иностранных клиентов и легко вращался в обществе в фешенебельных кварталах Нью-Йорка и Вашингтона.

В отеле к нему присоединился 88-летний Шульц, по-прежнему с прямой спиной, как у морского пехотинца, каким он был во время кровопролитных десантов в районе Тихого океана Второй мировой войны. Двигаясь гораздо медленнее, чем когда-то, бывший государственный секретарь по-прежнему привлекал внимание своим элегантным костюмом, галстуком-бабочкой и цветным платочком, он был уравновешенным экономистом и ученым, который, будучи незнакомым с политикой в области обороны, помог Рональду Рейгану перенаправить отношения с Советским Союзом и представить мир без ядерных вооружений. Шульцу не было необходимости пробиваться в мир Уолл-стрит и интеллектуальной элиты Лиги Плюща – он в этом рос, будучи сыном высокоуважаемого нью-йоркского эксперта фондовых рынков. Шульц был выпускником частной средней школы и Принстона, получил степень кандидата экономических наук в Массачусетском технологическом институте. Он был человеком, от которого исходили такая кристальная честность, прагматизм и принципы республиканского правления, что Ричард Никсон, рассерженный на отказ Шульца спустить собак из Налогового управления США на критиков в адрес Белого дома, назвал его однажды «трусом».[7]

Затем прошествовал Перри, которому тогда исполнилось 82 года. Он почти затерялся в тени, его худощавая фигура и спокойная манера поведения затмеваются звездной мощью Киссинджера и Шульца. Эксперт в области высоких технологий и разработчик новых систем вооружений времен холодной войны, включая самолеты-невидимки «стелс», он играл ключевую роль в качестве министра обороны в администрации Билла Клинтона при демонтаже ядерных арсеналов Украины и двух других бывших советских республик после распада советской империи. Родившийся в рабочей семье в Западной Пенсильвании, он умело использовал дар технического гения и хорошего администратора в своей успешной карьере в области обороны и в высокопоставленных кругах Вашингтона. Человек необычайных способностей и скромности, он вызывал уважение в равной мере как у демократов, так и у республиканцев. В 1996 году, вскоре после призыва к джихаду, или к войне, против американских войск, размещенных в Саудовской Аравии, Усама бен Ладен посвятил поэму с угрозой в адрес Перри, который в то время был министром обороны.[8]

Последним шел Нанн, самый младший из группы, ему было 72 года. Его круглое лицо подчеркнуто большими очками, похожими на глаза совы. Он выглядел так, будто только что пришел с дебатов в американском Сенате. Изысканный, осторожный, общительный адвокат из штата Джорджия, он стал сенатским бонзой в 1980-е годы, потенциальный кандидат в президенты и часто упоминаемый, но никогда не назначаемый кандидат на пост министра обороны или государственного секретаря. Он родился в сельских районах Джорджии и пошел по стопам конгрессмена Карла Винсона, его двоюродного дедушки и политического наставника, став экспертом по военным делам и председателем сенатского Комитета по вооруженным силам. Вдумчивый, работоспособный, по определению консервативный, он играл важную роль почти во всех вопросах в области обороны на протяжении 25 лет, вплоть до своей отставки из Сената США в 1997 году. После короткой передышки он стал сопредседателем фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы – хорошо финансируемой, некоммерческой организации, занимающейся сокращением угрозы от оружия массового поражения. Со временем «Инициатива» превратилась в секретариат по проведению кампании по ядерному разоружению, развернутой Нанном, Шульцем, Киссинджером и Перри.

Они создали необычайный квартет. Два республиканца, два демократа, четверо мужчин, которые попали в Вашингтон из разных городов и получили различное образование, но разделяли сильное стремление к власти и к работе на государственной службе, имели общий интерес к тому, чтобы оборона Америки была мощной. Их пути на протяжении пяти десятков лет очень часто соприкасались, порой во взаимодействии, а порой они вступали в конфликт. Приходили и уходили разные президентские администрации, а прямые и косвенные связи между этими людьми росли по мере того, как они передавали важные рычаги управления американской внешней политикой и политикой в области обороны то одной, то другой администрации.

Каждый из них тем или иным образом играл звездную роль во время холодной войны. Все находились у власти, когда американская безопасность опиралась на подавляющую группу ядерных вооружений, предназначенную для обуздания Советского Союза и гарантирования того, что любое нападение на Соединенные Штаты или их союзников получит сокрушительный отпор.

Но после окончания холодной войны, появления государств-банкротов, подъема терроризма и распространения ядерной технологии и материалов Киссинджер, Шульц, Перри и Нанн стали с подозрением относиться к старым проповедям по поводу ядерного оружия. Они поразили мир 4 января 2007 года, призвав к уничтожению ядерных вооружений в яркой и все опровергающей обзорной статье в «Уолл-стрит джорнэл». Язык статьи был острожным и весьма точным, итогом многодневного рецензирования и редактирования путем весьма болезненных переговоров, но главная мысль была однозначной: четверка знаменитых воинов холодной войны, отбросив идеологические и политические разногласия в сторону, выступила за решительный разрыв с послевоенной оборонительной стратегией. Грубо ее можно было сравнить с призывом Джона Д. Рокфеллера, Эндрю Карнеги, Дж. П. Моргана и Джейсона Гулда добиваться гибели капитализма или высказыванием Билла Уолша, Джо Монтаны, Джерри Райса, Пейтона Мэннинга и Тома Брэйди о том, что настало время избавить американский футбол от пасса вперед. Их обоснования были логичными и, если использовать бесстрастную лексику в области обороны, наглядными, когда речь шла о нарастающей угрозе ядерного терроризма. «Ядерное оружие сегодня представляет не только огромнейшую опасность, но и историческую возможность. От руководства США потребуется повести мир к следующему шагу – достижению прочного консенсуса в глобальном масштабе по вопросу о пересмотре концепции опоры на ядерное оружие как жизненно важном вкладе в дело недопущения его попадания в потенциально опасные руки, и в конечном счете устранения того, чтобы оно было угрозой миру». Авторы предупреждали, что в ситуации, когда Северная Корея уже вооружена ядерным оружием, а Иран отстает от нее ненамного, «мир отныне стоит на грани ядерной войны и вступил в опасную атомную эру». Они предупредили о трудностях удерживания террористов с ядерным оружием в руках, которые действуют сейчас за пределами логики теории традиционной обороны, от его применения под страхом ядерного возмездия.

В статье содержится особый призыв снизить ядерную опасность в самом ближайшем будущем, включая сокращение ядерных вооружений, ликвидацию ядерного оружия ближнего радиуса действия, например, артиллерийских снарядов с ядерной боевой частью, обеспечение охраны высокообогащенного урана и плутония, пригодных для производства оружия, и прекращение производства расщепляющихся материалов для производства ядерного оружия.

Даже приветствуя дипломатов из более чем десятка стран в конференц-зале «Историческая панорама» на 29-м этаже отеля «Миллениум», наша четверка продолжала идти вперед в поисках путей избавления мира от ядерного оружия. Идея сама по себе не нова. Почти с того самого момента, когда первая атомная бомба была испытана в пустыне Аламогордо в штате Нью-Мексико 16 июля 1945 года, ученые, государственные и религиозные деятели, философы и просто озабоченные граждане задавались вопросом о законности ядерного оружия как инструмента войны и политики. Альберт Эйнштейн, который еще в 1939 году предупреждал президента Франклина Д. Рузвельта о потенциальных возможностях использования атома в военных целях, настаивал на ядерном разоружении после разрушения Хиросимы и Нагасаки. Многие ученые по Манхэттенскому проекту, создавшие первую атомную бомбу, собрались вместе в 1945 году для создания Федерации ученых-атомщиков в надежде не допустить гонку ядерных вооружений. Дж. Р. Оппенгеймер, физик, возглавлявший научную работу по Манхэттенскому проекту, выступал против разработки водородной бомбы.[9]

Испытания до абсурда мощной водородной бомбы в 1950-е и в начале 1960-х годов в атмосфере – крупнейший советский монстр был равен 50 миллионам тонн тринитротолуола, что более чем в 3000 раз мощнее бомбы, сброшенной на Хиросиму, – привели к распространению радиоактивных осадков по всей планете, что подливало масло в огонь неприятия общественностью ядерного оружия. Антиядерные группы возникали по всему миру. Этому содействовал и Голливуд с сильными фильмами наподобие «На берегу» и «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу».[10] Кампания за замораживание ядерных арсеналов, усилие, направленное на то, чтобы Соединенные Штаты и Советский Союз не создавали нового оружия, дали стимул для массовых демонстраций в начале 1980-х годов, включая митинг почти миллиона человек в Центральном парке в Нью-Йорке в 1982 году. На следующий год Конференция католических епископов Соединенных Штатов выступила с пастырским посланием о войне и мире, нацеленном, как говорится в нем, на то, чтобы «дать надежду людям в наши дни и направление к миру, свободному от ядерной угрозы».[11]

Начиная с Гарри Трумэна, каждый президент, так или иначе, говорил о необходимости избавить мир от ядерного оружия. Первое крупное усилие по установлению контроля над вооружениями пришлось на времена президентства Трумэна в начале 1946 года, когда Дин Ачесон, заместитель государственного секретаря, и Дэвид Лилиенталь, председатель Администрации долины Теннесси, подготовили доклад, в котором рекомендовалось поставить ядерное оружие под международный контроль. План, не успев родиться, умер в Организации Объединенных Наций. Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр был так озабочен в связи с атомной войной, что написал в своем дневнике ближе к концу 1953 года: «На данный момент мир катится к катастрофе».

В очень убедительном обращении к Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций в 1961 году президент Джон Ф. Кеннеди сказал: «Сегодня каждый житель нашей планеты должен готовиться к тому дню, когда наша планета может перестать быть обитаемой. Каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок живут под ядерным дамокловым мечом, висящим на тончайшем волоске, который может быть перерезан в любой момент по воле случая либо из-за просчета, либо из безумия. Оружие войны должно быть уничтожено до того, как оно уничтожит нас».[12]

Линдон Джонсон подписал Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) в 1968 году. Это хорошо разработанное соглашение, которое, среди прочего, обязывает Соединенные Штаты и другие государства, обладающие ядерным оружием, «в духе доброй воли вести переговоры об эффективных мерах по прекращению гонки вооружений в ближайшем будущем и к ядерному разоружению, а также относительно договора о всеобщем и полном разоружении под строгим и эффективным международным контролем».[13] В ответ страны, которые еще не создали ядерное оружие, согласились не делать этого. После подписания соглашения Джонсон сказал: «Это очень обнадеживающий и благоприятный момент в отношениях между странами». Он охарактеризовал этот договор как «самое важное международное соглашение с начала ядерного века».[14] В своей инаугурационной речи в 1977 году Джимми Картер призвал к «уничтожению на нашей Земле всех видов ядерного оружия».[15] Рональд Рейган поднимал высоко на щит эту идею и тут же выложил ее на стол переговоров с советским руководителем Михаилом Горбачевым.

ДНЯО остается действующим и сегодня, однако продвижение к разоружению было спорадическим. В 1963 году Джон Кеннеди предсказывал, что в 1970-е годы «15, или 20, или 25» стран будут обладать ядерным оружием. Он говорил: «Я рассматриваю это как величайшую возможную опасность и риск».[16] Он ошибся в отношении количества стран, частично благодаря этому договору. За несколько десятков лет ряд стран, которые пошли по пути создания ядерного оружия, отказались от своих программ или планов начать их разработку, в их числе Южная Африка, Ливия, Бразилия, Швеция, Норвегия и Южная Корея.

Но когда эту книгу отдавали в печать, в ядерных арсеналах по всему миру насчитывалось более 22 тысяч ядерных боеголовок. Почти 90 процентов из них – американские или российские. И список стран – обладателей ядерного оружия вырос с 1968 года. В дополнение к Соединенным Штатам, России, Великобритании, Франции и Китаю, которые все являются участниками Договора о нераспространении ядерного оружия, сейчас в список входят Израиль, Индия, Пакистан и Северная Корея, ни одна из них не является участником договора. Иран, по-видимому, будет следующим в очереди на вступление в ядерный клуб. Несмотря на договор, понятие ядерного разоружения никогда не означало ничего более, чем просто риторическую шумиху для большинства американских руководителей на протяжении холодной войны. Над Рейганом смеялись за поддержку этой идеи. Когда генерал Ли Батлер, бывший командующий стратегическими ядерными силами США, неожиданно призвал к уничтожению ядерного оружия в середине 1990-х годов, его в ускоренном порядке исключили из «братства бомбы». Его репутация, дружеские отношения и даже средства существования пострадали от этого поступка. Администрация президента Джорджа У. Буша, казалось, спокойно наблюдала, как в 2005 году международная конференция, призванная поддержать Договор о нераспространении, в замешательстве прекратила свою работу, что давало возможность предположить отсутствие какого-либо интереса у Соединенных Штатов предпринимать «в духе доброй воли» усилия по достижению ядерного разоружения.

А сейчас, по большей части благодаря усилиям Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна, идея воспринимается со всей серьезностью. Перри иногда вспоминает фразу из Виктора Гюго: отмечая этот сдвиг, «можно сопротивляться вторжению армии, но не идее, которой время пришло».[17] Если эти трезво мыслящие великие смотрители ядерной вселенной опасаются неминуемости ядерной катастрофы, если после прожитой жизни бок о бок с бомбой они настоятельно призывают к ликвидации ядерного оружия, тогда нам всем лучше к ним прислушаться.

Среди таковых президент Обама. «Не думаю, что кто-то осудит этих четырех джентльменов за то, что они идеалисты-мечтатели, – сказал он. – Они вполне здравомыслящие, твердые защитники американских интересов и американской безопасности. Но то, что они собрались вместе с целью помочь найти причину проблемы и устранить ее, свидетельствует о нашем нежелании жить в мире, в котором продолжается ядерное распространение, и о том, что Америка должна быть во главе для того, чтобы справиться с вызовами в области безопасности нашего будущего».[18]

Даже если осуществление плана освобождения мира от ядерного оружия останется дерзновенной отдаленной перспективой, данная цель приобрела достаточный импульс за последние несколько лет, чтобы приблизиться к ряду практических шагов по уменьшению риска ядерного удара.

Всего за несколько часов до того как четверка собралась в отеле «Миллениум», президент Обама, частично отвечая на их озабоченность, вел встречу Совета Безопасности ООН, который единогласно одобрил эту цель, равно как и несколько конкретных шагов по снижению ядерной опасности. Со времени создания Организации Объединенных Наций в 1945 году Совет Безопасности собирался только три раза в составе 15 глав государств на уровне руководителей своих делегаций. Впервые президент Соединенных Штатов председательствовал на заседании в Совете Безопасности. Обама сказал Совету: «Эта организация была основана в самом начале атомного века, частично из-за необходимости сдерживания возможностей убивать людей. И хотя нам удалось избежать ядерного кошмара в период холодной войны, мы сталкиваемся сейчас с распространением такого масштаба и сложности, что это требует новых стратегий и подходов. Взрыв одного вида ядерного оружия в каком-либо городе – будь то Нью-Йорк или Москва, Токио или Пекин, Лондон или Париж – может убить сотни тысяч людей. В результате будут серьезно дестабилизированы наша безопасность, экономика наших стран и просто наш образ жизни.

Историческая резолюция, которую мы только что приняли, закрепляет нашу общую приверженность достижения цели – мира без ядерного оружия. Соглашение, достигнутое Советом Безопасности, становится прочной основой для действий по сокращению ядерной опасности по мере нашего продвижения к поставленной цели».[19]

Он указал на Киссинджера, Шульца, Перри и Нанна, сидевших по его приглашению в зале заседаний Совета Безопасности, когда он говорил Совету о том, что цель уничтожения ядерного оружия может объединить разобщенных людей в одно общее дело, включая демократов и республиканцев в Соединенных Штатах.

«Мы просто сидели в углу, глядя на все с удивлением и удовольствием», – говорил позднее Нанн.[20]

Обаме было неведомо, что один из его республиканских предшественников – Джордж Г. У. Буш-старший без шумихи сообщил Шульцу, что и он тоже поддерживает ликвидацию ядерного оружия, хотя его сын отмахнулся от этой инициативы, когда был президентом. Первый президент Буш писал Шульцу в начале 2007 года, когда Джордж У. Буш-младший был еще президентом. В письме шла речь о следующем: «Благодарю за информацию, направленную мне относительно мира, свободного от ядерного оружия. Ввиду того что Джордж является президентом Соединенных Штатов, я давно уже принял решение, что не буду публично высказывать свое мнение, которое может рассматриваться как противоречащее позициям, занимаемым его администрацией. Заявив это, я был бы рад видеть «мир свободным от ядерного оружия», и изложенные Вами шаги представляются мне вполне разумными».[21]

Банкет в отеле «Миллениум» завершал день триумфа нашей четверки. Когда темнота опустилась на город и огни на горизонте Манхэттена ярко вспыхивали через панорамные окна, Киссинджер и Нанн вели беседу у бара с Канатом Саудабаевым, министром иностранных дел Казахстана. К ним присоединился министр иностранных дел Египта Ахмед Абу аль-Гейт. Низкий бас Киссинджера громыхал по всему залу, когда он описывал свою службу в качестве офицера-контрразведчика армии США в его родной Германии вскоре после окончания Второй мировой войны.

В другом углу Билл Перри тихо говорил с Рольфом Екеусом, председателем Совета директоров Стокгольмского международного института исследования проблем мира. Сидящий в одном из концов прямоугольного обеденного стола Шульц советовался с несколькими коллегами Сэма Нанна, приехавшими с ним из Нью-Йорка.

Два с лишним десятка гостей заняли свои места. Екеус, один из хозяев обеда, приветствовал присутствующих. Затем поднялся Шульц, чтобы произнести речь. За несколько месяцев до своего 89-летия он говорил тихо, но с четкой убежденностью.

«Я знаю, что мы, четверо, были очень тронуты происшедшим сегодня, – сказал он. – Думаю, что мы оставили в прошлом аргумент о том, надо ли нам избавиться от ядерного оружия или нет, и продвинулись к другому вопросу: как нам отныне продвигаться дальше?»[22]

Худощавый, но в хорошей форме, Перри говорил следующим. Его речь была слегка заторможена из-за небольшого удара, случившегося с ним несколько лет назад, он вспоминал свое выступление перед группой министров иностранных дел в 2008 году. «По некоторым параметрам то была очень интересная встреча, но у меня сложилось сильное впечатление, что я и другие люди, продвигающие сокращение объемов ядерного оружия, плывем против течения, а течение, очень и очень мощное, отталкивает нас. И это контрастирует с сегодняшним днем, сегодня действительно впервые у меня сложилось впечатление, что все идет по течению. Какие перемены всего за год».[23]

Идея, которая не так давно рассматривалась как утопия, неожиданно встала во главу угла американской внешней политики. 15 глав государств, включая российского и китайского президентов и британского премьер-министра, тем утром поддержали эту идею. Множество американских бывших высокопоставленных лиц, демократов и республиканцев также поддержали эту концепцию.

И тем не менее никто не верил, что будет легко или что цель будет достигнута в самое ближайшее время. Уничтожение вряд ли вернет первоначальную ситуацию, в которой ядерное оружие будет запрещено. Ядерное оружие может быть разобрано на части, демонтировано и уничтожено. Но оно не может быть не изобретенным. Расщепляющиеся материалы также не могут исчезнуть на Земле. Любой действенный план освобождения мира от ядерного оружия должен иметь дело с такой реальностью. Самые неоспоримые предложения сочетают уничтожение с подспудной возможностью производства ядерного оружия, если международный неядерный консенсус будет нарушен. Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн изучают такой подход, известный в ядерных кругах как возобновление. Согласно ему Соединенным Штатам и другим странам будет позволено сохранять инфраструктуру, материалы и обученную рабочую силу, необходимую для создания когда-либо нового оружия.

Даже при таком допущении противники уничтожения предупреждали о том, что это необдуманное видение и даже опасный просчет, наносящий вред американской безопасности и ведущий к большему, а отнюдь не меньшему, конфликту. Мощные лоббисты в военных службах, национальных лабораториях, стратегических мозговых центрах и иных бастионах царства ядерного оружия уже мобилизуют свои силы с целью блокирования разоруженческого движения. Джеймс Шлезингер, бывший министр обороны, шутя, сказал группе аналитиков в области обороны на симпозиуме в Омахе, штат Небраска, в 2010 году: «Разделительная черта между видением и галлюцинацией никогда не бывает очень четкой».[24] Публика, приглашенная на мероприятие командиром боевой части, имеющей на вооружении ядерное оружие, взорвалась одобрительным хохотом.

Два выдающихся демократа – бывший министр обороны Гарольд Браун и бывший директор ЦРУ Джон Дёйч – ответили на обзорную статью Шульца, Киссинджера, Перри Нанна собственной ответной публикацией в «Уолл-стрит джорнэл». «Мы согласны с тем, что следует принять как можно более строгие меры по запрещению приобретения и отмене обладания ядерным оружием. Однако цель, даже очень амбициозная цель, уничтожения всего ядерного оружия приведет к обратным результатам. Она не приведет к существенному прогрессу в деле нераспространения; и она содержит риски, ведущие к подрыву значимости ядерного оружия, которую оно пока еще имеет как средство сдерживания для безопасности США и международной стабильности».[25]

Новая значимость ядерного разоружения стала возможной преимущественно благодаря усилиям Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна и менее заметной, но весьма важной аналитической работе и страстному увлечению Сидни Дрелла, состоявшегося физика, длительное время являвшегося консультантом правительства по вопросам обороны, коллеги Шульца и Перри по Стэнфордскому университету и одно время кулуарному советнику Киссинджера. На протяжении более четырех десятков лет предоставления советов правительству по некоторым самым секретным и важным военным проектам Америки он проработал с семью президентами. Только в 1990-е годы благодаря его руководству в вопросах ядерного оружия намного возросла защищенность ядерных арсеналов Америки. Кроме того, администрацией Клинтона был одобрен договор о запрещении ядерных испытаний (отвергнут Сенатом), было создано Национальное управление ядерной безопасности США, федеральный орган, который, среди прочего, разыскивает и собирает уязвимые запасы расщепляющихся материалов по всему миру. Дрелл сыграл решающую роль в подготовке статьи в газете «Уолл-стрит джорнэл». «Мы все четверо, бывало, говорили, что это дело продвигалось вперед благодаря Сиду, как и всем остальным», – говорил Шульц.[26] МакДжордж Банди, советник по национальной безопасности президента Кеннеди, однажды сказал о Дрелле, что «он самый лучший в области смежных наук, технологий и контроля над вооружениями».[27]

В «Уолл-стрит джорнэл» было нечто больше простой декларации о ядерном разоружении, чем это предполагает сухая аналитическая проза. Это было также попыткой каждого из этой группы отдать свою тесно связанную с ядерным оружием жизнь многообещающей позитивной высшей точке, совершить последний рывок в деле решения проблемы, которая мучила их годами и не находила решения, пока они были у власти.

Как эти пятеро познакомились друг с другом, как они вместе сотрудничали или выступали против друг друга по вопросам обороны на протяжении шести десятков лет – это типичнейшая американская история ядерной эпохи. Как и много других мужчин и женщин своего поколения, эти пятеро были призваны на государственную службу благодаря идеологическому соперничеству между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Холодная война, возможно, и не требовала полной мобилизации национальных ресурсов, как это требовалось во время Второй мировой войны, но она красной нитью проходила через американскую жизнь и бессчетное количество раз придавала определенную форму науке, промышленности, образованию и политике. Наука и промышленность приспосабливались к ней и расширялись для того, чтобы соответствовать требованиям создания новых систем вооружений. Финансирование обороны придавало университетам стимул и средства для выпуска большего числа ученых и инженеров, а также специалистов по Советскому Союзу. Дебаты по вопросам обороны стимулировали и разрушали кампании по выборам президентов и конгрессменов.

Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл во многом были продуктом своего времени. Вероятность ядерного конфликта между сверхдержавами оказывала влияние на их жизнь и ту сферу, в которую они вступали, – науку, государственное управление и политику. Их связь с ядерными проблемами началась на периферии власти в мире науки, оборонных исследований и местных правительств, а затем сместилась в центры власти в Вашингтоне. Они прибыли в столицу на службу своей стране, чтобы показать свою новообретенную власть, повести холодную войну, продвинуть свои собственные карьеры, но более всего они прибыли для того, чтобы помочь своей родине добиться превосходства в долгой борьбе с Советским Союзом и сделать все, что они могут, для предотвращения ядерной войны. Все увиденное ими в течение тех лет убедило их в том, что ядерное оружие никогда больше не должно быть применено.

Связи между этими людьми разворачивались на протяжении пребывания у власти многих президентов по мере их появления в Вашингтоне или отъезда из столицы. Они были всего лишь, разумеется, маленькой группой среди тысяч американцев, игравших руководящую роль во время холодной войны, и они получали предложения от президентов, которым служили, находясь на постах в исполнительных органах власти. Но их вклад был весомым, и он свидетельствует о борьбе страны за то, чтобы одновременно и управлять, и сдерживать ту разрушительную силу, которую ученые выпустили в пустыне в штате Нью-Мексико в 1945 году.

Билл Перри и Сид Дрелл были образцовым воплощением гражданских научных работников времен холодной войны. Они помогали создавать технические приборы, которые позволяли вести на должном уровне холодную войну и в конечном счете ее выиграть. Генри Киссинджер и Джордж Шульц, ученые, превратившиеся в дипломатов, творили и направляли стратегическую линию, формировавшую дипломатию периода холодной войны, какой бы она ни была. Сэм Нанн, политик, стал ведущим авторитетом в Сенате по военным делам, связанным с холодной войной.

Неудивительно, что многое из того, что делали эти пятеро во время холодной войны, было нацелено на поддержание обороны Америки и обеспечение надежности ее ядерного оружия, его быстрой и аккуратной доставки на цели по всему Советскому Союзу ракетами или бомбардировщиками. Они были убежденными воинами холодной войны. Если мерить теми мерками, то их нынешние усилия по уничтожению ядерного оружия выглядят как очень даже невероятные. В конце концов именно Генри Киссинджер одобрил разработку кассетных боеголовок, которые могли бы быть загружены на ракету и одновременно поражать различные цели. Это был важный шаг, сделавший холодную войну даже более непредсказуемой из-за того, что ракеты наземного базировнаия стали уязвимы для нападения. Киссинджер также рисковал просчетом в ядерной области, когда он и Ричард Никсон использовали маневры американских ядерных сил в 1969 году, чтобы нервировать Кремль по поводу американских планов во Вьетнаме, и вновь, уже в 1973 году, чтобы удержать Москву от вмешательства в ближневосточную войну. Билл Перри играл ключевую роль в разработке ракет передового базирования, подводных лодок и боевых самолетов, предназначенных для того, чтобы нести ядерное оружие. Сэм Нанн обеспечивал финансирование Сенатом этих и десятков других программ ядерного оружия. Сид Дрелл применял свой опыт в разработке многочисленных оборонных проектов.

Но иная, более умеренная нить связывает их судьбы в период холодной войны, та нить, которая предлагает некий намек на конечный пункт, в котором они оказались сегодня. Наиболее отчетливо она проявилась у Джорджа Шульца, который, будучи новичком в оборонной политике в 1980-е годы, присоединился к Рональду Рейгану в поисках стратегии, которая ослабит значение ядерного оружия и в конечном итоге заменит его как основу американской военной мощи. Киссинджер, будучи молодым научным сотрудником в Гарварде в 1950-е годы, задавался вопросом: может ли оборонная стратегия, базирующаяся на безрассудном применении ядерного оружия, быть надежной и эффективной? Позднее, будучи советником по национальной безопасности и государственным секретарем, он поставил переговоры по контролю над вооружениями во главу угла американской внешней политики и старался сдерживать воинственные планы ядерной войны.

Перри и Дрелл помогали разрабатывать технологии сбора разведывательной информации, которые стабилизировали ход холодной войны, давая Вашингтону возможности лучшего понимания размеров и боевой мощи советских вооруженных сил. Они оба подчеркивали необходимость контроля над вооружениями, и Перри как министр обороны возглавил работу над тем, чтобы убедить Украину, Казахстан и Беларусь ликвидировать их ядерные арсеналы после распада Советского Союза в 1991 году. А Нанн неоднократно использовал свое влияние в Сенате для продвижения программ, снижавших риск ядерной войны, и разрабатывал законодательство, согласно которому Америка оказывала решающую помощь России в деле обеспечения охраны ее ядерного оружия и материалов после развала Советского Союза.

Никто из этой пятерки не мог бы назвать нынешние усилия актом покаяния за их ведущие роли в поддержании ядерного «баланса террора» периода холодной войны. Нанн, например, свирепеет от такой мысли. «Некоторым страшно нравится говорить: «Ну, эти ребята прошли через холодную войну, они из тех, кто ратовал за ядерное оружие, они из тех, кто хотел заиметь очень большой арсенал для противостояния Советскому Союзу, а теперь они прозрели, они передумали за все эти годы». Я считаю это не только примитивным мышлением, но и вводящим в заблуждение».[28]

Нанн прав в том смысле, что он и другие из его группы давно сомневались в ядерном оружии и пытались разными путями уменьшить опасность ядерной войны.

И все же в этой их попытке есть неопровержимый налет искупления вины. Оказавшись свидетелями рождения ядерного века в 1945 году и посвятив лучшие годы своей жизни поддержанию ядерной мощи Америки, они, как представляется, преисполнились решимости на старости лет убедить мир в том, что ядерное оружие должно быть ликвидировано, пока еще не слишком поздно, чтобы предотвратить разрушение Нью-Йорка, Вашингтона, Лондона или какого-то иного мегаполиса.

Друг Нанна и член совета директоров фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы так говорил о роли Нанна: «Казалось, что это немного не в его характере. Поистине удивительно, что происходит, когда люди становятся старше. По каким-то причинам наступает момент прозрения».

Перри ближе всего подходит к тому, что им руководит чувство искупления греха. «Мое поколение было ответственным за создание ужасного ядерного арсенала, – говорит он иногда своим студентам в Стэнфорде. – Я помогал создавать смертоносное оружие и поэтому считаю, что несу особую ответственность за его демонтаж».[29]

Человек, знающий всех пятерых очень хорошо, Альберт Бад Уилон, основатель научно-технического директората ЦРУ, высказался в таком духе: «Полагаю, Сэмюэл Джонсон сказал лучше всего. Когда человек знает, что через две недели его повесят, это значительно способствует концентрации мысли. Знаете, время уходит, особенно если иметь в виду все, что вы наделали. …У них уникальный послужной список; они были правы в большинстве случаев. Они считали свое дело важным. Они заслуживают того, чтобы их выслушали. У них есть какая-то идейная основа; у них есть только присущий им голос. Вопрос в том, как они собираются использовать тот небольшой срок, который им отпущен?»[30]

«У них есть определенная доля справедливости, и она исчезнет с их уходом. Поэтому давайте кричать, пока мы в состоянии это делать».

Глава вторая

На мой взгляд, какие бы проблемы ни создавало нерасположение Генри по некоторым моментам этой миссии, эти проблемы более чем компенсируются той ценностью, которую он приносит всей группе.

Билл Перри

Выдвижение инициативы в области разоружения может представлять собой каверзную задачу, когда наша пятерка приступает к делу. Так случилось в 2011 году, когда они в конце весны отправились в Лондон на двухдневную конференцию по вопросам ядерной политики в составе звездной группы бывших национальных руководителей из 18 стран. На первом заседании в позолоченных залах Ланкастер-хауса, дворца XVIII века, расположенного на углу Грин-парка («Зеленого парка»), место Генри Киссинджера оставалось свободным, когда дискуссия уже началась. Его также не было в предыдущий вечер, когда Джордж Шульц, Сэм Нанн и Билл Перри обсуждали свои идеи с десятком с лишним членов парламента, собравшихся в Порткалис-хаус, в котором размещается аппарат парламента в Вестминстере, для встречи с американцами.

Киссинджер не игнорировал целенаправленно своих партнеров. Он рекламировал свою новую книгу о Китае, которая была опубликована несколькими неделями ранее. Будучи в Лондоне, он привлек к себе большое внимание, включая обзорный материал на первой странице в газетах «Файнэншл таймс» и «Санди телеграф», опубликовавших пространные интервью с Киссинджером. Ни в одном из них не было ни слова о ядерной инициативе или упоминания о Шульце, Перри или Нанне. В день первого заседания в Ланкастер-хаус он встретился с Джорджем Осборном, канцлером казначейства. Премьер-министр Дэвид Кэмерон тоже заехал на встречу.[31]

Это был уже не первый, но это будет и не последний раз, когда звездный статус Киссинджера затмевает остальных его коллег. Дисбаланс подчас носил ироничный характер. Из пятерки Киссинджер представляется наименее всего ангажированным в ядерную инициативу. Он был последним, кто подписал статью в газете «Уолл-стрит джорнэл», и временами он, казалось, испытывал колебания по поводу этого дела, говоря нескольким своим друзьям, что он на самом деле не готов присоединиться к цели уничтожения ядерного оружия. «Он не верит в такую возможность, – сказал один из друзей. – Ему хочется придумать способ, чтобы выйти из этого дела». Джеймс Гудбай, бывший американский дипломат и участник переговоров по разоружению, который тесно работал с членами пятерки в последние годы, сказал: «Он постоянно меняет свою точку зрения. Джорджу Шульцу приходится возвращать его в их ряды. Но он поистине очень убедительный докладчик. Люди слушают его, и у него такая репутация в мире, что, когда он за что-то ратует, это сильно меняет все дело».[32]

Чем больше времени проводишь с этой пятеркой, тем более становится очевидным, что единый фронт, который они демонстрируют на публике, скрывает разногласия, как прошлые, так и нынешние. По большей части они как бы забыли о своих острых разногласиях времен холодной войны, но напряженность иногда раскалывает их маленькое сообщество.

Шульц, как представляется, более всего привержен их совместному делу и с большим нетерпением хочет добиться скорейшей его реализации. В свои 90 лет он самый старший из пяти, но возраст не главная причина. На самом деле все объясняется его неприятием ядерного оружия как законного инструмента войны. В отличие от своих партнеров он никогда не делал ставку на ядерное оружие, никогда полностью не был связан с идеей о том, что оно является незаменимой составной частью американской обороны. «Я никогда так и не смог полюбить бомбу – или баллистическую ракету, несшую ее», – сказал он однажды.[33]

Когда он стал заниматься оборонной политикой в 1982 году в качестве государственного секретаря, он не стал афишировать привычные для него традиционные взгляды на ядерное оружие и пошел за Рональдом Рейганом, ставя под сомнение основополагающие принципы ядерного века, даже само ядерное оружие. По его мнению, американские и советские планы военных действий, предусматривавшие гибель сотен миллионов человек, «были безумными, просто безумными».[34]

В понимании Шульца, необъявленного лидера этого квинтета, статья в «Уолл-стрит джорнэл» дала начало последнему удару, нацеленному на достижение мира, свободного от ядерного оружия, из-за чего над ним и Рейганом смеялись, когда эта цель была озвучена на саммите в Рейкьявике в 1986 году. Киссинджер называет Шульца «духовным отцом этого дела».[35]

Шульц и Рейкьявик безраздельно связаны воедино. «Я считаю, что это, вероятно, действительно беспокоило его: то, что было так очевидно для него и соответствовало взглядам Рейгана, подверглось резкой критике и не получило практически никакой поддержки, – сказал Гудбай. – Подобный опыт, так или иначе, оставил глубокий след в его душе, беспокоил его, он хотел что-то предпринять в связи с этим и сделал это. …Здесь больше говорит не разум, а чистая эмоция».[36]

По мнению Шульца, продвижение к уничтожению ядерного оружия стало бы кульминацией в их действиях. Он может позитивно и очень энергично говорить об этой проблеме. «Я полон оптимизма, – сказал он на одной встрече в Париже. – Я действительно считаю, что мы можем кое-чего добиться, именно поэтому я чувствую, несмотря на отведенные мне годы, важность этого дела, которому я посвятил все свое время и которое меня волнует».[37]

В том, что касается Перри, то его усилия являются продолжением той работы, которую он делал во время пребывания у власти администрации Клинтона, по демонтажу ядерных арсеналов, оставшихся после краха советской империи. «Билл считает своим успехом достижение безъядерного статуса для тех бывших частей СССР, которые не вошли в состав России, и думает о происходящем как еще одном шаге, который следует предпринять», – сказал Гарольд Браун, бывший министр обороны.[38]

Роль Перри также отражает желание оставить наследие, которое ассоциировалось бы не столько с летальным оружием, которое он помогал создать во время холодной войны, сколько с его увлечением последнего времени, связанным с уничтожением самого смертоносного из всех видов оружия на земле. И все же Перри, как и Киссинджер, временами ставил в затруднительное положение своих коллег – сторонников ликвидации ядерного оружия, открыто выражая сомнение относительно возможности достижения цели уничтожения ядерного оружия. Когда Перри и Брент Скоукрофт, скептически относящийся к уничтожению, были сопредседателями рабочей группы по ядерному оружию Совета по международным отношениям, они в заключительном докладе группы поставили под сомнение достижимость этой цели. В совместном предисловии они писали: «Пройдет как минимум много лет перед достижением нулевого варианта с ядерным оружием; таким образом, Соединенным Штатам следует установить некую цель достижения того, что некоторые называют «базовый долговременный лагерь» или «позиционное преимущество». …Когда эта цель будет достигнута, станет возможной переоценка геополитических условий с точки зрения получения возможностей двигаться дальше к уничтожению ядерного оружия. В данный момент не следует принимать окончательное решение и в действительности нет возможности сейчас представить геополитические условия, которые могли бы позволить движение вперед к конечной цели». Перри и Джеймс Шлезингер говорили примерно в том же духе в докладе оперативной рабочей группы, подготовленном для Конгресса.

Когда Шульца спросили, не рассматривает ли он формулировки Перри – Скоукрофта как отступление, он сказал: «Мне тоже так показалось. Но когда говоришь об этом с Биллом, он говорит, что нет, это не так. Он считает, что он провел эту группу очень далеко, и Скоукрофт тоже прошел долгий путь навстречу к ним, но пока еще не весь путь».[39] Несмотря на формулировки Перри – Скоукрофта, Шульц сказал, что не сомневается в приверженности Перри их общему делу.

Перри никак не оправдывался в связи с сообщениями. «Я считал своим долгом в этих двух комиссиях добиться как можно лучшего, по возможности, итогового результата», – сказал он. Перри и Скоукрофт смогли выработать компромиссные формулировки, с которыми мог бы согласиться каждый из них. Но не так обстояло дело со Шлезингером. «Отношения между Джимом и мной носят совсем иной характер, – сказал Перри. – И при обсуждении проблемы комиссия вскоре раскололась на полярно противоположные лагеря».[40]

Перри был почти готов уйти в знак протеста из комиссии Конгресса. Когда он взял проект доклада в номер гостиницы, чтобы его прочесть, он заметил, что доклад изложен с позиций, более близких к республиканцам. «На следующий день я пришел и сказал: «Я участвую во встрече в последний раз. Я прочел доклад. Он далек от того варианта, который я был бы готов подписать. Я просто не собираюсь сражаться за каждое слово в этом документе, поэтому просто выйду из состава комиссии». И это не было с моей стороны каким-то маневром или хитрой уловкой. Я решил уйти. Поэтому я разразился 15-минутным выступлением и начал собирать свои вещи, чтобы уйти». Другие члены комиссии попросили его не уходить, и вскоре было принято приемлемое для Перри изложение текста документа.

Для Нанна инициатива по ядерному разоружению является логическим продолжением его усилий в свое время в Сенате по уменьшению зависимости НАТО от боевого ядерного оружия для отражения попытки вторжения Варшавского пакта в Западную Германию и Западную Европу, а также его законодательной инициативы вместе с сенатором Ричардом Лугаром, предназначенной для того, чтобы обезопасить советское ядерное оружие и материалы после развала Советского Союза в начале 1990-х годов. И тем не менее постепенно он стал лучше к ней относиться после отставки с поста сенатора в 1997 году и назначения сопредседателем фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы. Нанн и Тед Тёрнер, миллиардер из Атланты, основавший Си-эн-эн, создали «Инициативу» в 2001 году. Изначально фонд финансировался Тернером, а позднее щедро спонсировался Уорреном Баффетом, финансистом и филантропом.

Когда был создан фонд «Инициативы», Нанн с подозрением относился к стремлению Тернера связать организацию с ликвидацией ядерного оружия из опасения, что цель приведет к разобщению и ослаблению позиций, что помешает программе сокращения ядерного оружия. К тому времени, когда Шульц и Нанн начали говорить о новой инициативе в 2006 году, точка зрения Нанна изменилась. Он стал более восприимчивым к ликвидации, полагая, что дерзкая идея наберет сторонников для достижения промежуточных шагов, направленных на улучшение управления ядерными арсеналами и материалами. В итоге Нанн и фонд «Инициативы», как поводыри антиядерной паствы, не могли позволить кому-либо другому бросить вызов их лидерству. Как только Нанн выступил в пользу уничтожения ядерного оружия, он стал непоколебимым сторонником этого дела.

«Я думаю, что он очень быстро увидел, что происходило то, что, возможно, подрывало его положение выдающегося гуру в данной области, и поэтому он довольно быстро подключился к этому делу и сейчас является одним из довольно эффективных сторонников всего проекта», – говорил Гудбай.[41]

Нанн испытывает свои собственные сомнения, но не в отношении цели или шагов, а в отношении сроков достижения цели и степени глубины изменения геополитики, необходимой для создания условий достижения цели уничтожения ядерного оружия. «Я не рассматриваю нынешнюю ситуацию как говорящую о том, что мир сегодня готов к переменам, и мы просто добиваемся избавления от ядерного оружия, – говорил он. – Я считаю, что надо сперва изменить мир. Не хочу, чтобы это выглядело, как будто мир останется неизменным навсегда, но я считаю, что следует его менять».

Киссинджер разделял озабоченность Нанна и точно так же, как и Нанн, прежде всего рассматривал необходимость одобрения принципов, изложенных в статье, без обязательной подписи под ней в качестве соавтора. «Я признаю, что когда все началось, я присоединился из уважения к моим коллегам, и я не прошел бы такой путь, если бы действовал в одиночку», – сказал Киссинджер.[42] Гарольд Браун преподнес это таким образом: «Генри всегда трудно понять. Думаю, Генри порой ощущает необходимость быть хорошим парнем, потому он и подключился к этому проекту».[43]

Большинство из четырех соратников Киссинджера не горели желанием обсуждать его колебания. Один из них, просивший не называть при цитировании его имя, сказал: «Когда друзья Генри говорят: как ты, Генри, можешь делать такие возмутительные вещи после своего послужного списка, думаю, Генри в этой ситуации просто что-то бормочет про себя».

Перри не увиливал от ответа, когда его спрашивали о том, в курсе ли он, что Киссинджер говорил своим друзьям о своем несогласии с группой. «Он говорил мне об этом тоже в каких-то ситуациях, – говорил Перри. – В результате я пришел к выводу, что он не соглашается с большинством затронутых проблем, и к нему постоянно обращаются его друзья справа, дружбу с которыми он хочет сохранить.

Тогда почему же Генри согласился участвовать во всем этом? – спрашивал громко Перри. – Да по одной причине. Думаю, что для него было важно быть членом этой пятерки и этого движения, несмотря даже на то что он полностью не был согласен с проектом. Он определенно оказывался в центре внимания по весьма и весьма важной проблеме дня. А Генри нравится быть в центре внимания текущей проблемы большой политики. А этот проект ставил его именно в такое положение, несмотря даже на то что он не полностью соглашался со всеми выводами».[44]

Несмотря на его колебания, Перри по-прежнему рассматривает Киссинджера как ценное приобретение для этого дела. «Он представляет собой важную часть этого дела, – говорил он. – Его репутация в мире является очень полезной для нас, особенно в России и в Китае. …На мой взгляд, какие бы у нас ни были проблемы с Генри и его сдержанностью по некоторым аспектам данного проекта, эти проблемы всего лишь пустяк по сравнению с теми возможностями, которые он привносит в работу группы, в частности, в деле открывания дверей на высшем уровне в некоторых из зарубежных стран».

Сомнения Киссинджера вкупе с его зачастую излишне придирчивым отношением к совместным заявлениям и их дотошной проработкой до публикации со всей очевидностью временами нервируют остальных членов группы. Шульц и Перри почувствовали открытое облегчение, когда в начале 2011 года Киссинджер в конце концов завизировал совместную обзорную статью о политике ядерного сдерживания, которую он держал у себя в течение нескольких недель. Но остальные первыми сказали бы, что интеллектуальная мощь Киссинджера обогатила их труд, а его международная слава придала их кампании уровень звездной силы, которую другие не смогли бы показать. Уникальность доступа Киссинджера к руководителям правительств за рубежом дала возможность пятерке встретиться несколько раз с высшими российскими и китайскими руководителями.

Когда Шульца спросили о явно двойственной позиции Киссинджера относительно уничтожения ядерного оружия, он не признал наличия каких бы то ни было расхождений в своих взглядах и взглядах Киссинджера. «Ну, так или иначе, он подписался», – сказал Шульц по поводу выхода статьи в «Уолл-стрит джорнэл».[45] Ссылаясь на документальный фильм о ядерном разоружении, в котором фигурируют Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн, Шульц продолжил: «Вы же видели этот фильм «Ядерное оружие: переломный момент». Он сделал в нем все эти заявления. Они присутствуют там. Они зафиксированы». В этом фильме Киссинджер выступает как твердый сторонник инициативы ликвидации ядерного оружия.

Нанн сказал, что понимает озабоченность Киссинджера по поводу того, что взят слишком быстрый темп в направлении ядерного разоружения. «Во-первых, давайте помнить о том, что это очень сложная проблема, затрагивающая национальные интересы, которую четверо из нас довели до вопроса повестки дня о «видении перспективы и дальнейших практических шагах по ее достижению, – сказал он. – Естественно, должен быть некий нюанс в разговоре с любым из нас, в частности, с учетом того, что мы работали вместе над этим проектом уже четыре года. Во-вторых, я не могу комментировать то, что мог сказать кто-либо кому-либо в частном порядке. Но по вопросу о документе публичного характера, – по большей части которого я был свидетелем первой руки, – Генри был последовательным и бесценным сторонником видения перспективы и дальнейших шагов как способа составления этой обширной и разносторонней повестки дня ядерной политики для правительств и общественности».[46]

Киссинджер открыто признавал, что изначально с недоверием относился к подписанию обзорной статьи, но сказал, что изменил свое мнение, поскольку подумал, что она могла бы придать рывок появлению какого-то конструктивного нового мышления в связи с ядерным оружием.

«И Сэм, и я, мы оба решили идти до конца, поскольку согласились с конкретикой проблемы, – сказал он. – Мы могли расходиться по вопросу о возможности технической реализации достижения нулевого варианта, но я согласен с Сэмом, который говорит, что это похоже на поход в горы. Вы слышали эту фразу. Я согласен с этим. Поэтому вполне возможно, что по мере выработки промежуточных шагов и развития глобального диалога неизбежно появятся какие-то необходимые агрументы, которые склонят людей, по крайней мере, встать на позиции, с которых я начинал, чтобы поставить применение ядерного оружия под запрет. А уж потом, когда мы подойдем к этой точке, продолжить движение вперед».[47]

Трудно не заметить, что вовлеченность Киссинджера носит мотивированный характер, по крайней мере, объясняемый в некотором роде желанием подкорректировать свой имидж к концу жизни. «Это историческая инициатива, а ему нравится быть частью истории», – сказал один его знакомый. Многочисленные приглашения встретиться с президентом Обамой в Овальном кабинете вместе с Шульцем, Перри и Нанном стали для него неожиданным бонусом.

Но, справедливости ради, контроль над ядерным оружием издавна входил в сферу внимания Киссинджера. Он впервые отметился на национальной сцене в 1950-е годы своим бестселлером «Ядерное оружие и внешняя политика», в котором содержался призыв к установлению пределов на пути ядерного конфликта. Он колебался по ключевой проблеме во время пребывания у власти администрации Никсона – оснащение американских и советских ракет разделяющимися боеголовками, – но когда он стал советником по национальной безопасности и государственным секретарем, то возвел вопрос о контроле над ядерными вооружениями в проблему первостепенной важности для Америки. «Генри Киссинджер проделал больше, чем кто-либо из государственных секретарей для выдвижения вопроса о контроле над ядерными вооружениями в национальную повестку дня», – сказал Гудбай, который участвовал во многих переговорах по вооружениям.[48] Итогом его работы были крупные достижения: Договор об ограничении систем противоракетной обороны 1972 года и переговоры об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), которые увенчались промежуточным соглашением, подписанным Никсоном и советским руководителем Леонидом Брежневым. Киссинджер также пытался, правда, без большого успеха, убедить Пентагон ограничить свои планы ведения войны с применением ядерного оружия.

Дрелла считают совестью группы, хотя он тоже был не в первых рядах сторонников уничтожения. «Следует добиваться этих целей разумным путем, – говорил он. – Это не пустое видение. …Именно поэтому я позже пришел в ряды тех, кто ратует за нулевой вариант, потому что я не видел практических способов достижения этого. Нельзя говорить, что это цель, но следует ставить задачи, что нам делать сегодня, завтра, в этом или в будущем году?»[49]

Дрелл на протяжении своей карьеры вел борьбу с моральными параметрами ядерного оружия и такими сопутствующими концепциями, как ядерное сдерживание и политика применения ядерного оружия первым, доктрина, свидетельствующая о готовности страны первой начать обмен ядерными ударами, если она считает, что ядерный удар противника неминуем. Он на протяжении ряда лет штамповал десятками техническую документацию и философские эссе о ядерном оружии и руководил многочисленными научными исследованиями по вопросам контроля над вооружениями.

Он консультировал Андрея Сахарова, опального советского физика и борца за права человека, смело отвергшего оружие, которое он помогал создавать, и противился тирании Кремля. Когда советское правительство в 1980 году насильно выселило Сахарова из его московской квартиры и поселило под домашний арест в Горьком (Нижний Новгород), Дрелл организовывал поддержку на Западе в его адрес и стал дорогим другом Сахарова и его жены, Елены Боннер. Хотя Дрелл рассматривал ликвидацию ядерного оружия как недостижимую цель во время натянутых отношений с Советским Союзом и особо выступал против указанной цели во время открытых дебатов в 1989 году, в душе он всегда был сторонником установления контроля над ядерными вооружениями. В 1983 году он стал соучредителем Центра международной безопасности и контроля над вооружениями Стэнфордского университета, который объединил ученых и политологов для проведения дискуссий по вопросам обороны.[50]

Подчас трудно соразмерить ту роль с учетом активной вовлеченности Дрелла в дело оказания научных консультаций для Белого дома во время вьетнамской войны. Дрелл не видит противоречий морального или интеллектуального характера в таких услугах. И его искренность не представляется наигранной, когда он говорит, что чувствует себя обязанным как гражданин и ученый давать стране дельные советы по секретным техническим вопросам, многие из которых не были связаны с Вьетнамом, даже в те политически напряженные времена. Его строгая приверженность контролю над ядерными вооружениями и его вдумчивый подход к ядерным проблемам дают неверное представление о Дрелле времен вьетнамской войны как о морально ущербном человеке.

Когда в группу входит несколько крупных мыслящих личностей, взаимодействие между пятью ее членами может оказаться весьма сложным делом. Киссинджер и Нанн – экстраверты, подшучивающие над своими коллегами, пересказывающие забавные анекдоты, действующие обезоруживающе на других своими озорными шутками.

«Нужно, чтобы твой кардиолог был рядом с тобой во время обеда здесь», – советовал Киссинджер группе однажды вечером в 2010 году, когда они неспешно смотрели меню во «Францисканце», баварском ресторане в Мюнхене. Он быстро заказал «Колбаски по-францискански», где были представлены пять видов колбасок, картофельное пюре, квашеная капуста «шукрут» и столовый хрен. Он очистил тарелку, запив еду двумя большими бокалами пива.

После особенно хвалебного вступительного слова на большом обеде в Калифорнии Киссинджер подошел к микрофону. «Благодарю за добрые слова, – сказал он. – Они напомнили мне о случае, который произошел со мной однажды во время коктейля, на котором одна дама подошла ко мне и сказала: «Как я понимаю, вы очаровательный мужчина. Очаруйте меня». То был самый неудачный разговор, который у меня когда-либо происходил».[51]

Нанн был всегда с охраной и выглядел мрачновато, когда работал в Сенате, что дало повод корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» спросить в обзоре за 1987 год: «Неужели Сэм Нанн настолько умен, настолько консервативен и настолько скучен, что не может стать президентом?»[52] Сейчас его простонародный стиль дает о себе знать. Судя по всему, ему нравится его новая роль поборника ядерного разоружения, несмотря даже на то что над ним подшучивают. Однажды он вспоминал, как, будучи молодым помощником конгрессмена в 1962 году, получил указание проштудировать руководства по материально-техническому обеспечению армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил, толстенные тома, напичканные умопомрачительными канцеляризмами. «Я читал каждое слово руководств по госзакупкам, – говорил он. – Все хотят знать, почему я такой нудный. Именно тогда все и началось. До этого времени я был очень веселым парнем».[53]

Он даже отважился на участие в комедийном шоу «Доклад Колберта», ведя шутливую беседу со Стивеном Колбертом. Он отстаивал свою точку зрения, когда Колберт забрасывал его нелепыми и колкими вопросами.

«Как насчет этого, будет ли это работать? – спросил Колберт Нанна. – Если какая-то ядерная бомба будет взорвана некоей террористической организацией, мы, значит, автоматически сбросим ядерную бомбу на Северную Корею или Иран, даже не проведя расследования, мы просто скажем: бумс, мы тебя засалили, ты попался. И это подтолкнет другие страны на еще более активные действия по недопущению попадания ядерного оружия в руки террористов, даже активнее и жестче, чем мы сами это делаем, потому что они знают, что, если что-то случится, мы перекроем им кислород. Что вы думаете об этом?»

Нанн: «Стивен, я должен признаться, что не думал об ответе на такой вопрос».

Колберт: «Вы меня удивляете, сэр. Сэм Нанн известен как демократ, которому можно верить в вопросах обороны. Он – руководитель сенатского Комитета по делам вооруженных сил. Неужели вы смягчились по отношению к друзьям из числа противников войны и вставляете цветочки в стволы пушек»?

Нанн: «Ну, не думаю, что Джордж Шульц, Генри Киссинджер или Билл Перри, министр обороны, государственные секретари, входят в эту категорию».[54]

Шульц часто сохраняет беспристрастный вид на публике и выглядит наподобие Будды, но он может быть довольно шаловливым, когда у него хорошее настроение. Фото Шульца, танцующего с Джинджер Роджерс, висит на почетном месте в его конференц-зале в Стэнфорде. Оно подписано Роджерс, а надпись гласит: «В первые две минуты, могу поклясться, что я танцевала с Фредом[55]».

На вечеринке в 2010 году в Сан-Франциско за несколько вечеров до своего 90-летия Шульц рванул из своего кресла, чтобы взять микрофон у руководителя джаз-оркестра после того, как группа сыграла песню «Джорджия в моих мыслях». Песня, как сказал он своим гостям на обеде, напомнила ему время, когда он представил советскому министру иностранных дел Эдуарду Шеварднадзе переделанный вариант песни с шуточными словами, имеющими в виду советскую Грузию, родину Шеварднадзе. Шульц громогласно пропел несколько тактов из этого варианта, прежде чем отдать микрофон. А через несколько дней вечером во время экстравагантного официального вечернего приема по случаю дня его рождения, организованного его неутомимой супругой Шарлоттой, Шульц категорически отверг мысль о том, что прием отмечал конец его активной жизни. Он выкрикнул: «Я по-прежнему в игре!»

Веселая праздничная атмосфера подчас маскирует долго кипящие страсти споров вокруг этого квинтета. Шульц и Киссинджер, одно время бывшие в ужасном конфликте по поводу отношений с Советским Союзом, не углубляются в прошлые разногласия. Просто сошлюсь на один пример неприязненных отношений, как в 1987 году Киссинджер и Никсон выступили совместно в «Лос-Анджелес таймс» с резкой критикой Рейгана и Шульца за их подход к Кремлю, особенно за обсуждение с Михаилом Горбачевым вопроса об уничтожении ядерного оружия. Они предупреждали, что «советская стратегия со времен окончания Второй мировой войны заключалась в том, чтобы использовать страх Запада перед ядерным оружием постоянными призывами к его уничтожению». «Любой западный руководитель, который потакает хитрым фантазиям относительно мира без ядерного оружия, фактически развязывает невообразимые беды».[56]

Анатолий Добрынин, много лет проработавший послом СССР в Вашингтоне, вспоминает в своих мемуарах, что Киссинджер сказал ему в 1984 году, будто Рейган и Шульц ведут неверную политику с Москвой. «Он подчеркивал, что администрация Рейгана никогда не рассматривала этот вопрос серьезно, а для Государственного департамента было характерно отсутствие инициативы и смелости в плане предложения новых идей».[57]

Эти и другие резкие нападки, казалось, опровергали замечание Киссинджера 1982 года о том, что «если бы я мог выбрать одного американца, которому я мог бы доверить судьбу нации, это был бы Джордж Шульц».[58]

Когда Шульцу напомнили, что Никсон и Киссинджер всячески нападали на Рейгана и Шульца и что Никсон даже ставил под сомнение его соответствие должности государственного секретаря, он сказал: «Они имеют право на свое мнение. Но оказалось, что я был прав, а они ошибались в отношении самой большой проблемы, которая стояла перед нами, а именно – как поступить с холодной войной».[59]

Но атмосфера быстро нормализовалась, когда Шульц весело рассказал о сухом признании Киссинджером правоты Шульца. «Он никогда бы не сделал это на публике», – сказал Шульц. А потом, имитируя временами неразборчивую речь Киссинджера, он мягко спародировал сказанное ему Киссинджером: «В большинстве случаев наши позиции совпадали, но по одному большому делу у нас было расхождение, ты был прав, а я ошибался. Но если бы оказалось, что Советский Союз рух-рух-рух, то был бы прав я». Я сказал: «Ну, все же оказалось, что ты был не прав».

Смеясь над тем, что он запомнил этот разговор, Шульц добавил: «Генри и я очень хорошие друзья. Мы можем дурачиться по этому поводу».

И все же порой возникал намек на старую враждебность или так казалось. На обеде в 2010 году Шульц тепло представил Киссинджера как главного выступающего. Когда Киссинджер закончил говорить, Шульц, обычно человек с изысканными манерами, весело, но неуклюже пошутил над склонностью Киссинджера к манипуляциям. Он сказал двум сотням с лишним гостей на обеде, будто только что понял истинную причину выступления Киссинджера за уничтожение ядерного оружия: он не может манипулировать им. «Генри нравится манипулировать вещами», – сказал Шульц.[60] В ответ на этот комментарий Киссинджер холодно посмотрел на Шульца, вернулся к микрофону, чтобы едко парировать удар. «Должен сказать, что, когда вы находитесь в кризисе, вам следует крутиться в это время, в этом заключается ваша работа, но манипулирование вещами не является целью пребывания на своем посту. Цель пребывания на такой должности состоит в том, чтобы обеспечивать безопасность Соединенных Штатов и вносить свой вклад в создание лучшего мира. …Моя проблема с ядерным оружием не в том, что я не могу манипулировать им. Проблема в том, что если вы станете им манипулировать, у вас возникнут проблемы такой величины, о чем вы и подумать не могли. В этом и есть основная причина».[61]

У Шульца и Нанна есть своя история разногласий. Их нынешняя дружба могла бы удивить вашингтонских ветеранов, которые вспоминают взаимоотношения между Госдепартаментом и Нанном, когда администрация Рейгана утверждала, что Договор ПРО 1972 года разрешал развитие базирующейся в космическом пространстве ракетной обороны. Нанн возглавил бунт в Сенате по этой проблеме, предупреждая, что она может привести к «конституционному кризису».[62] Он заявлял, что утверждение администрации основано на «полном и всеобщем искажении фактов», связанных с историей ратификации Сенатом этого договора. Нанн также отчитал Шульца и Рейгана за обсуждение вопроса об уничтожении ядерного оружия с Михаилом Горбачевым в Рейкьявике.

И все же, хотя Нанн и Шульц были политическими антагонистами, они по-дружески соревновались на площадках двух самых классных гольф-клубов Вашингтона, в загородном гольф-клубе Конгресса и в загородном привилегированном клубе «Горящее дерево». «Он самый лучший гольфист», – сказал Шульц. Это нелегкое признание для очень азартного в спорте бывшего государственного секретаря.[63] Нанн, который регулярно зарабатывал примерно 70 очков в те годы, называл Шульца «неплохим гольфистом».[64] У него был один закидон, как вспоминал Нанн. Шульц получал кайф от чрезвычайно сложной системы ставок. Они делали долларовые ставки на самое близкое попадание к указателю лунки. Любой, кто попадал при выполнении первоначального удара по дереву и тем не менее делал в общей сложности необходимое количество ударов, чтобы сравняться с ведущим игроком, выигрывал доллар. Шульц называл удары по деревьям «лесниками». «Джордж всегда уверял, что его мяч попал в два дерева». Нанн говорил: «Он, бывало, утверждал, что делал нужное количество ударов и набирал достаточное количество очков после этого, хотя имел два «лесника». Алекс Шульц, один из сыновей Джорджа, знает игру очень хорошо. «Это была сложная игра, – сказал он однажды в интервью. – Всегда представляется, будто ты побеждаешь, но в конце игры ты должен ему деньги».[65]

Когда Шульцу передали сказанное Нанном, он рассмеялся. «Вы уходите с тем, что смогли получить», – сказал он.[66]

Перри, несмотря на его положение бывшего министра обороны, до необычайности скромен. До такой степени, что некоторые эксперты в области обороны задавались вопросом: а было ли у него достаточно хватки, чтобы быть министром обороны? Сенатор Роберт Бёрд, демократ из Западной Виргинии, ответил на этот вопрос во время слушаний по поводу утверждения Перри в 1994 году, заметив, что за 40 лет его пребывания в Сенате он никогда не видел застенчивости у какого-либо члена кабинета, пусть поработает и такой человек.[67]

Если Шульц, Киссинджер и Нанн всегда выходят на передний план, то Перри избегает этого. «Мне не нужно себя афишировать, – говорил он. – Я не вижу в этом никаких преимуществ. Когда меня фотографируют, или я где-то выступаю с заявлением, или даю обзор новостей, я делаю это потому, что это мой долг делать такие вещи, а не потому, что мне это нравится. И поэтому, вероятно, я стремлюсь держаться подальше от центра таких дел. В том, что касается Генри, – такого рода вещи просто естественны для него».[68]

Однажды вечером на киностудии «Юниверсал» в Голливуде, когда они приехали на премьеру документального фильма «Ядерное оружие: переломный момент», Нанн и Шульц с супругами франтовато шли по красной дорожке, пока папарацци делали фотоснимки. Мужчины наслаждались обхождением по-голливудски. Они задерживали ход в свете вспышек, чтобы ответить на вопросы корреспондентов, когда появился Джон Войт. Тед Тёрнер тепло приветствовал Нанна. Через какое-то время Шульц с супругой восторженно приветствовали губернатора Калифорнии и известную голливудскую звезду Арнольда Шварценеггера. В то же время Перри с супругой Ли незаметно вошли в кинотеатр, не привлекая внимания и даже взгляда фотокорреспондентов. (Киссинджер не участвовал в этом мероприятии.)

Когда президент Обама показал фильм «Ядерное оружие: переломный момент» в Белом доме, Шульц, Киссинджер и Нанн привлекли к себе самое большое внимание нескольких десятков высокопоставленных официальных лиц, занимающихся в правительстве вопросами национальной безопасности, на приеме в зале на первом этаже с видом на Розовый сад. При появлении четверки в Американской академии в Берлине Перри сидел так далеко от центра сцены, что оказался не на фоне задника академии и был почти незаметен для большинства аудитории. Где бы четверка ни появлялась вместе, лаконичность Перри неизменно контрастирует с претенциозными высказываниями его более говорливых коллег. Он часто говорит больше несколькими словами, чем они своими тирадами. Он никогда, как представляется, не путешествует ни с чем больше компактного чемоданчика, который можно брать с собой в самолет и который он везет за собой, как послушного щеночка. В аэропорту Мюнхена он без жалоб выдержал длинную очередь на контроль безопасности, распаковав все свои пожитки, и почти разделся для охранника, который явно и понятия не имел о том, что скромный человек, стоящий перед ним, являлся бывшим американским министром обороны.

Но при всей своей скромности Перри может быть очень напористым и упрямым. Когда он ведет большие собрания специалистов в области обороны, он твердо направляет разговор в нужное русло, не колеблясь, может возразить на мнение других участников и оказать влияние на ход дискуссии. Находящиеся на действительной службе генералы и адмиралы часто приезжают в Калифорнию, чтобы проконсультироваться с ним. Во время его службы в Пентагоне он рассматривался как решительный руководитель, способный брать на себя риски и готовый делать ставки на развитие таких неапробированных новых технологий, как самолеты-невидимки «стелс».

Дрелл, менее известный по сравнению с другими, иногда смотрит на своих коллег с особенным восхищением. Но и он рассчитывает на уважение к себе. Когда ему показали электронное послание Нанна Шульцу, Перри и Киссинджеру, в котором Дреллу в списке рассылки документов присваивается такая же категория, как нескольким рядовым сотрудникам фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы, Дрелл скорчил ужасную мину.[69]

Шульц – глава этой группы, терпеливый дипломат, который держит всех на плаву во время бурных периодов, когда то один, то другой из членов группы, как представляется, готов пойти ко дну. Уговаривая, улещивая, иногда подыгрывая тщеславию своих партнеров, он поддерживал консенсус на протяжении более четырех лет, что дало возможность опубликовать четыре совместные обзорные статьи и организовать множество публичных акций с их присутствием. Хотя Нанн делит руководство с Шульцем, а инициатива по большей части финансируется, укомплектовывается сотрудниками и рекламируется через фонд Инициативы по уменьшению ядерной угрозы, Нанн вежливо уступает Шульцу пальму первенства по многим вопросам.

Действуя согласованно и проводя периодически селекторные совещания для консультаций по поводу своих следующих шагов и публичных акций, квинтет имеет склонность распределяться в своего рода подгруппы.

Неофициальную группу Западного побережья закрепили за собой Шульц и Дрелл. Шульц довольно прочно опирается на техническую грамотность и перспективное видение Дрелла, и эти двое со всей очевидностью создали отношения тесной дружбы и взаимного уважения. Чувствуя, что Дрелл, может быть, ощущает себя недооцененным в свете фанфар, раздающихся вокруг четырех более знаменитых мужчин, Шульц изыскивает возможности, чтобы выдвинуть Дрелла на передний край. Когда Американская академии наук и искусств приняла решение наградить Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна в 2008 году престижной премией Румфорда, Шульц удостоверился в том, что и Дрелл был включен в число награжденных.

Перри, кабинет которого в Стэнфорде находится недалеко от университетского здания, в котором работали Шульц и Дрелл, часто общается с ними, но предпочитает действовать в своей собственной орбите. У него всегда весьма насыщенный график разных поездок.

Группа Восточного побережья вращается вокруг Нанна и его коллег по «Инициативе». Нанн и Киссинджер, как представляется, имеют одинаковый подход ко многим вещам. В том, что Киссинджер согласился с призывом к ликвидации ядерного оружия, сказалось, вероятнее всего, его вдохновение вовлеченностью Нанна. Он сказал, что часто советовался с Нанном по ядерным проблемам.

Дрелл и Киссинджер, знавшие друг друга с 1960 года, поддерживают дружбу, которая отличается одновременно и недоверием, и теплотой. Объединенные своей ядерной инициативой, они иногда подшучивают друг над другом по поводу того, что им пришлось преодолеть свои политические разногласия. На встрече в Лондоне в 2008 году Киссинджер отозвал Дрелла в сторонку и сказал ему: «Сид, мы прошли длинный путь с 1960-х годов. Меня беспокоит, что сейчас мы соглашается по такому большому количеству вопросов».[70]

Киссинджера и Дрелла, как и всю пятерку, в последние годы объединяет в общем деле их убежденность в том, что мир сейчас находится в поворотной точке в ядерном вопросе. Они полагают, что, если не будут предприняты срочные меры для того, чтобы обуздать ядерное оружие и не допустить распространения ядерных технологий и расщепляющихся материалов, катастрофическая атака на самом деле неизбежна.

Враг Соединенных Штатов сегодня взорвет ядерное оружие в Нью-Йорке, Вашингтоне или в каком-то еще американском городе с большей вероятностью, чем это было в разгар холодной войны. Но это не все. Какая-нибудь террористическая группа может установить мощную обычную бомбу, начиненную плутонием или высокообогащенным ураном, устройство, известное как «грязная бомба». Она накроет большую территорию смертельными радиоактивными осколками деления ядра, вызывая заболевание тысяч людей и превращая на годы вперед деловые районы города в необитаемые.

«Мы стоим перед состязанием между сотрудничеством и катастрофой», – говорит иногда Нанн.[71] В данный момент сотрудничество проигрывает. Мир сегодня полон ядерных опасностей и недостаточных усилий по их преодолению. Результат может стать таким же разрушительным, как и атомная бомба, сброшенная на Хиросиму.

Глава третья

Наша озабоченность номер один – это получение расщепляющихся материалов какой-нибудь террористической группой.

Представитель американской разведки

Рабочий день только начинался в Хиросиме в понедельник 6 августа 1945 года. Солнце светило ярко и тепло, пока жители добирались из спальных районов на работу пешком или на велосипедах, дети направлялись в школы, а горожане устремились на ряд объектов гражданской обороны, расположенных по всему городу. Еще раньше утром власти отменили воздушную тревогу после того, как метеорологический самолет пролетел без всяких приключений высоко в небе. За четыре года войны люди были рады, что их город по большей части избежал гибельных американских бомбовых налетов, в результате которых были разрушены другие японские города.

Приблизительно в 8.15 утра урановая бомба весом в четыре с половиной тонны, прозванная ее американскими изготовителями «Малышом», взорвалась на высоте примерно 600 м над Хиросимой.[72]

«Те, кто оказался ближе всего к эпицентру, умерли мгновенно, их тела моментально обуглились, – говорилось в американском отчете. – Оказавшиеся поблизости птицы вспыхнули пламенем в воздухе, а сухие горючие материалы, такие как бумага, мгновенно воспламенились на расстоянии около двух километров от эпицентра взрыва. Белый свет действовал как гигантская фотовспышка, выжигая темные силуэты от одежды на коже или тени тел на стенах».

«Тот, кто не был превращен в пепел взрывом, был ужасно обожжен или кровоточил от осколков стекла. Через несколько минут девять из десяти человек на расстоянии до одного километра от эпицентра были мертвы. …Почти все строения на расстоянии до двух километров от эпицентра взрыва были разрушены, и почти каждое здание на расстоянии до пяти километров было повреждено.

Многочисленные небольшие очаги пожара, которые возникли одновременно по всему городу, переросли в огненный смерч, из-за которого возник сильный ветер, дувший в направлении очага пожарища. Огненная буря в итоге поглотила 11 с лишним квадратных километров площади города, убив каждого, кто не успел убежать в первые минуты после удара».

Соединенные Штаты подсчитали, что, возможно, 70 тысяч человек погибли в результате собственно взрыва, высокой температуры и радиации. К концу 1945 года в правительственном докладе говорилось, что общее количество погибших, вероятно, превысило 100 тысяч человек. Уровень смертности за пять лет, по всей вероятности, достиг или превысил отметку в 200 тысяч человек, общее количество умерших возросло за счет смерти от рака и других долговременных причин.

По понятным причинам американцам трудно представить удар такой мощности где-либо в Соединенных Штатах. Это был бы день, не похожий ни на какие другие в американской истории. О таком можно думать, только вспоминая террористические атаки 11 сентября 2001 года, и представить нападение, которое по сравнению с этим ужасным днем выглядит всего лишь как булавочный укол. Все утраты человеческих жизней 11 сентября, все разрушения, семьи, потерявшие своих любимых в башнях Всемирного торгового центра, сотни пожарных Нью-Йорка, погибших во время крушения зданий, мужчин и женщин, начавших красивый по-летнему теплый день на работе на верхних этажах башен, а потом выпрыгивавших из окон, предпочитая умереть моментально, чем быть сгоревшими заживо, военнослужащие и гражданские лица, погибшие в Пентагоне, рассыпавшийся на части самолет рейса 93 авиакомпании «Юнайтед эйрлайнс», который спикировал в поле в Пенсильвании, – весь этот ужас был бы в тысячи раз страшнее, если бы атаки были ядерными.

«Грязная» бомба принесла бы меньше потерь и нанесла бы гораздо меньше ущерба зданиям, но последствия по-прежнему были бы катастрофическими. Распространение высокорадиоактивных частиц, по всей вероятности, оказалось бы смертельным для людей, находившихся рядом с местом взрыва, вызвало бы вредные для здоровья радиационные заболевания у тысяч других, находившихся в непосредственной близости к эпицентру, могло бы отравить много кварталов офисных зданий, ресторанов и жилых домов. Массовая эвакуация, сопутствующие страхи, вызванные радиацией, невидимым убийцей, были налицо в Японии, когда реакторы на Фукусимской атомной электростанции дали сбой после крупного землетрясения и цунами в 2011 году.

К сожалению, вероятность ядерного удара растет, а не сокращается по прошествии двух десятков лет после завершения холодной войны. Президент Обама хорошо сказал, когда затронул ядерные опасности во время своего визита в Прагу в 2009 году. «Сегодня холодная война исчезла, но тысячи видов тех вооружений нет, – сказал он. – В странном повороте истории угроза глобальной ядерной войны прошла, но риск ядерного удара повысился».[73]

У Северной Кореи есть бомба, а Иран пытается получить свою. Технологию производства бомбы легко приобрести. Расщепляющиеся материалы, требуемые для производства бомбы, особенно высокообогащенный уран, имеются в большом количестве, и они плохо охраняются во многих местах. Их во множестве производят ежедневно на заводах по обогащению урана в качестве топлива для гражданских ядерных реакторов. Несмотря на катастрофу с японским атомным реактором в 2011 году, долгосрочная потребность в электроэнергии, генерируемой из иных источников, кроме такого минерального сырья, как нефть и уголь, несомненно, будет вести к строительству реакторов атомных электростанций, при этом риски перепрофилирования и воровства остаются высокими. В нынешних обстоятельствах террористы имеют хороший шанс для производства самодельного взрывного устройства, известного в контртеррористических кругах, как самодельное ядерное взрывное устройство (СЯВУ). Если они не могут произвести свое собственное оружие, всегда есть возможность выкрасть его из России, купить у Северной Кореи или приобрести у Пакистана или Ирана, если Тегеран предпримет окончательные шаги, необходимые для производства ядерного оружия.

Применение ядерного оружия коренным образом изменит Соединенные Штаты или какую-либо иную страну, выбранную в качестве мишени. Катастрофические последствия ядерного удара не идут ни в какое сравнение с тем ужасным кровопролитием и физическим уничтожением, которые понесет такой мегаполис, как Нью-Йорк. Ущерб будет разрушительным – сотни тысяч людей убитыми или покалеченными, огромные участки города будут превращены в руины или выжженные кварталы. А воздействие долгосрочного порядка станет невообразимым: американская экономика будет парализована, психология страны изменится, и хрупкий баланс между безопасностью и свободой, лежащий в основе американской демократии, будет нарушен в пользу безопасности и в ущерб демократии.

«Когда эта первая террористическая бомба будет пущена в дело, – говорил Перри, – она не только перевернет сознание людей, но и поведет нас к совершенно иному направлению действий. По всей вероятности, она направит нас в неверное русло. Потому что захватит нас врасплох, потому что люди только начнут понимать, какие поистине ужасные последствия нас ожидают, мы же среагируем слишком болезненно, а в результате пострадают наши гражданские свободы, пострадает наша демократическая форма правления».[74]

Проект превентивной обороны, результат партнерства между Гарвардом и Стэнфордом, так описывает вероятные последствия взрыва в Нью-Йорке, Вашингтоне или Сан-Франциско 10-килотонного оружия, представляющего собой примерно две трети мощности сброшенной на Хиросиму бомбы.

«Центральная часть города будет уничтожена. Сразу за пределами территории, которая из-за взрыва будет сровнена с землей, люди, раненные летящими осколками, пострадавшие от ожогов и мощной радиации, практически не будут иметь шансов на выживание. Спасатели не смогут добраться до них из-за высокой радиации, и в любом случае их травмы (ожоги и всепроникающее радиационное облучение) потребуют квалифицированной и интенсивной медицинской помощи. Ветер, дующий из эпицентра взрыва, станет распространять шлейф радиоактивных осадков. Сила и размеры этого шлейфа будут зависеть от погодных условий, силы ветра и дождя. Пространство, в котором люди, не нашедшие для себя укрытия или не покинувшие этот район в течение нескольких часов, получат смертельную дозу радиации в течение первого дня, составит от 12 до 25 квадратных километров: район северо-западной части Вашингтона, округ Колумбия, или верхний полуостров для Сан-Франциско».[75]

Как и в случае с атакой 11 сентября, воздействие нападения скажется на всей стране, но на этот раз населения других городов из опасения оказаться следующими под ударом могут сбежать в более безопасные места, создавая пробки на маршрутах эвакуации. Финансовые рынки прекратят свою работу на недели, а не на дни. И тот оптимизм, жизненная стойкость и чувство постоянного возрождения и восстановления, которые двигали вперед американское общество на протяжении всей его истории, будут серьезно, а возможно, непоправимо разрушены.

Сама мысль такого развития событий настолько тревожна, находится так запредельно далеко от реалий нашей повседневной жизни, что больше похожа на продукцию голливудского ужастика или видеоигру. Мы считаем, что такое не должно произойти. В сравнении с обычными проблемами нашего времени это абстрактная модель некоего отдаленного будущего. Но даже если и существует такая вероятность, естественная реакция заставляет сделать вывод о том, что вряд ли можно что-то предпринять, чтобы остановить решительно настроенных террористов.

Как говорит Перри, это «событие малой вероятности, но очень большого воздействия».[76] К сожалению, такое сравнительное уравнение может ослабить внимание и привести к безразличию. Как сказал Перри, «это условные обстоятельства отдаленного будущего, у нас есть сложный период как физической, так и психологической подготовки». Перри думает об этом следующим образом: «То, чего не произошло и не должно случиться. У людей будет время сообразить и понять, как ужасно это все будет и как многое изменится в их жизни. И может быть, такого не случится. Я думаю, надо поставить более общий вопрос: как вы в своей собственной жизни готовитесь к событию, которое может стать катастрофичным, но есть только один шанс из ста, что такое событие произойдет? Обычно вы скорее отвергнете такой поворот событий, чем станете готовиться к нему».[77] Руководитель Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям Крейг Фугейт так сказал в конце 2010 года газете «Нью-Йорк таймс»: «Нам необходимо преодолеть блокировку в мозгах, которая говорит, что все это настолько ужасно, что даже трудно просто представить себе». «Нам следует быть готовыми к этому».[78]

Изложение в этой газете правительственного распоряжения о том, как выжить в ядерной атаке, вероятно, стало шоком для многих читателей. Тема, казалось, вернула нас к 1950-м годам, когда планирование гражданской обороны было повсеместным, а правительственные чиновники курсировали по стране, заставляя граждан строить противорадиационные укрытия в своих дворах или подвальных помещениях квартир. К сожалению, тема выживания при атомном ударе не устарела и не превратилась в абстрактный вопрос. Фугейт и его коллеги беспокоятся по поводу террористического ядерного удара. Рекомендации правительства состоят в следующем: старайтесь скорее найти убежище в любом прочном здании или даже в автомобиле после того, как бомба будет взорвана, чем пытаться спасаться бегством. Японские власти первоначально выпустили такие же инструкции своим гражданам, живущим рядом с пострадавшими реакторами в Фукусиме. Американское методическое руководство стало результатом исследований, показывающих, что количество жертв может быть резко сокращено, если люди смогут избежать прямого попадания радиации из воздуха, которая возникнет после ядерного взрыва. Большая часть радиоактивного шлейфа будет распылена в течение первых 12–24 часов.

Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл боятся, что перспективы террористического ядерного удара возрастают по мере распространения ядерного оружия и средств его производства. Их озабоченность отражается в потоке отрезвляющих книг, газет, веб-сайтов и блоговых уведомлений, вывешиваемых правительственными чиновниками, учеными и другими специалистами в ядерной области, предупреждающими о том, что это вопрос времени, когда террористы получат информацию и компоненты для изготовления бомбы. Многое из этого становится известным только небольшой и так уже достаточно хорошо информированной аудитории, она не достигает большинства американцев либо не воспринимается ими.

Мэтью Банн из Исследовательского Центра имени супругов Белфер по изучению науки и международных отношений при Школе государственной службы имени Джона Ф. Кеннеди Гарвардского университета, поддерживаемого фондом Инициативы по уменьшению ядерной угрозы, на протяжении нескольких лет выпускал тщательно подготовленный ежегодный доклад о ядерных угрозах под названием «Управление бомбой».[79] В самом последнем издании говорится о некотором прогрессе за последние десять лет в деле сокращения ядерных вооружений и обеспечения безопасности расщепляющихся материалов, необходимых для их производства. Однако общая картина остается мрачноватой. В то время как американские и российские арсеналы были резко сокращены со времени окончания холодной войны и будут сокращаться в дальнейшем в соответствии с Договором о сокращении вооружений, по которому ведутся переговоры между администрацией Обамы и руководством Кремля, этот прогресс не дает повода расслабиться.

Банн уместно цитирует четыре фактора, которые, будучи взяты все вместе, рисуют ужасную картину: «Аль-Каида» получает ядерное оружие; опытная террористическая группа в состоянии сделать примитивную ядерную бомбу, если получит в достаточном количестве необходимые производные ядерные материалы; имели место более 18 документированных случаев кражи и утери плутония или высокообогащенного урана; ядерную контрабанду чрезвычайно трудно остановить.

Уязвимость ядерного оборудования стала очевидной в особенно тревожном случае в Южной Африке. Вскоре после полуночи 8 ноября 2007 года две группы вооруженных мужчин ворвались в ядерный комплекс Южной Африки в Пелиндаба, недалеко от ее столицы Претории. Когда Южная Африка еще находилась под властью апартеида в 1970-е и 1980-е годы, правительство построило секретный комплекс и с помощью Израиля изготовило небольшое количество ядерного оружия. Комплекс оставался в целости и сохранности после добровольного отказа Южной Африки от программы производства оружия в 1991 году. В комплексе на момент вторжения находилось полтонны высокообогащенного урана.

Налетчики, которым, очевидно, оказывал помощь кто-то из работников комплекса, перерезали проволочные заграждения, по которым проходил ток, прошли мимо камер слежения и ворвались в пункт управления комплекса, на что служба безопасности никак не среагировала. Четверо вооруженных налетчиков справились с двумя работниками в пультовой комнате, выстрелив одному из них в грудь. Тем временем два других вооруженных бандита пробрались через проволоку и открыли огонь по охраннику. К тому времени когда подразделения безопасности попали в помещение диспетчерской, люди сбежали с несколькими мобильными телефонами, но без обогащенного урана.

Южноафриканские власти назвали нападение плохо сработанной попыткой кражи со взломом, не связанной с запасами расщепляющихся материалов. Прошло четыре года, а мотивы вооруженных налетчиков остаются неизвестными широкой публике. Какой бы ни была цель нападавших, этот случай показал, что как будто бы хорошо охраняемый ядерный объект может быть успешно захвачен.

Одна из первостепенных угроз сегодня исходит от террористических групп, не имеющих государственной принадлежности, подобно «Аль-Каиде» и ее подразделениям. Они ни за что не будут миндальничать с применением ядерного оружия. Начиная с 1970-х годов по крайней мере три террористические группы пытались получить или изготовить ядерное оружие. Банда Баадер-Майнхофа, немецкая группа левацкого толка, известная в 1970-е годы, неудачно пыталась выкрасть ядерное оружие с американской военной базы в Западной Европе.[80] В 1990-е годы «Аум Синрикё», японская организация, организовавшая газовую атаку в токийском метро в 1995 году, пыталась купить ядерное оружие у России.[81] И «Аль-Каида» не делала секрета относительно своего желания приобрести ядерные вооружения.[82] В 1998 году Усама бен Ладен объявил, что «религиозным долгом» членов «Аль-Каиды» является задача получения в свои руки ядерного оружия. Черновые чертежи ядерного оружия были найдены в помещениях «Аль-Каиды» в Афганистане после американского военного вторжения в эту страну в 2001 году. Есть доказательства того, что бен Ладен, руководитель «Аль-Каиды» в то время, встретился с двумя пакистанскими ядерщиками накануне атак 11 сентября. Американские разведывательные службы неоднократно предупреждали о том, что «Аль-Каида» стремится заполучить ядерное оружие и без колебаний применит его. Вряд ли такой подход изменится после смерти бен Ладена в 2011 году.

Рольф Моватт-Ларссен, который на протяжении почти трех десятков лет отслеживал ядерное распространение для ЦРУ и Министерства энергетики США, обнаружил, что бен Ладен и его последователи были полны решимости заполучить и использовать ядерное оружие. «Терпеливое длительное усилие «Аль-Каиды», направленное на то, чтобы выкрасть или сконструировать самодельное ядерное взрывное устройство, вытекает из их представления о преимуществах, которые будут иметь место от одного вида грибовидного облака, поднимающегося над каким-нибудь городом США, точно так, как атаки 11 сентября изменили ход истории, – сказал Моватт-Ларссен в 2010 году. – Эта возвышенная цель помогает объяснить причину того, почему «Аль-Каида» постоянно стремилась иметь бомбу, которая дала бы ядерный эффект, а не просто старалась довольствоваться более практичным и реалистичным курсом на разработку «грязной бомбы» или устройства для радиологического распыления».[83]

Доклад Моватт-Ларссена опровергает утверждения скептиков, предполагающих, что заявления «Аль-Каиды» о применении ядерного оружия носят чисто риторический характер. Приведенная им хронология действий «Аль-Каиды» показывает, что эта группа неоднократно пыталась завладеть оружием или составляющими для его производства. «Наша первостепенная озабоченность возникает от того, что какая-нибудь террористическая группа может захватить расщепляющиеся материалы», – сказал высокопоставленный сотрудник американской разведки.[84]

Иран с его активными связями с террористами может стать одним из источников опасности. Судя по всему, он полон решимости создать собственное ядерное оружие, и поэтому возвел ряд ядерных объектов, в которых есть все возможности производства высокообогащенного урана и плутония. Действия Ирана в этом направлении в последние годы несколько замедлились благодаря израильско-американским секретным операциям, в ходе которых был использован умно разработанный компьютерный вирус, предназначенный для того, чтобы повредить иранские центрифуги, используемые для обогащения урана.

Перед заражением вирусом американские и израильские сотрудники разведслужб сказали, что Ирану понадобится всего год или два для изготовления бомбы. Чтобы ее сделать, иранцам потребовалось бы поднять уровень обогащения урана, который они уже производят на горно-обогатительном комбинате в Натанзе в провинции Исфахан. Если у них нет подпольного предприятия по обогащению, чего официальные лица не могут исключать, инспекторы из Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) на месте могли бы определить дополнительные шаги, требуемые для синтезирования топлива, необходимого для производства бомбы, если Иран первым делом не вышлет инспекторов, дав тем самым понять, что он движется к производству ядерного оружия. До середины 2011 года иранская ядерная программа, судя по всему, восстановилась после американо-израильской кибератаки, и часы снова начали свой отсчет в направлении производства бомбы в течение нескольких лет.

«Если им позволят создать ядерное оружие, я полагаю, это станет дестабилизирующим фактором и, как я считаю, по всей вероятности, вызовет ядерную гонку вооружений в регионе», – сказал Роберт Гейтс, будучи министром обороны.[85] Он сделал это высказывание накануне ряда восстаний в арабском мире в 2011 году.

Гейтс сказал, что он не сторонник военного удара по Ирану из опасений, что это может объединить иранцев против Соединенных Штатов и лишь на время притормозить их программу. «Я всегда считал, что нам следует иметь на рассмотрении все варианты, на случай отсутствия решения иранского правительства не стремиться к обладанию ядерным оружием, по сути же вся тактика заключается в отсрочке окончательного решения», – сказал он. Израиль мог бы быть более склонным к применению военной силы, но в серии интервью в 2009 году нынешние и бывшие израильские официальные лица расходились во мнении относительно того, следует ли Израилю – и может ли он – уничтожить иранскую ядерную программу своими воздушными налетами.

Пакистан – еще одно беспокойное с точки зрения ядерных проблем место, о котором много думают Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл. «Пакистан – самая опасная страна в мире, – сказал Перри на встрече в Лондоне в 2011 году. – У него есть все составные части, необходимые для террористического сговора по ядерному оружию. У него есть большая и активная программа производства оружия, включая заводы по обогащению урана. Усама бен Ладен жил годами на охраняемой территории на окраине Абботтабада, в нескольких шагах от пакистанской военной академии, до того как американские спецназовцы убили его 1 мая 2011 года. Трудно поверить, что правительство, по крайней мере отдельные его представители, не было в курсе его присутствия».

Бен Ладен был не единственным террористом, ищущим убежища в Пакистане. Страна приютила у себя несколько решительно настроенных террористических групп, и, по крайней мере, один международный террористический план – взрывы бомб в 2005 году в лондонской подземке и автобусе – был частично подготовлен там. Доморощенные талибанские повстанцы действуют в разных частях Пакистана, а разведывательная служба Пакистана, Директорат межведомственной разведки, связана с Движением «Талибан» в Афганистане с целью сохранения в неприкосновенности влияния там Пакистана после ухода американских войск. Но важнее всего тот факт, что центральное правительство Пакистана слабо, страну в любой момент может охватить политический хаос.

Использование Пакистана в качестве базы для экспорта ядерных материалов – это не какая-то там теоретическая идея. А. К. Хан, пакистанский ученый, показал возможность проведения разных махинаций на прибыльном международном черном рынке для получения технологии создания ядерного оружия в течение ряда лет, пока разведывательные и правоохранительные органы не прихлопнули его.[86] Он создал программу производства оружия в Пакистане, выкрав технологию обогащения урана в Европе, и подпольным путем приобрел оборудование для производства бомбы у европейских и североамериканских поставщиков. Потом он продал чертежи бомбы, документацию и оборудование Северной Корее, Ирану и Ливии. Не совсем понятно, был ли он выведен полностью из этого бизнеса после того, как его поместили под домашний арест в Исламабаде в 2004 году, а его сеть была, предположительно, закрыта.

Как представляется, американские официальные лица уверены в том, что ядерное оружие Пакистана надежно охраняется его армией, получившей американскую помощь и технологии, чтобы помочь охране боеголовок. «Мы исходим из того, что до тех пор, пока армия остается в неприкосновенности, оружие сохранится в безопасности, – сказал Роберт Гейтс. – Если же армия развалится, тогда, несомненно, будет совершенно иная ситуация».[87]

Меньше уверенности в отношении ядерных материалов Пакистана, находящихся как под военным, так и под гражданским контролем. Гейтс сказал, что он озабочен «масштабами ядерного комплекса в Пакистане и встревожен возможностью попадания технологии или даже материалов в неправительственные руки». Он добавил, что «меньше беспокоится, возможно, об оружии как таковом, чем о ядерных материалах и технологии. Я имею в виду, что они точно сыграли свою роль в северокорейской программе».

Северная Корея, реализовавшая свою программу производства оружия с помощью Хана, является еще одним потенциальным источником распространения расщепляющихся материалов. Не находясь территориально в центре исламского терроризма, Северная Корея является безответственной диктатурой с ядерным оружием и страшной нуждой в деньгах для того, чтобы финансировать свою большую армию и военно-промышленный комплекс. Это ведет к опасной тяге к экспорту ядерной технологии и материалов. «Будь то наркотики или вооружения, они продают все, на чем могут заработать себе валюту», – сказал Гейтс.

Перри с этим согласился. «Я сомневаюсь, что они станут продавать бомбу, – сказал он, – но они вполне могли бы продавать расщепляющиеся материалы. И это то, о чем следовало бы беспокоиться. Не думаю, что они собираются установить бомбу на МБР и выстрелить по Соединенным Штатам. …Меня беспокоит вероятность попадания одной из их бомб в Соединенные Штаты на зафрахтованном судне или в грузовике, а не в ракете».[88]

Готовность Северной Кореи продавать за наличный расчет была очевидна совсем недавно в деле с подпольным строительством ядерного реактора в Сирии по северокорейскому проекту. В результате израильского авиаудара 6 сентября 2007 года реактор был уничтожен, но строительство огромного комплекса продолжалось в течение нескольких лет в долине Евфрата, пока американская и израильская спецслужбы не обнаружили это место и не решили, что это ядерный объект.

Представитель американских спецслужб, специально знакомивший с этим журналистов спустя восемь месяцев после израильского налета, сказал, что ЦРУ еще с 2003 года подозревало, что Северная Корея и Сирия сотрудничали по какому-то ядерному проекту, но управление не имеет понятия о том, чем они занимались. «У нас не было конкретики относительно природы или расположения проектов сотрудничества, – сказал представитель ЦРУ. – Мы решили, что это сотрудничество касалось работ непосредственно на площадках, вероятно, в Сирии. Но опять-таки мы не знали точно, в каком месте. Итак, у нас была некая совокупность данных, вроде того, что: пойди туда, не знаю куда; найди то, не знаю что».[89]

Строительство на площадке в Аль-Кибаре началось в 2001 году, но продолжалось не замеченным для американских спутников-шпионов на протяжении нескольких лет. Причиной тому, вероятно, был недостаток спутников получения широкофокусной видовой информации, которые сканируют широкие полосы поверхности земли, и высокая потребность спутниковых разведданных по Афганистану и Ираку. Когда сирийская площадка попала в поле зрения, на стройке, казалось, отсутствовала башня камеры охлаждения, не было линий электропередачи, объектов охраны и других строений, типичных для ядерного реактора. Здание было замаскировано под византийскую крепость, схожую с расположенными поблизости несколькими крепостями, открытыми для туристов.

И только весной 2007 года ЦРУ и израильские разведслужбы точно определили этот объект как ядерный реактор, используя его фотоснимки, которыми Израиль поделился с США. Снимки внешнего и внутреннего вида здания убедительно показали, что в нем размещается реактор. Проект очень напоминает реактор в Йонбёне в Северной Корее.

Специалисты в области распространения сообщили, что эксперты спецслужб из различных правительственных ведомств, которые занимались этим делом, были в какой-то степени в затруднении из-за своей предвзятости. Эксперты, к примеру, считали, что Сирия не могла и предположить, что сможет открыто построить у себя реактор типа северокорейского, чтобы этого никто не заметил, а поэтому незачем даже и пытаться. А поскольку было легче создать бомбу при помощи высокообогащенного урана, а не плутония, то и смысла производить собственный плутоний для Сирии не было.[90] Эти «ограничения в области анализа», как охарактеризовал такую ситуацию один сотрудник, привели ЦРУ к мысли о том, что сирийцы строят водоочистную станцию или какой-то иной облегченный промышленный объект.[91]

Если Соединенные Штаты со всей их мощной системой сбора разведданных не смогли засечь открытое сооружение атомного реактора в сирийской пустыне в течение нескольких лет, то мало шансов на то, что они смогут обнаружить небольшие количества высокообогащенного урана, незаконно перевозимого через международные границы, то есть операцию такого типа, которую террористы могут провести для того, чтобы получить достаточно расщепляющихся материалов для производства оружия или «грязной бомбы».

Грузия, маленькая древняя страна, разместившаяся в горных районах Кавказа, является центром контрабанды ядерной продукции. Ее расположение между Россией и Турцией, ее горная территория и криминальный подпольный мир делают эту страну заманчивым маршрутом для любого, пытающегося контрабандой провезти высокообогащенный уран из России, где его в превеликом множестве, на Ближний Восток и в Южную Азию, где сосредоточены разные террористические группы. Дело осложняется еще тем, что два сепаратистских анклава в Грузии – Южная Осетия и Абхазия – вступили в союз с Россией и действуют, не подчиняясь грузинскому центральному правительству в Тбилиси. Со времен окончания советского правления в Грузии в 1991 году страна с населением 4,6 млн чел. сотрясается этническими акциями насилия и политическими беспорядками. Российские и грузинские вооруженные силы столкнулись в 2008 году в военном конфликте по поводу Южной Осетии. Михаил Саакашвили, получивший американское образование президент Грузии с 2004 года, был сумбурным руководителем, который ввел некоторые элементы демократии и главенство закона в своей стране. Но Грузия, по-прежнему раздираемая коррупцией и беззаконием, остается землей обетованной для контрабандистов.

За последние годы в Грузии имело место несколько случаев контрабанды высокообогащенного урана. Количество его было невелико – меньше 120 граммов в каждом случае, – отборные подразделения грузинской полиции перехватывали поставки еще до их передачи покупателям, по всей вероятности, в соседней Турции. Но все эти случаи вызывают беспокойство, потому что степень обогащения образцов составила 89,5 процента, намного выше уровня, необходимого для производства оружия. В нескольких случаях контрабандисты похвалялись в прослушанных телефонных разговорах, что они имеют доступ к гораздо большим объемам. В одном случае перспективный покупатель использовал автотранспортную компанию в Турции, при помощи которой товары переправлялись в Иран. Грузины также захватили небольшое количество цезия-137, высокорадиоактивного изотопа, который идеально подходит для применения в «грязной бомбе».

Арчил Павленишвили, выпускник Грузинского технического университета 1996 года, возглавляет отдел по борьбе с контрабандой радиоактивных материалов Министерства внутренних дел Грузии. Павленишвили, которому исполнилось 36 лет, имеет хороший отзыв со стороны американских спецслужб, рассматривающих его как очень квалифицированного и решительно настроенного человека.

В 2006 году Павленишвили и его команда распутали грубую, но потенциально опасную контрабандистскую схему.[92] Один из контрабандистов, Олег Хинчагов, вез 100 г высокообогащенного урана в двух пластиковых пакетиках в своей кожаной куртке. Он утверждал, что может достать два или три килограмма, если это интересует покупателя. Запрашиваемая цена – 10 тысяч долларов за грамм. После ареста – Хинчагов остается в грузинской тюрьме до сего дня – он рассказал следователям, что уран поступил из Новосибирска, сибирского промышленного и научного центра, в котором имеется завод, производящий высокообогащенный уран. Американские криминалистические исследования похищенного Хинчаговым урана показывали, что он почти достоверно произведен в России. Хинчагов позднее изменил свои показания и стал отрицать тот факт, что знает источник производства урана.

Павленишвили признался, что ему недостает твердых подтверждений как о происхождении, так и пункте назначения ядерных материалов, которые он перехватил в Грузии. И это беспокоит. Судя по всему, Россия самый вероятный источник, но установленное первоначально сотрудничество российских правоохранительных органов и разведывательных служб с американскими и грузинскими властями прекратилось в 2006 году из-за ухудшения грузино-российских отношений. «В 2003, 2004 и 2005 годах сотрудничество имело место. И в одночасье все контакты с Россией были прекращены», – сказал Павленишвили.[93]

Турецкие правоохранительные и разведывательные органы тоже могут быть не очень дружественно настроены по отношению к Грузии. Турки расследовали дело с автотранспортной компанией, которая, судя по всему, в одном случае была вероятным покупателем обогащенного урана, и сообщили, что не смогли найти ничего подозрительного в этой фирме. «Турция является основным черным рынком радиоактивных материалов», – сказал Павленишвили.

Суть в том, что русские не знают точно, сколько обогащенного урана было произведено в Советском Союзе за время холодной войны и сколько, вполне вероятно, могло ускользнуть из-под правительственного контроля во время бурных лет после развала СССР. Американские представители разведслужб, отслеживающие ядерные материалы, называют утерянный уран «неучтенным материалом», или НМ. Один из них сказал: «Даже в Соединенных Штатах мы не знаем, где находится каждый грамм расщепляющихся материалов или просто цифру их общего количества».[94]

В 2004 году в ЦРУ говорили о советских расщепляющихся материалах: «Мы полагаем, что имела место скрытая контрабанда, и озабочены по поводу общего объема материалов, который мог быть вывезен или украден».[95] Портер Госс, директор ЦРУ, докладывал Конгрессу годом позже: «Есть достаточное количество неподотчетных материалов, так что вполне возможно создание ядерного оружия лицами, имеющими соответствующую технологию производства».[96] Учитывая недостаток точной информации, невозможно узнать, достаточно ли на черном рынке расщепляющихся материалов для производства бомбы. Несомненно, что в обороте имеется какое-то количество контрабанды, о чем говорят недавние случаи в Грузии.

Для перекрытия канала контрабанды через Грузию Соединенные Штаты с 2005 года потратили 37,5 млн долларов на то, чтобы помочь Грузии установить аппаратуру обнаружения радиации и сопутствующие приборы на большинстве пунктов пропуска на ее границах с соседними государствами, а также передать грузинской полиции автомобили мобильного обнаружения и ранцы с аппаратурой. Одним из таких мест является главный пункт пропуска на границе в Садахло, селение в горном районе грузино-армянской границы. Современный комплекс пункта перехода, построенный инженерными войсками армии США в 2007 году на месте бывшего КПП. Все виды транспорта и пешеходы, въезжающие и входящие в Грузию, должны проходить через детекторы на радиацию. Поезда, курсирующие между двумя странами, также проходят через дозиметры, как и автотранспорт, на берегу реки, в нескольких метрах от КПП. И тем не менее, несмотря на все эти затраты и сознательные усилия грузинских полицейских сил, применявших аппаратуру, два армянина успешно пронесли 17 граммов высокообогащенного урана через пункт пропуска 10 марта 2010 года, спрятав его в портсигар, покрытый свинцом, который они загрузили в пассажирский поезд. Эти люди пересекли границу в такси, а контейнер отправился в грузинскую столицу Тбилиси спрятанным за панель на одном из вагонов. К счастью, их план был нарушен Павленишвили и его командой после того, как эти двое извлекли спрятанный груз на железнодорожном вокзале Тбилиси.

Больше всего беспокоит то, что самые привлекательные маршруты контрабанды через Грузию в большинстве своем остаются без наблюдения. Они идут из России через Южную Осетию и Абхазию, которая расположена на побережье Черного моря. Контрабандисты, пытающиеся провезти расщепляющиеся материалы из России на Ближний Восток или в Южную Азию, могли обходить дозиметрические системы, везя материалы из Южной России в абхазский порт Сухуми и оттуда морем в Турцию.

Павленишвили не уверен, что может постоянно предотвращать незаконный провоз расщепляющихся материалов через Грузию. «Ну, мы считаем, что на сегодняшний день мы контролируем ситуацию более или менее успешно, – говорил он. – Но, конечно, с другой стороны, нет 100-процентной гарантии того, что ничего не случится. Большая часть нашего успеха основана на хорошей информации, а эти разведданные успешны потому, что сообщество ядерных контрабандистов совершенно закрытое и очень ограниченное по своей численности. Но если появятся какие-то новые игроки, которые будут действовать самостоятельно, я не знаю, что будет. Нам понадобится гораздо больше времени, чтобы их засечь».[97]

Американцам не следует утешаться мыслью о том, что террористы никогда не провезут бомбу в Соединенные Штаты. «Грубое» урановое оружие будет крупногабаритным – слишком большим для автомобиля, его слишком трудно будет спрятать как авиагруз. Но не слишком громоздкое для грузового контейнера, транспортируемого морем или на грузовике, если транспорт может пересечь границу, не вызывая подозрения и без досмотра.

Эта угроза до жути напоминает сценарий, описанный Альбертом Эйнштейном Франклину Рузвельту в письме 2 августа 1939 года, в котором он информирует президента о недавних прорывах в ядерной физике, указывавших на возможность создания атомной бомбы. «Единственная бомба такого типа, провезенная на судне и взорванная в порту, может вполне разрушить весь порт вместе с прилегающей территорией», – сказал Эйнштейн.[98]

Сегодня Соединенные Штаты работают с иностранными правительствами для того, чтобы не допускать провоза морских контейнеров с ядерным оружием или материалами через таможенные пункты досмотра в таких крупных международных портах, как Антверпен. Вашингтон помог оборудовать Антверпен радиационными дозиметрами, гигантскими рентгеновскими аппаратами и другими приборами, предназначенными для просвечивания тысяч грузовиков, въезжающих ежедневно в этот оживленный порт из отдаленных мест в Европе, Азии и на Ближнем Востоке. Эта мера весьма дорогостояща и требует тесного сотрудничества между Национальной администрацией по ядерной безопасности, занимающейся данной программой, и иностранными правительственными службами. Известная как Инициатива Второй линии защиты мегапортов, программа, в реализацию которой вложено 600 миллионов долларов, предназначена для разрушения террористических планов еще до возможности доставки террористами бомбы или материалов для ее изготовления в Соединенные Штаты. Захват бомбы или ядерных материалов до того, как они попадут на американскую землю, – весьма существенный фактор, поскольку размещенная на грузовом судне бомба может быть взорвана во время его захода в американский порт, еще до досмотра грузовых контейнеров на территории Соединенных Штатов.

Антверпенская операция – это малая деталь большого пазла. Более 90 процентов всемирной торговли перевозится морем. Грубо говоря, 500 миллионов 20-футовых контейнеров – технический термин для грузовых морских контейнеров – перевозятся по Мировому океаному ежегодно, многие миллионы из них поступают в основные порты Америки, включая Лос-Анджелес, Окленд, Сиэтл, Новый Орлеан, Балтимор и Ньюарк. Соединенные Штаты надеются оборудовать сотню морских портов по всему миру приборами обнаружения радиации к 2016 году, чтобы таможня имела возможность досматривать около 80 процентов контейнерных перевозок в направлении США.

Ярко-желтые радиационные портовые мониторы, установленные на всех въездах в порт Антверпена, расположены в промышленных районах по берегам реки Шельда и могут улавливать небольшие уровни гамма– и нейтронного излучения, издавая сигнал в случае возможного присутствия материалов для изготовления бомбы или оружия. Каждый грузовик, доставляющий грузовой контейнер, проходит через пару детекторов, расположенных по обе стороны всех подъездных путей. Профилированные дорожные покрытия вынуждают водителей замедлять ход до 8 км в час во время прохождении мимо мониторов. В среднем свыше сотни контейнеров в день вызывают радиационную тревогу, но ни в одном случае речь не шла о материалах для производства ядерного оружия со времени установки системы безопасности в 2007 году. Подозрительные контейнеры доставляются в современный таможенный комплекс, где их просвечивают рентгеновскими лучами, которые позволяют внимательно изучить содержимое контейнера без его открывания.

Работники порта, к примеру, таможенный инспектор Таня Пеетерс и физик Паскаль Фиас, работают с инспекторами, чтобы определять, является ли груз естественным радиоактивным материалом, подобно керамике, краске для волос, черному чаю и бананам или чем-то другим, что требует более внимательного изучения. Однажды партия заключенных в оболочку чертежей из района Чернобыля на Украине, места взрыва атомного реактора в 1986 году, заставила сработать антверпенскую систему сигнализации несколько лет назад. В 2010 году грузовик с контейнером на борту вызвал сигнал тревоги еще до того, как контейнер прошел через портовый монитор. Фиас прокрутил видео с грузовиком, проходящим мимо детектора, и посмотрел на уровень радиации на экране компьютера, когда произошел всплеск излучения во время проезда грузовика. «Сигнальная система срабатывает на водителя, – сказал Фиас. – Он, возможно, подвергался лечению радиоактивным йодом из-за проблем с щитовидной железой».[99] Так оно и оказалось, что подтвердили медицинские справки, которые водитель предъявил в ответ на запрос таможенников.

Хорошо продуманная система безопасности в Антверпене и других портах может обескуражить террористов и заставить их отказаться от планов перевозки материалов для изготовления бомбы морем, однако эти системы далеки от совершенства. Если поместить ядерные материалы в свинцовую оболочку, то это предотвратит утечку радиации, и детекторы не сработают. Внимательный таможенный сотрудник может заметить несоответствие между весом контейнера и материалов, которые, предположительно, в нем содержатся и которые объявлены в таможенной декларации, но нет гарантии того, что ящик со свинцовой оболочкой будет обнаружен. Для решения этой проблемы создаются технически усовершенствованные системы обнаружения.

Самый простой путь доставки ядерного оружия в намеченный для этой цели город состоит в том, чтобы избежать обычных способов транспортировки морем. Южноамериканские наркокартели построили оригинальное полупогружное судно, предназначенное для того, чтобы уклоняться от досмотра со стороны ВМС и Береговой охраны США. Низкобортные суда, выглядящие как «Мониторы» флота США, броненосцы времен Гражданской войны, могут скользить по морю, почти невидимыми над его поверхностью. Береговая охрана захватила довольно много таких самоходных катеров, нагруженных тоннами кокаина. Их строили для переходов из Южной Америки на побережье Калифорнии без дозаправки. Не так уж трудно представить один из таких катеров пробирающимся незамеченным ночью в гавани Нью-Йорка или Лос-Анджелеса с размещенным в трюме ядерным оружием.

То, что существует множество нетрадиционных ядерных угроз, несколько лет назад потрясающе показал тот факт, когда ВВС США за 36 часов потеряли следы шести ядерных боеголовок. В течение этого времени боеголовки, прикрепленные к крылатым ракетам, переправлялись по воздуху через всю страну из базы ВВС в Миноте, Северная Дакота, на базу военно-воздушных сил в Барксдейле в Луизиане. Ни команда, ответственная за боеприпасы, которая погрузила боеголовки на бомбардировщик В-52 в Северной Дакоте 29 августа 2007 года, ни команда, которая разгрузила их в Луизиане несколькими часами позднее, не имели представления о том, что они имеют дело с ядерным оружием.

Годом ранее военно-воздушные силы ошибочно направили Тайваню четыре электронных запала для ядерных боеголовок ракеты «Минитмен». В результате расследования Пентагоном этих двух инцидентов министр обороны Гейтс уволил Майкла Уинна, своего заместителя министра ВВС, командующего ВВС США, и Т. Майкла Мозли, начальника штаба ВВС. Тогда Гейтс сказал: «Я считаю подобные меры необходимыми, потому что, во-первых, центр внимания руководства ВВС сместился относительно сферы деятельности, связанной с государственной безопасностью. Во-вторых, было допущено снижение норм исполнительности в этих областях деятельности».[100]

Гейтс сказал: «Такое случалось довольно регулярно на протяжении примерно 15 лет, поэтому я не уверен в том, что руководство военно-воздушными силами в действительности в курсе того, как все внутри оказалось разъеденным. И, честно говоря, причина принятия такого решительного действия была не в существующей проблеме, а в том, что после ее обнаружения они не отнеслись к ней со всей серьезностью».[101]

Он продолжил: «Весь парадокс в том, что Конгресс и американский народ были обеспокоены намного сильнее, чем руководство ВВС, по поводу людей, перевозивших ядерное оружие через всю страну и отправивших груз на Тайвань, и т. п.».

Он согласился с результатами расследования спецгруппы во главе с Джеймсом Шлезингером, бывшим министром обороны: правительство, начиная с самого высшего уровня, не придавало должного значения политике и практическим делам в области ядерного оружия после окончания холодной войны.

«Я бы сказал, что внимание руководства страны к вопросу о важности ядерных сил как средства сдерживания также оказалось явно недостаточным, – сказал Гейтс. – Я имею в виду, что весь ядерный комплекс Соединенных Штатов оказался в запущенном состоянии».

После отставки Уинна и Мозли военно-воздушные силы США провели ряд нововведений, в том числе сосредоточение всех стратегических ядерных сил в одном вновь созданном формировании – Командовании глобальных ударов военно-воздушных сил США. Гейтс, как представляется, доволен проведенными реформами. И тем не менее, если Военно-воздушные силы США не могут уследить за своим арсеналом, представьте, что может однажды случиться с ядерным оружием и расщепляющимися материалами в Пакистане, Северной Корее и Иране.

Именно по этой причине Джордж Шульц и его коллеги потратили много времени, чтобы заставить Соединенные Штаты и другие страны предпринять краткосрочные и среднесрочные шаги с целью недопущения попадания ядерных материалов в руки террористов.

Такого материала до ужаса великое множество, и трудно обеспечивать его охрану. С одним из случаев вопиющей халатности Соединенные Штаты недавно столкнулись в Польше.

Глава четвертая

Там находилось самое большое количество отработанного высокообогащенного уранового топлива, которое нам удалось убрать, а может быть, даже когда-либо удастся устранить в будущем.

Эндрю Бьенявский

На протяжении многих лет Институт атомной энергии Польши был причиной ядерных кошмаров Америки. Система безопасности в приходящем в упадок комплексе в пригороде Варшавы была в таком состоянии, что его чиновники с таким же успехом могли бы поместить объявление на воротах с указанием направления для диверсионной группы к хранилищу высокообогащенного урана.[102] Строение 19А, небольшое здание белого кирпича недалеко от главных ворот, содержало достаточно обогащенного урана для производства 18 ядерных боезарядов. Примитивная система безопасности здания состояла из обычного замка на обычной двери и ограды из тонкой проволоки. Система аварийной сигнализации отсутствовала, не было электронных сенсоров, камер слежения. Ворота на территорию института в Отвок-Сверке, в конце деревенской дороги примерно в 40 километрах к юго-западу от польской столицы, охранялись самым безобразным образом.

Польский институт по заведенному порядку отправлял партии высокообогащенного урана в Строение 19А из двух исследовательских реакторов, находящихся на этой же территории. Вместо производства электричества исследовательские реакторы используются для научных опытов или производства среди прочего радиоактивных материалов, используемых в ядерной медицине. Отработанное или облученное топливо польских реакторов – уран, который утратил возможность снабжать энергией реакторы – хранилось в тех же контейнерах, в которых оно изначально использовалось, трубках, известных как топливные стержни, или тепловыделяющие элементы. Вода служила как барьером для ядерных реакций, возникающих между трубками, так и радиационным щитом, защищающим любого, кто приближался или входил в здание. С годами поляки накопили более полутоны высокообогащенного урана в Строении 19А, известного как Хранилище отработанного топлива.

Единственная действующая система безопасности была установлена у «продуктов распада», смешанных собственно с ураном, часть которого была высокорадиоактивной и потенциально смертельной для любого, кто обращался с ним без защитного оборудования. Как любят говорить инженеры-ядерщики, эти продукты «сами себя защищают», имея в виду, что только дурак рискнет похитить их. Но со временем угроза радиации уменьшилась по мере снижения уровня радиоактивности высокорадиоактивных элементов с малым периодом распада. В конечном счете температура большей части складированного урана стала достаточно низкой, чтобы его можно было перевозить тем, кто вознамерится совершить кражу. Извлечение расщепляющегося изотопа урана-235, важной составной части бомбы, потребовало бы химического процесса для отделения изотопа от других материалов в топливных стержнях. Некоторые из инженеров-ядерщиков при наличии доступного лабораторного оборудования и материалов могли бы проделать эту работу в обычном гараже.

Еще большим искушением для террористов стало бы небольшое количество высокообогащенного урана, которое можно было бы безопасно брать голыми руками без какого-либо защитного оборудования. Оно хранилось без учета в неохраняемых складских помещениях при двух реакторах. Полученный материал ожидал использования в реакторах и еще не накопил радиацию распада расщепляющегося материала. Это отнюдь не продукты, которые «сами себя защищают». Любой может спокойно взять брикет только что полученного высокообогащенного урана голыми руками без каких-либо проблем для своего здоровья.

Труднее всего при изготовлении бомбы добыть обогащенный уран.[103] Это требует действий промышленного уровня вне пределов возможностей террористической группы. Но, имея всего лишь примерно три килограмма высокообогащенного урана, небольшая команда инженеров и техников сможет создать простое оружие. Такое количество может быть украдено и вывезено через границы в нескольких контейнерах размером с упаковку молока около двух литров. Спусковой механизм, который высвободит ядерную энергию, сравнительно прост – один блок обогащенного урана воздействует на другой блок с высокой скоростью. Такой процесс требует точного инженерного расчета, но эта работа вполне по силам технически смекалистой группе. Подробная проектная информация «грязной» урановой бомбы, известная как оружие собственной сборки, доступна в Интернете уже много лет. Роберт Оппенгеймер и его коллеги по Манхэттенскому проекту, явившемуся американской попыткой военного времени создать атомную бомбу, были так уверены, что план сработает, что они даже не удосужились испытать снаряд до того, как он был сброшен над Хиросимой 6 августа 1945 года.

В докладе правительства США 1977 года, подготовленном задолго до появления информации об изготовлении бомбы в Интернете, говорилось: «Небольшая группа лиц, никто из которых никогда не имел доступа к секретной литературе, имеет возможность смоделировать и создать примитивное ядерное взрывное устройство. …Понадобятся только простые приспособления механической мастерской, которые можно достать, не вызывая подозрений».[104]

Хлипкая система безопасности, которая долгое время существовала в польском институте, типична для исследовательских реакторов во всем мире, что вызывает тревогу. Приблизительно 160 из 200 исследовательских ядерных реакторов, построенных в более чем 40 странах во времена холодной войны, работало на топливе, из которого можно было изготовить бомбу, или на топливе, близком по уровню к этому. Десятки из них до сих пор продолжают работать на таком топливе.

Большинство исследовательских реакторов за пределами Соединенных Штатов остались с тех времен, когда Соединенные Штаты и Советский Союз награждали своих союзников, передавая им реакторы и топливо, на котором они могли работать, в качестве подарков, которые обещали открыть мирные блага атома в медицинских и научных исследованиях.[105] Президент Дуайт Эйзенхауэр назвал свою программу «Атом для мира». На протяжении десятилетий Соединенные Штаты отправили примерно полторы тонны обогащенного урана за пределы страны. Советский Союз распределил более двух с половиной тонн. Еще одна тонна материалов, находящаяся на площадках по всему миру, не имеет отношения ни к Советскому Союзу, ни к Соединенным Штатам. Общего расходного материала достаточно для изготовления 170 бомб.

Реакторы остаются источником гордости и ядерных знаний для многих стран, поэтому многие из них не хотят отказываться от них. Реактор «Мария» в Польше – назван в честь Марии Кюри, польского ядерного первопроходца – до сих пор производит применяемые в медицинских целях радиоактивные изотопы и, судя по всему, будет использоваться как учебный центр для нового поколения польских инженеров-ядерщиков, необходимых для работы на атомных электростанциях, которые правительство планирует построить.[106] Подобные судьбы характерны для исследовательских реакторов в других странах. Речь идет о таких странах, как Пакистан, Казахстан, Узбекистан, Ямайка, Мексика, Южная Африка, Белоруссия, Гана, Вьетнам и Россия. И все же большинство операторов этих реакторов пренебрегает вопросами безопасности, никогда даже не задумываясь о возможности попыток украсть урановое топливо.

Сейчас, по прошествии более половины столетия после запуска Эйзенхауэром программы «Атом для мира», Соединенные Штаты и Россия изо всех сил пытаются вернуть восвояси обогащенный уран, который они когда-то отправили за границу. Это усилие – один из практических шагов, на которых Джордж Шульц и его коллеги настаивали, требуя, чтобы Вашингтон и Москва предприняли с целью уменьшения ядерной угрозы. Министерство энергетики США поставило перед собой цель вернуть 5 тонн к 2016 году. К середине 2011 года оно вывезло или поставило под свою охрану примерно 3,5 тонны и очистило реакторы приблизительно в 20 странах.

Не так-то легко и дешево отдать все материалы под охрану, организовать безопасную транспортировку и в конечном счете сделать их безвредными путем снижения уровня обогащения – по сути, путем процесса, обратного обогащению, – до точки, при которой материал уже не может быть использован для изготовления бомбы. Фактически это работа на много миллионов долларов, требующая высокого уровня технической компетенции, тщательных мер безопасности и сотрудничества десятков правительственных служб. Президент Обама выдвинул в качестве важнейшей американскую программу, получившую известность как Инициатива по уменьшению глобальной угрозы, установив в качестве крайнего срока обеспечения безопасного хранения урана, находящегося на уровне обогащения, достаточном для изготовления бомбы, 2013 год.

Инициатива по уменьшению угрозы, выдвинутая Обамой, является самой последней в долгой серии американских усилий по обеспечению безопасности для расщепляющихся материалов, которые датируются временем распада Советского Союза в 1991 году. Сэм Нанн предложил первые шаги в тот год, включая финансируемые Америкой инициативы повышения безопасности на бывших советских комплексах ядерного оружия. Программы далеки от совершенства.[107] В 2010 году Главное контрольное управление США, проверяющее эффективность федеральных программ для Конгресса, обнаружило отсутствие координации действий между Министерством обороны, Министерством энергетики и Государственным департаментом.[108] В результате ГКУ заявило, что усилия всех сторон давали сбои из-за плохого планирования, нечетких оценок расходов, неточности определения площадок и оборудования с уязвимыми материалами, а также недостаточного сотрудничества с другими странами.

Несмотря на проблемы, с помощью программ было много сделано для снижения опасностей со времен окончания холодной войны. Работа в Польше, стоившая американскому налогоплательщику 60 миллионов долларов, – реальный пример чрезвычайных мер, которые необходимы для предотвращения попадания ядерных материалов в руки террористов.[109] Возглавляемые Америкой усилия в Польше, начатые в довольно умеренном темпе в середине 1990-х годов, являются необычным сплавом дипломатии, технологий и финансирования. Не незаконного подкупа, а широкого использования американских денег с тем, чтобы убедить иностранные правительства в том, что в их интересах избавиться от высокообогащенного урана. Вплоть до того, что Вашингтон платит большую часть по счету для возврата в Россию обогащенного урана, произведенного в России. Для сохранения работы исследовательских реакторов в таких местах, как Польша, Вашингтон готов предоставить технологии по переоборудованию их для работы на менее мощной форме низкообогащенного урана, непригодного для изготовления бомбы.

Последняя часть отработанного топлива в польском институте была вывезена в сентябре 2010 года. То была очень затейливо отрежиссированная операция, схожая со сложными военными маневрами, требующими четкой координации действий сотен подготовительных и рабочих шагов с участием американцев, россиян и поляков. Операция, которую первоначально планировалось осуществить в течение четырех лет, была проведена в кратчайшие сроки, за восемь месяцев, чтобы уложиться в жесткие сроки, установленные Обамой. Национальная Администрация по ядерной безопасности (НАЯБ), входящая в состав Министерства энергетики США, руководит всеми работами. Эндрю Бьенявский, помощник заместителя главы НАЯБ, был главным ответственным за польскую операцию и десятки аналогичных мероприятий, которые проводит НАЯБ по всему земному шару в соответствии с указанием Обамы. Его отец родился в польском портовом городе Гданьске и жил в Польше до 1939 года, а после нацистского вторжения он уехал в Родезию. Эндрю родился в ЮАР – его мать из Южной Африки – и переселился в Соединенные Штаты в 1978 году, когда ему было 11 лет. Он провел несколько лет в Москве, занимаясь программами Министерства энергетики США в России. Работая в Варшаве, Эндрю однажды взял несколько часов отгула, чтобы вечером встретиться со своим польским двоюродным братом, с которым он ранее никогда не виделся. Он принес с собой толстую детально проработанную книгу родословной семьи Бьенявских.

Бьенявского, выпускника Государственного университета Пенсильвании, называли подлинным Джеком Бауэром, многогранным героем телесериала «24 часа», показанного телеканалом «ФОКС». Его не волнует это сравнение, и с его джентльменской манерой держаться, мальчишеским шармом и очками в проволочной оправе он не так-то и схож с брутальным Бауэром. Но сравнение уместно по одной причине – Бьенявский является первой линией обороны против ядерного терроризма. По делам, имеющим отношение к России, он делает ставку на Игоря Большинского, круглолицего украинца, сейчас ставшего американским гражданином, у которого имеется талант установления делового сотрудничества с россиянами, включая вопрос о вывозе польского урана. Казалось, мобильник Большинского постоянно приделан к его уху, пока он был в Польше, когда принимал звонки на английском, русском и украинском языках. Дуэт создал продуктивное партнерство и придал Инициативе по уменьшению глобальной угрозы обаятельное международное лицо.

Бьенявский является начальником, боссом, Большинский – переговорщиком и посредником в делах. Они, в свою очередь, пригласили одного из самых стабильных директоров страны для того, чтобы заниматься материальной частью по перевозочным операциям. Майкл Тьяке, специалист по организации всей работы, взял на себя руководство в Польше. Он называет себя техническим советником по транспорту и работает на Национальную лабораторию Айдахо. Жилистый и сильный Тьяке открыл отделение в номере варшавской гостиницы и проводил там недели, разрабатывая планы по перевозке топлива.

Работа с поляками требует достаточной степени дипломатии. Американцы не могли вторгаться в Польшу, объявлять, что ее ядерное оборудование опасно устарело, и рассчитывать на то, что местное руководство будет приветствовать помощь Вашингтона. Тьяке должен был найти польского партнера, чтобы направлять подготовку и иметь дела с различными правительственными ведомствами, которые должны дать добро на транспортировку или предоставить поддержку для ее обеспечения. Он в итоге установил сотрудничество с Влодзимежем Томчаком, мягким, англоговорящим директором завода по обращению с радиоактивными отходами в Польше. Они работали с полицией, военными и другими службами безопасности, разведслужбами, федеральными и региональными службами по охране окружающей среды, таможенными чиновниками и специалистами по опасным веществам. Следовало обезопасить автомобильные и железные дороги и морские пути. Нужны были специальные транспортные контейнеры. Таможенный офицер, нагруженный большим кофром, сделанным из картона, должен был сопровождать обогащенный уран на грузовике, в поезде и на судне во время долгого пути из пригорода Варшавы в советский северный порт Мурманск. Оттуда его повезут поездом в «Маяк», ядерный комплекс глубоко в России, где превратят в низкообогащенный уран.

Временами задачи стояли неимоверно сложные. «Это самое большое количество отработанного топлива ВОУ (высокообогащенного урана), которое мы когда-либо перевозили или когда-нибудь еще перевезем в соответствии с программой НАЯБ, чтобы обеспечить сохранность этих ядерных материалов», – сказал Бьенявский.[110] Безопасность в Сверке должна быть усовершенствована с тем, чтобы отработанное топливо находилось под охраной вплоть до его отправки в страну, где оно было произведено. Там были установлены система кабельного телевидения и электромагнитные замки. Перевозка отработанного топлива из реактора «Мария» в специальные емкости для хранения потребовала переделки части здания реактора. Даже самые простые вещи требовали внимания к себе – импровизированное заграждение от снега было установлено над внешним рельсом в Строении 19А для того, чтобы не допустить снежного заноса, который мог бы помешать движению топливных стержней по рельсам к грузовикам, ожидающим за стенами реактора. Операторы реактора должны были быть уверены в том, что реактор может быть успешно переделан для работы на особенном типе низкообогащенного урана, произведенного в Соединенных Штатах. Стоимость работы реактора, которая, по некоторым расчетам, составит более 10 млн долл. США, оплачивалась Вашингтоном. И таких пунктов становилось все больше, а очередность всех шагов следовало тщательно продумать так, чтобы вывоз и транспортировка топливных стержней осуществлялись без задержек строго в соответствии с графиком.

Российская часть также была тщательно продумана. Для того чтобы обеспечить безопасную погрузку ядерных материалов на судно, отправляющееся в семидневное путешествие по морю в Мурманск, Большинский связывался с ОАО «Аспол Балтика», российской судоходной компанией, чтобы зафрахтовать у нее судно. Корабль, построенный для советского ВМФ в 1990 году сингапурской судостроительной компанией, изначально предназначался для несения на своем борту советских ядерных ракет. Почти через 20 лет его поставили в сухой док в Таллине, Эстония, где его оборудовали несколькими слоями радиационной защиты, современной противопожарной системой и другими новшествами. Его переименовали, и он стал называться сухогруз «Эм-си-эл Трейдер». Соединенные Штаты оплатили чек на переделку в сумме 1,5 млн долл.

Обогащенный уран перевозили обратно в Россию пятью партиями, начиная с октября 2009 года, через полгода после выступления Обамы в Праге. (Большая часть необлученного высокообогащенного урана на этом реакторе, с которым легче было обращаться, была репатриирована в 2006 и 2007 годах.) Вес последней партии составлял приблизительно 48 кг, что более чем достаточно для изготовления бомбы.

Реактор «Мария» был построен при советском содействии. Его запустили в 1974 году. К 2010 году он последний раз подвергался плановому осмотру и проверке систем безопасности за счет Вашингтона. Несмотря на усовершенствования, здание с отлетающей штукатуркой и краской, протекающей крышей и другими признаками запустения и недостаточного финансирования реактора требовало ремонта. Красно-желтый индикатор радиоактивности в холле, которым проверяли посетителей на предмет заражения, выглядел и звучал как какой-то пропеллер в фильме с Баком Роджерсом.[111] Толстая, внушительных размеров дверь, отделяющая собственно реактор от прилегающего пространства лаборатории и пункта управления, ужасно скрипела, когда ее открывали, и вела во внутренний отсек, находящийся сразу за активной зоной реактора.

Несмотря на устаревшее оборудование, это место со всей очевидностью было предметом гордости для Гжегожа Кжиштошека, директора института. Лысеющий ученый с бородой, в белом халате поверх спортивного синего клубного пиджака и рубашки в бело-розовую клетку, демонстрировал активную зону реактора, пункт управления и другие помещения здания реактора. «Мария», возможно, маленький устаревающий кусочек атомного века в Польше, однако Кжиштошек не оставлял никаких сомнений в том, что он и его коллеги планируют продолжать его работу, даже если они будут вынуждены превратить его в реактор, работающий на низкообогащенном уране. «Мы не в большом восторге от переделки нашего реактора», – сказал он группе американских гостей.

Отработавшее топливо должно быть прежде всего вынуто и перенесено в транспортные бочки-контейнеры. Это тонкое дело, которое осуществлялось в т. н. «парной», герметически закрытом помещении с «руками» робота и зажимными щипцами, которыми управляют за ее пределами. Бочки-контейнеры, в свою очередь, устанавливались в семи ярко-синих грузовых контейнерах, которые размещались на автомобилях-платформах. В каждом контейнере находилось три бочки, в каждой из которых помещалось по четыре тепловыделяющих топливных стержня, содержащих примерно по 500 граммов отработавшего топлива. На стенки грузовых контейнеров наклеивались знаки радиации в виде бриллианта с указанием радиоактивных элементов: U-238 (основной уран), U-235 (высокообогащенный уран), Pu-239 (плутоний), Cs-137 (цезий).

В 4 часа вечера, когда солнце клонилось к горизонту, в необычайно теплую вторую половину дня, колонна автотранспорта была наготове. Полиция и спецназ собирались внутри комплекса в Сверке, занимая места около выездных ворот, где грузовики выстраивались в очередь. Пожарные машины, «Скорая помощь» и несколько других транспортных средств аварийной службы также выстраивались в очередь. Капитан Грегорий Тржчинский из Национальной полиции Польши созвал всех водителей грузовиков на финальный брифинг. Крепко сбитый офицер сообщил командированным американским и английским журналистам, что, по его мнению, никаких проблем не должно быть и что он не имеет информации о какой-либо угрозе перехвата колонны. «Польша довольно мирная страна», – сказал он с улыбкой. Военный вертолет быстро пролетел, с шумом делая круги над ждущим отправления конвоем. «Я считаю, что мы предусмотрели все, но вы немного волнуетесь», – сказал Большинский. Через несколько минут грузовики и машины сопровождения одна за другой прошли через ворота, с ревом направляясь в сторону Варшавы и железнодорожного депо.

На следующее утро, проехав по железной дороге примерно 500 км до Гдыни на побережье Балтийского моря, контейнеры ожидали пересадки на ржаво-красный «Эм-си-эл Трейдер», пришвартованный к огромной пристани и охраняемый спецназовцами в масках. Польский технический специалист проверил каждый контейнер сложным счетчиком Гейгера с тем, чтобы удостовериться в отсутствии утечки радиации. Польские, американские и российские официальные лица наблюдали за тем, как гигантский кран поднимал синие контейнеры один за другим из дока и опускал их в трюм судна, где докеры расставляли их по местам. Затем толстые металлические листы каждый весом в 10 тонн были уложены поверх контейнеров для создания противорадиационной защиты. Когда первый груз с ураном добрался до Гдыни в 2009 году, портовые работники отказались грузить контейнеры, опасаясь этого радиоактивного груза. Но польские чиновники заверили их в том, что это безопасно, и поэтому грузчики занимались со всеми последующими поставками.

Когда последний лист был уложен на место, палуба, которая, как огромная гармошка, была собрана к носу судна, вновь медленно расправилась до конца и полностью закрыла трюм. Два буксира проплыли вдоль судна, мягко уводя его из дока в направлении к гавани и открытому морю. Моторы «Эм-си-эл Трейдера» с шумом заработали, на судне загудела сирена, и рулевой направил его в Мурманск.

Польша была шестой страной, с которой занимались Бьенявский и Большинский с момента пражского выступления Обамы. До этого были Румыния, Ливия, Тайвань, Турция и Чили. Многие были еще впереди, включая Украину, Сербию, Мексику, Вьетнам и Казахстан. Беларусь присоединилась к списку сотрудничающих стран в конце 2010 года. В ноябре 2010 года Казахстан с американской помощью завершил перевозку 10 тонн высокообогащенного урана и трех тонн плутония из каспийского порта на безопасную площадку для хранения примерно в 2500 км в Северо-Восточном Казахстане. Там было достаточно расщепляющихся материалов, чтобы изготовить сотни видов ядерного оружия. Через месяц Сербия, также сотрудничающая с Соединенными Штатами, отправила 13 кг, или 28 фунтов, высокообогащенного урана в Россию.

Как только «Эм-си-эл Трейдер» исчез из видимости в судоходном канале в Гдыне, Бьенявский, Большинский, Тьяке и их польские, а также российские партнеры собрались под импровизированным укрытием на причале на буфетный обед с несколькими тостами.

Бьенявский поднял стакан с водкой, чтобы отметить завершение работы. «У нас появилось особое выражение, – объявил он. – Невозможное – возможно», – сказал он по-русски.

В Польше – да, но пока еще не в Пакистане, самом притягательном источнике нахождения материала для изготовления бомбы для любой террористической группы. Секретные телеграммы Госдепартамента, ставшие открытыми для общественности благодаря разоблачениям Викиликс, раскрыли тот факт, что Пакистан отверг американские просьбы репатриировать высокообогащенный уран, который он получил для исследовательского реактора в соответствии с программой «Атом для мира». Анна Паттерсон, посол Соединенных Штатов в Пакистане, сообщила в телеграмме в мае 2009 года коллегам в Вашингтоне, что Пакистан игнорирует договоренность с Вашингтоном относительно отказа от расщепляющихся материалов. Ранее в 2009 году она писала, что «нашей главной озабоченностью является не опасение того, что какой-то исламский боевик выкрадет все оружие целиком, а вероятности, что кто-то работающий в ведомствах правительства Пакистана мог бы постепенно выкрасть достаточно материала для производства в конечном счете такого оружия».[112]

Опасения Паттерсон имели под собой основания, учитывая открытую поддержку Пакистаном движения «Талибан» в Афганистане и слабые усилия правительства по поиску и аресту руководителей «Аль-Каиды», скрывающихся в горах Вазиристана в Северо-Восточном Пакистане. И это не выглядит паникерством, когда представляешь себе, как небольшая группка пакистанцев, получившая доступ к правительственным складам расщепляющихся материалов, передает террористам высокообогащенный уран, достаточный для изготовления нескольких ядерных бомб.

Часть II

Путь к власти

Глава пятая

К тому времени, когда мы прибыли в Сан-Диего, война окончилась.

Джордж Шульц

Дважды в год в первое воскресенье апреля и октября родина эпохи ядерного оружия открывается для публики.[113] Это заброшенное место, не обозначенное на большинстве туристических карт. По мере того как автострада номер 25 нитью проходит между штатами к югу от Альбукерке, штат Нью-Мексико, далее она идет вдоль реки Рио-Гранде через большие пространства незаселенной территории в зоне крупных разломов Рио-Гранде – безлюдный пейзаж продуваемых ветрами долин и высокогорных пиков. Когда река медленно спускается к Лас-Крусесу, автомагистраль 25 рассекает пополам цепочку пыльных населенных пунктов, включая Лос-Лунас, Белен и Сокорро. В Сан-Антонио, иссушенном солнцем населенном пункте, который рекламирует себя как родину Конрада Хилтона, гостиничного магната, федеральная трасса номер 380 резко поворачивает на восток в направлении Розуэлла, места паломничества фанатиков-уфологов. Примерно через 20 км следования по трассе 380 на ее южной стороне, как призрак в пустыне, появляется знак, закрепленный в сухой земле толстыми деревянными столбами.

На знаке написано «Полигон “Тринити”. Ядерный век начался взрывом первой в мире атомной бомбы на полигоне «Тринити» 16 июля 1945 года. Говорят, что полигон так назвал заведующий Национальной лабораторией ядерной физики в Лос-Аламосе Роберт Оппенгеймер, который сказал: «Я – Смерть, великий разрушитель миров», цитируя священную индуистскую книгу «Бхагават-гита». Взрывом бомбы была отмечена кульминация Манхэттенского проекта.[114]

Через несколько метров, напротив входа в огороженное пастбище для скота, дорога номер 525, узкая дорога внутриштатной дорожной сети, ведет на юг в долину Тулароза, отдаленный район площадью более штата Коннектикут. Это ракетный полигон «Белые пески», военный комплекс, занимающий более восьми тысяч квадратных километров, крупнейший объект недвижимости Пентагона в Соединенных Штатах. Во времена реализации Манхэттенского проекта его называли ядерный полигон Аламогордо. Там на плоской местности на высоте примерно полутора километров, известной как Джорнада дель Муерто, или След Мертвеца, в невыносимо жаркий летний день 1945 года Оппенгеймер и его команда установили свою еще не испытанную бомбу на стальную башню на высоту 30 метров.

16 июля точно в 5:29:45 утра зоны зимнего времени детонаторы сработали, раздался взрыв сферического приспособления, из-за которого произошло сжатие плутониевого сердечника, что дало толчок цепной реакции. За несколько миллионных долей секунды она ускорилась и превратилась в мощный выплеск энергии, подобный силам, которые вырабатывает солнце.

И. И. Раби, один из физиков, работавших на Манхэттенский проект, был свидетелем рождения ядерного века, наблюдая с центральной базы недалеко от эпицентра ядерного взрыва. «Вдруг возникла громадная вспышка света, ярче которой я прежде не видел или, как я полагаю, никто и никогда не видывал. Она взорвалась; она полыхнула; она пробила себе путь прямо через вас. То было нечто, что можно было видеть не только взглядом. Казалось, оно будет светить вечно. Вам хочется, чтобы оно прекратилось; это длилось в общей сложности всего две секунды. В итоге свечение уменьшилось, и мы посмотрели на место, где находилась бомба; там был громадный огненный шар, который все рос и рос, и крутился по мере своего роста; он устремился в небо, желтыми всполохами, а потом ярко-красным и зеленым цветом. Он выглядел угрожающе. Казалось, он движется навстречу.

Сейчас родилось нечто совершенно новое; новый рычаг, новое понимание человека, человека, который покорил природу».[115]

Испытательный полигон «Тринити» сегодня стал любопытной смесью торжественности и веселья. Обелиск из черной лавы обозначает это место, безлюдный клочок грязной и поросшей низкорослым кустарником степи, окаймленной далекими горами. Издалека это место смотрится как непривлекательный уголок американского Юго-Запада – в одночасье он становится живописным и запретным, своего рода «свободной зоной», где только самые закаленные поселенцы готовы поселиться в малопригодном для жизни месте. На более близком расстоянии уникальность этого места становится очевидной. Большие черно-белые фотографии испытательного взрыва и вызванного им грибовидного облака висели на сетчатом ограждении, окружающем нулевую площадку. В группе небольших строений рядом с входом продают книги о Манхэттенском проекте, а также цепочки для ключей с миниатюрными копиями бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Недавно в один из дней посещения туристы скопились около модели большой белой бомбы, покоящейся на плоской тележке в самом центре площадки. Это корпус того типа бомбы, которая была сброшена на Нагасаки 9 августа 1945 года. Этот плутониевый заряд, подобный испытанному на полигоне «Тринити» несколькими неделями ранее, был назван «Толстяк» из-за своей округлой формы. (Более продолговатая урановая бомба, сброшенная несколькими днями ранее на Хиросиму, известна под названием «Малыш».)

Сотни посетителей – некоторые приезжали из таких мест, как Флорида и Массачусетс, – бродили вокруг площадки, молча размышляя об истории, которая творилась здесь. Другим казалось, что это просто еще одно туристское место, экзотический край в нетронутой пустыне, где они могут сделать хороший снимок своих детишек, широко улыбающихся рядом с макетом атомной бомбы, перед тем как отправиться дальше в Большой каньон, Лас-Вегас и Диснейленд.

Элементарные частицы, выпущенные на свободу на испытательном полигоне «Тринити» полвека назад, омрачали жизнь Джорджа Шульца, Генри Киссинджера, Билла Перри, Сэма Нанна и Сида Дрелла. Они тогда были молодыми людьми, а Нанн еще мальчишкой, когда узнали, что атомная бомба превратила в прах большую часть Хиросимы 6 августа 1945 года.

Шульц был капитаном морской пехоты на борту войскового транспорта в Тихом океане, направлявшегося обратно в Сан-Диего, где он и его однополчане, как ожидалось, должны были сконцентрироваться для вторжения на главные Японские острова.

«Мы только что покинули порт, как получили сообщение о том, что нечто, называемое атомной бомбой, было сброшено, – вспоминал он. – Никто не имел ни малейшего понятия о том, что это было на самом деле. Но мы считали, что, ну, если об этом сообщают, то это было чем-то очень важным. А судно продолжало пыхтеть дальше. А потом мы слышим, что еще одна была сброшена, и пока мы дошли до Сан-Диего, война закончилась.

Мы все знали, что возвращаемся в Штаты на переформирование и что потом собираемся штурмом брать Японские острова. А почти все из нас так или иначе имели опыт хотя бы одной высадки на сушу, и поэтому мы можем себе представить, какой будет высадка на Японские острова, и вдруг война кончилась. Поэтому вы можете возразить, сказав, что, какой бы ни была атомная бомба, она, возможно, непосредственным образом сказалась на том, что нам не понадобилось штурмовать те острова».[116]

Билл Перри, обучавшийся инженерному делу в Технологическом институте Карнеги, ехал на трамвае домой в свое студенческое общежитие в Питтсбурге после занятий дифференциальными уравнениями, когда услышал о том, что новое оружие, атомная бомба, было сброшено на Хиросиму. Он знал: это означало, что война скоро закончится. «Главное, что нас обуревало, так это чувство облегчения», – сказал он.[117]

Он был заворожен новой бомбой. «Я получал инженерное образование вместе с другими такими же, как я. И нам было любопытно, в чем же, черт подери, заключался смысл этой новой технологии. Поэтому химики и физики пытались при помощи вычислений объяснить нам, о чем там идет речь. И конечно, на следующий день на занятиях профессора химии пытались объяснить нам, что это такое. И не потому, что они были участниками проекта, а потому, что они знали достаточно о ядерных открытиях предыдущего десятилетия и могли разобраться с тем, что произошло».[118]

Когда он узнал о взрывной мощи бомбы, то представил себе, что «она сделает войну немыслимой» и что «старые расчеты на использование войны при решении политических проблем больше не будут работать». Перри полагал, что слишком много гражданских жизней будет потеряно, слишком многое будет разрушено. Он был прав в том, что разрушительная сила ядерного оружия будет сдерживать его применение. Но он ошибался, полагая, что развитие ядерного оружия приведет к отмене войны.

Сид Дрелл был студентом Принстона. Он узнал о Хиросиме во время перерыва между занятиями в Изящном павильоне, здании физмата студгородка. Соломон Лефшец, декан факультета математики, вбежал в корпус с новостями о нападении. Лефшец, казалось, сразу же позитивно воспринял полярно противоположный эффект, который бомба будет иметь в политических и научных кругах.

«Я слышал, что они только что сбросили атомную бомбу на Хиросиму, – сообщил он Дреллу. – Надеюсь, они создали две такие бомбы и соберут всех, создавших первую, отправят их на остров и сбросят вторую на них».[119]

Генри Киссинджер услышал новость про бомбу, будучи молодым офицером сухопутных войск США в только что побежденной Германии, недалеко от его малой родины. «Я знал, что это грандиозное событие, но я был штаб-сержантом в то время, в контрразведке, а тогда, в августе 1945 года, я был баловнем судьбы, возглавлял контрразведку в немецком округе с населением примерно в 200 тысяч человек. Поэтому я в первую очередь был озабочен процессом денацификации, занимался последствиями, военным правительством. Я понимал, что это величайшее событие, но тогда я еще не был даже студентом в области внешней политики».[120]

С расстояния более 60 лет трудно оценить, как глубоко изобретение атомного оружия изменило ставку на войну и на политическую прозорливость в 1945 году. Войны с применением обычных вооружений, как правило, привлекали огромные массы сухопутных войск, будет покончено с муштрой в сухопутных сражениях, с воздушными бомбардировками и морскими баталиями. Ядерная война будет вестись в пределах нескольких часов с небольшой эскадрильей стратегических бомбардировщиков. Выброс огневой мощи был непостижимым уму. Бомба, сровнявшая с лицом земли Хиросиму, содержала в совокупности 15 тысяч тонн в тротиловом эквиваленте. Понадобилось бы две тысячи бомбардировщиков «Б-29», рабочих лошадок американских истребителей во время Второй мировой войны, чтобы доставить аналогичный по мощности эквивалент в обычных бомбах. Колоссальная разрушительная сила перевела концепцию войны в новую и совершенно незнакомую плоскость. Десятки миллионов людей будут убиты в начальные минуты ядерной войны, миллионы других настигнет смерть от радиации.

Возможности таких разрушительных последствий потребовали необычайной сдержанности в международных делах. Обладание ядерным оружием могло бы предотвратить нападение или придать дополнительные силы дипломатии принуждения, но фактически применение этого оружия является таким отрезвляющим фактором, который может быть использован только в самых экстремальных условиях.

Пока Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл достигали совершеннолетия в начальные годы атомной эры, Соединенные Штаты были охвачены противоречивыми импульсами – желанием овладеть мощью, позволяющей уничтожить цивилизацию, и нежеланием когда-либо вообще применить эту мощь. Напряженность была постоянно повторяющейся темой в карьерах этих пятерых в поисках необходимого баланса в оборонной политике их страны.

На протяжении нескольких лет после Хиросимы – гораздо меньше, нежели американские официальные лица рассчитывали, – Соединенные Штаты сохраняли ядерную монополию. Америка была единственной сверхдержавой, когда мир начал длительное восстановление после Второй мировой войны. И все же даже в течение периода обладания этой несравнимой мощью Гарри Трумэн и его администрация осознавали пределы своего ядерного потенциала. То же самое относится к кремлевскому правителю Иосифу Сталину. Ядерное оружие Вашингтона не остановило Москву от навязывания своей воли странам Восточной Европы после войны. 5 марта 1946 года, менее чем через год после капитуляции Германии, Уинстон Черчилль, британский руководитель военного времени, произнес ставшие знаменитыми слова: «По всему континенту от Щецина на Балтийском море до Триеста в Адриатическом море опустился “железный занавес”.[121]

Не смогло ядерное оружие Америки помешать Сталину установить блокаду Берлина в июне 1948 года, вынудив Соединенные Штаты, Великобританию и Францию самолетами доставлять продовольствие и другие поставки в контролируемые Западом зоны города, который находился глубоко внутри Восточной Германии. Даже будучи обеспокоенным таким развитием событий, Трумэн никогда серьезно не рассматривал применение атомного оружия для того, чтобы наказать Советский Союз за его агрессивное поведение.

Американская ядерная монополия кончилась 29 августа 1949 года, когда Советский Союз испытал свою первую атомную бомбу. Меньше чем через год после этого, 25 июня 1950 года Народная армия Северной Кореи вторглась в Южную Корею, развязав войну, в которую вскоре ввязались американские и китайские войска. Трумэн рассматривал использование атомного оружия и направил бомбардировщик с атомными бомбами на борту на Гуам в августе 1950 года. Когда его спросили на пресс-конференции несколько месяцев спустя относительно возможного применения атомного оружия, Трумэн сказал: «Имело место активное рассмотрение его применения. Я не хочу его использовать. Это ужасное оружие, и оно не должно быть применено на невинных мужчинах, женщинах и детях, которые ничего общего не имеют с этой военной агрессией. Такое случится, если оно будет использовано».[122]

Высказывание Трумэна привело к срочному приезду британского премьер-министра Клемента Эттли в Вашингтон с призывом к Трумэну не применять атомное оружие. В итоге Трумэн не стал его применять, как поступил и его преемник Дуайт Эйзенхауэр, которого избрали президентом в ноябре 1952 года. Эйзенхауэр завершил эту войну в конце 1953 года.

К тому времени Вашингтон добавил к числу своих изобретений водородные бомбы. Новая термоядерная технология, успешно испытанная в первый раз 1 ноября 1952 года, основывалась на соединении атомов, а не на их расщеплении. Кремль сравнялся в этом прорыве к новому порядку ядерных параметров 12 августа 1953 года. Эти виды оружия установили планку взрывной силы на новую непостижимую высоту. Первая американская водородная бомба имела эквивалент в 10,4 миллиона тонн тринитротолуола, примерно в 700 раз мощнее бомбы, сброшенной на Хиросиму.

Ядерная гонка вооружений стартовала. Первоначально единственным способом доставки ядерного оружия к целям, расположенным на расстоянии полпути вокруг земного шара, были тяжелые винтовые бомбардировщики, но технологические достижения в 1950-е годы положили начало высокоскоростным системам доставки. Реактивные двигатели дали старт новому поколению скоростных бомбардировщиков, включая американские «В-52». А потом пришли межконтинентальные баллистические ракеты, технология, изменившая гонку вооружений. Стало ясно, что Советский Союз освоил новую технологию, когда Москва успешно запустила в 1957 году первый искусственный спутник на земную орбиту. Хотя техника ракетостроения, требуемая для запуска спутника на орбиту, отличается от техники запуска ракет на другие континенты, запуск «Спутника-1» подстегнул страхи Вашингтона в отношении того, что Советский Союз сделал скачок вперед в военной технологии, что привело к резкому увеличению расходов на оборонные исследования.[123]

Советские и американские межконтинентальные баллистические ракеты, созданные с помощью немецких ракетостроителей, создавших ракеты «Фау-2» для нацистского режима, сократили полетное время между двумя странами с 10 часов до получаса. Уменьшение размера бомб с маленького грузовичка до холодильника сделало возможным приспособить боеголовку к наконечнику межконтинентальной ракеты. Обе страны удвоили свои ядерные арсеналы, добавив к ним атомные подводные лодки, снаряженные ракетами с боеголовками, которые могли бы быть запущены из подводного положения. Американский ядерный арсенал вырос от горстки атомных бомб сразу после Второй мировой войны до 25 540 боеголовок к 1962 году.

Казалось, нет предела изобретательности ученых и инженеров. «Выросло сообщество гениев, которых, стоит раз завести, а дальше не остановить, – сказал отставной американский многозвездный генерал. – Сотни чрезвычайно умных, изобретательных людей проявят инициативу в отношении следующей новинки, и они найдут способ вбить их в головы стратегов и конгрессменов».

Новые технологии, в свою очередь, вели военных стратегов к еще более грандиозным планам ведения войны. «Есть нечто безумное, присущее развитию всех новых видов ядерного оружия, – однажды заметил министр обороны при Джоне Кеннеди и Линдоне Джонсоне Роберт Макнамара. – Если система срабатывает и работает хорошо, возникает такое мощное давление с многих сторон в плане закупки и размещения этого оружия, что его количество превышает все разумные требования».[124]

С высоты XXI века работа стратегов середины XX века выглядит несколько нелепой или, как сказал Джордж Шульц, «сумасшедшей». План ведения атомной войны Вашингтона в 1950-е годы предполагал, что обмен ядерными ударами с Москвой будет быстро развиваться, и что Соединенные Штаты отреагируют на советские удары подавляющим ответным ударом. Стратегия стала известна как доктрина массированного возмездия.[125] Кеннеди и Макнамара разработали более дозированную стратегию, известную как гибкое реагирование. Она была разработана в том числе и для того, чтобы дать силам НАТО в Европе возможности ведения войны без применения ядерного оружия, если они подвергнутся нападению. Макнамара позднее признал, что его усилия не принесли радикального изменения в планах Пентагона ведения глобальной войны.

Первые ядерные стратеги, такие как Герман Кан, хладнокровно участвовали в дебатах по поводу того, сколько десятков миллионов людей будет уничтожено во время первой и второй ударной волны во время конфликта и можно ли выиграть ядерную войну в общепринятом смысле этого слова. Кан, как и Киссинджер, предпочитал план ведения дозированной войны плану первого удара в тотальной войне. Однажды он сказал группе офицеров Стратегического военного командования ВВС США, силам ядерных бомбардировщиков Америки: «Господа, у вас нет плана войны, у вас есть пароксизм войны».[126]

Фред Каплан, который отслеживал работу Кана и других атомных стратегов ранней поры, описывал одно из сумасбродных предложений Кана, преследовавших цель посмеяться над военным планом военно-воздушных сил. «Кан предложил то, что он назвал «машиной Судного дня». Это будет громадный компьютер, подключенный к огромному штабелю водородных бомб. Когда компьютеру покажется, что Советский Союз совершает действие, определяемое как неприемлемое, машина автоматически подорвет все бомбы «Судного дня», покрыв всю планету радиоактивными осадками, достаточными для того, чтобы убить миллиарды людей. Вместе с инженерами Корпорации РЭНД Кан составил документ, в котором указывалась технологическая возможность такой «машины Судного дня».[127] Советский Союз фактически рассматривал нечто похожее, автоматизированную систему, получившую известность как «Мертвая рука», которая запустит советский удар возмездия без участия человека.[128] От этой идеи отказались, но Кремль разработал процедуру, в соответствии с которой военные офицеры среднего и низшего звена наделялись полномочиями давать старт ядерному удару в случае отсутствия четко выраженного одобрения руководства страны в Москве.

Пока Кан и другие вырабатывали стратегические планы, Соединенные Штаты и Советский Союз вкладывали большие средства в подземные убежища и другие программы гражданской обороны, предназначенные для защиты руководителей правительств и гражданского населения во время ядерного удара.

С оружием пришла насущная потребность в улучшении разведывательной работы в отношении вооруженных атомным оружием противников. Следующее неожиданное нападение заставит выглядеть нападение на Перл-Харбор всего лишь укусом пчелы. Вместо утраты военно-морского флота Соединенные Штаты окажутся лишенными мощи, если не будут совсем разбиты. В случае отсутствия надежной информации относительно масштабов советской угрозы Вашингтон мог бы обанкротиться из-за расходов на вооруженные силы для защиты от всех возможных угроз.

Президент Эйзенхауэр, встревоженный ростом расходов Пентагона, предупреждал о том, что Америка стоит перед опасностью превращения в гарнизонное государство, в котором потребности обороны превышают социальные потребности. Как бывший генерал Эйзенхауэр знал, что эффективный шпионаж является самым лучшим способом обеспечения мощи американских вооруженных сил для защиты от реальных, а не воображаемых угроз. Как сказал Эдвин Лэнд, изобретатель моментальной фотографии и советник Эйзенхауэра, «мы просто не можем себе позволить оборону от всех возможных угроз. Мы должны точно знать, откуда исходит угроза, и сосредоточить наши ресурсы на том направлении. Только таким образом мы выдержим холодную войну».[129]

Это был мир, который приветствовал Шульца, Киссинджера, Перри, Нанна и Дрелла, когда они направлялись в Вашингтон.

Глава шестая

Он родился любопытным от природы.

Эд Перри

Интерес Билла Перри к военным делам был очевиден с самого раннего возраста, когда он проводил часы за изучением книг по истории и географии в публичной библиотеке в городе Батлер, штат Пенсильвания, в рабочем городке, производящем сталь, расположенном на холмах к северо-востоку от Питтсбурга. В 1939 году, когда ему было 12 лет, он тщательно отслеживал начальные фазы Второй мировой войны, слушая радио и читая газетные сообщения. «Я до сих пор помню названия трех кораблей, которые потопили: “Граф Спи” – “Аякс”, «Эксетер» и “Ахиллес”», – сказал он с явной гордостью в 2008 году, почти через 70 лет после морского сражения в декабре 1939 года между немецким линейным крейсером, известным как «карманный линкор», и тремя британскими линкорами у берегов Уругвая.[130]

«Я очень интересовался и следил за этими событиями с огромнейшим вниманием, – сказал Перри. – Это не типично для 12–13-летнего мальчика». Или для других членов его семьи. «Я был “с приветиком”, – сказал он.[131] И действительно, Эд, старший брат Перри, вспоминает, как Билл изучал книги по географии в скромном доме семьи на улице Локаст в Батлере. «Я бы никогда не предпочел такого рода занятие в приятный летний день, – сказал Эд. – Но я не мог оторвать его от чтения.[132] Думаю, он родился, обладая любознательностью от природы. И она была направлена на весь мир, у него был широкий кругозор».

Перри родился 11 октября 1927 года в Вандергрифте, штат Пенсильвания, который, как и Батлер, был промышленным городом на северо-востоке от Питтсбурга. Он был младшим из трех детей. Его отец Эдвард, сын шахтера, работал крановщиком на местном литейном заводе. Когда Билл стал постарше, его семья переехала не очень далеко, в г. Индиана, штат Пенсильвания, а в итоге осела в Батлере. После небольшого периода работы на грузовике для доставки хлебобулочной продукции отец Билла открыл собственную булочную. Через несколько лет он вместе со своим братом Эрнестом уже управлял компанией «Братья Перри», небольшой сетью бакалейных магазинов шаговой доступности, пытаясь выжить во время Великой депрессии.

Семья была республиканской – по крайней мере, отец себя относил к Республиканской партии и пресвитерианской церкви. Брат Билла вспоминает, что их отец никогда не ходил в церковь, сказав однажды священнику, что у него есть более интересные занятия для себя по воскресеньям. «Я очень много тружусь. Я очень занят. Мне нужен отдых». На что пастор отвечал: «Эд, если ты так занят работой, то, значит, ты слишком сильно занят».

Мать Билла Мэйбл до своего замужества была школьной учительницей в городке Сьюикли, примерно в 20 километрах к северо-западу от Питтсбурга. Будучи на шесть лет старше своего мужа, она была якорем спокойствия в легко воспламеняющейся семейной обстановке. Эд Перри, брат Билла, вспоминал, что их отец, боясь, что может нанести вред одному из детей во время вспышки гнева, в большой степени передал вопросы воспитания в руки Мэйбл. «Он говорил, что не полагался на свои силы, и опасался того, что могло бы произойти, если бы он сошел с ума из-за нас, – вспоминал Эд. – И никогда не поднимал руку на нас, никогда».

Эд описывал их отца как замкнутого человека и говорил, что Мэйбл «была моим источником вдохновения и для Билла тоже».[133]

«Мама была не только его женой, но и его наставником, который, бывало, поощрял его и давал советы при решении вопросов продвижения в делах. Папа всегда зависел от матери и уважал ее мнение».[134]

Ли Перри, институтская возлюбленная Билла и его жена с 1947 года, описывала семейство Перри времен детства Билла как сплоченное и заботящееся друг о друге. «Билл, в частности, обожал и уважал свою мать, возможно, даже больше, чем отца, – говорила она. – Его отец был, может быть, немного излишне властным. Но его мать была очень заботливой».[135]

Билл и Леонилла Грин встретились в кабинете тригонометрии, когда оба учились в средней школе в Батлере. Они также вместе пели в школьном хоре и вскоре начали совместно выступать в оркестре буги-вуги, в котором играл Билл и который назывался «Клуб 2 часа». Билл играл на пианино, Ли была певицей. В их оркестре было три тромбона, три трубы и ударники. Вместе с другими участниками оркестра они по выходным забирались в грузовичок компании «Братья Перри» и ездили по ближайшим городкам выступать на танцах. «Билл и Ли могли здорово танцевать свинг», – вспоминал Эд.[136]

Ли, яркая маленькая брюнеточка, была из более либеральной, политически активной семьи Батлера, чем семья Перри. «Биллу нравилось приходить и присутствовать на некоторых наших дискуссиях. Ему нравились два моих брата, которые были очень активными во всякого рода политических делах».[137]

После японского нападения на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года Перри решительно собрался участвовать в войне, хотя и не подходил еще по возрасту для призыва на службу. «Я хотел участвовать, – сказал он. – Мне было 14 лет, а значит, война должна была длиться еще четыре года, чтобы я смог принять в ней участие».[138]

В день своего 17-летия в 1944 году – за год до срока призыва – Перри направился в Питтсбург для того, чтобы записаться на Программу набора курсантов авиационного училища корпуса армейской авиации. Он был приведен к армейской присяге и отправлен домой для ожидания открытия курсов подготовки летчиков. Позже Перри размышлял над тем, что армия приняла его, несмотря на возраст, потому что, по всей вероятности, не планировала призывать его на действительную службу до достижения им 18 лет. Он окончил среднюю школу, в которой был научной звездой и учителя которой были уже не в состоянии дать ему что-то большее в научном плане, и поступил в Технологический институт Карнеги в Питтсбурге.

В начале 1945 года программа подготовки курсантов военно-воздушного училища была прекращена, и Перри получил сообщение о почетном увольнении. Война все еще продолжалась, и Перри немедленно записался добровольцем в военно-морскую авиацию и был направлен в Филадельфию для призыва на учебные сборы. Ему все еще не было полных 18 лет. К его удивлению и огромному разочарованию, он не прошел по физической подготовке из-за постоянно повышенного кровяного давления. После полутора лет обучения в Технологическом институте Карнеги он записался в инженерные войска. К тому времени ему уже исполнилось 18 лет, и война закончилась.

Перри и его инженерная рота были направлены морем в Японию для оказания помощи в восстановлении разрушенного. Когда он прибыл в Наха, административный центр Окинавы, то был поражен степенью разрушения после жестокого сражения на острове весной 1945 года. «Вы бы никогда не поверили в такое, если бы сами не увидели это, – сказал он. – Город размером с Сан-Хосе, и ни одного уцелевшего здания».[139]

Когда его командировка в Японию завершилась, на пути домой Перри остановился в Северной Калифорнии. Он был поражен мягким климатом и западным пейзажем, поэтому через год-другой решил перебраться из Технологического института Карнеги в Стэнфорд. Билл и Ли поженились перед импровизированным алтарем в Зеленой гостиной на авеню Орхидей в Батлере 29 декабря 1947 года. На следующее лето они уехали в Калифорнию, и он поступил в Стэнфордский университет той же осенью. К 1952 году у них было четверо детей, включая девочек-двойняшек.

После окончания Стэнфорда в 1949 году и получения степени магистра математики там же через год Перри девять месяцев изучал математику в университете Айдахо в Москве, штат Айдахо. Потом семья отправилась в Сиэттл, где Билл устроился на работу во время летних каникул в компанию «Боинг» для участия в программе разработки все еще секретного бомбардировщика «В-52». Осенью Перри поездом отправился обратно на Восточное побережье. В сентябре 1951 года Билл, собиравшийся стать профессором математики, записался на курс докторантуры по математике в Университете штата Пенсильвания в городке Стейт-Колледж, немногим более 160 км от Батлера.

Привлекательность Университета штата Пенсильвания заключалась частично в финансовой стороне. Дополнительно к получаемой им помощи на обучение Перри работал на полставки в фирме «Хэллер, Рэймонд и Браун», мозговом тресте Стейт-Колледжа, который занимался аналитическими исследованиями по вопросам обороны. Джон Лютер Мак-Лукас, который позднее стал директором Управления национальной разведки США и заместителем министра обороны по ВВС, являлся техническим директором фирмы, когда в ней работал Перри.

Работа в фирме «Хэллер, Рэймонд и Браун» – в качестве руководителя программы исследования для Службы связи сухопутных войск – привила Перри серьезный вкус к деятельности в сфере обороны. Он был увлечен ею. «Мне она показалась очень интересной, – сказал Перри. – И я с ней справлялся».[140] Она ему так понравилась, что в возрасте 26 лет, почти заканчивая программу докторантуры в 1954 году, он отказался от своих амбиций стать преподавателем математики и принял предложение работать от «Сильвании электроник» в Калифорнии. Электронная компания, стремящаяся расширить свой бизнес в сфере обороны, открывала новую электронную лабораторию в Маунтин-Вью, недалеко от Стэнфорда, для работы на сухопутные войска. Вскоре семья Перри оказалась вновь в поезде, направлявшемся в Калифорнию, а у Билла было новое назначение переломного характера.

Сидней Дэвид Дрелл родился в г. Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, 13 сентября 1926 года. Его отец Тулли эмигрировал из Украины в Соединенные Штаты за 14 лет до этого, жил в Филадельфии и учился в Университете штата Пенсильвания, где получил степень фармацевта. Ко времени рождения Сида он работал фармацевтом в компании «Надежная фармация», и в районной аптеке Атлантик-Сити. Мать Сида, Роза Уайт, переехала в Америку из России со своей семьей примерно в 1905 году. Она училась в Университете Темпл в Филадельфии и начала работать школьным учителем. Роза и Тулли встретились в Филадельфии и поженились в 1920 году в Атлантик-Сити, где отец Розы имел вполне успешный бизнес скобяных изделий.

Двухэтажный деревянный дом Дреллов находился на авеню Южная Виктория, рядом с Ориентал-авеню и недалеко от набережной. «Я всегда думал, что родился на Ориентал-авеню, потому что она была на доске в «Монополии», – сказал Дрелл. – Это было время Великой депрессии. Мы никогда не голодали и не испытывали особой нужды. Но это была жизнь без деликатесов – типичная жизнь иммигрантской семьи. Главное, что было на первом месте, – это образование. Моя сестра и я должны были пойти в вуз, несмотря ни на что».[141]

Тулли Дрелл читал книги запоем и передал эту привычку своему сыну и дочери, Тее. В доме было полно книг. «Мой отец никогда не был хорошим бизнесменом, – вспоминал Дрелл. – Для моего отца жить значило читать Платона, Аристотеля, Эмерсона, Сантаяна – он прочитал все книги в доме. …Он уходил в себя, я имею в виду, когда он читал или играл в шахматы. Но ему надо было зарабатывать на жизнь». Сиду особенно нравились Конрад и Диккенс, он влюбился в поэзию. «У меня был замечательный учитель в средней школе в Атлантик-Сити, человек по имени Кларенс Дайк. Я помню его потому, что он познакомил меня с Вордсвортом, Шелли, Байроном, Китсом, мировой поэзией, которую мой отец тоже любил».

Математика была самым любимым предметом Сида в школе. Пока остальные ученики сражались с алгеброй и тригонометрией, Дрелл изучал дополнительный курс, который не входил в программу обучения его одноклассников, о том, как пользоваться логарифмической линейкой. Ему также нравилась латынь. Он научился играть на скрипке – он до сих пор получает удовольствие от исполнения камерной музыки – и вместе с друзьями детства раскатывал на роликах и велосипеде по улицам Атлантик-Сити, а также играл в баскетбол во дворах. У семьи никогда не было машины. Его родители были евреями, но не верующими. «Мой отец был против этого», – говорил он, и семья не ходила в синагогу. За полгода до 13-летия Сида его отец немного смягчился, пообещав своему отцу, что Сид пройдет еврейскую религиозную процедуру совершеннолетия бар-мицва. «Это означало многое для моего деда, – сказал Сид. – Поэтому они нашли реформатора-раввина. Я никогда не знал того, что говорил. Я никогда не знал того, что проделал. Знаю, что я совершил ошибку, потому что кто-то в синагоге исправил меня, когда я говорил что-то, и в довершение всего мой дедушка умер за две недели до моего 13-летия».

По мере углубления его интереса к математике и литературе Дрелл сообразил, что сможет в вузе сконцентрировать все свое внимание на физике и античной литературе. «Мне нравилась математика, но мне не нравилась чистая математика ради математики, – вспоминал он. – Мне нравилось ее приложение к проблемам, чтобы я мог иметь понятие о том, что происходит вокруг меня».

Как математический талант и первый ученик Дрелл естественным образом поступил бы в Университет Пенсильвании, главный вуз в те дни для лучших учащихся средней школы Атлантик-Сити. Гарвард казался за пределами его мира. «Никогда я не заглядывал так далеко в своих мечтах, – говорил он. – Я бывал однажды в Нью-Йорке и ездил в Филадельфию раз в год. Во время школьной поездки я побывал в долине Вэлли Фордж. Вот места, в которых я побывал, живя в Атлантик-Сити. …Вашингтон, округ Колумбия, Бостон – они были вне досягаемости».

Он остановился на Принстонском университете, еще загодя считая его наиболее предпочтительным вариантом. «В выпускном классе я много читал об этом парне, Эйнштейне», – сказал он.[142] Дрелл полагал, что знаменитый математический физик был профессором Принстонского университета, не понимая, что положение Эйнштейна в Институте перспективных исследований приводило его в Принстон, но не непосредственно в университет. «Это выглядело великолепно, поэтому я сказал: а почему бы и мне не подать заявление?»

И он подал и был принят – в возрасте 16 лет. Всего через несколько дней после того, как он распаковал свои вещи в Принстоне в июле 1943 года, Дреллу сообщили, что его отца срочно отправили в больницу в Атлантик-Сити с кровоточащей язвой. Тяжелые послеоперационные осложнения привели к удалению одного легкого у Тулли и долгому периоду выздоровления, в результате чего он прекратил свою работу фармацевтом. Через месяц после приезда в Принстон, оказавшись без финансовой поддержки, Дрелл вынужден был обратиться за стипендией и искать работу на неполный рабочий день для того, чтобы продолжить обучение в колледже. Он работал официантом, грузчиком, занимался репетиторством и работал на парковках вокруг стадиона Палмер во время домашних игр в американский футбол, возобновившихся после войны. Война притушила блеск Принстона, что позволило Дреллу легче в него вписаться. Шикарные университетские кафе были закрыты или превратились в обычные столовые в колледжах, консервативно-старомодный, интимный стиль принстонской жизни стал менее бросающимся в глаза. И все же Дрелл, умный еврей в толстых очках из Атлантик-Сити не очень-то вписывался в тот классический принстонский стиль. По большей части он находил, однако, свою собственную нишу и провел интеллектуально загруженное и достаточно приятное время для себя лично, выбрав физику в качестве профилирующего предмета. «Всегда встречались какие-то учащиеся частных подготовительных школ, которые смотрели на меня, как на иностранца, – вспоминал он. – Ничего страшного».

Дрелл также пристрастился к принстонской музыкальной сцене, став первой скрипкой в студенческом оркестре. «Большим открытием во время моей учебы на старшем курсе стал приезд старого будапештского квартета в Принстон, который играл бетховенский цикл. К тому времени у меня уже было что-то в голове, и я пошел на концерт. Я был в неописуемом восторге. То был мир, о котором я не имел ни малейшего представления. С этого момента я стал серьезно относиться к скрипке».

В начале 1945 года Дрелл столкнулся с собственной медицинской проблемой, когда у него случилась перфорация отростка слепой кишки, приведшая к острому перитониту. Пока он был в больнице, ему прислали повестку с призывом на воинскую службу. Ко времени полного выздоровления Дрелла война в Европе заканчивалась. Он записался на занятия в летний семестр в Принстоне, чтобы наверстать пропущенное, рассчитывая на то, что его призовут осенью. Война резко окончилась тем летом после бомбежки Хиросимы и Нагасаки.

Занимаясь физикой, Дрелл знал, что многие ведущие физики университета отсутствовали на территории студенческого городка, но не знал, что они работали над Манхэттенским проектом, секретным проектом по созданию атомной бомбы. «Я не имел ни малейшего представления, почему все физики отсутствовали, когда я был на последнем курсе, и чем они занимались, – говорил он. – Я никогда не слышал слова расщепление». Одним из физиков был Джон Уилер, специалист в вопросах расщепления атомного ядра, работавший на секретном правительственном реакторном комплексе в Хэнфорде, штат Вашингтон, где производили плутоний для Манхэттэнского проекта. Уилер, вернувшись в Принстон после окончания войны, стал его руководителем во время защиты диплома. К последнему курсу Дрелл осознал, что его страсть к математике и физике лучше всего реализовать, занимаясь теоретической физикой. Он говорил: «Я был никаким в лаборатории. Когда я занимался лабораторными исследованиями по физике или химии, то не получал никакого удовлетворения. И делал это не так чтобы очень хорошо. У меня ломались предметы».

Дрелл защищался по теории радиационного затухания, одной из областей теории элементарных частиц. В то время ряд однокурсников по Принстонскому университету, включая Ричарда Фейнмана, выпускника и протеже Уилера, который позже получил Нобелевскую премию по физике, работали над теорией элементарных частиц. В июне 1946 года в возрасте 19 лет всего лишь после трех лет учебы Дрелл окончил Принстонский университет с отличием. Его следующим этапом стала аспирантура в Университете штата Иллинойс в Урбане-Шампейн. Его могли бы оставить и в Принстоне, но он не мог себе этого позволить, а Университет Иллинойса предложил ему должность ассистента-преподавателя на неполную ставку, которая покрывала его расходы по учебе в аспирантуре. Все еще не очень-то знакомый с миром за пределами штата Нью-Джерси и восточной части Пенсильвании, Дрелл по ошибке купил билет в Урбану, штат Огайо, в 40 км к западу от Колумбуса. Он понял свою ошибку еще до того, как стал паковать свои вещи для первой поездки на Средний Запад.

Хотя Университету штата Иллинойс недоставало международного престижа Принстонского университета, факультет физики там был в числе лучших. Дрелл быстро нашел вдохновляющего наставника в Сиднее Дэнкоффе, физике-теоретике и бывшем студенте Калифорнийского университета в Беркли у Роберта Оппегеймера, который возглавлял Манхэттенский проект. Дэнкофф работал во время войны в Металлургической лаборатории Чикагского университета, где Энрико Ферми и его коллеги в 1942 году построили первый в мире атомный реактор и запустили первую успешную самоподдерживающуюся цепную реакцию в подвалах под трибунами университетского футбольного стадиона «Стэгг Филд». «Он был умнейшим и чудеснейшим человеком, а его опыт работы с Сидом Дэнкоффом был просто великолепен», – говорил Дрелл.[143]

Однажды в воскресенье коллега-аспирант остановился в месте, где проживал Дрелл, чтобы пригласить его выпить пива в однокомнатной квартире, в которой несколько девушек-аспиранток вечером устраивали вечеринку. «Я сказал: «Отвали. Я пытаюсь закончить диплом». Но он так ныл, что я пошел с ним. Мы захватили с собой пакет бобов в желе и отправились пить пиво». Вот так Сидни Дрелл встретился с Гарриэт Стейнбэк, умненькой, жизнерадостной и строгой аспиранткой немецкой литературы, выпускницей женского колледжа Уэллсли, которая была родом из пригорода Минтер-Сити, штат Миссисипи. Ее отец Фрэнк занимался выращиванием хлопка, а мать, которую также звали Гарриэт, приехала из Среднего Запада, хотя была уроженкой Северо-Востока.

После года работы в качестве научного сотрудника с ученой степенью в Урбана-Шампани Дрелл несколько месяцев занимался теоретической физикой в правительственном атомном комплексе в Оак Ридже, штат Теннесси, затем в сентябре 1950 года отправился в Стэнфорд в качестве преподавателя на факультете физики. Едва он успел устроиться, как Джон Уилер пригласил его работать над секретным проектом – разработкой водородной бомбы. Дрелл сомневался. «Я решил, что я буду заниматься наукой», – говорил он. Он поддерживал контакт с Гарриэт. После получения степени магистра в Иллинойсе она вернулась в Миссисипи, потом устроилась на работу в Вашингтоне, округ Колумбия, в Службе безопасности сухопутных войск, используя русский язык, который учила в Уэллси и Университете Иллинойса. Они, бывало, встречались вместе в Вашингтоне, когда Дрелл ездил на Восточное побережье на заседания Американского физического общества.

В 1952 году Дрелл решил прервать свое назначение сроком на три года в Стэнфорде и перебраться в Мичиганский технологический институт для участия в работе по самым современным программам в стране в области физики. Он женился на Гарриэт в марте 1952 года в Минтер-Сити. Это было самым невероятным слиянием Севера и Юга. «Мои родители предпочли бы, чтобы я вышла замуж за христианина», – вспоминала она со смехом в 2009 году.[144] Персис Дрелл – их старшая дочь – сказала как-то: «Я представляю себе их свадьбу в гостиной родителей моей мамы с родителями моего отца, моей мамой в красном свадебном платье, выходящей замуж за еврея в маленьком городке в Миссисипи. Абзац!»[145]

Следующие четыре года работы в Кембридже дали возможность Дреллу встретиться с некоторыми восходящими звездами этой области, в том числе с рядом будущих лауреатов Нобелевской премии, и Бадом Уилоном, который поступил в аспирантуру МТИ после окончания Стэнфордского университета. Марвин «Мерф» Голдберг, еще один аспирант МТИ и партнер Дрелла, впоследствии стал президентом Калифорнийского технологического института. Несколько раз в неделю Дрелл и Голдберг автостопом добирались с Уилоном по дороге вдоль реки Чарльз до Гарварда, чтобы поприсутствовать на лекциях по квантовой электродинамике, которые читал Джулиан Швингер, бывший помощник Роберта Оппенгеймера в Университете в Беркли.[146]

Дрелл считал, что взял курс на университетскую карьеру как теоретический физик. Он им и был, но только частично. Приглашение Джона Уилера работать над проектом по водородной бомбе оказалось первым из множества возможностей оказывать содействие правительству по вопросам обороны. В скором времени Дрелл стал проводить много времени в Вашингтоне, имея дело с самыми секретными программами страны в области национальной безопасности.

Глава седьмая

Каждый день я считал, что это мой последний день жизни на Земле.

Билл Перри

Разработка баллистических ракет в 1950-е годы открыла новую постоянно изменяющуюся фазу холодной войны, которая свела Дрелла и Перри в одном общем деле, связанном с оказанием помощи Вашингтону в определении и измерении советской ракетной угрозы.

Создание межконтинентальной баллистической ракеты (МБР) сделало перспективу неожиданного ядерного нападения ужасающе возможной. Океаны, природные барьеры для военного нападения на Америку, не давали защиты против ракет. Соединенные Штаты могли бы отбить атаку советских бомбардировщиков, которые многие часы находились бы в воздухе до того, как достичь американского воздушного пространства. Но время для оповещения при ракетной атаке, если таковое возможно, составило бы менее 30 минут.

Никакая другая угроза холодной войны не была так опасна и не носила такой дестабилизирующий характер. Межконтинентальные ракеты фактически ликвидировали лимит погрешности в деле поддержания баланса сил ядерного устрашения. Для президента Дуайта Д. Эйзенхауэра, стремившегося поддерживать американскую военную мощь, стараясь контролировать расходы на оборону, советская ракетная угроза была вдвойне мучительна. Когда русские, как оказалось, стали быстро продвигаться в ракетной технологии, Эйзенхауэр подвергался испепеляющим нападкам за то, что допустил отставание Соединенных Штатов в ракетной гонке. Демократы и консервативные республиканцы нападали на него за «ракетный разрыв». Джон Кеннеди пришел к победе на президентских выборах в 1960 году, используя «ракетный разрыв» в качестве одного из ходов кампании против вице-президента Ричарда Никсона.

Несмотря на шумиху, ограниченные возможности разведки Соединенных Штатов по поводу советских ракет давали неоднозначный результат. Такого же рода обвинения в отношении «разрыва в бомбардировщиках» были подвергнуты сомнению в 1956–1957 годах, когда приступил к работе самолет-шпион «У-2».[147] Необычный самолет, созданный и действовавший секретно в ЦРУ, проникал глубоко в советское воздушное пространство вне зоны действия советских противосамолетных ракет, поскольку он летел на высоте более двух километров. Камеры на борту «У-2» делали фотоснимки советских авиационных баз, показавшие гораздо меньшее количество бомбардировщиков, чем считалось ранее.

Был ли «ракетный разрыв» еще одним миражем? Точный ответ очень многое значил для американской безопасности. Он требовал надежной информации разведки по большому кругу вопросов, включая количество советских ракет, радиус и точность их действия, размещение ракетных баз и прогресс в ракетной технологии с течением времени. Сбор разведданных, в свою очередь, зависел от развития новых шпионских технологий, которые могли бы позволить Соединенным Штатам фактически проникать глубоко на советскую территорию для того, чтобы выкрасть самые ценные секреты Кремля.

Ученые и инженеры типа Дрелла и Перри отдавали весь свой опыт работе над изобретением и совершенствованием именно таких шпионских систем. 1950-е и 1960-е годы были временем, когда американские ученые, работавшие в тандеме с промышленностью и правительством, открывали новые границы в военной и разведывательной технологии. Во время работы администрации Эйзенхауэра, 1953–1961 годы, Соединенные Штаты разработали атомные подводные лодки и авианосцы, межконтинентальные ракеты, ядерные боеголовки, достаточно небольшого размера и веса, чтобы их можно было размещать на ракетах, а также спутники-шпионы, которые могли заглядывать в Советский Союз из космоса.

Вскоре после возвращения семьи Перри из Университета штата Пенсильвания в 1954 году в Калифорнию Билла привлекли к работе над загадкой с советскими ракетами. Его профессиональные знания очень скоро стали очевидными.

«Билл очень прагматичный человек, – сказал Пол Камински, тесно работавший с Перри на протяжении многих лет и содействовавший получению Пентагоном систем новых вооружений во времена администрации Клинтона. – Когда перед ним ставят задачу, он всегда изучает ее с самой верхушки и препарирует ее на основные части. Многие могут решать задачи из учебников, но некоторые из задачек реальной жизни, с которыми приходится иметь дело, поставлены некорректно. А Билл очень хорошо справляется с некорректно поставленными задачами и доходит до коренной сути проблемы, а потом смотрит, может ли он извлечь из проблемы корневой элемент и найти решение…»[148]

Калифорнийской базой для Перри была Лаборатория электроники оборонного назначения «Сильвания» в г. Саннивейл, основы того, что впоследствии станет известно как Силиконовая долина. Лаборатория, которую еще коротко называли ЛЭОН, размещалась в одноэтажных зданиях, в том числе и центральная лаборатория электроники, окруженная фруктовыми садами. «Сильвания», как и ряд других электронных компаний, организовала цех недалеко от Пало-Альто в начальный период холодной войны, чтобы получить доступ и использовать исследования в Стэнфордском университете.[149] Университет ускоренными темпами создавал одну из лучших школ инженерной мысли, а его профессура и студенты создавали в этом районе компании и лаборатории, которые получали выгоду от новых технологий, разработанных в Стэнфорде. Исследования, связанные с обороной, являлись их естественной составной частью.

Перри, выходец из восточной части Соединенных Штатов, носивший бабочку, казалось, не совсем подходил для неформальной культуры и монотонного инженерного труда в ЛЭОН, но у него был талант к тому, чтобы совершать концептуальные прорывы, открывавшие новые технологические горизонты, и внедрять уверенный спокойный стиль руководства, заслуживший уважение его коллег. Лью Франклин, инженер-электрик, работавший с Перри в ЛЭОН, говорил, что «редко бывает, когда математик завоевывает уважение в качестве инженера со стороны инженеров».[150]

Перри, по своим собственным оценкам, привносил «рассудочный подход» к электронике.[151] «Спросите как-нибудь Лью, как ловко я умею ремонтировать телевизоры», – шутил он.

В течение первых лет ракетной гонки с Кремлем советские ракеты первых поколений направлялись к цели по радиосигналам. Первоначальное задание от сухопутных войск для ЛЭОН было разработать электронное оборудование, которое создавало бы помехи советским наводящим системам, сбивая русские ракеты с курса.

Перри резонно размышлял, что разработка противодействия будет бесполезной до тех пор, пока сухопутные войска (и если цепочку распространять далее, то надо назвать и ЛЭОН) не поймут тонкостей советской наводящей системы. Проще говоря, нельзя нанести поражение советской системе до тех пор, пока не поймешь, как она работает. А чтобы добиться этого понимания, с точки зрения Перри, необходимо изобрести технологии сбора разведданных, которые смогли бы улавливать сигналы управления системой наведения советских ракет во время испытательных полетов, когда ракеты проносятся по небу к намеченным целям. Поскольку у Соединенных Штатов не было доступа к местам расположения запуска советских ракет и к зонам их конечного полета, сбор информации должен был проводиться с отдаленных площадок. Лучше всего для этих целей подходили территории американских союзников Турции и Ирана, расположенные ближе всего к советским базам испытания ракет недалеко от Черного и Каспийского морей. Посты электронного прослушивания в этих странах давали возможность эффективно отслеживать путь движения советских ракет на предельных параметрах траектории их полета.

Когда ЛЭОН и сухопутные войска приступили к работе, они узнали, что советские ракеты передавали по радио также поток информации, или телеметрии на советские наземные станции во время запуска и всего полета. Эти данные отслеживали рабочие характеристики ракет – скорость, дальность и гладкость полета. Данные освещали десятки параметров, включая тягу ракетного двигателя, набор скорости, скорость, выключение двигателя, работу системы наведения, уровень расхода топлива, отделение боеголовки и т. п. Если Соединенные Штаты смогли бы перехватить радиосигналы с телеметрией и разбить на составные части, демодулировать, или перенастроить ее, как сказали бы инженеры, Вашингтон знал бы о советских ракетах почти столько, сколько сами советские ракетостроители.

Перри видел потенциальный выигрыш для ЛЭОН и в более широком смысле для американской системы безопасности. Сбор разведданных был ключом прежде всего к перехвату и дешифровке телеметрии ракетных испытаний, а затем к перехвату широкого круга информации о развитии советских вооружений. Он активизировал усилия для переключения работы Лаборатории с разработки ответных мер на советские ракеты на создание систем сбора разведывательной информации. Он добился успеха, молниеносно заняв пост высшего руководства в ЛЭОН и встав в передовые ряды поставщиков на нужды обороны страны.

Первым препятствием, которое ЛЭОН надо было преодолеть, так это понять смысл радиосигналов с испытаний советских ракет. Сухопутные войска США открыли посты «прослушки» в Синопе и Самсуне, на черноморском побережье Турции. Первые радиоприемники, направленные в Синоп, улавливали сигналы из Капустина Яра, советской южной ракетной базы, используемой для испытаний ракет ближней и средней дальности, но сигналы не удалось демодулировать. Это было похоже на преобразование амплитудно-модулированной радиоволны в частотно-модулированную. Лаборатория реактивных двигателей в Пасадене, штат Калифорния, в которой разрабатывалась система телеметрии для НАСА, предоставила приемники, настроенные на сбор радиосигналов типа частотно-модулированных, или ЧМ, которые Соединенные Штаты использовали для своей телеметрии.

У Билла Перри было предположение: возможно, русские используют фазово-импульсную модуляцию, или ФИМ, которая может быть уловлена совсем иными радиоприемниками или магнитофонами. Новый комплект приемников был отправлен в Синоп. Они заработали, сделав возможным улавливание и дешифровку советских радиопередач.

ЛЭОН установила еще один пост «прослушки» для сухопутных войск на острове Шемя на Алеутских островах, в более чем 2300 км к юго-западу от Анкориджа, Аляска. Оттуда радиоприемники могли настраиваться на передачи телеметрии советскими межконтинентальными ракетами на финальной стадии полета, когда боевая часть с инертным снаряжением приземлялась в месте расположения цели на полуострове Камчатка. Для преодоления кривизны земного шара, которая ограничивает дальность прослушивания расположенными на земле постами, ЛЭОН разработала подслушивающие системы, которые размещались на борту самолетов, вылетающих из Турции и Пакистана. С высоты полета в 6–12 тысяч метров самолеты выходили на траектории советских испытаний, что расширяло доступ к более полному объему телеметрических данных.

Стремясь понять всю советскую телеметрию, Агентство национальной безопасности (АНБ), разведывательная организация, в первую очередь отвечающая за перехват сигналов связи, набрала небольшую группу ученых и инженеров, не входивших в систему правительственных учреждений, в том числе Билла Перри, для изучения данных о ракетах. Группу назвали Комитетом по анализу телеметрии и сигналов. (Некоторые члены группы, включая Перри, еще раньше были привлечены ЦРУ и военно-воздушными силами для изучения каждой новой порции фотоснимков, сделанных высотным самолетом-шпионом «У-2». Напряженные 4-дневные вспышки активности, связанные со сделанными «У-2» фотографиями, назывались «выступлениями-импровизациями джаз-оркестра».)

Перехваченная советская телеметрия, полученная группой анализа радиосигналов, пересылалась в ЛЭОН и три другие оборонные организации для дешифровки и изучения. Бад Уилон, работавший над проектом, говорил, что расшифровка загадки с русской информацией была «одним из величайших прорывов в технической разведке».[152]

Он сравнивал сотрудничество группы ученых с составлением картинки-загадки «пазл». «Это было очень похоже на семью на отдыхе в День благодарения, когда они достают и собирают картинку из отдельных кусочков. Один человек ставит один кусочек на место, а потом кто-то еще добавляет другой кусочек, и вскоре вся картинка начинает проявляться».

По общему мнению, это была трудоемкая, но стимулирующая работа для ученых и инженеров, с каждым новым открытием следовало дальнейшее, что в итоге давало политикам в Вашингтоне детальную картину прогресса советского ракетного инженерного дела. В то время, когда Вашингтон опасался советского внезапного ядерного удара, полученная информация показывала сильные и слабые стороны русской ракетной программы. Это давало возможность Эйзенхауэру делать более взвешенные оценки относительно советской угрозы.

Перри руководил командой ЛЭОН, он и Ли периодически устраивали обеды для представителей других групп в своем доме в Пало-Альто. Стиль руководства Перри произвел впечатление на Уилона. Они учились в Стэнфорде в одно и то же время в конце 1940-х годов – у Перри профилирующей была математика, Уилон специализировался на физике, – но в студенческие годы они не встречались. По мнению Уилона, Перри необычайно хорошо умел выявлять самые лучшие черты своих коллег.

«Было просто очевидно, что у Билла имелся своего рода гаситель колебаний и рассудительная мудрость, – говорил Уилон. – Он был в самом центре работы над этими исследованиями, и он всегда поощрял тех, кто был у него в подчинении, не брал все себе в заслугу, но стремился, чтобы все шло так, как ему надо, пытаясь установить подлинную истину, не зацикливаясь на деталях».

Перри провел лето 1958 года в Вашингтоне, изучая снимки, сделанные с советских ракетных установок «У-2». «Единственные, с кем разрешалось работать вместе, были фотодешифровщики, которые не имели ни малейшего понятия о ракетах и электронике, – рассказывал он. – Меня спрашивали, приеду ли я снова летом и буду ли работать с этими дешифровщиками аэроснимков, чтобы понять какой-то технический смысл из того, что они видят».[153]

Очень подробный доклад Перри явился результатом работы по советским ракетам того времени. Занимаясь телеметрией и изучением фотографий, сделанных «У-2», бывший математик превратился в одного из ведущих специалистов по советским ракетам.

Вскоре он снова приехал в Вашингтон по другому секретному делу о ракетах. В 1960 году Аллен Даллес, директор Центрального разведывательного управления, назначил рабочую группу для оценки бурного спора о новой советской ракете. Перспектива того, что русские создали новую мощную твердотопливную МБР, способную нести сверхмощную боеголовку, подогрела страхи по поводу того, что американской безопасности действительно угрожает «ракетный разрыв».

При том что военно-воздушные силы и военно-морской флот требуют дополнительного финансирования на свои ракетные программы с учетом появления новой советской ракеты, а ЦРУ и сухопутные войска скептически настроены относительно этого нового оружия, Даллес попросил Лоуренса Пэта Хайланда, президента компании «Хьюз Эйркрафт» возглавить группу экспертов по вопросам обороны для определения правоты одного и другого лагеря. Хайланд пригласил Перри и Уилона присоединиться к этой группе. Им обоим было по 32 года, настоящие новички по сравнению с высокопоставленными офицерами в составе группы. Но Перри и Уилон были экспертами по советским ракетам в отличие от других ее членов. «Мы были двумя мальчиками, которые хоть что-то знали», – сказал Уилон.[154]

«Я имею в виду, что это была действительно острая тема, – вспоминал Уилон. – Страсти накалились, репутация людей была поставлена на карту, люди страшно рисковали. …Я был поражен рассудительностью Перри в плане сбора фактов таким способом, как это делает хороший юрист, а потом он выкладывает их и отстаивает. Тут не было ни капли самоуверенности, зачастую присущей «свадебным генералам», которые появляются в Вашингтоне и утверждают, что являются большими спецами. Он вникал в суть проблемы и фактически выработал доводы, которые Хайланд и другие «старички» могли одобрить и потом отстаивать».

Вывод: ЦРУ и сухопутные войска были правы, новая ракета не была исполином. «В отличие от большинства рабочих групп эта группа пришла к недвусмысленному и единодушному заключению», – вспоминал несколькими годами позднее Перри.[155] Доклад внес свою лепту в понимание в Вашингтоне того, что, по сути, нет никакой пропасти между США и Советским Союзом. Если уж на то пошло, у Соединенных Штатов была более передовая ракетная программа. Ограниченные рамки советской ракетной угрозы были определенным образом подтверждены снимками советских ракетных баз, которые сделал первый американский разведывательный спутник в 1960 г. и начале 1961 года. После того как в 1961 году президент Кеннеди и министр обороны Макнамара были проинформированы о результатах, Макнамара сообщил корреспондентам о том, что не было никакой ракетной пропасти, и проблема вскоре потеряла свою остроту. «Соединенные Штаты способны планировать свои оборонные программы, опираясь на факты, а не на фантазии», – сказал Перри.

По инициативе Уилона Перри был снова брошен на ракетные проблемы во время кубинского ракетного кризиса 1962 года. К тому времени Уилон был заместителем директора ЦРУ, возглавляя его научно-исследовательские операции, включая спутники фоторазведки первого поколения. Когда части советских ракет были впервые замечены на Кубе на фотографиях, сделанных самолетом «У-2», Уилон был немедленно вовлечен в разбирательства вокруг этого кризиса, чтобы давать постоянные оценки разведданных в отношении ракетной угрозы.

13-дневный кризис подвел Вашингтон и Москву опасно близко к военному конфликту, который мог бы быстро превратиться в обмен ядерными ударами. Президент Кеннеди рассматривал ввоз советских ракет на Кубу как неприемлемую угрозу. В то время он еще не знал, что советские ядерные боеголовки также были секретно доставлены на Кубу, но понимал, что за прибытием ракет могут последовать боеголовки. Его ультиматум Кремлю с требованием вывоза ракет и приказ заблокировать дальнейшую транспортировку ракет морем, в случае необходимости с применением силы, довели кризис до точки кипения.

Будучи председателем Комитета по разведке управляемых ракет и астронавтики, Уилон курировал ночные аналитические бдения по поводу новых разведданных о советских ракетах, которые поступали в Вашингтон ежедневно. Он вместе с наилучшим американским фотодешифровщиком Артуром Ландалом каждое утро информировали президента Кеннеди о результатах своих наблюдений.

Перри был в срочном порядке вызван на помощь в Вашингтон. «Мне позвонили и попросили вернуться в Вашингтон, чтобы дать кое-какие советы, – вспоминал он. – Я ответил: «Прекрасно, я внесу коррективы в свои планы и вернусь на следующей неделе». А они сказали: «Нет, вы не понимаете. Мы хотим, чтобы вы приехали прямо сейчас». Поэтому я вылетел вечерним рейсом в Вашингтон. На следующее утро меня отвезли в аналитическую лабораторию. Я был поражен, увидев снимки советских ядерных ракет, размещенных на Кубе».[156]

Для Перри мирное разрешение ракетного кризиса оставило непреходящее ощущение того, что ядерная война зависела от одного неверного шага. «Каждый день я считал, что это мой последний день жизни на Земле», – сказал он.

Знакомство Дрелла с советской ядерной угрозой – и с оборонной технологией всего мира – также началось в Калифорнии. Проработав четыре года в качестве младшего преподавателя МТИ, Дрелл вернулся в Стэнфорд в 1956 году доцентом, снова на запад, привлеченный возможностью совместной работы с Вольфгангом К. Г. Панофским, еще одной звездой на небосклоне физики, который сам недавно перебрался в Стэнфорд из Беркли. Основным делом Панофского в Стэнфордском университете была разработка, создание и работа с мощным расщепителем атомов, линейным ускорителем в три с лишним километра длиной, который использовал мощные лучи электронов, чтобы устанавливать границы исследования по физике элементарных частиц.

Дрелл вскоре сдружился с Панофским, миниатюрным человеком с мощным интеллектом, известным для своих друзей и коллег как Пиф. Эти двое стали партнерами по физическим исследованиям и правительственной службе, как, впрочем, и близкими друзьями. Дрелл часто относится к Панофскому как к одному из своих героев, как и к Хансу Бете, еще одному ученому-ядерщику. В Панофском Дрелл нашел наставника, который помог ему разобраться в мире теоретической физики и познакомил его с областью контроля над вооружениями и научного консультирования на высоком правительственном уровне. По прошествии времени Дрелл стал первым помощником Панофского в Стэнфордском центре линейного ускорителя (СЦЛУ) и руководителем теоретической группы СЦЛУ.

«С самого начала, когда СЦЛУ был не более чем «Проект М», который размещался на складе университетского городка в Стэнфорде, Сид оставил более знакомый и удобный мир профессуры и бросился в авантюру с созданием совершенно новой лаборатории», – вспоминал в 1998 году Джеймс Бьёркен, студент Дрелла и его соратник, когда Дрелл оставил лабораторию.[157]

Под руководством Дрелла теоретическая группа СЦЛУ очень быстро приобрела репутацию мощного дискуссионного клуба, в котором ощущалась смесь прикладной и формальной теории, продуктивного сотрудничества с экспериментирующими учеными, а атмосфера была непринужденной, что превращало сложную физику, по словам Бьёркена, «не только в доставляющий удовольствие предмет, но которая становилась некоей забавой».

Дрелл обратился к Панофскому за советом в 1960 году после получения приглашения от другого знаменитого физика Чарльза Х. Таунса присоединиться к новой группе молодых физиков, которая создавалась с целью консультаций правительства по вопросам науки. Дрелл отчетливо помнит этот звонок спустя почти пять десятков лет. «Я был наверху вечером после ужина, и телефон зазвенел в нашей спальне. Я взял трубку. Это Чарли Таунс. Я знал, кто такой Чарли Таунс, но я никогда с ним не встречался».[158]

Таунс, который проделал принципиально новую работу в области микроволновой радиации (он был удостоен Нобелевской премии в 1964 году за свой первопроходческий труд, приведший к изобретению лазера), работал вместе с другими физиками над привлечением нового поколения ученых к вопросам обороны, поскольку поколение Манхэттенского проекта сокращалось. Успешный запуск Советским Союзом в 1957 году первого в мире искусственного спутника земли вызвал острую озабоченность в Вашингтоне по поводу того, что Соединенные Штаты находятся в опасном отставании от Советского Союза в научной и оборонной технологии.

Хотя Дрелл ранее отклонил приглашение Джона Уилера работать над водородной бомбой, но к 1960 году он понял, что быстро нарастает острая опасность холодной войны и ядерного оружия.

Панофский, игравший второстепенную роль в Манхэттенском проекте, был ветераном нескольких научных консультативных групп. После выступления Роберта Оппенгеймера в 1945 году перед комитетом Конгресса о том, что единственный способ обнаружить наличие ядерного устройства в транспортном контейнере состоит в том, чтобы открыть контейнер отверткой, правительство попросило Панофского помочь провести расследование относительно возможности применения более передовой технологии. Окончательное исследование, получившее название «Доклад отвертки», рекомендовало, чтобы датчики излучения использовались хотя бы и в пределах небольшого расстояния от ядерного устройства.[159] К 1960 году Панофский стал членом отдела физики директората математических и физических наук Национального научного фонда при правительстве США и Научно-консультативного совета ВВС США, возглавлял отдел обнаружения ядерных взрывов в космосе Консультативного комитета по науке при президенте США.

Панофский убедил Дрелла поработать в группе Таунса. Он слетал в Вашингтон на краткое собеседование, посчитал планы увлекательными и отправился весной того года в г. Ки-Уэст, штат Флорида, вместе с другими физиками для того, чтобы изучить противолодочные защитные средства. Он согласился участвовать в летней исследовательской группе, которую собирали в Беркли. Новую организацию назвали «Ясон». Это не было ни сокращенным названием, ни аббревиатурой, имя скорее было взято из греческой мифологии о поисках Ясоном и аргонавтами Золотого руна. Ясоны, как члены группы до сих пор называют себя, финансировались правительством, им предоставляли секретную информацию о правительственных технических проектах и проблемах, но действовали они независимо и предоставляли свои непредвзятые суждения по исследуемым вопросам.[160]

По воле случая задачка, которую должен был решать Дрелл, когда прибыл в Беркли, явилась отличным введением в точку пересечения науки и политики в области обороны. А это оказался любимый конек Дрелла, и он провел лучшие годы своей жизни в течение следующих четырех десятков лет, работая над проблемами этих пересечений. Вопрос, с которым он столкнулся тем летом, был так или иначе связан с возможностью улавливания спутником, оборудованным датчиком инфракрасного, излучения, запуска советских межконтинентальных ракет путем обнаружения теплового, или инфракрасного излучения, исходящего из вытяжного шлейфа ракеты. Время оповещения между запуском и попаданием боеголовки в цель на Восточном побережье США будет небольшим, но речь шла о секундах, если президент надеялся успеть отдать приказ нанести американский ответный удар до того, как Вашингтон перестанет существовать. Не менее важно, что точная разведывательная информация о запуске могла бы помочь избежать ужасной перспективы того, что Соединенные Штаты могли бы выстрелить своими ракетами по ложному донесению о советском ударе.

Космическая наука была еще в зачаточном состоянии, и Дрелл занимался проблемой вероятности того, что Советский Союз «ослепит» прибор обнаружения инфракрасного излучения путем взрыва ядерного оружия в атмосфере за некоторое время до запустка ракет по Соединенным Штатам. Он работал с еще одним новобранцем из числа ясонов – Мэлвином Рудерманом, теоретиком-астрофизиком из Колумбийского университета и Калифорнийского технологического института. Взорванное в атмосфере ядерное оружие даст интенсивный выброс рентгеновского излучения, которое на короткое время нарушит химический состав атмосферы за счет образования молекул оксида азота. По мере распада новых молекул они создадут покров инфракрасной радиации, теоретически достаточный для того, чтобы «ослепить» датчик на спутнике. Дрелл и Рудерман намеревались определить мощность, длительность и другие характеристики «рентгеновского выброса», который произвел бы ядерный взрыв в атмосфере. «Мы показали, что понадобится много мегатонн, и что на высоте облако будет развеиваться ветрами, в результате чего не будет эффективного ослепления датчика», – сказал Дрелл.[161]

Опираясь частично на эти открытия, Пентагон продолжил развитие спутниковой системы, известной как Система предупреждения о ракетном нападении (СПРН).

Пути Дрелла и Перри пересеклись впервые, когда Пентагон первоначально обратил внимание на систему обнаружения ракет. Новое правительственное ведомство Агентство США по контролю над вооружениями и разоружению (АКВР) вскоре после своего создания в 1961 году пригласило обоих в качестве консультантов по разным проектам. Дрелл базировался в Стэнфорде, а Перри в ЛЭОН. «Сид и я, мы оба были техническими консультантами, – вспоминал Перри. – Именно так мы подключились к делам подобного рода. И мы, возможно, встречали друг друга десятки раз в 1960-е и 1970-е годы как консультанты разведывательных органов. Но мы ни разу не встретились в организационном плане в одной команде». Оба совместными усилиями организовали конференцию по контролю над вооружениями в Стэнфорде в 1962 году.[162]

Бад Уилон подкрепил это взаимодействие приглашением Дрелла и Перри в качестве советников ЦРУ по вопросам новых технологий. Перри говорил: «Бад, Сид и я работали вместе очень тесно. У нас у всех были выходы на Стэнфорд. Мы все были примерно одного возраста и имели общие интересы… в продвижении передовой технологии».[163]

Дрелл вновь стал работать в СПРН в 1961 году, когда его назначили в Военно-стратегический отдел Консультативного комитета по науке при президенте США (ККНП), элитную группу ученых, которые консультировали Белый дом по некоторым самым важным технологическим проектам страны. Комитет возглавлял Джером Вейснер, советник президента Кеннеди по науке, который позднее работал президентом МТИ. Дрелл теперь вращался в весьма узких научных кругах, работая бок о бок с самыми выдающимися учеными страны, советуя президенту, министру обороны, директору Центрального разведывательного управления и другим высокопоставленным лицам.

То был весьма привлекательный мир. Несколько лет спустя, окидывая взором свои первые контакты с правительством, Дрелл говорил: «Назовите это западней, обязательством или как вам будет угодно, но я оставался активно вовлеченным в работу по обеспечению национальной безопасности Соединенных Штатов техническими средствами».[164]

То же самое можно сказать о Перри. Его работа по различным аспектам советских ракет вскоре привела его к другим правительственным назначениям, в частности, на должности в Вашингтоне в качестве восходящей звезды в мире обороны, и заложила фундамент его подключения к политике в области ядерного оружия.

Дрелл и Перри отлично вписались и стали играть руководящие роли на крайне важном поле холодной войны, которое только-только начинало обретать формы, – шпионаж за Советским Союзом из космоса. Новые технологии, среди прочего, сделали возможным наблюдение и проверку соглашений по контролю над ядерными вооружениями.

Глава восьмая

С учетом наличия советской империи, провозглашенных ею целей и самого ее существования мы должны были сдерживать ее.

Сид Дрелл

К началу 1960-х годов напряженность холодной войны нарастала. Советский руководитель Никита Хрущев испытывал американскую и западную решимость, соорудив Берлинскую стену в 1961 году, сделав все для того, чтобы не допустить прохода восточных немцев в британскую, французскую и американскую зоны города. В этом же году Хрущев хвастал, что Советский Союз изобрел 100-мегатонную ядерную боеголовку – примерно в шесть тысяч раз более мощную, чем сброшенная на Хиросиму бомба. В 1962 году кубинский ракетный кризис умножил страхи относительно неизбежности ядерной войны. Тем временем сотни надземных ядерных испытаний, проведенных Соединенными Штатами и Советским Союзом на протяжении 1950-х годов, загрязнили атмосферу Земли токсичными радиоактивными элементами.

По мере роста напряженности для Соединенных Штатов становилось все более важным отслеживать мощь и состояние советских вооруженных сил с тем, чтобы какая-либо ложная тревога не вызвала ядерную войну. Шпионаж из космоса был одним из ответов. Перемещение американских шпионских операций в космос открывало новые возможности для Дрелла и Перри в Вашингтоне. Оба они вскоре ушли с головой в новый мир спутников-шпионов. И вновь Бад Уилон, находясь в ЦРУ, стал центровым.

Уилон позвонил Дреллу в конце 1963 года. «Он сказал, что хочет показать мне нечто важное, и что ему нужна моя помощь», – вспоминал Дрелл.[165] Уилону срочно нужна была помощь в решении технической проблемы, из-за которой приходила в негодность первая партия спутников-шпионов, занимающихся фоторазведкой. Спутники сверхсекретного выпуска «Солнечная корона», которые впервые начали использовать в августе 1960 года в результате реализации программы срочной разработки, наделили Соединенные Штаты глазами в небе, которые могли свободно фотографировать советские военные установки, не боясь нападения со стороны ПВО. Они выдавали огромное количество разведданных о советских вооруженных силах, включая ракетные войска. Спутники также открывали доступ к соглашениям о контроле над вооружениями, которые могли бы проверяться путем учета советских ракетных сил из космоса.

Каждый спутник, совершавший облет вокруг Земли за 90 минут по эллиптической орбите, колебавшейся по высоте от 130 до 224 км, стал техническим чудом. Оборудованный усовершенствованными системами фотокамер, спутник облетал планету в течение нескольких дней, делая сравнительно детальные снимки наземной обстановки, затем он сбрасывал большую кассету экспонированной пленки. Кассеты, покрытые жаропрочным материалом для предотвращения сгорания во время высокоскоростного спуска через атмосферу, улавливались с неба специально оборудованными самолетами во время последней фазы парашютного торможения при спуске над Тихим океаном, недалеко от Гавайев. После проявления фотографий на заводе «Истман Кодак» в Рочестере, штат Нью-Йорк, их срочно отправляли в Вашингтон, где специально обученные аналитики, известные как фотопереводчики, тщательно обрабатывали их на предмет выявления полезной информации разведывательного характера.

Поток новой разведывательной информации с «Солнечной короны» был прерван в начале 1963 года, когда большая часть пленки, вернувшейся со спутников, оказалась с белыми полосами, испортившими многие кадры. Причина этого осталась загадкой, ее было чрезвычайно трудно разгадать, потому что фотокамеры сгорели на борту спутников, когда они сошли со своей орбиты, не оставив никакого оборудования, которое можно было бы восстановить и проверить. На спутниках не было никаких приборов, которые могли бы сообщить наземным контролерам причину возникшей проблемы. Уилон сказал: «Полосы явились результатом небольших разрядов молний, такого типа, которые иногда возникают, когда вы вставляете ключ в замок, и при этом возникает маленькая искорка. Ну, так было с этими камерами. Там было безвоздушное пространство, искры возникали очень легко и наделали бед с пленкой.

Когда произошли вспышки, все выглядело так, будто вспышка сработала в темной комнате. И эти маленькие разряды молнии затемнили чертовски много света как раз тогда, когда шла пленка в камере».[166]

Уилон полагал, что Дрелл годится для того, чтобы возглавить рабочую команду «Солнечной короны». «Я спросил себя, кто может возглавить и кого будет уважать группа людей, которые докопаются до сути проблемы, а потом изложат четко и ясно все, что они обнаружат, директору ЦРУ Джону А. Маккоуну и другим, а также мне».

Когда Дрелл объявился в штаб-квартире ЦРУ в пригороде Вашингтона – это был его первый визит в управление, – Уилон рассказал ему о системе «Солнечная корона», показал некоторые из засвеченных снимков и попросил его возглавить техническую группу, которая попытается определить проблему и найти средство для ее устранения. «Я узнал, к своему изумлению, что мы можем фотографировать Землю со спутников с довольно хорошим разрешением», – сказал Дрелл.[167] Уилон собрал вместе команду ученых и инженеров, связанных с компаниями, которые создавали искусственные спутники Земли, включая «Локхид», «Истман Кодак» и «Айтех». Дрелл привлек дополнительно двух физиков, которых он хорошо знал, Луиса Альвареса из Беркли и Мэла Рудермана, работавшего с Дреллом несколько лет ранее по проекту теплового инфракрасного датчика.[168] «Расследование должно было вестись в сфере науки, которая была в новинку для меня, и я хотел, чтобы оба этих коллеги прибавили мне уверенности оставаться на верном пути», – говорил Дрелл.

Дрелл переехал в Вашингтон на четыре месяца, возвращаясь в Стэнфорд по выходным. Уилон вспоминал: «Имеется список гипотез относительно причин происшедшего, каждая из которых должна быть тщательно изучена, потому что каждая могла дать такой эффект. …А тем временем многие месяцы мы оставались без результатов расследования.

Они были вынуждены гоняться за огромным количеством кроликов, то есть проблем, и определить, какая из них связана с тем, что случилось, а потом решить, как все это устранить».[169]

Изучение предполагаемых причин было непростым делом, потому что испытательные условия на земле совершенно отличались от реальных условий в космосе с нулевой гравитацией и в вакууме. «Работы было чертовски много, – вспоминал Уилон. – Как будто занимаешься налоговой отчетностью и пытаешься определить, где была сделана ошибка. Тут много ума не надо; надо просто действовать очень методично, очень прозорливо, весьма терпеливо и весьма организованно. А Сид как раз очень подходил для такой работы. Надо просто тщательно отсортировать все варианты».

По мере сужения количества вариантов Дрелл и его коллеги обнаружили, что возникновение полос было вызвано нарастанием электростатических зарядов в системе фотокамеры. Электрические, температурные и вакуумные условия в сочетании с материалом, используемым в роликах, наматывающих и разматывающих пленку, привели к электростатическим разрядам, которые выдавала сверхтонкая фотопленка, проходя через ролики. Дефект был устранен прежде всего путем перехода к совершенно иному материалу для изготовления лентопротяжного механизма.

Проект «Солнечная корона» поспособствовал высвечиванию руководящей роли Дрелла – смешению научного опыта, спокойной уверенности, теплоты и скромности собственной персоны. «Он руководил не доминированием», – вспоминал Уилон.

Участие Дрелла в проекте «Солнечная корона» быстро привело к другому назначению, поступившему от Уилона. На этот раз Уилон попросил Дрелла помочь рассчитать будущие предельные возможности проекта, чтобы определить необходимость более совершенной модели или разработать полностью новую систему для получения лучшего изображения на снимках. Ответ состоял в том, что нужна была новая система, и вскоре Дрелл был выбран для работы в консультативном отделе высоких технологий ЦРУ, состоящем из наделенной высокими полномочиями группы ученых во главе с Эдвином Лэндом.

Отдел Лэнда являлся непременным источником хорошего совета для ряда директоров ЦРУ на протяжении нескольких десятков лет, начиная с Джона Маккоуна в начале 1960-х годов. Хотя американцы знали Лэнда больше всего по его работе в области моментальной фотографии, он играл секретную главную роль в мире разведывательной деятельности, часто склоняя баланс принятия решения в пользу передовых технологий, по поводу которых у правительственных чиновников и подрядчиков в сфере обороны имелись какие-то сомнения. Эйзенхауэр выиграл от его совета тем, что приказал вести разработку самолетов-шпионов «У-2» и спутников системы «Солнечная корона», несмотря на возражения со стороны Пентагона и сомнения Аллена Даллеса, директора ЦРУ при Эйзенхауэре.

Дрелл вошел в отдел Лэнда, когда там начали изучать перспективы создания спутников-шпионов нового поколения. Главный вопрос, как обнаружил Дрелл, работая над проектом «Солнечная корона», состоял в том, как усовершенствовать обзор обширных территорий поверхности земли, лучше выявлять военные объекты и другие представляющие интерес места. Некоторые спутники, предназначенные для фоторазведки, специализируются на фокусировке специфических мест, чтобы показать как можно больше подробностей. Другие охватывают более широкие пространства территории в поисках сооружений, подобных ракетным базам, аэродромам и комплексам РЛС. Корпорация «Айтех», бостонская фирма, производившая фотокамеры для проекта «Солнечная корона», согласилась разработать новую широкофокусную систему, а потом вышла из проекта ЦРУ, ошибочно полагая, что военно-воздушные силы, работающие над созданием собственного спутника фоторазведки, прекратят создание нового спутника.

Уилон обратился к компании «Перкин-Элмер», еще одной фирме по выпуску оптической продукции, чтобы выяснить, что они могли бы предпринять. Компания продемонстрировала ему техническую новинку под названием «Твистер», «лентопротяжный механизм», который инженеры фирмы изобрели и положили на полку, не видя практической пользы от него. «Это была невероятная вещь», – сказал он. «Лентопротяжный механизм», который мог очень точно синхронизировать движение пленки и системы зеркал в фотокамере, открывал путь к созданию новой широкофокусной фотокамеры высокого разрешения. «Когда Дин Лэнд увидел это, он тут же влюбился в это устройство, – вспоминал Уилон, называя Лэнда по его прозвищу. – Он сказал: «Этот союз освящен небесами». В результате получилась программа «Гексагон» («Шестиугольник»), преемник «Солнечной короны», с камерами, предоставленными фирмой «Перкин-Элмер», и космический аппарат, построенный «Локхидом». Первый спутник системы «Гексагон» был запущен в 1971 году.

Увлеченность Дрелла работой со спутниками-шпионами дала ему ощущение того, что он может изменить мир к лучшему по жизненно важным вопросам обороны. Со временем для Дрелла самым важным стало осуществление контроля над ядерной гонкой вооружений и уменьшение рисков ядерной войны. «Со временем, – говорил Дрелл, – я не мог не осознать того, что прогресс в ядерной науке в те далекие 1920-е и 1930-е годы привел к ужасным новым опасностям, угрожающим самому существованию нашей цивилизации в глобальном масштабе. Я говорю о ядерном оружии с его невообразимой разрушительной силой».[170]

Растущая угроза превратила контроль над вооружениями в моральную проблему для Дрелла. «Я лично убежден, – говорил он о своих размышлениях тогда и сегодня, – что научное сообщество – не каждый отдельный индивид, а все ученые, вместе взятые, – несет ответственность, моральное обязательство в предвидении последствий технологических перемен, вызванных нашим научным прогрессом и в оказании помощи гражданам и их правительствам в деле формирования их практических устремлений с тем, чтобы все делалось в интересах всего общества. Эта ответственность самым убедительнейшим образом проявляется в делах, связанных с ядерным оружием, чей огромный разрушительный потенциал не оставляет ни малейшей возможности для ошибок».[171]

Размышляя в 2008 году над моральными параметрами проблемы ядерного оружия, Дрелл ссылался на мысли отца Брайана Хеира, священника бостонского прихода и профессора Школы управления имени Джона Ф. Кеннеди Гарвардского университета. Дрелл особенно был поражен этими замечаниями, высказанными отцом Хеиром на симпозиуме в 1987 году: «Тысячелетиями люди верили, но если у кого-то было право назвать окончательный момент истины, то это лицо следует назвать Богом. С самого начала атомной эры мы по нарастающей обретали возможность назвать окончательный момент истины, но мы не боги. Однако нам следует жить с тем, что мы создали».[172]

Хотя Дрелл не верующий человек, он согласился с высказыванием отца Хеира, поскольку оно касается невероятной мощи, которую ядерное оружие передало в руки человеческих особей. «Говоря словами религиозного человека, эта мощь может быть в упрощенном и обобщающем порядке названа Бог, – говорил Дрелл. – Высказывание отца Хеира для меня суммирует тот факт, что мы обрели мощь, при помощи которой мы можем сделать то, что выходит за рамки всего существовавшего в нашей истории, – мы можем изменить условия существования на нашей планете. Мы можем уничтожить человеческий род. Это мудрая мысль».[173]

Чтобы выступать по вопросам обороны, Дрелл должен был примириться с теорией и практикой сдерживания, основой американской ядерной стратегии времен холодной войны. По своей сути, сдерживание сводится к простому грубому равновесию страха: Соединенные Штаты будут сохранять огромный ядерный арсенал с тем, чтобы с его помощью можно было нанести ответный удар на советское нападение с огневой мощью, достаточной для уничтожения Советского Союза. Такую политику назвали политикой взаимного гарантированного уничтожения (ВГУ). В разгар ядерной гонки вооружений в середине 1980-х годов Вашингтон и Москва имели в общей сложности 70 тысяч ядерных боеголовок.

По мнению Дрелла, опирающемуся на Пастырское послание 1983 года о ядерном оружии, подготовленное Конференцией католических священников Соединенных Штатов, «сдерживание приемлемо не как конечный результат сам по себе, а только как способ продвижения к тому, чтобы избавиться от оружия навсегда».[174]

«Я боролся, как и многие люди, с идеей о том, как мне ужиться с идеей сдерживания? – сказал Дрелл в 2008 году. – Я никогда не принимал понятия о том, что эти виды оружия могут быть использованы в войне. Я всегда цитировал Эйзенхауэра, сказавшего следующее: «С этими видами оружия война уже больше не является сражением до истощения и капитуляции, сейчас она превратилась в уничтожение и самоубийство». …Я полагал, что при наличии советской империи как таковой, провозглашенных ею целей и самого ее существования мы должны сдерживать их. Мы должны дать ясно понять: это не то оружие, которое мы хотели бы применить, это не то оружие, которое мы планируем применить. Но они должны знать, что если они сваляют дурака с нами, то должны ожидать того, что мы используем оружие против них и в той степени, которая будет неприемлема для них. Я не мог бы обещать больше сказанного».[175]

Во время холодной войны Дрелл не бросал вызов отказу Вашингтона от применения первыми ядерных видов вооружений. Эта позиция остается и сегодня на вооружении Америки – она означает, что Соединенные Штаты готовы ударить первыми с применением ядерного оружия и не берут на себя обязательство применять ядерное оружие только в целях самообороны. Активные дебаты принципиального характера по данному вопросу продолжались десятками лет. Принятие того, что нам известно как политика отказа от использования первыми атомного оружия, уменьшит роль ядерного оружия как основы американской оборонительной стратегии. Но противники опасаются, что это может ослабить американскую оборону за счет устранения угрозы устрашения, которая может заставить противников задуматься над тем, чтобы вообще связываться с Вашингтоном.[176] Сегодня, когда он выступает за ликвидацию ядерного оружия, Дрелл по-прежнему не готов одобрить отказ от применения первым ядерного оружия. Но он говорит, что именно ядерное оружие должно рассматриваться как «последнее средство обороны».

В то время как в 1960-е годы Дрелл, находясь в Стэнфорде, все глубже втягивался в дела обороны, Билл Перри создавал передовые системы оборонного назначения, проживая в Саннивейле, в нескольких километрах вниз по приморской сквозной трассе. По мере увеличения объема работы на правительство в ЛЭОН компания «Сильвания» повысила Перри до должности заведующего отделом лаборатории, который занимался работой по системотехнике, и в итоге сделала его руководителем лаборатории. Со временем ему перестала нравиться корпоративная культура и деловая стратегия в компании «Сильвания». И он начал продвигать идею среди своих коллег по созданию собственной компании, специализирующейся на оборонзаказе. Они, бывало, периодически собирались в доме Билла и Ли на Чарльстон-корт в Пало-Альто. Однажды утром, находясь в своей «берлоге», они придумали название компании, которое было во многом созвучно с ЛЭОН: Лаборатория электромагнитных систем (ЛЭМС). Несмотря на некоторое сходство или, возможно, из-за этого, Перри сообщил группе, что новая компания не будет пытаться перевести все контракты из ЛЭОН в ЛЭМС. Новая фирма была учреждена в январе 1964 года. Ее первые официальные помещения располагались в Пало-Альто, потом позднее в Саннивейле. Перри был главным исполнительным директором.

Открыть новую компанию для того, чтобы завершить имевшиеся оборонные заказы, было весьма рискованным делом. Но Перри и его команда заполнили жизненно важную нишу – сбор и обработку электронных разведывательных данных, или ЭЛРАЗДА. Советская ракетная телеметрия – это было лишь одно дело. К середине 1960-х годов прогресс в области электроники открывал новые каналы связи, включая микроволновые передачи. Стали задействовать спутники связи, и Соединенные Штаты и Советский Союз много средств вкладывали в новые системы связи.

Под руководством Перри ЛЭМС быстро стала высокоприбыльным высокоспециализированным подрядчиком, главным профилем которого были системы ЭЛРАЗДА. Он подключился к растущему потоку правительственных расходов, связанных с технологиями для обороны и разведки, которые помогли превратить округ Санта-Клара в центр высокотехнологичной обороны, предшественника развития Силиконовой долины в этом же районе.

Перри не был обычным бизнесменом. Гилберт Деккер, работавший вместе с Перри в ЛЭМС, а позднее сменивший его в качестве исполнительного директора, так описывал встречи высшего руководства ЛЭМС.

«Вы ведь знаете, как проходят заседания с участием сотрудников аппарата. Вы сидите там и спорите со всеми. Иногда мне казалось, что Билл даже храпел. Он давал возможность свободно обсуждать какую-то тему, и часто мы кричали друг на друга. «Все это ерунда, вы не знаете, о чем вы говорите». И когда терялась нить разговора, вы вдруг понимаете, что он переварил все им услышанное. …И он обобщает все, что, по его мнению, должно быть сделано. И вы смотрите на него и говорите: как же, черт побери, он умудрился сделать это?»[177]

Хотя о ЛЭМС мало знали за пределами мира специализированных оборонзаказчиков, лаборатория находилась прямо в центре одной из крупнейших разведывательных операций периода холодной войны – создание спутников-шпионов, которые могли расшифровать многое из телеметрической информации Советского Союза. Идея перехвата электронных передач из космоса была привлекательна, но ужасно трудна в плане выполнения. Самолеты, подобно тем, которые были снаряжены подслушивающими устройствами ЛОЭМ, летали не так высоко и не могли оставаться в небе сколько необходимо, чтобы получить устойчивый поток информации. Спутники, летающие на орбите в несколько сот километров над землей, вращались вокруг планеты слишком быстро, что позволяло получить лишь фрагментарный набор электронных сигналов в каком-то одном месте.

Решение состояло в том, чтобы вывести спутник-шпион на достаточно высокую орбиту, но так, чтобы его положение оставалось неизменным. Технический термин для этого звучит как геосинхронная орбита – скорость вращения спутника на высоте примерно 35 тысяч километров, должна была соответствовать скорости вращения Земли вокруг своей оси, что позволяло бы спутнику оставаться над одним и тем же местом на Земле. Бад Уилон представил такие возможности однажды утром в 1963 году, когда читал о первых спутниках связи, запущенных на геосинхронную орбиту, откуда можно было передавать телефонные звонки с одного континента на другой, что делало ненужными трансокеанские кабели. Спутник-шпион на синхронной орбите мог бы перехватывать не только телефонные звонки, но и множество иных микроволновых сигналов, включая советские телеметрические данные и сигналы наземных радаров.

Вскоре после этого Билла Перри охватило такое же озарение. «Я сказал: погоди-ка. Если они могут перехватывать сигналы связи на геосинхронной орбите, тогда на этом спутнике можно установить приемник телеметрической информации. Поэтому я отправился в гости к Пэту Хайленду, который был президентом компании “Хьюз”, и сказал ему: “Пэт, почему бы нам не поставить один из наших маленьких приемников на ваш спутник связи, находящийся на геосинхронной орбите, чтобы мы могли перехватывать телеметрический сигнал точно в это же время”.[178]

Но это оказалось не так-то просто. Космическое пространство было переполнено электронными сигналами. Выхватить из этого хаоса сигналы телеметрии похоже на поиски иголки в стоге сена. Необходима была громадная антенна, гораздо больше, чем когда-либо ранее использовавшаяся в космосе, и новый высокомощный процессор на земле для отделения телеметрии от других сигналов.

Параболические антенны, обычно используемые на спутниках того времени, были диаметром от 2,4 до 3 метров. Новому спутнику необходима была антенна 18 м в диаметре, которая должна быть сложена при запуске, а потом развернута в космосе – настоящий инженерный подвиг.

Когда антенна оказывалась установленной, было больше шансов, что она соберет всю какофонию сигналов, исходящих почти со всего земного полушария. Советские военные сигналы передавались на частоте приблизительно 70 мегагерц, которая оказалась равной частоте, на которой транслировались два советских телевизионных канала. При отсутствии высокотехнологической системы отсеивания всех шумов телеметрические сигналы, которые Перри хотел уловить, потонули бы в потоке мощных телевизионных сигналов. Поскольку спутник был слишком мал для того, чтобы на нем можно было установить передовую систему фильтрации, решение заключалось в том, чтобы записывать все сигналы и передавать их на Землю, где система обработки данных могла бы отделять телеметрические сигналы.

Секретная разработка нового спутника-шпиона с кодовым названием «Риолит» превратилась в один из самых дерзких и успешных технологических проектов времен холодной войны.[179] Новая компания Перри ЛЭМС была недостаточно крупной, чтобы проделать бо́льшую часть этой работы, поэтому основным заказчиком выступила Группировка тактической разведки. ЛЭМС разработала решающий проект фильтра обработки, как и самой антенны. Антенна, будучи полностью развернутой, была диаметром 22,5 метра и тем не менее достаточно компактной в сложенном виде, чтобы ее можно было разместить в носовой части ракеты. ЛЭМС также выполняла обязанности системных инженеров, или технических специалистов по всему правительственному заказу.

ЛЭМС проводила много видов иных секретных правительственных работ, включая разработку плана автоматизации группы постов перехвата, расположенных на возвышенности вдоль границы между Западной Германией и ГДР, находящихся в управлении Службы безопасности сухопутных войск США. Впоследствии ЛЭМС построила комплект подслушивающих постов во Вьетнаме. В одной сделке с Агентством национальной безопасности ЛЭМС оснастила парк небольших самолетов оборудованием электронного перехвата для сухопутных войск США в Европе. Аппаратура для системы, названной «Ограждение», производилась на сборочном заводе в Саннивейле.

Компания сыграла также свою роль в 1965 году при оценке природы новой мощной советской радарной установки в Сары Шагане, испытательном полигоне противоракетной обороны в Казахстане.[180] Команда ЛЭМС с творческим подходом предположила, что сигналы радара, которые Соединенные Штаты были неспособны отследить при помощи своих обычных постов прослушивания, могли бы отразиться от Луны и быть уловлены на полпути вокруг Земли 45-метровым радиоастрономическим телескопом в Стэнфорде. Такая догадка принесла свои плоды, когда специальные приемники ЛЭМС на радиотелескопе обнаружили тот сигнал, который был практически ничуть не слабее, чем если бы он был всего в нескольких километрах от передатчика. Данные с радара помогли ЦРУ определить, что радар, прозванный американцами «Курятником», был одним из самых мощных в мире и стал частью новой сети радаров ПРО, предназначенной для обнаружения и отслеживания приближающихся ракет в случае возникновения войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

Перри проявлял активность как в исследованиях, так и в реализации продукции компании. «Билл всегда был большим сторонником поддержания универсальной программы исследований и развития и вел дело так, чтобы она бралась за решение многих проблем, – говорил Джил Декер. – И это был хороший урок, потому что в конечном счете почти половина той работы приносила дивиденды».[181]

К середине 1970-х годов ЛЭМС имела годовой доход около 100 млн долл., практически вся сумма приходилась на секретные правительственные заказы, и из маленькой группы, основавшей ее в 1964 году, выросла в коллектив в 1800 сотрудников. Перри поощрял инициативу, делегировал полномочия, привлекал и сохранял ведущих талантливых инженеров, передавая работникам акции компании. Задолго до того как биржевые опционы стали отличительным признаком компаний Силиконовой долины, Перри сделал своих сотрудников совладельцами ЛЭМС.

Как вспоминал Перри, когда он основал ЛЭМС, у него в качестве примера была компания «Хьюлетт-Паккард» и ее основатели Дэвид Паккард и Уильям Хьюлетт. «У Дэйва был девиз: «Вам не нужна степень магистра бизнеса Эм-Би-Эй, если у вас есть УУГ – умение управлять гуляючи».[182]

Когда Перри обходил кабинеты и лаборатории ЛЭМС, он обнаружил, что многие письменные докладные по проектам, которые он получал от сотрудников, были не совсем точны. «Иногда по той причине, что люди, которые их писали, не знали сами, иногда потому, что они не хотели, чтобы я знал, что происходит, – говорил он. – Гуляя же по лаборатории, я общался с инженерами и производственным персоналом. Если возникала проблема, они знали о ней. Более того, они были просто рады поговорить об этом. Поэтому я быстро понял, что часть управленческого механизма в виде гуляния по территории состоит в том, что уши управляющего важнее его рта».

Успешная работа ЛЭМС в сверхсекретных оборонных проектах и растущая репутация Перри как находчивого руководителя по вопросам обороны сделали его первым кандидатом на высокий пост в Вашингтоне. Скромный математик вскоре станет самым влиятельным руководителем сферы оборонной технологии из кабинета в Пентагоне, устанавливающим исследовательские приоритеты для сотен компаний.

Глава девятая

Главная мотивация состояла в том, как предотвратить ядерную войну.

Генри Киссинджер

Луис и Паула Киссингер не имели ни малейшего намерения переезжать в Америку 27 мая 1923 года, когда Паула родила сына Хайнца Альфреда Киссингера в баварском городе Фюрт.[183] Луис был школьным учителем, а Паула – дочерью торговца скотом, принадлежащего к среднему классу. Киссингеры были ортодоксальными евреями, которые подпадали под антисемитские ограничения, обычные для Германии того времени. Хайнц, как Генри, как называли в его немецком детстве, был направлен в еврейскую школу и спортивную команду в связи с запретом на посещение евреями лучших средних школ с бесплатным обучением. Но по мере усиления позиций Гитлера и нацистской партии, а также роста все более враждебных антисемитских настроений Луис Киссингер был уволен со своей учительской должности. Семья сбежала в Нью-Йорк в 1938 году, присоединившись к немецкой диаспоре в районе Вашингтон-хайтс, на севере Манхэттена.

Генри Киссинджер с давних пор настаивал на том, что беспокойное детство и антисемитизм, с которым его семья столкнулась в Германии, не были основными факторами в процессе формирования его взглядов. Он говорил: «Та часть моего детства никак не сказалась на мне».[184] Друзья детства Киссинджера задавались вопросом, а так ли было на самом деле. Фриц Крамер, немец по национальности, который эмигрировал в Америку и был наставником Киссинджера во время его службы в рядах сухопутных войск США в последние годы Второй мировой войны, говорил: «Киссинджер – волевой человек, но нацисты могли сломать его душу. В годы формирования характера в юности он сталкивался с ужасами, когда мир раскалывается на части, когда его отец, которого он любил, превратился в беспомощную мышь. Это заставило его стремиться к порядку, что привело к жажде признания, даже если это означало стремление понравиться тем, кого он рассматривал как уступающих ему по умственному развитию».[185]

Поселившись в Верхнем Манхэттене, Киссинджер быстро начал совершенствоваться в области американских идиом, связанных с бейсболом, и прогрессировать в обучении, посещая игры на стадионе «Янки», а также отлично занимаясь в школе. Интересно то, что он хотя и стремился быстро ассимилироваться, сохранил явный немецкий акцент, который стал его лингвистической приметой до сего дня. Его брат Уолтер, приехавший в Америку с тем же самым родным языком, научился говорить по-английски без намека на немецкий акцент.

После окончания средней школы высшей ступени имени Джорджа Вашингтона Киссинджер поступил в Нью-йоркский городской колледж, образовательный трамплин, через который многие дети Нью-Йорка, многие евреи перепрыгивали в успешную карьеру в разнообразных сферах. Киссинджер надеялся стать бухгалтером. Этот план был прерван в начале 1943 года, когда его призвали в армию.

Военная служба Киссинджера оставила в его жизни глубокий след.[186] Она свела его с разными людьми и ставила в ситуации, далеко выходящие за рамки того, что с ним случалось до того в Германии или в Нью-Йорке. Его однополчане прибыли из разных уголков Америки с разным жизненным укладом, включая фермерство, промышленное производство и шахтерские сообщества. Армия также давала патриотическое воспитание, которое позволяло родившимся за границей призывникам, немедленно получить гражданство и неоспоримое свидетельство как американского патриота.

К осени 1944 года Киссинджер был на пути в Европу в качестве члена роты «Джи» 335-го пехотного полка. Когда союзнические войска переправились через линию Западного фронта в течение нескольких месяцев после Дня высадки, Киссинджер был переведен в отделение разведки по рекомендации своего друга и армейского наставника Фрица Крамера. Позднее он был направлен в контрразведку, которая могла использовать его свободное владение немецким языком и знание страны после капитуляции Германии.

В 1945 году, всего лишь через шесть лет после отъезда из Германии, Киссинджер вернулся в нее в необычной роли управляющего Крефельда, портового города на Рейне. В итоге он оказался руководителем подразделения контрразведки в Бенсхайме, недалеко от Франкфурта. То было бурное время для молодого сержанта, чья власть над районом была практически неограниченной. Годом позже – и снова при поддержке Крамера – Киссинджер переехал во вновь созданную разведшколу Европейского командования в Обераммергау в Баварских Альпах. В 1947 году в возрасте 24 лет он вернулся в Соединенные Штаты уже гражданским человеком и вскоре был принят в Гарвард, в котором приветствовали возвращающихся ветеранов войны, для продолжения обучения.

Киссинджер нашел в Гарварде свое призвание как политического теоретика и стратегического мыслителя в области международных дел, особенно ядерного оружия. Как было с Фрицем Крамером в армии, Киссинджер нашел в Гарварде наставника и спонсора, привлекающего к себе внимание высоким интеллектом, в Уильяме Эллиоте, харизматичном профессоре Гарвардского института государственного управления имени Джона Ф. Кеннеди. Под патронатом Эллиота Киссинджер написал фундаментальную дипломную работу, трактат на 383 страницах, по вопросам политической теории, в котором анализируются труды Иммануила Канта, философа XIX века, и двух более современных мыслителей Освальда Шпенглера и Арнольда Тойнби. Эллиот также помог Киссинджеру запустить Гарвардский международный семинар, ежегодную летнюю программу, предназначенную для того, чтобы привить молодым людям из-за рубежа, работающим на государственной службе, вкус к учебе в Гарварде. Для Киссинджера семинар оказался благодатной почвой для создания сети в Гарварде и за рубежом. Он основал «Конфлюэнс», новое периодическое издание, которое публиковало статьи ряда восходящих звезд в области внешней политики, включая Макджорджа Банди, ставшего деканом Гарвардской школы, и бывшего советника президента Кеннеди по национальной безопасности, Пола Нитце, эксперта по вопросам обороны, который занимал различные высокие должности в нескольких администрациях, и Уолта Ростоу, последнего советника по национальной безопасности президента Джонсона.

Докторская диссертация Киссинджера о двух деятелях XIX века – австрийском князе Клеменсе фон Меттернихе и английском виконте Каслри, в которой он исследовал ситуацию, когда Франция при Наполеоне бросила вызов принятому миропорядку. Пока Киссинджер писал эту работу, другая обособившаяся страна – Советский Союз – бросала вызов мировому порядку в XX веке. Как предполагает Уолтер Айзексон в написанной им биографии Киссинджера, размышления Киссинджера об истории, судя по всему, могут быть применены к нашему времени и отражают политическую философию самого Киссинджера, который писал: «Когда мир, – который замышлен как альтернатива войне, – становился главной целью какой-либо державы или группы держав, международная система начинала зависеть от поведения самого безжалостного члена международного сообщества».[187] Он предпочитал иной подход, тот, который превыше всего ценил «стабильность, основанную на равновесии сил».

Пока Киссинджер рассматривал концепцию законности и международного порядка, его окружение из числа коллег по Гарварду углубилось в рассмотрение некоторых новых проблем, вызванных появлением ядерного оружия. Обсуждались темы, подобные тому, как формировать дипломатию в эпоху оружия массового уничтожения, как писать доктрину, основанную на ядерном оружии, которая сдерживала бы Советский Союз от вторжения в Западную Европу или от нападения на Соединенные Штаты, и как ядерные вооружения могли бы подлежать контролю с целью предотвращения дорогостоящей и дестабилизирующей гонки вооружений. Как позднее вспоминал Киссинджер, большинство дискуссий вращалось вокруг оборонительной политики администрации Эйзенхауэра.

«В то время в Гарварде было общепринято считать, – это сейчас выглядит абсурдом, – что Эйзенхауэр напортачил с нашей обороной и был слишком мягким. …Традиционная критика в адрес Эйзенхаура состояла в том, что он был слишком уступчивым. И более того, вся его оборонная политика считалась недостаточной. То же самое продолжал делать Кеннеди в 1960 году.

Я стал заниматься этим потому, что семинар был задуман в Гарварде для профессорско-преподавательского и младшего научно-педагогического состава по вопросам контроля над вооружениями и т. п. Но фактически речь шла не о контроле над вооружениями. Речь шла о последствиях современной стратегии. И общепринятым доводом тогда – мы говорим о начале 1950-х годов – было то, что мы делаем недостаточно для противовоздушной обороны. Основной целью было найти пути предотвращения войны. Именно отсюда пошло формирование моего мышления».[188]

Семинар привел к созданию неофициальной дискуссионной ассоциации, известной как Группа контроля над вооружениями Гарвардского университета и Мичиганского технологического института. Исследовательские работы и беседы в этой группе сформировали основы для нового поля холодной войны, предоставлявшие теоретическое и в конечном счете практическое противоядие для эскалации американского и советского ядерных арсеналов. Киссинджер стал активным членом группы, закрепив дружеские отношения с несколькими учеными, которых позднее он пригласил на роли советников, когда перебрался в Белый дом. Пол Доти, химик-органик из Гарварда, был из числа таковых.

Однажды во время случайной встречи во дворе Гарварда Артур Шлезингер-младший, историк и друг Киссинджера, попросил его дать рецензию на научную статью, которую он написал по ядерному оружию.[189] Шлезингер выступал против концепции массированного возмездия, плана Эйзенхауэра на советский ядерный удар ответить залпом всего имеющегося ядерного оружия. Шлезингер был сторонником более гибкой стратегии ограниченных ядерных ударов, пропорциональных масштабам советского удара. Рецензия Киссинджера, в которой также высказывалось негативное мнение о массированном возмездии, была опубликована в журнале «Форин афферз», периодическом издании Совета по международным отношениям (СМО). Это, в свою очередь, привело к приглашению совета поработать в нем в качестве заведующего административным отделом для исследования советом нового созыва стратегии относительно ядерного оружия, которая должна быть в итоге оформлена в книгу заведующим отделом.

Эта роль привела Киссинджера в мир ядерного оружия и к тесным контактам с финансистами, бизнесменами и другими влиятельными фигурами, которые входили в СМО. Киссинджер мог демонстрировать свои недюжинные интеллектуальные способности миру, выходящему за пределы научных кругов и Кембриджа, одновременно давая возможность знакомиться с внешнеполитическими кругами. Короче говоря, то был идеальный трамплин во властные коридоры.

Киссинджер не упустил такую возможность. Он разделил мощную научную группу на две секции, поставив себя в качестве ключевой фигуры проекта. В результате, в основном благодаря аналитическим способностям Киссинджера, в 1957 году вышла ставшая бестселлером книга «Ядерное оружие и внешняя политика». Не то чтобы никто из общественности, включая Киссинджера, не ожидал от нее успеха. Компактно составленная книга на 450 страницах продвигала идею ограниченной ядерной войны и необходимость подготовки Соединенных Штатов к применению ядерного оружия в ограниченных конфликтах, а не только планирования массированного ядерного обмена. «При наличии мощи современных вооружений, – говорил он, – задачей нашей стратегической доктрины должно стать создание альтернатив, которые были бы менее катастрофичными по сравнению с термоядерным Холокостом».[190]

Несмотря на строгую тему и многостраничную прозу, книга стала очень популярной. А Киссинджер стал звездой. «Нью-Йорк таймс» поместила статью о книге на первой странице, и в ней говорилось: «Впервые после прихода к власти президента Эйзенхауэра высокопоставленные лица в правительственных кругах демонстрируют интерес к теории «малой» или «ограниченной» войны. Старт дебатам был дан не кем-то связанным с правительством, а ученым в области международных отношений – Генри А. Киссинджером – в его недавно опубликованной книге».[191]

Киссинджер был далеко не единственным ученым или военным стратегом того времени, которые бросали вызов политике массированного возмездия, но его книга помогла популяризировать представление о более ограниченной по масштабам войне. Важнее того, книга помогла заложить основы для попыток Джона Кеннеди и его министра обороны Макнамары заменить стратегию эпохи Эйзенхауэра планом разделения войны на отдельные стадии, известным как гибкое реагирование.

Киссинджер сам стал сомневаться в возможности ограничения ядерной войны с Советским Союзом. «Это было вполне привлекательной альтернативой до тех пор, пока вы не начинаете изучать возможности ее ограничения и ваши действия по убеждению другой стороны в том, чтобы она поняла, что вы стремитесь избежать эскалации, которая может выйти из-под контроля», – говорил он.[192]

Короткое время Киссинджер работал внештатным советником президента Кеннеди, но их внешнеполитические воззрения не совпадали. Примерно в это же время – в конце 1961 года – Киссинджера на обеде в Израиле познакомили с Сидом Дреллом. Это стало началом их то разгорающейся, то затухающей дружбы, которая продлится, несмотря на множество расхождений по политическим и концептуальным вопросам. Через несколько лет оба они окажутся на ежемесячных встречах в Ситуационной комнате Белого дома, имея дела с важнейшими проблемами в области обороны.

Глава десятая

Я поинтересовался, где же Паттон, и поспешил туда, куда, как я думал, он ушел, и спросил: где же, черт побери, Паттон?

«Паттон умер, сэр».

Джордж Шульц

Джордж Шульц впервые появился в Вашингтоне в 1955 году в качестве молодого экономиста, сотрудника Совета экономических советников президента Эйзенхауэра, обосновавшегося в Сливовом кабинете, выходящем на южную лужайку Белого дома. Он вскоре получил представление о ядерных угрозах, стоящих перед Вашингтоном, когда принимал участие в учениях ПВО для подготовки к возможности неожиданного советского нападения. По прошествии нескольких десятков лет он по-прежнему помнит замечание президента Эйзенхауэра в адрес сотрудников Белого дома о том, что самые тщательнейшим образом проработанные планы моментально разрушатся, если случится война. «Он говорил: «Вы принимаете участие в плане. Важен процесс его составления. А когда что-то происходит, оно никогда не случается точно в том виде, как вы предполагали, поэтому ваш менталитет должен иметь способность приспосабливаться к переменам. Именно по этой причине так важно планирование и рассмотрение альтернативных вариантов». Это было очень интересное замечание опытного генерала».[193]

В отличие от Билла Перри, Генри Киссинджера и Сида Дрелла Шульц попал в Вашингтон не через сферу национальной безопасности. Его карьера опиралась на научные исследования экономики труда. Это было вполне естественно, учитывая опыт работы его отца на Уолл-стрит.

Джордж Прэтт Шульц родился в центре Манхэттена 13 декабря 1920 года.[194] Его отец Бёрл, один из семи детей, вырос на ферме в Индиане. Воспитанный как квакер, Бёрл стал первым членом семьи, поступившим в колледж. Насколько помнит сам Джордж Шульц, первый Шульц по его линии прибыл в Америку как наемник из Германии, воевавший на стороне англичан в Войне за независимость, он был взят в плен и решил осесть в Соединенных Штатах после окончания войны, вероятно, в Пенсильвании. Бёрл был студентом-стипендиатом Университета Депо (штат Индиана) и оплачивал расходы на учебу изготовлением столов и другой разовой работой в одной из местных школ, находящихся в 45 минутах езды от Индианаполиса. Он играл в американский футбол за команду Депо, став примером, которому последовал и Джордж, а затем перебрался в Колумбийский университет в качестве аспиранта факультета истории. Бёрл превратил свою диссертацию по истории законодательства в книгу, которую выпустил в соавторстве с Чарльзом О. Биедом, одним из лучших историков штата Колумбия. Он, казалось, очень хотел стать профессором истории, однако изменил маршрут и отправился на Уолл-стрит после завершения своей кандидатской диссертации и обосновался там на несколько десятилетий перед тем, как принять назначение в Колумбийский университет. (После смерти Бёрла в 1955 году Шульц обнаружил на семейном чердаке многочисленные неопубликованные материалы по делу Дреда Скотта.[195]) «Когда я завершил свое обучение в университете, он был очень рад этому, потому что это было примерно то, что он сам хотел сделать», – сказал Шульц.

Бёрл Шульц жил вполне комфортной, хотя и не роскошной жизнью как исследователь фондовых рынков. Он не занимался перепродажей акций и не был инвестиционным банкиром, он скорее был советником по вопросам рынка ценных бумаг. В 1922 году он основал Нью-Йоркский институт фондовой биржи (сейчас Нью-Йоркский институт финансов). Институт начал работу как центр подготовки служащих и другого административно-технического персонала для специалистов финансового рынка, сотрудников банков, занимающихся инвестиционной деятельностью и других финансовых работников с Уолл-стрит. В 1942 году он опубликовал книгу «Рынок ценных бумаг, и как он работает».

Мать Джорджа Маргарет Прэтт была единственным ребенком пресвитерианского священника, который переехал со своей женой на запад и создал церковь в Шошони, штат Айдахо. Когда родители умерли, Маргарет было четыре года, ее перевезли в Нью-Йорк, где она проведет оставшуюся часть детства с ее дядей Джорджем Прэттом, священником епископальной церкви, и его женой Маргарет. Младшая Маргарет встретит Бёрла Шульца, когда он будет студентом выпускного курса в Колумбийском университете. Они поженились в 1918 году.[196] Бёрл, квакер, сопровождал Маргарет на церковные службы, Джордж принял конфирмацию, однако его отец «не проявлял энтузиазма» по поводу сложных церковных обрядов.

Он был единственным ребенком – старший брат умер в младенческом возрасте. Затем семья переехала из Манхэттена в более просторные, но все еще скромные апартаменты в Энглвуде, штат Нью-Джерси, напротив Манхэттена через реку Гудзон.

Шульц ходил в Энглвудскую школу для мальчиков, но в старших классах средней школы второй ступени его родители посчитали, что ему следует провести последние два года обучения в школе-интернате, и его приняли в Лумис (сейчас это Лумис Чаффи) в Виндзоре, штат Коннектикут. Джордж играл в американский футбол и баскетбол в Лумисе, а также полюбил теннис.

Имея склонность к соревновательности, он получил однажды урок на теннисном корте от Фрэнка Бойдена, долгое время проработавшего директором Дирфилдской школы, соперника школы Лумис. Он вспоминал эту сцену: «Я играл против парня из Дирфилда, тот был в безнадежной ситуации, я его громил. И тут директор проходит мимо, смотрит некоторое время и что-то говорит мне во время смены площадок. Стараясь быть вежливым, я ответил: «Да, это хороший соперник, там на другой стороне». Он посмотрел на меня и сказал: «Ты никогда не выиграешь при таком подходе». И он ушел. Здорово, что я до сих пор помню эту фразу».

Когда время пришло выбирать колледжи в 1937 году, Шульц обратил внимание на Принстон, «потому что он совсем рядом, и отец моего самого близкого друга учился в Принстоне». Шульца приняли, как и его друга Нормана Кука, с которым они прожили вместе в одной комнате четыре года. Ему нравился Принстонский университет – но он стеснялся говорить о том, что у него есть татуировка тигра[197] на нижней части спины как подтверждение этого, – проявив интерес к экономике и футболу. Он стал членом одной из университетских столовых «Квадрэнгл», отнюдь не фешенебельного клуба, учитывая неаристократическое происхождение Шульца, но, как и Сид Дрелл, который учился в Принстоне несколькими годами позже, он, казалось, не обращал внимания на университетский многослойный социальный мир, проводя большую часть времени за учебой.

Джон Брукс, товарищ Шульца по комнате, который стал впоследствии успешным автором и сотрудником еженедельника «Нью-Йоркер», рассказывал журналисту, бравшему у него интервью в 1982 году, следующее: «Возможно, он поумнел сейчас. Тогда он был настойчивым и усидчивым. Бывало, мы часто и помногу дискутировали. Норман Кук и я говорили необдуманные вещи и делали саркастические замечания, а он обдумывал все очень долго и все воспринимал очень серьезно».[198]

Шульцу нравилось чувство товарищества и активное соперничество в футбольной команде. Его одноклубники называли его «Датч» («Голландец») по имени чикагского гангстера Датча Шульца. Шульц играл и в нападении, и в обороне, что было характерно для того времени, как и блокировка назад и работа в полузащите. Несколько лет назад он рассказывал присутствующим на официальном обеде в Нью-Йорке об игре в университете, которую он знал и любил: никаких тренерских советов с боковых линий, игра как в обороне, так и в нападении, главный игрок команды задает тон по своему усмотрению. «В этой игре, – говорил он, – 11 парней на поле играют против 11 других ребят на поле. Это американский футбол. И это совсем не похоже на то, что называют футболом сейчас, когда две организации играют друг против друга, а тон игре задается какими-то парнями с биноклями в ложах для прессы».[199]

Его амбиции на футбольном поле были сведены на нет травмой колена в последний год учебы. В порядке утешения его пригласили поработать баскетбольным тренером команды первокурсников. Это оказалось важным опытом. «Меня каким-то образом осенило, что это не просто обучение других, речь шла о собственной учебе. И таким образом стало ясно, что работа хорошего учителя состоит в том, чтобы организовать людей на то, чтобы они стали тренироваться. Вы не научите людей ничему, если будете читать им лекции, а они ничего не поймут». Понимание этого стало краеугольным камнем руководящего стиля, который очень хорошо помогал Шульцу. Он говорил: «Если вы можете создать атмосферу вокруг вас, при которой все учатся, у вас соберется активная группа. Людям нравится учиться. Вам придется отправлять их домой ночью. Как я понял, это необычно. Многие руководители полагают, что они должны знать все и указывать народу, что надо делать».

Шульц обнаружил еще одну способность постичь человеческую природу – и экономическую информацию – на протяжении того лета между его начальным и старшим курсами, когда он проводил экспериментальные исследования для своей курсовой работы за последний курс на тему о сельскохозяйственной программе, проводимой Управлением ресурсами бассейна Теннесси (УРБТ).[200] Администрация Рузвельта создала управление ресурсами в 1933 году для развития электроэнергии и работ по контролю над наводнениями, предотвращению заболевания малярией и других программ в бедном районе бассейна реки Теннесси. Шульц провел несколько недель в Вашингтоне, собирая информацию о сельскохозяйственной программе перед тем, как отправиться в поездку в штаб-квартиру УРБТ в Ноксвилле, штат Теннесси. Оттуда он направился в горы, где провел две недели, живя в семье фермера.

«У них нет никакого образования, – сказал он. – Постепенно меня осенило, что они были довольно сообразительными. И все понимали. И я как-то сообразил, что для того, чтобы узнать их, не надо ничего говорить. …Если быть спокойным и внимательно слушать, они постепенно примут вас, что и случилось».[201]

Когда они попросили Шульца помочь им заполнить заявки на правительственные субсидии, он увидел, что они искажают представленную информацию с тем, чтобы она соответствовала правительственным требованиям. Он вспоминал: «Я вернулся обратно в Принстон и собрал весь мой аппарат; мне стало ясно, что вся статистика, которую я собирал, искажала итоги докладов, похожих на те, которые мы записывали. Итак, они не говорили вам всей правды. И с тех пор, когда бы я ни смотрел на цифры, я спрашивал себя: откуда берутся эти данные?»

Шульц окончил университет с отличием в 1942 году, через полгода после нападения Японии на Перл-Харбор и вступления Америки в войну. Он очень хотел идти воевать. Находясь под впечатлением мужественных выступлений английских и польских пилотов, дававших отпор немецким воздушным налетам во время Битвы за Британию, Шульц пытался записаться в Королевские канадские военно-воздушные силы, надеясь помочь защитить Великобританию. Он не прошел проверку зрения и, не будучи уверенным в том, что может поучаствовать в войне, записался на аспирантскую программу по промышленной экономике в МТИ и был принят. Потом он отложил зачисление для того, чтобы попасть в морскую пехоту, службе в которой не могло помешать его слабое зрение.

Любопытно, но Шульц упоминает лишь вскользь свою службу в морской пехоте в автобиографической части своих мемуаров о своей работе в качестве государственного секретаря. Он сообщает только, что поступил в Корпус морской пехоты, когда американские подразделения на Тихом океане начали побеждать японские войска в битве за Гуадалканал, что он прошел учебный лагерь в Куантико, штат Виргиния, и получил подготовку артиллериста в Нью-Ривер, штат Северная Каролина. «К апрелю 1943 года я был на Самоа, потом принял участие в паре сражений на тихоокеанских островах».[202] И это все, что он смог сказать о своей воинской службе.

Такая лаконичность странновата уже и потому, что он отличился в нескольких сражениях, и потому, что бои помогли сформировать его характер так, что это повлияло на его поведение как государственного секретаря и оказало воздействие на его нынешние усилия по ликвидации ядерного оружия.

После завершения подготовки Шульц и его противозенитный дивизион Седьмого оборонительного батальона были переправлены в Западное Самоа. Оттуда они временно направились на Фунафути, атолл, который сегодня выступает в качестве столицы островного государства Тувалу. Американские войска сосредоточились в этом районе для того, чтобы развернуть атаку на закрепившихся на Тараве японских солдат, воинская часть Шульца была направлена на расположенный поблизости остров Нономеа. В их задачу входило захватить и удерживать остров с тем, чтобы его можно было использовать как аэродром для отправки военнослужащих, раненных во время вторжения на Тараву, которое оказалось одним из самых яростных сражений этой войны.

Другой боевой зоной для Шульца стало вторжение на Палау, еще одно кровавое сражение. Он служил в качестве коменданта пункта высадки десанта американских войск на Ангауре, вулканическом островке, являющемся частью островов Палау. 17 сентября 1944 года 81-я пехотная дивизия высадилась на этом островке, Седьмой оборонительный батальон морской пехоты служил ее сопровождением. В работу Шульца входило направление поставок и войск после их высадки на острове. Это был урок принятия командных решений.

«Я шел во второй волне десанта на Ангауре. Остров имел берег, годный для высадки, с одной стороны и высокие крутые скалы с другой. Ко времени моего прибытия все приостановилось, потому что в пещерах рядом с пологим берегом находились японцы, которые стреляли в упор в наших парней на берегу. …Я помню, как что-то говорил людям, что нужно делать. Беги туда, делай это. И они делали это. И мы в конечном счете выбили японцев из пещер».[203]

В какое-то время вторжения Шульц разыскивал своего самого надежного соотечественника сержанта Паттона. Вот как он вспоминает то время: «Я настроен очень по-боевому, у меня в подчинении был чудесный сержант Паттон, замечательный парень. И ты сближаешься с людьми при подобного рода обстоятельствах очень тесно. Он очень приятный человек и умный, и он был одним из тех ребят, которые могли делать все, могли заставить других людей делать все необходимое. Он очень поддерживал меня. Все идет как следует, и я интересуюсь, где Паттон, и мчусь туда, где, по моему мнению, он должен был находиться, и кричу: где, черт побери, этот Паттон? «Паттон убит, сэр».

Так доходят до человека реалии войны. Я никогда не забуду тот момент. Потому что он говорит вам, когда вы являетесь государственным секретарем или участвуете в принятии решений, направляя людей на войну, что надо тщательно продумывать такой ход миссии, чтобы она была выполнима. Потому что людей могут убить, а вы только благодаря этим людям сможете добиться ее выполнения».

Шульц применил еще один приобретенный военный опыт в своей карьере государственного секретаря, тот, который Рональд Рейган включил в свою собственную концепцию. Когда Шульц отправился в учебный центр морской пехоты, как он вспоминал, сержант, который первым вручил ему винтовку, сказал: «Это теперь твой лучший друг. Береги винтовку. И помни одно: никогда не наставляй ее на кого-то, если не намерен нажимать на курок. Никаких пустых угроз».

Рейгану понравился этот рассказ. «Я могу припомнить времена в Ситуационной комнате, – говорил Шульц, – где мы могли говорить о том, что могло бы произойти, и люди говорили, чего нам не следует говорить, что неприемлемо. Я, бывало, останавливал президента и замечал: «Все хорошо. Предположим, такое случится, а мы сказали, что это неприемлемо. И тогда что же нам остается делать? Давайте решим сейчас, что мы собираемся делать. Что это? Если ответ состоит в том, что мы не собираемся этого делать, то давайте и не будем с самого начала это обсуждать. Никаких пустых угроз». Я считаю одной из проблем нашей дипломатии в данный момент и в мировой дипломатии, если уж на то пошло, что слова перестали многое значить».[204]

Шульц, который уже был капитаном, возвращался в Сан-Диего на сборы для вторжения в Японию, когда атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки привели к окончанию войны. Он получил новое назначение на Военно-морские верфи Бостона. Прошло три года со времени приглашения в аспирантуру по экономике МТИ, когда он объявился в студенческом городке Кембриджского университета, чтобы сообщить о своей готовности записаться в аспирантуру, сердитый чиновник из МТИ обругал его за то, что он рассчитывает на закон о льготах для демобилизованных при оплате за учебу. Шульц проигнорировал мрачную лекцию и стал посещать занятия по экономике, включая лекции, которые читал Пол Сэмуэльсон, который впоследствии получил Нобелевскую премию по экономике.

Он также посещал открытые лекции об атомном оружии из любопытства к науке, которая создала новые бомбы. Позже он вспоминал, как понял, что физики и другие ученые были небезгрешными.

«Физика, конечно, добилась успехов, – говорил он. – Физики были богами, а все, имеющее отношение к ядерным делам, относилось к разряду того, что всем хотелось узнать. Поэтому, если какой-нибудь физик выступал с публичной лекцией, я всегда ходил на нее и старался узнать об этом все, что можно. Среди того, что я узнал, было то, что эти ребята умны, как дьяволы, но они не знают всего о своем предмете. Например, они проводят испытания в атмосфере, мы все наблюдали испытание в Эниветоке и большое грибовидное облако, поднимающееся вверх. А потом вы узнаете, что это безумие – выбрасывать столько радиоактивности в атмосферу».[205]

Единственное, в чем был уверен Шульц, заключалось в том, что он нашел подходящую женщину, чтобы жениться на ней. Елена О’Брайан, или О’Би, как он ее называл, была медсестрой на Гавайях, когда они встретились на войне во время небольшого отдыха, выпавшего для его подразделения. Она приехала к нему в Бостон после войны, и они поженились между семестрами в МТИ в начале 1946 года. Дочь Маргарет, первая из пяти детей, родилась в Конкорде, штат Массачусетс, в мае 1947 года. Они были исключительно счастливой и романтической парой вплоть до ее смерти в возрасте 80 лет в 1995 году. Вдумчивая, скромная и теплая женщина, она ездила с Шульцем во многие из его зарубежных поездок, когда он был государственным секретарем, и всегда, казалось, снимала ему напряжение после трудного дня дипломатической работы. В отличие от многих высокопоставленных людей в правительстве Шульц дал ясно понять своим коллегам, что его жена является неотъемлемой частью его жизни. В 1981 году, когда Шульц улетел в Вашингтон из Лондона, который он посещал, когда Рейган пригласил его стать государственным секретарем, два правительственных лимузина ждали его в аэропорту имени Даллеса, один для того, чтобы отвезти его в Белый дом, второй – чтобы отвезти О’Би, куда бы она ни пожелала. Шульц отказался от второй машины, сказав: «Нет, она поедет со мной. Мы работаем только парой».[206]

Шульц окончил аспирантуру в 1949 году и принял приглашение факультета МТИ. Как начинающий экономист по вопросам труда, он работал в нескольких арбитражных комиссиях, быстро приобретя репутацию хладнокровного и эффективного переговорщика, качества, которые сослужат ему хорошую службу в более поздние годы. Он также слышал о работе способного молодого преподавателя из Гарварда, который находился вверх по течению реки Чарльз. «Я читал кое-что о парне по имени Киссинджер, – вспоминал Шульц. – Он поднимал большие темы. В большинстве случаев, когда кто-то берется за большие темы, то часто это бывает ахинеей. Но когда Генри говорил о чем-то, в этом был большой смысл. Было что-то особенное, поэтому я всегда читал все, что он выдавал».[207]

В 1955 году Шульц переехал в Вашингтон, чтобы принять должность сотрудника Совета экономических советников, который возглавлял тогда Артур Бёрнс. Шульц так описал в своих мемуарах этот переезд: «На службе у страны принстонский девиз был любимым девизом моего отца. Он никогда так не радовался, как в тот день, когда меня назначили в Совет экономических советников президента. Когда моя семья со мной приехала в Вашингтон, где я должен был начать эту работу, мои мать и отец приехали тоже, составив своего рода маленькую свиту. Когда отец увидел мой кабинет в здании Исполнительного управления, рядом с Белым домом, он просто сиял. Позднее в этом же году он умер. «Что бы ты ни делал, – говорил он мне, – делай то, что считаешь правильным. Так или иначе, материальная сторона жизни решит сама за себя, что делать». Я всегда следовал его совету».[208]

Когда в Школе бизнеса Университета Чикаго искали экономиста по вопросам труда, они предложили факультетский пост Шульцу. Профессор Джеймс Лори, член отборочной комиссии, пригласил Альберта Риза, экономиста труда, помочь ему определить нужного человека на эту работу. Лори вспоминал: «Я попросил Ала Риза назвать выдающегося человека в Америке по экономике труда, и он сказал, что таковым является Джордж Шульц».[209] Шульц принял должность в Чикаго в 1957 году. Через пять лет он стал деканом Школы бизнеса.

То была хорошая тренировочная площадка для будущей кабинетной работы. «Мне необходимо было создать окружающую среду, соответствующую учебе, но я не мог заставить студентов учиться, – вспоминал он в своих мемуарах. – Я работал вместе с составом преподавателей, которые могли бы быть на первых ролях (было бы великолепно, если бы они могли еще и петь), но с которыми было трудно сладить, когда все вместе собирались на какое-то собрание, очень похоже на какой-нибудь комитет в Конгрессе. …Я отвечал за состояние организации, но моя реальная власть исходила всего-то из моей силы убеждения. Я с самого начала понял, что мне надо уметь убеждать, если я хочу добиться успеха».[210]

Работа на факультете в Университете Чикаго могла бы показаться детской забавой всего лишь через несколько лет, когда Шульц доложил о прибытии на работу в администрацию Никсона и оказался в беспощадной по соперничеству команде, в которую входили Генри Киссинджер и два самых близких подручных Никсона Г. Р. Холдеман и Джон Эрлихман.

Глава одиннадцатая

Я знал, что если у меня когда-нибудь будет хоть один шанс, я вернусь в Вашингтон в том или ином качестве.

Сэм Нанн

Оглядываясь на прошлое, можно сказать, что жизнь Сэма Нанна в политике была предопределена. Он будто родился в раздевалке Конгресса. Наставником Нанна был Карл Винсон, его двоюродный дедушка и земляк из Джорджии. Винсон несколько десятков лет являлся председателем Комитета по делам вооруженных сил Палаты представителей, одного из наиболее влиятельных постов в Конгрессе США. Дядюшка Карл, как Нанн называл Винсона, дал юному выходцу из Джорджии свои рекомендации для Вашингтона и вызвал интерес всей его жизни к военным делам.

Сэмуэл Огастас Нанн-младший родился в городе Мейконе, штат Джорджия, 8 сентября 1938 года. Его отец занимался юриспруденцией на протяжении более 50 лет в Перри, в то время небольшом городке с населением в пять тысяч человек в центральной части штата. Он также управлял семейной фермой, разводил чистокровный рогатый скот герефордской породы и выращивал различные зерновые, а также орех пекан, арахис, сою и хлопок. Он был председателем федерального ссудно-сберегательного банка Перри и обладал определенной силой в политике городка и штата, избирался в законодательное собрание Джорджии, в управление делами по образованию штата и мэром Перри с 1938 по 1946 год. Старший Сэм в 1935 году женился на Элизабет Кэннон из Корделе, штат Джорджия, расположенном недалеко от Перри. Она была на 15 лет моложе своего жениха. Элизабет, школьная учительница, описывалась местной газетой как «самая привлекательная и известная леди».[211] Элизабет окончила женский колледж штата Джорджия в Милледжвилле.

Старший Сэм получил степень юриста, обучаясь на вечерних курсах и зарабатывая на жизнь дневной работой в аптеке. Он любил читать. «Мой отец оказал на меня большое влияние, – сказал Нанн в интервью в 1983 году. – Ему было 47 лет, когда он женился, и 51 год, когда родился я. Я помню его как старика, …наши взаимоотношения не были из серии «вместе с отцом пошли поохотиться или вместе с отцом занялись спортом».[212]

Страсть старшего Сэма к чтению наглядно проявилась после окончания Первой мировой войны. Нанн, воевавший в Европе в качестве младшего лейтенанта 82-й дивизии, решил остаться там на год после прекращения военных действий для изучения экономики и права в Тулузском университете.

Хотя он был демократом, но разочаровался во Франклине Рузвельте и «Новом курсе». Некролог Сэму-старшему, подготовленный его друзьями в Перри в связи с его кончиной в 1965 году, гласил: «В начале 1930-х годов он выступал с многочисленными призывами к гражданским клубам и политическим группам американского народа начать думать серьезно, чтобы быть в курсе и прекратить скатывание правительства к социализму и диктатуре».[213] Сэм-младший сказал, что его отец был глубоко обеспокоен несостоятельным планом Рузвельта увеличить состав Верховного суда до 15 судей, чтобы сделать суд более покладистым по отношению к его политике.

Сэм-младший вырос в Перри. Город в 160 км южнее Атланты помпезно называет себя «перекрестком дорог Джорджии». Во времена детства Нанна это был провинциальный населенный пункт с жизненными нравами южан, включая жесткую расовую сегрегацию и скрытую кипящую расовую напряженность. Нанн был умным, любящим науку, честолюбивым человеком и всегда хотел бороться за лидерство. Несмотря на нрав книжника, он был талантливым спортсменом, легко заводящим знакомства. Он был азартным «орлиным скаутом», отличником гимназии для белых, а также выделялся и на баскетбольной площадке. Баскетбольная команда была сильной командой штата. Нанн, невысокого роста, но ловкий правый защитник, привел «Пантер» к чемпионству 1956 года в спортивной лиге штата, забив 27 очков в игре за чемпионский титул. «Разгоряченный Нанн внезапно возникал в разных частях площадки!» – восклицала газета «Атланта джорнэл-конститьюшн» на следующий день после встречи.[214]

«У него была невероятная прыгучесть для его габаритов, – вспоминал тренер Эрик Стейплз. – Один из тех, кто всегда, казалось, знал, где будет находиться мяч, хороший бомбардир, прекрасно владел мячом и защищался. Сэм был одним из отличнейших спортсменов, которых я когда-либо тренировал».[215]

С самого начала Нанн был робким, но целенаправленным учеником. Его учительница в пятом классе Дороти Айерс говорила: «Он действительно знал, что где происходит, потому что был заядлым любителем чтения. Если он считал, что прав, а он был всегда беспристрастным в своих размышлениях, то никогда не сдавался и никому не позволял влиять на его мышление. Подобно своему покойному отцу, он был добрым, заботливым, спокойным и не вспыльчивым».[216]

Он не очень-то любил публичную жизнь. «Он сказал, что боится выступать перед людьми», – вспоминала Флоренс Харрисон, преподававшая английский язык и ораторское искусство в средней школе в Перри. Для того чтобы снять у него чувство беспокойства, она предложила Нанну посвятить свое первое выступление в классе риторики демонстрации гольфа. «Он спросил, может ли он выступить первым, настолько он был взволнован. Он также спросил, как долго он должен говорить. Я сказала, что примерно две минуты. Было так много вопросов, что он просто забыл обо всем и продержался еще 25 минут после начала выступления, не заглядывая в свои записи».[217]

Нанн отправился в Технологический институт Джорджии в Атланте, надеясь поиграть в баскетбольной команде экстра-класса, и записался на программу вневойсковой подготовки офицеров резерва военно-морских сил. Несмотря на то что он возглавил команду первокурсников и был вторым по количеству забитых мячей, ему не предложили баскетбольную стипендию. Он отказался от программы и остался играть в институте в гольф на конкурсной основе. «Если бы мой рост был 194 или 195 см, я, возможно, никогда не оказался бы в политике. …Я думаю, что был бы на скамье запасных какой-нибудь второстепенной баскетбольной лиги», – сказал Нанн в интервью в 1983 году.[218]

Он не прошел по зрению в ВМС, записался на вневойсковую подготовку офицеров резерва сухопутных войск и отслужил требуемые два года. После трех лет учебы в Технологическом институте Джорджии он вступил в войска береговой охраны в июне 1959 года и провел еще полгода, занимаясь подготовкой, а потом обучая новобранцев. Когда он ушел из Береговой охраны, то записался на правовой факультет университета Эмори в Атланте. Он получил степень бакалавра искусств в области права в 1961 году и благодаря документу о прохождении обучения праву, которое получил в старших классах средней школы, через год он окончил правовой факультет университета Эмори.

Когда Нанн завершал свое обучение на правовом факультете, дядя Карл предложил ему приехать в Вашингтон поработать какое-то время на Капитолийском холме. Совет Винсона имел большое влияние. «Я наблюдал за его карьерой, когда еще учился в восьмом классе. Я читал все, что мог достать обо всех делах, в которые он был вовлечен», – говорил Нанн.[219] Винсон предложил ему временную работу сотрудника аппарата в подкомитете специальных расследований Комитета по делам вооруженных сил Палаты представителей – после того как Джон Дж. Кортни, умудренный опытом помощник Винсона, проверил молодого юриста. «Дядюшка Карл на самом деле отправил его поинтересоваться у моих преподавателей на правовом факультете мнением обо мне перед тем, как взять меня на работу. Он чувствительно относился к вопросу о непотизме в делах. И он сказал, что я должен пройти адвокатскую коллегию».

Девятимесячный срок работы на Капитолийском холме стал дурманящей прелюдией и приманкой для работы в Конгрессе, показав все привлекательные стороны работы в Вашингтоне. Столица была миром, далеким от атмосферы маленького городка, каким был Перри. Он сказал своим родителям: «У меня здесь есть отличная возможность в плане работы. Г-н Кортни – один из выдающихся судей по административным делам в районе Вашингтона. Я имею доступ преимущественно к закрытой информации, касающейся нашей обороны сегодня. (Я должен получить допуск к сверхсекретной информации.) У меня к тому же есть возможность читать и изучать документы Конгресса. Я намерен использовать все эти шансы…»[220]

Нанн относился к работе очень серьезно, быстро покинув жилье, которое снималось с шумной группой, и поселившись в собственных апартаментах с тем, чтобы имелась возможность полностью сосредоточиться на работе. «Мне нравятся ребята, с которыми я сейчас живу, но это похоже на жизнь в студенческом общежитии, когда речь идет о выполнении какой-то работы дома, – писал он родителям. – Всегда что-то придумывается, всегда меня тащат куда-нибудь, и там всегда слишком шумно, чтобы просто почитать газету».

Кубинский кризис 1962 года стал ядерным крещением для Сэма Нанна. Он совершал поездку по Европе вместе с коллегами из аппарата Конгресса, когда отношения обострились. У них у всех были допуски к секретам и их инструктировали американские представители военного командования во время разгара кризиса, когда американские войска и войска НАТО приготовились нанести удар по Советскому Союзу, если разразится война. Напряженность и вероятность ядерного конфликта поразили Нанна, которому тогда было 24 года.

Более чем через 40 лет Нанн по-прежнему отчетливо вспоминал кризис. Он сказал, что генерал ВВС на военно-воздушной базе в Рамштайне в Западной Германии сообщил группе, что у него есть менее минуты, чтобы поднять в воздух его боевой самолет, и тогда они окажутся вне зоны поражения, если база, как предполагалось, подвергнется нападению в первые минуты войны. Истребители имели задание полета в одну сторону для доставки ядерного оружия к целям в Советском Союзе. (Самолетам недоставало дальности полета для возвращения назад.) Для обеспечения быстрого взлета летчикам было приказано находиться в течение нескольких вечеров во время кризиса в своих самолетах.

«Это произвело на меня огромнейшее впечатление, – сказал Нанн. – Я решил в то время, что, если у меня когда-либо будет возможность попасть на государственную службу, я постараюсь сделать все, чтобы этого добиться. Тогда я не знал, в каком качестве. И если у меня будет какая-то возможность попытаться сделать что-либо для уменьшения ядерной опасности, я непременно это сделаю, потому что я чувствовал в то время, что человечество находится под угрозой. Будущее человечества. То был для меня формирующий мироощущение опыт».[221]

Летом 1962 года за несколько месяцев до кубинского ракетного кризиса Винсон пригласил Нанна пройтись с ним по зданию Конгресса до стороны, где располагается Сенат. «Дядя Сэм собирался делать презентацию в Комитете по делам вооруженных сил», – рассказывал Нанн. Он сидел за Винсоном в то время, когда конгрессмен обратился к сенатору Ричарду Расселу, земляку из Джорджии, который был председателем соответствующего сенатского комитета. «Я понял очень ясно, что у штата Джорджия есть значительная сила на этой стадии моей карьеры, – говорил Нанн – Поэтому я в своих амбициозных планах задумал стать членом Палаты представителей».[222]

Перед отъездом Нанна из Вашингтона Кортни вручил ему пачку журналов по вопросам внутренней и внешней политики, включая ядерное оружие. «Он был своего рода ястребом в вопросах обороны, но очень либеральным по социальным проблемам. Итак, он дал мне широкий выбор материалов для чтения, и я даже не помню, какие это были материалы, но я взял все журналы и прочел их содержимое».[223]

Нанн вернулся в Джорджию в 1963 году, преисполненный решимости однажды вновь возвратиться в Вашингтон. «На меня это произвело впечатление. Я знал, что, если у меня будет хоть какой-то шанс, я вернусь обратно в Вашингтон в том или ином качестве», – вспоминал он.[224]

Городок Перри, должно быть, казался сонным местом после Капитолийского холма. Однако по совету друзей семьи, в том числе Эрмана Тэлмейджа, бывшего губернатора Джорджии, являвшегося в то время сенатором Соединенных Штатов, Нанн отправился домой. Тэлмейдж посоветовал ему осесть в Перри, заниматься юриспруденцией вместе со своим отцом и выдвигаться на выборах в законодательное собрание Джорджии. «Я не говорил ему, что он попадет в Сенат Соединенных Штатов через 10 лет», – вспоминал Тэлмейдж.[225]

Совет был здравым, но Нанн колебался. «Я действительно хотел быть в Вашингтоне», – говорил он.[226] Но отец был болен, мать нуждалась в его помощи, имело место давление семьи в пользу того, чтобы взять на себя финансовое управление фирмой.

Нанн вошел в юридическую фирму его отца, помогал контролировать работу фермы, создал свою собственную юридическую компанию, вступил в Торговую палату г. Перри и начал политическую карьеру, которая приведет его в Сенат Соединенных Штатов. Он женился на Коллин О’Брайен, молодой сотруднице ЦРУ, с которой познакомился в Париже в ходе заграничной поездки во время ракетного кризиса. О’Брайен, выросшая в Олимпии, штат Вашингтон, окончила Университет штата Вашингтон. Исполнительница танцев во время спортивных мероприятий, способная к иностранным языкам, она изучала французский язык и после вуза поступила на работу в ЦРУ.

Город Перри был в середине 1960-х годов неспокойным из-за расовых волнений.[227] Движение за права человека прокатилось по всему Югу США. Многие населенные пункты, включая поселок Америкас, штат Джорджия, недалеко от Перри, сотрясали беспорядки из-за того, что правящая власть белых боролась за сохранение сегрегации.

Нанн был порождением своей культуры, привыкшим к сегрегации и не выражавшим недовольства по ее поводу, воспринимая ее как данность, поскольку сам он вырос членом белой аристократии Перри, посещал школы только для белых, молился в церкви для белых, общался только с белыми. «Мой отец сделал бы многое для черных, которые работали на него, – говорил Нанн. – Но он верил, что сегрегация – нормальное явление. То была эпоха раздельного существования белых и черных. Такой была атмосфера, в которой я рос, но слово «негр» никогда не произносилось ни отцом, ни матерью. Они были совсем из другого теста».

Нанн прочувствовал несправедливость сегрегации однажды в начале 1960-х годов, когда он вез черного клиента через весь штат на судебные слушания. «Я взял его с собой, потому что у него не было машины. И я помню, ему надо было в туалет, поэтому мы остановились. Он нигде не мог попасть в туалет. И я сказал: вот те раз! Так продолжалось годами, но это никак не отложилось у меня в мозгах, …я должен был задуматься об этом гораздо раньше, но этого не случилось. Поэтому я сказал: так не должно быть».

Несправедливость была подчеркнута белым клиентом, пожилым человеком по имени Док Беллфлауер. Когда Нанн рассказал ему о случае с туалетом, Беллфлауер вздохнул. «Я не верю в объединение, – сказал он Нанну, – но все эти дела несправедливы. У меня небольшой ресторанчик в том месте, и я разрешаю черным людям заходить ко мне. Он у меня последние 10 лет. У них нет другого места, где они могли бы поесть. Это возмутительно».

По мере роста расовой напряженности в Перри и потрясений в других городках от кровавых столкновений между белыми полицейскими и мирными черными демонстрациями Нанн понял, что перспективы экономической стабильности и роста в Перри могут быть разрушены, если город станет полем боя за гражданские права. «С прагматической точки зрения я пришел к выводу, что Перри вот-вот взорвется. У нас были кое-какие горячие головы, были и эмоционально неуравновешенные в вопросе о расовых протестах и всего происходящего».

В 1965 году городской совет Перри ввел комендантский час после почти что физического столкновения между черными и белыми недалеко от центра города, и мэр Ричард Рэй объявил, что создаст комитет из представителей двух рас для снятия напряженности. Члены белого совета сердито отвергли план Рэя. Один член совета предложил отстранить Рэя от должности. Нанн, который к тому времени стал президентом Торговой палаты города, поддержал Рэя. Рэй так вспоминал эту сцену: «Единственный, кто встал, чтобы проголосовать «за», был Сэм Нанн, который предложил свою помощь в деле облегчения серьезных расовых трений. Без этой поддержки в решающий час двухрасовый комитет провалился бы. …Если бы эту ситуацию не разрулили, многое из новой промышленности, которое должно было разместиться в Перри, не попало бы к нам сегодня».[228]

Комитет собирался в юридической конторе Нанна несколько раз. Черные члены комитета были настроены мирно. «Они не требовали посещения белых церквей, – говорил Нанн. – Они не требовали сделать то или иное. Они даже не так были озабочены по поводу школ. Они просто хотели равенства. Я понял, что это не были какие-то агитаторы извне, о которых все говорят вокруг. Это были свои доморощенные простые люди. Они хотели, чтобы у них были мощеные дороги. Чтобы были школы. …Я согласен был со всем, что они требовали. Это не было требование по-крупному типа «давайте интегрировать все и немедленно». Они хотели элементарной справедливости».[229]

Под руководством мэра Рэя и с помощью Нанна Перри стал спокойным городом и постепенно шел к десегрегации.

В 1968 году по мере роста его авторитета в Перри Нанн успешно баллотировался в законодательное собрание штата Джорджия. Выборы казались естественной прелюдией к гонке за место в Конгрессе, особенно если бы третий избирательный округ по выборам в Конгресс можно было бы перекроить с тем, чтобы создать место по средней Джорджии, переведя центр притяжения в Перри из Коламбуса, что на границе с Алабамой. Будучи членом комитета по перераспределению округов палаты представителей штата Джорджия, Нанн сумел добиться утверждения в палате представителей штата перекроенного округа, но губернатор Джимми Картер выступил против такого плана, и он не прошел в сенате штата. Такая ситуация привела к непривлекательной перспективе для Нанна оказаться в положении стремящегося подсидеть популярного демократа Джека Бринкли в палате представителей штата.

Затем в начале 1971 года неожиданно умирает Ричард Рассел. Картер предложил на это место кандидатуру Дэвида Гэмбла, юриста и председателя демократической партии штата Джорджия, в расчете на выборы в следующем году. Нанн увидел в развитии событий шанс вернуться в Вашингтон. Это был дерзкий расчет. Ему исполнилось только 33 года. Он проработал лишь один полный срок в законодательном органе штата Джорджия, по большому счету был никому не известен за пределами района Перри, и ему недоставало четкой политической программы действий. По сравнению с Расселом, влиятельным председателем комитета, проработавшим в сенате почти 40 лет, Нанн казался политической мелкой сошкой. Дядя Карл сказал Нанну, что он «чертовски глуп», чтобы метить на место в Сенате вместо того, чтобы сперва начать с Палаты представителей.[230] Эд Бекхэм, один из ближайших друзей и товарищей по баскетбольной команде во время чемпионата 1956 года, вспоминал, как говорил народ в Перри: «Боже правый, что происходит? Неужели он сошел с ума?»[231]

Нанн предположил, что мог бы точно так же пойти ва-банк и прикинуть, сможет ли он попасть в Вашингтон одним прыжком, или лучше действовать медленно, прокладывая себе путь вверх по лестнице. «Я решил, что лучше пойти на выборы, чем не участвовать. И решил, что для меня оптимальный путь – это баллотироваться в Сенат и посмотреть, что произойдет, – сказал он. – Я предпочел бы баллотироваться и проиграть, зная, что сделал свою попытку, чем не баллотироваться и отсиживаться в тени всю оставшуюся жизнь, мучаясь от того, что могло бы произойти».[232]

Кампания по первичным выборам имела довольно слабое начало. Ни один журналист из Атланты не появился в Перри в тот день, когда он объявил о том, что баллотируется кандидатом в депутаты, хотя Нанн арендовал автобус, оборудованный баром с крепкими напитками, для перевозки журналистов из Атланты в Перри. В первичных выборах участвовало более десятка претендентов, но Нанну удалось заполучить достаточно голосов, чтобы выйти во второй тур вместе с Гэмбреллом. Кампания второго тура была довольно «грязной», причем Нанн пытался позиционировать себя как представитель народа, а Гэмбрелла представлять как получившего образование в Гарварде представителя элиты. Гэмбрелл называл Нанна слабеньким законодателем штата. Нанн выдавал в ответ: «Меня очень беспокоит здоровье Дэвида. Он работает больше, чем привык выпускник Гарварда. Думаю, что он перегрелся на солнце, …это будет конкуренция между плохо образованным парнем из Джорджии и выпускником Гарварда. Это будет процесс между штатом Джорджия и Лигой плюща».[233] Оба кандидата провели ряд телевизионных дебатов, повысивших привлекательность Нанна. Он умело победил Гэмбрелла и был выдвинут кандидатом от демократической партии, став вторым самым молодым кандидатом в сенаторы в стране.[234]

Победа во всеобщих выборах в 1972 году даже в таком преимущественно демократическом штате, как Джорджия, предполагала стать непростой задачей для сенатора Джорджа Макговерна, законодателя либерального толка, возглавлявшего список от демократической партии на президентских выборах. Ричард Никсон был кандидатом от республиканцев, баллотирующимся на второй срок в Белый дом. Ожидалось, что у него будут сильные позиции на Юге. Противник Нанна – Флетчер Томпсон, консерватор-республиканец, оказался под огнем в ходе кампании Макговерна. Нанн выступил против деловых схем по приказу суда, предназначенных для объединения школ, и призывал внести конституционные поправки, которые требуют от федеральных судей встречаться с избирателями каждые шесть лет. Вторя предупреждению своего отца в 1930-е годы по поводу угрозы тирании, Нанн сказал жителям Джорджии о своем предложении «покончить с диктатурой, созданной пожизненным сроком работы федеральных судей».[235]

В порыве своей оборонительной позиции Нанн съездил в Монтгомери, штат Алабама, чтобы получить благословение Джорджа Уоллеса.[236] В то время Уоллес был консерватором-страстотерпцем. После его знаменитого неповиновения приказам об интеграции в федеральных школах как губернатора Алабамы Уоллес провел на удивление удачные кампании за выдвижение его президентом от демократической партии в 1968 и 1972 годах. Он представлялся популистом, играя на предрассудках и обидах белых, синих воротничков рабочего класса индустриального севера США, обеспокоенных экономическими проблемами и социальными беспорядками. Он оказался вторым на первичных выборах в Висконсине 1972 года, и его рейтинг быстро рос, судя по опросам общественного мнения, когда убийца Артур Бремер выстрелил в него 15 мая на парковке в Лореле, штат Мэриленд. В результате нападения он оказался парализованным ниже пояса. На следующий день после того, как в него стреляли, Уоллес победил на первичных выборах демократической партии в Мэриленде и Мичигане. Он выбыл из гонки, чтобы залечивать свои раны.

Уоллес, которым Нанн прикрывался, все еще оставался символом сопротивления южан десегрегации, несмотря на то что расширил свой призыв и стал популярен среди недовольных избирателей-северян. Нанн отзывается о своей поездке в Монтгомери как о популистском жесте, а не как проявлении расовой политики. В тот день в Монтгомери, судя по его заявлению, «Джордж Уоллес представлял подлинные голоса жителей Джорджии». Трудно не заметить в этом высказывани некие кодовые слова для призыва к белому населению штата, недовольному десегрегацией, и как способ отделения себя от списка кандидатов от демократической партии на выборах президента и вице-президента. Надо быть честным по отношению к Нанну: его репутация в области прав человека в Перри была конструктивной, его поддерживал ряд черных руководителей, включая Коретту Скотт Кинг, вдову Мартина Лютера Кинга, Джулиана Бонда, сенатора штата и борца за права человека, позднее ставшего председателем Национальной ассоциации содействия прогрессу цветных людей (НАСПЦЛ), а также сенатора штата Джорджия Лероя Джонсона.

Когда его спросили в 2010 году, что можно было ожидать от одобрения Уоллеса, он сравнил свою поездку в Монтгомери с визитами Джимми Картера и Теда Кеннеди после попытки убийства Уоллеса. Он сказал, что его визит был частично связан с тем, чтобы противопоставить предательству Лестера Мэддокса, бывшего губернатора Джорджии и ярого сторонника сегрегации, который изначально поддержал Нанна, но позже действовал так, чтобы избрали Флетчера Томпсона.

Для высвечивания своих контактов в Вашингтоне Нанн включил Карла Винсона, который ушел в отставку из палаты представителей в 1965 году, в число сопровождающих его на Капитолийский холм во время осенней кампании. Цель состояла в том, чтобы добиться обещаний руководства Сената того, что в случае его избрания Нанн займет место в сенатском комитете по делам вооруженных сил. Винсону было 88 лет, но он храбро сел в ночной поезд в Вашингтон вместе с Нанном. Они оба встретились с несколькими сенатскими руководителями, включая Джона Стенниса и Рассела Лонга. План сработал. Это был еще один дерзкий шаг, который показал населению Джорджии, что Нанн в отличие от Томпсона может обеспечить продолжение активного финансирования многочисленных военных баз в штате и подписания оборонзаказов. Нанн легко победил, получив 54 процента голосов.[237] Он добился от Майка Мэнсфилда, лидера сенатского большинства, объявления в ходе кампании Нанна о готовности обеспечить ему членство в Комитете по делам вооруженных сил, и получил это заветное место.

Часть III

Как создавался американский ядерный арсенал

Глава двенадцатая

Что этот слабак думает себе, зачем мы его туда послали?

Ричард Никсон

Инаугурация Ричарда Никсона в качестве президента в 1969 году символизировала начало 27-летнего периода, во время которого Генри Киссинджер, Джордж Шульц, Билл Перри и Сэм Нанн либо в отдельности, либо в том или ином сочетании находились в рулевой рубке ядерного вооружения Америки. Они менялись у руля власти, то в республиканской, то в демократической администрациях, но каждый из них оставил заметный след в политике, связанной с ядерным оружием.

На протяжении всего этого времени Сид Дрелл оказывал свое собственное значительное влияние в качестве научного советника Белого дома, Конгресса и Центрального разведывательного управления США. Время самой активной работы Шульца по вопросам ядерной политики пришлось на президентство Рейгана, но он вкусил и жесткой политики Вашингтона, работая на Никсона. Этот опыт закалил его, подготовив к внутренним сражениям, с которыми ему пришлось позже столкнуться в качестве государственного секретаря, когда он боролся за политику установления контроля над ядерным оружием и за развитие отношений с Советским Союзом. Он также познакомился с Генри Киссинджером, коллегой по кабинету министров.

Джордж Шульц и Ричард Никсон были странной парой. Никсон слыл любителем политической поножовщины, убежденным в том, что получившая образование в престижных вузах Лиги плюща элита является его врагом. Шульц был членом этой элиты, курящий трубку интеллектуал, который глубоко верил в правоту закона и честное использование властных полномочий.

Шульц мог почувствовать эту пропасть, когда встретился с Никсоном в конце 1968 года в Лос-Анджелесе, чтобы обсудить свое приглашение на пост министра труда. Шульц принял предложение, но попросил о встрече с Никсоном до объявления этой информации. «Я хотел быть уверенным в том, что новоизбранный президент знает мои взгляды на вопросы труда и имел бы представление о том, каким я буду министром труда, вспоминал Шульц в своих мемуарах. – Я бы смог уживаться с профсоюзами, пытался бы вести работу по коллективному обсуждению проблем, снижал бы накал страстей и вмешательство Белого дома в забастовки, работал бы над программами переобучении для безработных или малообеспеченных рабочих, выступал бы за равные возможности в плане трудоустройства».[238]

Он увидел Никсона переполненным чувством неуверенности в себе. «Я был поражен, услышав взволнованно-настороженное заявление о том, почему я, человек с университетским образованием, чувствовал бы себя спокойно в его кабинете? Боялся ли он отказа от человека из научной среды? Я поддерживал его во время его избирательной кампании. Я думал про себя: вот человек, которого избрали президентом Соединенных Штатов, и тем не менее, именно он предлагает себя мне».

Несмотря на различия, президент и его министр труда сотрудничали по ряду передовых политических инициатив, включая возрождение «Трудового корпуса»,[239] и ряд эффективных программ в области гражданских прав. Когда Никсон создал в 1970 году Административно-бюджетное управление для обеспечения какой-то устойчивости в деле управления бюджетом в рамках исполнительной ветви власти, он назначил Шульца его первым директором. Потом в 1972 году Никсон повысил Шульца до министра финансов. Он приступил к работе 12 июня, за пять дней до грубой попытки взлома в «Уотергейте».

По мере того как Никсон все глубже влезал в дела с целью замять «Уотергейт» и скандал, вызванный им, он и его помощники попытались втянуть Шульца в различные схемы с использованием налогового управления США и секретных служб, составных частей Министерства финансов для того, чтобы запугать или пошпионить за предполагаемыми противниками Никсона. Шульц отверг эти просьбы, вызвав негодование Никсона и его ближайших помощников в Белом доме Джона Эрлихмана и Г. Р. Халдемана. Однажды Никсон говорит с негодованием: «Что этот слабак думает себе, зачем мы его туда послали?»[240] А в другой момент Никсон заявляет: «Он получил пост министра финансов не за свои прекрасные голубые глазки».[241]

Во время одного записанного разговора в Овальном кабинете Эрлихман жалуется Никсону на то, что Пентагон с самого начала сопротивлялся просьбе Белого дома получить учетно-послужную карточку Джорджа Макговерна, кандидата в президенты от демократической партии.[242] Никсон, Эрлихман и Халдеман продолжали говорить о Шульце.

Эрлихман: Да, это интересно, с этим возникает проблема. Я направил запрос в Министерство обороны на послужной список Макговерна… и я получил его, но, бог мой, из-за этого возникли такие проблемы, просто невероятные. …А парни типа [министра обороны Мелвина] Лэйрда, типа Шульца и типа [генерального прокурора] Клейндинста чертовски щепетильны по поводу сотрудничества с нами по такого рода делам.

Никсон: Ну, думаю, мы вряд ли что-то сможем тут поделать. Но это так страшно огорчает, …в чем дело, Боб, министры боятся?

…

Эрлихман: Как может (Джордж) Шульц быть вне политики?

Никсон: Это почти невозможно.

Эрлихман: И то, и то плохо, потому что, если мы это сделаем, пресса не захочет обвинить его за это. Если мы заставим его это сделать, будет видно, что он делает это по принуждению.

Никсон: Все считают, что Шульц честный приличный человек.

…

Эрлихман: Ну что, может, стоит переговорить с ним.

…

Халдеман: А есть ли способ вынудить его так поступить извне, чтобы это не выглядело как его инициатива? …Можем ли мы обеспечить намек извне, который побудил бы его на это действие, чтобы он потом говорил, что приказывает провести расследование, потому что эта информация поступила в его руки.

Позднее в тот же день непреклонность Шульца проявляется снова.

Эрлихман: Ну, я не стал бы ждать. Я подпустил бы немного страха. Я собираюсь связаться с Шульцем завтра, чтобы вместе посидеть, и я собираюсь попросить его, чтобы налоговое управление занялось этой проводкой по полученному нами сообщению.

…

Никсон: Это именно то, что мы собираемся делать, и просто скажи Джорджу, что он должен это сделать. …У Джорджа хватает дури. Что требуется от Джорджа – что он собирается сделать, скажет, что не может распространять политику на деятельность налогового управления?

Эрлихман: Я не знаю.

Никсон: Или он, может быть, не понимает (неразборчиво).

Отношения Шульца с Киссинджером были более тесными, хотя оба не были близки друг к другу. Когда Шульц приступил к работе в администрации Никсона, у него было мало контактов с Киссинджером, который начал с поста советника по национальной безопасности и вскоре стал также государственным секретарем. «В начале, когда я появился, – весело вспоминал Шульц, – он не слишком обращал на меня внимание потому, что в конце концов область экономики ничего не значит. А потом пошли какие-то дела в связи, импортными квотами на нефть и эмбарго на арабскую нефть и т.п., тогда-то он и проявился. А потом, когда биржевая система сошла с ума, он решил, что дела с экономикой вполне в порядке».[243]

Пока Никсон был поглощен уотергейтским кризисом, Шульц, Киссинджер и Артур Бёрнс, председатель совета директоров Федеральной резервной системы, начали периодически встречаться, чтобы обеспечить устойчивую работу правительства. Шульц сказал: «У нас была маленькая трехсторонняя группа. Мы не собирались узурпировать функции президента, но мы много говорили, чтобы быть уверенными в том, что, если произойдет нечто критическое, мы будем в состоянии быстро оценить степень опасности и дать президенту дельный совет, потому что он в тот момент был в другом измерении. Генри в этом отношении демонстрировал то, что всегда было его визитной карточкой, когда я наблюдал его в действии. Он большой патриот и следит за соблюдением интересов Соединенных Штатов, отстаивая их, думая о них, обустраивая всякие дела в нашу пользу».[244]

Шульц, измотанный после пяти лет изнурительной работы на трех очень тяжелых постах, ушел в отставку с поста министра финансов 8 мая 1974 года. Никсон, которому грозил импичмент, покинул свой пост через три месяца.

Вспоминая годы дальнейшей силовой политики Никсона, Шульц говорил: «Когда дело доходило до того, что использовалась власть правительства, я считаю, считал тогда и придерживаюсь этого же мнения и сейчас, что все это надо делать достойным образом. Меня просили сделать кое-что не совсем достойное, а я этого не сделал. Такого рода вещи случались и прежде, …поэтому, вероятно, президент полагал, что поступает так, как поступали другие, но, как бы то ни было, со мной это не прошло».[245]

Подход Шульца отражал его философию в отношении высокопоставленной работы в Вашингтоне. «Я считаю, что на любом из этих постов не стоит так уж цепляться за свои должности. Вы отстаиваете то, что считаете правым. Есть всевозможные проблемы, по которым вы не можете действовать по своему усмотрению. Но по проблемам принципиальной важности вы обязаны твердо отстаивать свою позицию».

Во время своего срока пребывания в администрации Никсона Шульц также пришел к выводу, что может в одно и то же время и заниматься управлением, и играть в гольф. Дуайт Эйзенхауэр был его наставником. Новоназначенный министр труда и бывший президент в 1969 году встретились в палате Эйзенхауэра в Центральном армейском госпитале Уолтера Рида, в котором Эйзенхауэр наблюдался из-за проблем с сердцем. После разговоров о вопросах труда разговор переместился на гольф.

Шульц так вспоминал эту сцену: «Мы с удовольствием обсудили игру в гольф. Потом пришел врач, чтобы сказать, что мне пора уходить. И вдруг этот мягкий человек очень посуровел. Он погрозил мне пальцем вот так и заявил: «Молодой человек, ты должен приходить сюда и должен работать по 14 часов в день, семь дней в неделю, и должен думать о том, как будешь выполнять свою работу. Позволь мне сказать тебе кое-что. Если это то, чем ты занимаешься, то ты не сможешь выполнять свое дело. Ты просто сгоришь. Как я вижу, тебе нравится гольф так же, как он нравится и мне. Если ты не будешь посещать поле для игры в гольф хотя бы дважды в неделю, займись чем-нибудь еще, поскольку ты будешь не в состоянии выполнять свою работу».[246]

Шульц всегда помнил этот совет, когда вернулся в Вашингтон в 1982 году в качестве государственного секретаря и вскоре оказался под огнем критики со стороны других высокопоставленных помощников Рональда Рейгана. Не говоря о Генри Киссинджере и Сэме Нанне.

Глава тринадцатая

Неужели это самое лучшее, что они в состоянии сделать?

Генри Киссинджер

Политика по вопросам ядерного оружия стала представлять не просто научный интерес для Киссинджера, когда Никсон неожиданно выбрал его в качестве советника по национальной безопасности. Хотя его хорошо знали и высоко ценили как теоретика в области оборонной и внешней политики, Киссинджер был тесно связан с Нельсоном Рокфеллером, соперником Никсона и человеком, который сам хочет занять пост президента. Неожиданно Киссинджер взлетел из научной сферы на один из самых влиятельных постов в Вашингтоне. Вместо того чтобы рассуждать в книжках и статьях о стратегии ядерного оружия, он фактически управлял ядерным арсеналом Америки.

Меньше чем через неделю после инаугурации Никсона новообращенный президент и его советник по национальной безопасности пересекли реку Потомак, направляясь с визитом в Пентагон и на брифинг в строго охраняемом Национальном центре военного командования по поводу Единого комплексного оперативного плана (ЕКОП), что, по профессиональной терминологии Пентагона, означало план проведения ядерной войны.

Это была отрезвляющая – и волнующая – встреча с разработкой Армагеддона. Изложенная полковником Доном Ламуаном из Отдела стратегических операций Объединенного штаба самая последняя версия плана войны предлагала мало вариантов дозированного наращивания, за которое ратовал Киссинджер, будучи ученым. Взамен план призывал к решительному нападению на Советский Союз и Китай.

Ламуан сказал Никсону и Киссинджеру следующее: «Главная концепция (состоит) в том, чтобы увеличить до предела мощь США, обрести и поддерживать стратегическое преимущество, которое приведет к скорому прекращению войны на условиях, благоприятных для Соединенных Штатов и их союзников».[247] В то время Соединенные Штаты обладали более чем 29 тысячами видов ядерного оружия.[248]

Благоприятные условия, в соответствии с некоторыми оценками, означали уничтожение большей части советских военных, промышленных и городских центров с уничтожением примерно 90 млн чел. населения и аналогичными разрушениями и потерями в Соединенных Штатах, в том числе 80 млн чел. погибших. Вдобавок полковник Ламуан уведомил Никсона и Киссинджера о том, что во время быстро разворачивающегося кризиса у президента будет всего несколько минут для принятия решения об ответных мерах.[249]

Вспоминая этот брифинг, Никсон позже сказал помощнику в Белом доме: «Не важно, что сделают (Советы), они потеряют свои города. …Ничего себе решеньице».[250]

Вскоре после этого брифинга Киссинджер советовался с Робертом Макнамарой, который в качестве министра обороны в администрациях Кеннеди и Джонсона настаивал на том, чтобы все виды вооруженных сил предложили более уточненные планы. «Неужели это самое лучшее, что они могут сделать?» – спросил Киссинджер. Позднее он сказал: «Предложить единственный вариант с убийством 80 миллионов человек – это верх безнравственности».[251]

Какими бы ни были моральные сомнения Киссинджера, его стратегической озабоченностью было то, что апокалиптический масштаб плана войны не казался достоверным для Советского Союза. В соответствии с сообщением Уильяма Бёрра, ученого-исследователя, изучавшего рассекреченные документы администрации Никсона, Киссинджер «утверждал, что массированные ядерные угрозы для поддержания гарантий безопасности были просто невероятными». Киссинджер отмечал: «Трудно поверить, что обе стороны используют все свои арсеналы».[252]

Но такая вероятность была вполне реальной. Начать с того, что скорость принятия решения будет молниеносно быстрой. Также казалось вполне возможным, что линии связи между военным командованием и президентом и его командой в Вашингтоне будут прерваны после первого же удара ядерной войны.

Отставной старший генерал так описал вероятный сценарий принятия решения на случай нападения со стороны Советского Союза: «В этот мучительный промежуток времени вы можете себе представить возникшее напряжение, стресс, на карту брошена судьба не только нашей страны, но и Советского Союза и, вероятно, всей цивилизации, какой мы ее знаем. Итак, при данных обстоятельствах все те тонкие градации и все средства устрашения, теоретические выкладки – все это улетучивается и сводится к письменному набору вопросов и ответов. Это нападение, которого мы ожидали; на нас сейчас летит тысяча боеголовок. Мы решили, что целью является Вашингтон, округ Колумбия, так называемый обезглавливающий удар, поэтому, г-н президент, нам требуется ваше решение в течение одной минуты. Поэтому в такой ситуации, когда до сведения президента доводят непреложный факт по поводу того, что страна вот-вот будет уничтожена, дается рекомендация нанесения полномасштабного ответного удара. Но и его запуск под угрозой нападения, потому что, если их нападение произошло и ракеты начинают подлетать, наши возможности ответного удара настолько уменьшаются, что мы не можем гарантировать достижения целей контрудара, понятно? Видите, к чему все это ведет?»

Вспоминая то время много лет спустя, Киссинджер признал, что его усилия получить более разумный план закончились неудачей. Военные руководители сопротивлялись, опасаясь того, что варианты нанесения ограниченного ответного удара скорее ослабят сдерживающую силу, чем укрепят ее.

Приступая к своей работе, он знал, что Макнамара пытался сделать военный план более гибким. «Я полагал, что это согласовано, что план массированного ответного удара будет переделан, – говорил он. – Поэтому, когда я стал советником по национальной безопасности, я поинтересовался военными планами. И я ознакомился с ними, и хотя был добавлен некоторый элемент избирательности, их определение этой избирательности заключалось в исключении определенных стран, автоматически входивших составной частью в военный план, даже если они не имели ничего общего с причиной войны. А тем временем арсенал оружия вырос и численно, и качественно. Оценки будущих жертв стали выше, чем они были прежде, поэтому я пригласил Макнамару к себе и сказал ему: «Что они скрывают?» Я указал ему, а он сказал: «Нет, это все, что есть».

Хочу в связи с этим сказать, что я сделал лучше, чем можно было придумать. Мы потребовали пересмотреть план. Нам понадобилось пять лет на его разработку, но это все же была переработка старого под новым соусом. Стало чуть получше, но без какого-либо значительного эффекта по моей основной проблеме, как оправдать войну с такими потерями в соотношении с любой потенциальной целью. И это была дилемма на протяжении всего срока моего пребывания на посту, и я уверен, что Джордж Шульц скажет вам то же самое».[253]

Несколько высокопоставленных военачальников подтвердили оценки Киссинджера. Они сказали, что, несмотря на неоднократные попытки снизить основные параметры военного плана, он оставался разработкой всеобъемлющего ядерного сражения. «Такой принцип мышления, который сводил потенциальный ответ к ядерной войне, практически не менялся; если наступает война, она предполагается как тотальная», – сказал один отставной генерал. Военный план на одной стадии холодной войны включал 12 тысяч целей в Советском Союзе и применение 10 тысяч американских ядерных боеголовок. Он призывал нацелить десятки боеголовок на одну позицию РЛС вблизи Москвы, которая контролировала систему ракетной обороны советской столицы. Поисковики цели, казалось, не видели абсурдности запланированного массированного обстрела.

Несмотря на озабоченность Киссинджера в связи с военным планом, он не отвергал возможности использования американского ядерного арсенала в стремлении поиграть мускулами с Москвой, но без обмена ядерными ударами. По его мнению, усиление степени боевой готовности ядерных сил было мощной, но мирной формой сдерживания, которое не было чревато неконтролируемой эскалацией, и он использовал это несколько раз, чтобы продемонстрировать американскую решимость в отношении Москвы. Для него это было здоровым промежуточным вариантом между развязыванием ядерного взаимного столкновения, которое он не мог оправдать с моральной точки зрения, и отказом от применения ядерного оружия, который он считал несостоятельным и который создавал бы условия для шантажа противниками, стремящимися использовать ядерное оружие. «Мы оказывались в ряде ситуаций, когда приходилось прибегать к незначительным ядерным угрозам», – говорил он.[254]

Но угроза американским ядерным оружием вела к серьезным рискам, которые, по всей вероятности, не очень-то нравились Киссинджеру, включая возможность того, что бомбардировщики непредумышленно отклонятся в сторону советского воздушного пространства, что может заставить Кремль принять ошибочный вывод о том, что Соединенные Штаты находятся на грани начала нападения.

Первый случай произошел в октябре 1969 года, когда Никсон и Киссинджер использовали эту тактику для оказания давления на Кремль для того, чтобы он заставил Северный Вьетнам пойти на уступки на застопорившихся мирных переговорах в Париже. Никсон, рассчитывая быстро завершить эту войну, когда он вступил в должность, рассматривал значительное увеличение американских ударов, если мирные переговоры будут идти ни шатко, ни валко, когда мораторий на американские бомбардировки отметил первую свою годовщину 1 ноября 1969 года. Угроза была тайно перенесена в план интенсивного 4-дневного воздушного налета, названного «Утиный клюв».[255] Было выбрано 29 военных и экономических объектов, подготовлены были также планы минирования вьетнамских портов. Никсон дал понять Ханою, что в случае отсутствия прорыва в Париже «я, к моему сожалению, буду вынужден прибегнуть к мощным средствам, чреватым большими последствиями».[256]

Киссинджер назначил специальную группу сотрудников для рассмотрения планов Пентагона. Он сказал группе: «Я отказываюсь верить в то, что маленькая третьесортная страна, подобная Вьетнаму, не имеет уязвимых мест. Задачей этой группы будет изучение варианта нанесения жестокого решающего удара по Северному Вьетнаму. Начинайте работу с чистого листа».[257]

Неясно, действительно ли Никсон и Киссинджер серьезно рассматривали возможность применения ядерного оружия против Северного Вьетнама. Сеймур Хёрш сообщал, что Киссинджер не исключал применения ядерного устройства для разрушения важной северо-восточной железнодорожной линии в Китай, хотя Киссинджер говорил помощнику о том, что политика администрации исключала применение ядерного оружия. Две рассекреченные докладные записки Совета национальной безопасности показывают, что ядерный вариант возникал во время обсуждения планов, хотя и не обязательно по-настоящему вероятный. В одной из записок два старших помощника Киссинджера Роджер Моррис и Энтони Лейк говорили капитану ВМС, занимавшемуся разработкой плана «Утиный клюв», что президенту придется обдумать заблаговременно, как далеко он может зайти. «Он не может, к примеру, встать перед проблемой применения ядерного оружия в середине мероприятия, – писали Моррис и Лейк капитану Рембрандту Робинсону в этой записке. – Он должен быть готовым сделать все необходимое в данном случае».[258]

Второй документ, памятная записка Киссинджера Никсону относительно первоначального планирования «Утиного клюва», включал ряд «важных вопросов», которые Киссинджер составил в виде приложения к записке.[259] В числе таковых был вопрос: «Следует ли нам готовиться к применению ядерного оружия?»

План составлялся таким образом, чтобы исключить применение ядерного оружия. Он говорит об «эффективных военных действиях», которые заставили бы северных вьетнамцев пойти на компромисс на мирных переговорах, однако исключает действия, которые вызвали бы вмешательство Советского Союза или Китая. Конечно, ядерный удар, даже использование просто некоторого количества оружия для разрушения железнодорожных линий вызвали бы советское или китайское вмешательство.

В конечном счете Никсон и Киссинджер положили план «Утиный клюв» на полку, не желая расширять войну в такое время, когда в Соединенных Штатах поднимались антивоенные настроения, и многие американцы полагали, что Никсон действительно очень хотел добиться мирного соглашения с Ханоем и не стремился-де к продолжению этой войны. Оба также столкнулись с сопротивлением в отношении данного плана со стороны министра обороны Мелвина Лейрда и государственного секретаря Уильяма Роджерса.

Но отказ от «Утиного клюва» не означал отказа от попыток воздействовать на Кремль, чтобы тот надавил на Северный Вьетнам с целью достижения соглашения в Париже. Никсон и Киссинджер решили использовать американский ядерный арсенал, чтобы воздействовать на Кремль. Эта акция была одним из самых странных и опасных эпизодов внешней политики президентства Никсона.

Концепция сама по себе была весьма сомнительной, а ее проведение в жизнь было чревато многими рисками. Суть состояла в том, чтобы заставить советских руководителей думать о том, что Никсон был довольно неуравновешенным и мог бы сорваться, начав обмен ядерными ударами. С учетом нынешней возможности бросить рестроспективный взгляд на историю такой шаг выглядит как предшествующий более позднему опрометчивому поведению Никсона. Никсон полагал, что Эйзенхауэр успешно использовал угрозу ядерного удара для завершения корейской войны в 1953 году. Прибавьте ядерный параметр к впечатлению о президентской непредсказуемости, и вы получите эффективную стратегию, во всяком случае, так полагал Никсон. «Если противник чувствует, что вы непредсказуемы, даже безрассудны, он не будет давить на вас слишком сильно, – писал Никсон в своих мемуарах. – Преимущество, которое у него есть, возрастет, и непредсказуемый президент получит еще одно преимущество».[260]

Никсон и Киссинджер осуществили на деле стратегию «Сумасшедшего» в октябре 1969 года, поставив американские ядерные силы в состояние повышенной боеготовности, предприняв ряд маневров ядерных сил, целью которых было выбить из колеи советских руководителей. Как показали в своей реконструкции событий Скотт Саган и Джереми Сури в 2003 году, секретные учения носили весьма провокационный характер и могли привести к неправильным оценкам с советской стороны.

Саган и Сури так описали эту операцию: «Вечером 10 октября 1969 года генерал Эрл Уилер, председатель Объединенного комитета начальников штабов (ОКНШ), направил сверхсекретное сообщение основным военачальникам США во всем мире, информируя их о том, что ОКНШ получил указание от «вышестоящего органа» повысить военную готовность «в ответ на возможную конфронтацию со стороны Советского Союза». Стратегическому военному командованию (СВК) ВВС США был отдан приказ прекратить все боевые тренировочные полеты самолетов и увеличить количество бомбардировщиков «В-52» с ядерным оружием на борту в боевой готовности на земле. Эти меры готовности были осуществлены 13 октября. Дальше – больше. 27 октября СВК поднял в небо ряд бомбардировщиков «В-52» с термоядерным оружием на борту по воздушной тревоге для «демонстрации силы» под кодовым названием «Гигантское копье». Во время этой операции по тревоге 18 бомбардировщиков «В-52» взлетели с баз в Калифорнии и в штате Вашингтон. Бомбардировщики пересекли Аляску, были дозаправлены в воздухе самолетом-заправщиком «КС-135», а затем полетели по эллиптической орбите в направлении Советского Союза и обратно в течение 18-часового «дежурства над северной полярной шапкой».

Хотя сообщение генерала Уилера информировало военачальников о том, что военные действия «должны быть очевидны для Советов, но не носить угрожающего характера», они оказались более провокационными, а в некоторых случаях безрассудными, чем предполагалось. Бомбардировщики Стратегического военного командования подлетали к советскому воздушному пространству над Северным полярным кругом перед тем, как повернуть обратно, действовали без помощи наземных навигационных станций на Аляске, которые при нормальных обстоятельствах помогали бы самолетам не сбиваться с курса. Некоторые меры безопасности по линии СВК были отменены на время учений, и ряд бомбардировщиков «В-52» следовал маршрутными векторами, приводящими к опасному сближению с другими бомбардировщиками.

Частично из-за рисков и сомнений по поводу эффективности этого маневра министр обороны Лейрд сомневался в пользе ядерных манипуляций и выразил несогласие с приказом Киссинджера. Генерал Эндрю Гудпастер, командующий объединенными войсками НАТО в Европе, также проявил мало энтузиазма в отношении этих учений и заявил об этом публично.

В конечном счете ядерная карта не принесла никаких дивидендов. Киссинджер ошибочно полагал, что стал бы возможен прорыв по Вьетнаму, когда советский посол Анатолий Добрынин неожиданно попросил о встрече с Никсоном. Руководитель аппарата Никсона Г. Р. Халдеман отмечал в своем дневнике: «Киссинджер развернул разного рода активность по сбору информации по всему миру, стремясь рассорить Советы и Северный Вьетнам, – и она, судя по всему, сработала, потому что Добрынин запросил срочную встречу, которую мы назначили секретно на понедельник. К. полагает, что это хорошая возможность получения большого прорыва, но у него будут свои стадии. …П. (президент) настроен более скептически».[261]

Скептицизм Никсона оказался провидческим. Добрынин не предложил никаких уступок по Вьетнаму на его встрече с Никсоном и Киссинджером 20 октября и не упомянул об американской возросшей военной активности. До сего времени не было ясно, знали ли Добрынин и его кремлевские коллеги о ядерных маневрах и как они их воспринимали.

Четыре года спустя Киссинджер вновь разыграл ядерную карту, на этот раз для того, чтобы отбить охоту у Кремля посылать войска на Ближний Восток и не допустить разгрома израильскими войсками Египетской третьей армии до прекращения огня, которое положило конец войне в октябре 1973 года. На этот раз Киссинджер практически никак не задействовал Никсона, который погряз в уотергейтском скандале, с отставкой вице-президента Спиро Агню из-за получения взятки, как раз во время начала ближневосточной войны. То был опасный момент в шатком положении президента.

Израильтяне были захвачены врасплох во время праздника Йом-Кипур, когда сирийские танковые подразделения прогрохотали через Голанские высоты, а египетские войска одновременно атаковали Синайский полуостров. Израиль понес огромные потери как в живой силе, так и в вооружениях и скоро запросил помощи у Вашингтона в танках, боеприпасах и другом снаряжении. Поскольку Никсон был очень занят, Киссинджер фактически взял на себя политику национальной безопасности.

Когда израильтяне оправились и пошли в наступление, оттесняя сирийские и египетские войска, Вашингтон и Москва сцепились по поводу достижения и обеспечения прекращения огня. Киссинджер был настроен решительно на урегулирование кризиса таким образом, чтобы увеличить американское влияние на Ближнем Востоке и сократить до минимума роль Москвы в регионе на предстоящие годы. Его надежды оказались под угрозой, когда Леонид Брежнев направил послание Белому дому 24 октября, предложив совместное военное вмешательство для обеспечения прекращения огня. Брежнев предупреждал, что он направит советские войска в Египет, если Вашингтон ответит отказом. Угроза Брежнева частично была нацелена на недопущение нападения израильских войск на Египетскую третью армию, которая была отрезана от основных сил на Синае и сильно нуждалась в воде, продовольствии и медицинском обеспечении. Вашингтону меньше всего хотелось бы, чтобы Советы осуществили военное вторжение, оно не только привело бы к курсу на столкновение между Соединенными Штатами и Советским Союзом во время продолжавшейся войны, но давало бы Москве возможность установления долговременного военного присутствия в регионе. Киссинджер приказал американским ядерным силам обуздать Кремль. «Мы были полны решимости оказать сопротивление силой в случае необходимости, если бы советские войска появились на Ближнем Востоке, независимо от повода их прибытия», – вспоминал Киссинджер.[262]

Решение прибегнуть к помощи давления ядерным оружием было принято на встрече высокопоставленных чиновников, занятых в сфере национальной безопасности, которая началась поздно вечером 24 октября и закончилась далеко за полночь. Изначально Киссинджер планировал провести экстренное заседание в Государственном департаменте. К тому времени он был государственным секретарем и советником по национальной безопасности одновременно, но Александр Хейг, сменивший в мае Г. Р. Халдемана на посту руководителя аппарата Белого дома, настоял на проведении встречи в Белом доме, чтобы складывалось впечатление, что и Никсон тоже имеет к этому какое-то отношение. На самом деле, когда проходила встреча, Никсон был наверху в своих жилых апартаментах и, вероятнее всего, спал в это время. «Надо ли будить президента?» – спросил Киссинджер Хейга за несколько минут до 10 часов вечера. Хейг сказал, что не надо. Через полчаса Хейг спросил Киссинджера: «Вы разговаривали с президентом?» Киссинджер ответил: «Нет, я с ним не разговаривал. Он начнет наседать. …Не думаю, что нам стоит его беспокоить».[263]

Сомнения Киссинджера по поводу душевного состояния Никсона, возможно, имели под собой основания. Никсон все еще не отошел от политического взрыва общественного мнения и призывов к импичменту, которые он сам и вызвал всего за несколько дней до этого, когда уволил Арчибальда Кокса, специального обвинителя по уотергейтскому делу. Эллиот Ричардсон, генеральный прокурор, отказался выполнить приказ Никсона и немедленно подал в отставку, как и заместитель генерального прокурора Уильям Ракелшаус. Роберт Борк, заместитель министра юстиции, назначение которого позднее в Верховный суд было отклонено Сенатом, выполнил приказ Никсона. Кровавая баня была скоро названа убийством в субботу вечером.

В середине заседания Совета национальной безопасности группа участников решила поднять уровень готовности с состояния боевой готовности вооруженных сил, или СБГ-IV, до уровня СБГ-III. Это означало, среди прочего, что американские ядерные силы во всем мире должны активизировать свою работу, включая полеты бомбардировщиков с ядерным оружием на борту. Советские системы сбора разведывательной информации обязательно должны были бы обнаружить взрыв активности в работе средств связи. Для подкрепления этого сигнала Государственный департамент чуть свет направил жесткую дипломатическую ноту советскому посольству в Вашингтоне, в которой говорилось о том, что Соединенные Штаты рассматривают брежневское «предложение односторонних действий как дело глубочайшей озабоченности, которое может привести к непредсказуемым последствиям».[264]

Весть о повышении уровня тревоги не заставила долго ждать средства массовой информации; активизация американских военных операций по всему миру была у всех на виду на аэродромах и других военных объектах, включая базы НАТО в Европе. Киссинджер осторожно упомянул о состоянии повышенной боеготовности на пресс-конференции в Государственном департаменте 25 октября. Он отметил, что Вашингтон «выступает против одностороннего введения любой великой державой, особенно ядерной, своих вооруженных сил на Ближний Восток под каким бы то ни было предлогом и прикрытием». Он добавил: «И именно двусмысленность некоторых действий и выявленная активизация связи и определенные меры в плане готовности, которые наблюдались, заставили президента на специальной встрече Совета национальной безопасности, которая состоялась в 3 часа прошлой ночью, принять определенные меры предосторожности со стороны Соединенных Штатов».[265]

На вопрос о том, рекомендовал ли он меры повышения боеготовности или Никсон сам проявил инициативу, Киссинджер сказал: «Я могу сказать, что все высшие советники президента – все члены Совета национальной безопасности – были единодушны в их рекомендациях. Они стали результатом рассмотрений, в которых президент лично участия не принимал. Он присоединился только после того, как они сформулировали свое суждение о том, что принятие соответствующих мер, которые он, по сути, приказал предпринять, отвечает ключевым национальным интересам».

На следующий день Никсон на своей собственной пресс-конференции сказал, что он предпринял действия после «получения нами информации, которая позволила нам понять, что Советский Союз планирует направить значительные силы на Ближний Восток, вооруженные силы». Он явно намекал на послание Брежнева, а также имел в виду сообщения американской разведки о том, что советские вооруженные силы, вероятно, готовятся к отправке на Ближний Восток. «Когда я получил такую информацию, я приказал вскоре после полуночи рано утром в четверг объявить состояние повышенной боевой готовности для всех американских войск по всему миру. Это были меры предосторожности. Цель объявления таких мер повышенной боеготовности – показать Советскому Союзу, что мы не согласимся с какими бы то ни было односторонними действиями с их стороны по направлению вооруженных сил на Ближний Восток».

Несколько отчетов о кризисе приводят к выводу о том, что Никсона не поставили в известность о ядерной тревоге. Стенограмма бесед Киссинджер – Хейг не оставляет практически никаких сомнений в том, что Никсон не был в курсе заседания СНБ и, возможно, спал, когда шло это заседание. Эти разговоры предполагают, что рекомендация перейти к повышенной степени боеготовности не была единогласно принятой, как утверждал Киссинджер. «Вы и я были единственными, кто выступил за нее, – сказал Киссинджер Хейгу на следующий день. – Эти ребята без толку слонялись по разным комнатам».[266]

Разговоры Киссинджера с Хейгом после обеда 25 октября, казалось, показывали, что Никсон не приказывал повысить уровень боеготовности. Излагая подробно, как он отвечал на вопросы на своей пресс-конференции, Киссинджер сказал Хейгу: «Я сказал, что это было объединение советов всех советников – что президент решил поступить таким образом. Я считаю, что сделал благое дело для президента». Хейг ответил: «Даже больше, чем вы думаете». Если бы не было объявлено тревоги, как сказал Киссинджер, «у нас там была бы советская парашютно-десантная дивизия сегодня утром». Хейг согласился. Потом Хейг спросил: «Вы переговорили с боссом?» Киссинджер ответил: «Нет. Я позвоню ему. Давайте не будем распространять это повсюду, иначе это будет выглядеть так, будто мы все сфабриковали».

После пресс-конференции Никсона на следующий день Киссинджер сказал Хейгу: «Сумасшедший ублюдок все перепутал с русскими». Киссинджер был недоволен комментариями Никсона, которые производили впечатление того, что он «подкалывает Брежнева. …С этим парнем так не пройдет. Этот парень там тоже маньяк».

Киссинджер воспринял в штыки мысль о том, что он действовал по своему собственному усмотрению, когда его спросили об этом случае в интервью в 2009 году. «Это не относится к обсуждаемой нами теме, – сказал он. – Все было не совсем так, …многое из того, что якобы происходило, был ли президент в курсе всего или он отдал иные распоряжения. Тогда возникает вопрос: а почему я удержался? Как вы можете сохранить пост советника по национальной безопасности без полного к вам доверия со стороны президента? Это самое главное условие».[267]

Позднее он говорил слушателям в Калифорнии: «Не могу припомнить ни одного случая, чтобы мы предпринимали меры, которые сознательно вели бы к ядерной войне. Было два эпизода, которые часто представляют как ведущие к ядерной боеготовности, что является сущим вздором. …Состояние боевой готовности номер один – это ядерная война, поэтому СБГ-III в основном имеет мало чего общего с ядерным оружием. Мы пошли на такие действия отнюдь не для того, чтобы угрожать ядерным оружием».[268]

Брент Скоукрофт, старший помощник Киссинджера во время октябрьской войны, сказал: «Я не могу честно сказать, будто я знаю, что он (Никсон) одобрил это. Но Ал Хейг, бывший в то время руководителем аппарата Белого дома, постоянно связывался с президентом во время того заседания».[269]

На вопрос, не является ли объявление повышенной боеготовности примером непреднамеренного использования ядерной угрозы, Скоукрофт сказал: «Нет. Нет, нет. Нет. Это был просто способ сказать русским, что мы на этот раз не шутим. Только и всего».

Брежнев отступил, и советские вооруженные силы не были направлены на Ближний Восток. Не ясно, повлияло ли на Кремль повышение ядерной боеготовности. Вероятнее всего, решающим фактором стало решение Израиля отказаться от нападения на Египетскую третью армию. Киссинджер рассматривал шаг с ядерным оружием как продуманное, хорошо рассчитанное применение американской мощи.

«Нас больше всего интересовала работа средств связи после принятия решения о СБГ-III, а не угроза ядерной войны как таковая», – сказал он.[270]

И тем не менее, даже когда Киссинджер размахивал ядерным оружием как видом дипломатии принуждения, он превратил переговоры с Москвой о контроле над вооружениями в главную тему повестки дня администрации Никсона. Переговоры о вооружениях были частью внешнеполитической стратегии, разработанной Никсоном и Киссинджером, в соответствии с которой соединялись в единое целое разные элементы американо-советских отношений. Перспективы соглашений по ядерным вооружениям, например, могли бы дать толчок сотрудничеству с Советским Союзом в прекращении вьетнамской войны. Во всяком случае, теоретически. В то же самое время Никсон и Киссинджер стремились использовать соперничество между Китаем и Советским Союзом для оказания давления на Кремль. Геостратегическая стратегия, которую назвали дипломатией «треугольника», привела к поездке Никсона в Китай в 1972 году.

Переговоры по вооружениям между Вашингтоном и Москвой затрагивали как наступательные, так и оборонительные системы. Переговоры по ограничению стратегических вооружений (ОСВ), первая попытка прекратить рост советских и американских стратегических ядерных арсеналов, начались в ноябре 1969 года. Усилия Линдона Джонсона начать переговоры приказали долго жить в 1968 году, когда советские войска вторглись в Чехословакию для того, чтобы разгромить там демократическое движение.

Никсон и Киссинджер вновь вернулись к этой идее, Киссинджер возглавил американскую делегацию на переговорах. Одним из главных вопросов переговоров был вопрос об ограничении или запрещении размещения на ракетах узлов разделяющихся головных частей. Новые технологии явились одним из важнейших и спорных вопросов, стоящих перед Киссинджером. В конечном счете Никсон и Киссинджер отбросили совет Дрелла и других ученых, поддавшись давлению со стороны Пентагона, настаивавшего на дальнейшем развитии новой системы, ставшей известной как разделяющаяся головная часть индивидуального наведения (РГЧИН). Эта технология усложнила гонку вооружений как раз тогда, когда Киссинджер и Никсон пытались ее замедлить.

Идея обмена единственной боеголовки на полдюжины и более на каждой МБР стала качественно новым развитием. Много боеголовок означало поражение многих целей одновременно, что давало нападающей стране значительные преимущества. Разделяющиеся боеголовки могли даже поражать защищенные ракетно-пусковые установки, с большой вероятностью поражая силу ответного удара страны, на которую напали. А это, в свою очередь, могло подталкивать на нанесение удара первым. При всем при этом РГЧИН угрожали подорвать баланс ядерного устрашения и сделать его нестабильным.

Проблема всплыла вскоре после прихода Никсона и Киссинджера в Белый дом. Научно-исследовательская работа по системам с разделяющимися головными частями стартовала в начале 1960-х годов. К 1969 году Пентагон был готов пойти на установку узлов РГЧИН на ракеты наземного базирования и размещенные на подводных лодках.

В итоге Киссинджер предпочел не выступать против использования систем с разделяющимися головными частями. После нескольких лет изнурительных переговоров по большому количеству других вопросов, связанных с высокими технологиями, Вашингтон и Москва согласились ограничить, но не сократить количество ракет с ядерной боевой частью, подводных лодок и бомбардировщиков, которые они могли иметь, но без установки потолка боеголовок ракет. Обе стороны также согласились ограничить противоракетные системы. Соглашения были закреплены в Москве в 1972 году, когда Никсон и Брежнев подписали Договор ПРО и промежуточное соглашение по стратегическим наступательным вооружениям, известное как ОСВ-1.

Киссинджер вел эти переговоры очень нервно. С благословения Никсона он часто действовал, минуя нормальные каналы государственного департамента, выходя напрямую с высшими советскими официальными лицами. Обсуждения в обход официальных каналов вызывали гнев Джерарда Смита, главы американской делегации, и его коллег. Отсутствие технического опыта у Киссинджера приводило к нескольким приносящим ущерб просчетам, которые должны были распутывать более знающие официальные представители.

Договор ПРО ограничивал создание противоракетных систем двух американских и двух советских городов. Количество вскоре сократилось до одного для каждой стороны. Если бы не было этого соглашения, Москва и Вашингтон, вероятнее всего, втянулись бы в очень дорогостоящую оборонительную гонку вооружений.

В ходе достижения промежуточного соглашения Вашингтон и Москва договорились о продолжении переговоров, надеясь выработать всеобъемлющий долгосрочный договор по ограничению ядерной гонки вооружений. Переговоры по договору ОСВ-2 начались в ноябре 1972 года. Никсон, поглощенный уотергейтским скандалом и процедурой импичмента, был не в состоянии завершить соглашение до своей отставки в августе 1974 года. Но президент Джеральд Форд и Киссинджер, который оставался в должности государственного секретаря и после ухода Никсона, установили сроки для подписания, когда они встретились с Брежневым в советском тихоокеанском портовом городе Владивосток в ноябре 1974 года.

В своем интервью в 2009 году, говоря о своем отношении к ядерному оружию в прошлом, Киссинджер сказал: «Я пытался привнести элемент дифференциации в ядерную стратегию. Во-вторых, я пытался уменьшить зависимость от ядерной стратегии. В-третьих, я хотел использовать тот факт, что и русские, и мы имели такие огромные запасы оружия как средство для использования на переговорах с русскими, чтобы побуждать к сдержанности в ведении международных отношений. И еще больше сдержанности в отношении использования ядерного оружия».[271]

А как он оценивал свои действия?

«В каком-то смысле вопрос возможности привнесения дифференциации – это вопрос американских военных планов, и оказалось практически невозможным его решить ни одной из администраций, с участием совершенно разных людей. Я считаю, что в диалоге с Россией наши действия достигли многих из ставившихся целей. По сдерживанию применения ядерного оружия не было ни одной ситуации, в которую мы были вовлечены, когда у нас были бы планы использования ядерного оружия. Я имею в виду в любых иных ситуациях, за исключением военного плана, общего военного плана, но не в каких-то локальных ситуациях».[272]

Рассматриваемые с точки зрения перспективы XXI века, все эти разработанные Киссинджером договоренности по вопросу о вооружениях выглядят скромными шагами – они устанавливали потолок и замедляли темпы роста американского и советского арсеналов. Они не требовали сокращений. Но в то время любые шаги по уменьшению гонки ядерных вооружений имели большое значение. Джеймс Гудбай, долгие годы руководивший американской делегацией на переговорах о вооружениях, очень метко описывал Договор ОСВ-1: «Первое стратегическое соглашение об ограничении вооружений имело большое значение, потому что оно взламывало лед. Прецедент был установлен для более важных соглашений в будущем. Однако он мало что давал для прекращения ядерной гонки вооружений».[273]

После 20 лет головокружительного роста ядерных вооружений требовалось хоть какое-то сдерживание. Для прокладки более радикального курса понадобится другой президент и другой государственный секретарь – Рональд Рейган и Джордж Шульц.

Глава четырнадцатая

Посвященное лицо попадает в центр власти и пытается пользоваться рычагами изнутри. Посторонний субъект действует со стороны и выражает протест.

Джеймс Бьёркен

К тому времени когда Никсон и Киссинджер въехали в Белый дом, Сид Дрелл прочно устроился в качестве научного советника в Белом доме и хорошо понимал, что его высокая репутация в научном мире страдает из-за вьетнамской войны. Справедлива она или нет, но некоторые из коллег-ученых Дрелла считали, что он жертвует своим добрым именем и советами в помощь ведению крайне непопулярной войны. На Дрелла критика не действовала. Он не считал себя сторонником войны, однако полагал себя обязанным давать правительству откровенные советы по техническим вопросам в области обороны. И таким образом, несмотря на растущий ропот по поводу роли организации «Ясон», Дрелл по-прежнему оставался в должности члена Научно-консультативного комитета при президенте (НККП) при Никсоне и согласился работать неофициальным советником Киссинджера.

Он, естественно, был в курсе того, чем конкретно занимается. Работа Дрелла в научном комитете в администрации Джонсона вывела его на арену политических страстей из-за вьетнамской войны. По мере нарастающей вовлеченности Америки в войну НККП все больше обращал внимание на боевые действия в Юго-Восточной Азии. Ежемесячные двухдневные встречи группы в Вашингтоне в середине и конце 1960-х годов, по-прежнему связанные в основном с широким кругом научных и стратегических ядерных вопросов, зачастую посвящались теме Вьетнама. В марте 1968 года, например, члены комитета были уведомлены о том, что регулярная встреча в конце месяца будет заменена двухдневной сессией по Вьетнаму. Через месяц Дэвид Беклер, ответственный работник Белого дома, который координировал работу комитета, известил его членов о том, что следующее заседание будет посвящено обсуждению доклада специальной группы по Вьетнаму. На протяжении этих лет повестка дня включала темы типа «Использование науки и техники в поддержку операциям во Вьетнаме», «Информация ЦРУ по Вьетнаму» и доклад об эффективности воздушной кампании против Северного Вьетнама. Дрелл согласился быть членом спецгруппы по Вьетнаму, которую возглавлял физик из Беркли Чарльз Таунс, пригласивший Дрелла присоединиться к «Ясонам». Дрелл также основал и возглавил группу экспертов по вопросам боевых действий сухопутных войск НККП и был членом экспертной группы по вопросам военной стратегии.

Ричард Гарвин, также физик и советник правительства, так описывал в служебной записке роль НККП во Вьетнаме в 1969 году: «С самого начала вьетнамской войны Военная группа экспертов НККП была активна в своих двух ипостасях: а) предоставление президенту обоснованного мнения о военных возможностях государства и б) оказание содействия при принятии решений Министерству обороны, бюджетному управлению и др. в поддержании и создании самых дееспособных и эффективных вооруженных сил. Члены и подразделения НККП были тесно вовлечены в обеспечение электронного военного оборудования и приборов для летающих во Вьетнаме самолетов, выдвигали предложения и устанавливали «барьеры» для несанкционированного проникновения, а также занимались изучением средств и возможной эффективности различных аспектов бомбардировок Северного Вьетнама и возможной блокады Северного Вьетнама».[274]

Дрелл сражался с вступающими в противоречие корпоративным духом университета и Белого дома, стараясь преодолеть расширяющуюся между ними пропасть. Он был обеспокоен войной, выступал против беспорядочных бомбардировок Северного Вьетнама, не желая, однако, открыто порвать с правительством и присоединиться к другим ученым в антивоенном движении. Колебания Дрелла, казалось, были вызваны частично убежденностью в том, что его научные рекомендации преимущественно касались вопросов контроля над вооружениями и других долгосрочных дел, не связанных напрямую с войной. У него также была естественная антипатия к идеологическим мотивам и интеллектуально-политическому конформизму, который они зачастую вызывали.

Двойственность позиции Дрелла проявилась в письме, которое он направил в Белый дом в последние дни 1967 года. «Я всегда поражался тому, что по возвращении домой из поездки в Вашингтон события в общем, а вьетнамские новости особенно, проявляются совершенно в иной перспективе, когда я оказываюсь на расстоянии от Белого дома», – писал он советнику Линдона Джонсона по науке Дональду Хорнигу через несколько дней после Рождества.[275]

Дрелл был озабочен жестокими бомбовыми налетами на Северный Вьетнам и отчужденностью многих молодых американцев от своего правительства. Он твердо выступал за прекращение бомбардировок, хотя и не по военным или моральным причинам. Он писал Хорнигу: «Я настаиваю на том, чтобы правительство приняло этот шаг, потому что, не ставя под угрозу наши военные позиции, он может улучшить внутреннюю поддержку и доверие политическим целям и методам правительства, особенно среди жизненно важного молодого поколения». Он добавил, что временная приостановка могла бы подтвердить американские намерения добиться прекращения войны путем переговоров.

Джеймс Бьёркен, ближайший коллега и друг Дрелла, предположил, что Дрелл сделал сознательный выбор во время вьетнамской эры, чтобы, работая изнутри, оказывать влияние на принятие решений, а не заниматься протестами, находясь вдалеке. «Сид относится к числу людей, работающих внутри организации, – сказал Бьёркен. – Совершенно ясно, что Сид очень большой идеалист. Он хочет изменить вещи в лучшую сторону. Посвященное лицо попадает в центр власти и пытается пользоваться рычагами изнутри. Посторонний субъект действует со стороны и выражает протест».[276]

Работа в качестве посвященного лица Белого дома, включая отдельные встречи временами с президентами Джонсоном и Никсоном, превращала этих ученых в объекты антивоенной критики. Некоторые ученые отказались от работы на правительство; другие порвали публично, осудив войну. Дрелл предпочел остаться на службе и выдержал множество нападок за это, особенно когда критики войны узнали об организации «Ясон» и набросились на ее членов за содействие военным усилиям. Самой привлекательной целью было исследование «Ясона» 1966 года и рекомендации относительно строительства электронного барьера или района боевых действий на Тропе Хо Ши Мина с целью обнаружения и помощи в недопущении проникновения боеприпасов и других поставок из Северного Вьетнама в Южный.[277] Об исследовании стало известно, когда «Нью-Йорк таймс» и другие газеты опубликовали Документы Пентагона[278] в 1971 году. Хотя установка барьера была предложена частично как приоритетное направление по сравнению с бомбардировками, ссылки Документов Пентагона на исследования «Ясона» цитировали использование мин и кассетных бомб для недопущения инфильтрации, «красная тряпка» для критиков войны. Организация «Ясон» также изучала потенциальные последствия использования ядерного оружия в Юго-Восточной Азии, еще один вызывавший страсти вопрос.[279]

Позднее Дрелл говорил так: «Многие из тех, кто был связан с электронным барьером, пришли с хорошими намерениями, но увидели: что-то из их вклада технического порядка было использовано таким образом, что вызвало их разочарование. Но этого было не избежать. Законы физики незыблемы. А законы политики меняются. И пеняйте на себя, коль вы связались с дьяволом. Этого следовало ожидать. Это неизбежно. И вы должны быть настороже».[280]

Дрелл попал под антивоенные нападки в Италии в июле 1972 года, когда он пытался прочитать лекцию по физике в Институте Гульельмо Маркони Римского университета. Дрелл отклонил требования протестующих осудить войну и организацию «Ясон», но говорил 10 минут о «Ясоне» и консультировании правительства. Казалось, это удовлетворило протестующих, но когда они вернулись через несколько минут с мегафонами и возобновили свои словесные нападки, он собрал свои бумаги и ушел. Через несколько недель он столкнулся с протестами в Институте научных исследований в Каргезе на Корсике.[281] И вновь Дрелл отказался осудить организацию «Ясон» и войну, но предложил поговорить о «Ясоне» после прочтения первой из цикла запланированных лекций. Согласилась только небольшая группа студентов, что заставило институт отложить лекции. Когда институтские власти на следующий день оказались не в состоянии решить проблему противостояния, они неожиданно завершили на неделю раньше летнюю программу обучения.

Разоблачение вьетнамских исследований в «Ясоне» привело к публикации в декабре 1972 года страстной критики «Наука против народа».[282] Подзаголовок гласил: «История «Ясона» – элитной группы ученой профессуры, которая, будучи научными консультантами Пентагона, разработала самое современное оружие против освободительной борьбы народов: автоматизированные системы вооружений». Имелся в виду электронный барьер, предложенный союзом «Ясон».

Доклад был подготовлен Отделением Беркли организации ученых и инженеров за социально-политические действия. Группу возглавлял Чарльз Шварц, получивший высшее образование в МТИ, физик, который приехал в Стэнфорд по приглашению Дрелла для научной работы в качестве кандидата наук. Позже он перебрался в Беркли. Шварц был знаком с «Ясонами», принимал участие в летних семинарах союза в 1962 году.

«Мы чувствуем, что составляем союз, основанный на общей работе и общем понимании – студенты, преподаватели и исследователи, – говорится в докладе. – Можем ли мы равнодушно смотреть на то, что некоторые члены этого союза – даже некоторые из его руководителей – содействуют военной авантюре, которую многие из нас рассматривают как уголовно наказуемую?» В докладе сквозило презрительное отношение к «Ясонам», имеющим доступ в Вашингтон. «Члены союза «Ясон» являются «посвященными», – говорится в докладе. – У них есть доступ к секретной информации из многих правительственных учреждений, и они ожидают, что их советы будут, по крайней мере, серьезно рассмотрены, если не использованы, высокопоставленными политическими деятелями. Те же, кто критикует политику правительства, не имея преимуществ такого доступа к внутренним секретам, называются «посторонними субъектами».

Когда возникает спор между «посвященными» и «посторонними», всегда используется аргумент в пользу того, что только посвященные знают истинные факты, и поэтому позиции посторонних лиц не следует воспринимать серьезно».

В докладе был особо выделен Дрелл, когда упоминалось его посещение Беркли в октябре 1972 года. Дрелл прочитал лекцию по физике в Национальной радиационной лаборатории имени Э. Лоуренса и согласился обсудить свою работу с правительством после выступления. Чарльз Шварц в агрессивной манере забросал его вопросами о его связях с «Ясонами».

Отчет об их столкновении в студенческой газете «Дейли калифорниен» зафиксировал их перепалку.

Шварц: Я очень обеспокоен ролью науки и ее влиянием на военные действия. Наука помогает ведению войны. Наука помогает продолжению войны. Как ты относишься к соотношению науки и вьетнамской войны? Ты делал что-то для применения электроники на полях сражений?

Дрелл: Организация, на которую я работаю, – «Ясон» – обвиняется во всех грехах. «Ясон» очень засекреченная организация. Я знаю о ней не очень много. Поскольку я бывал в Вашингтоне, я наблюдал за тем, что правительство делает что-то, что мне нравится, и то, что мне не нравится. Критика нужна не только извне, но и изнутри также.

Шварц: Над чем ты конкретно работаешь?

Дрелл: Я не считаю обязанным рассказывать вам об этом. Тем не менее посмотрите в мое дело. Если человек верит своему правительству, он должен что-то делать, как я полагаю.

Шварц: А вот тут, впрочем, есть проблемка: нет никакого досье по тому, что вы там делаете в «Ясоне». Ах, простите, есть всего сотая доля отчета о том, что вы делаете в «Ясоне». Приятно сказать, Сид, что ответственность лежит на президенте, но это не вся правда. Нам надо спросить наших ученых, которые дают советы президенту.

Дрелл: Существует система, по которой все ученые оказываются вовлеченными: некоторые оказываются вовне, а некоторые внутри. Я в числе посвященных, а вы и другие ученые – посторонние.

Шварц: Объясни, почему ты считаешь, что должен помогать Никсону.

Дрелл: Г-н Никсон наш президент, и я сделаю все в пределах разумного, чтобы его поддержать. К примеру, возьмите переговоры о договоре ОСВ.

Шварц: Переговоры о договоре ОСВ не имеют отношения к теме. Когда ты говоришь, что надо «поддержать президента», значит ли это, что ты будешь убивать вьетнамцев.

Дрелл: Ах, Чарли, почему ты не вступил в дискуссию с кем-то другим? Я думал, что это будет серьезная дискуссия.

Вспоминая этот инцидент через несколько десятков лет, Дрелл сказал, что он был в ярости от заголовка в «Дейли калифорниен», который, по его словам, гласил так: «Дрелл поддерживает Никсона». Действительный заголовок был таким: «Физики из «Ясона» поддерживают роль войны».

Когда его спросили в 2009 году, как он примирил свои политические и моральные взгляды со своим научным консультированием по вопросам, связанным с вьетнамской войной, Дрелл сказал: «Я, несомненно, был озабочен Вьетнамом, но я в действительности не был связан с Вьетнамом. Мы там не примеряли все на Вьетнам, поэтому у меня не было проблем морального плана».[283]

Когда его вынудили говорить о том, противоречила ли его связь с секретными проектами и информацией ценностям научного мира, и как он разделял работу на правительство от своей работы в университете, он сказал, что чувствовал себя неловко. Дрелл сказал, что не старался скрывать свою озабоченность по поводу Вьетнама и других проблем, связанных с обороной, но твердо следовал правительственным ограничениям по поводу работы с секретными материалами. «Я обязан был провести такую разграничительную черту, – вспоминал он. – Это было время самоограничения».

Рассуждая о своей роли, Дрелл подчеркивал важность обеспечения того, чтобы руководители правительства имели доступ к разнообразным точкам зрения ученых, когда они рассматривали связанные с обороной дела. Он ссылался на пример с Уинстоном Черчиллем, который опирался на ошибочный совет своего главного советника по науке лорда Червила, переоценившего подрывающий моральный дух потенциал бомбардировок гражданских центров Германии. Ч. П. Сноу, английский физик и писатель, высказывал сожаление по поводу доминирующей роли лорда Червила в своей содержательной книге «Наука и правительство», рассказывающей о роли ученых в правительстве.[284] Дрелл воспроизвел описание Сноу, говоря, что в нем подчеркивается необходимость независимых научных советников.

«Я убедился в том, что сила Соединенных Штатов в терпеливом отношении к таким людям, как я, людям типа Панофского, людям, которые говорят, что мы вносим вклад, но не являемся частью правительства. Мы независимые. …Если правительство не одобрило то, что я делаю, мне должны сказать, чтобы я отправился домой. Но я никогда не чувствовал, будто мне надо скрывать свои взгляды».[285]

Далее он продолжил: «Поэтому для меня тут не было никакого конфликта, я выбрал сам свои проблемы, прежде всего занимаясь разведывательными делами, потом контролем над вооружениями, в чем мне было совершенно ясно, что техническим специалистам есть что привнести, что было бы в жизненно важных интересах национальной безопасности. И я был намерен делать это».

Мерф Голдбергер, друг Дрелла и его коллега по союзу «Ясон», оценивал прошлое с большим сожалением.

«Нам следовало бы сказать г-ну Макнамаре, чтобы он проваливал со своей войной, и чтобы мы не имели никакого к ней отношения, – сказал он. – Но мы этого не сделали. Мы думали, что делаем благое дело. Мы думали, что у нас есть какие-то мысли по поводу того, как снизить накал войны, считали себя очень благородными. А все вышло по-иному, …нам врал советник по национальной безопасности. Все мои друзья, не входившие в систему, были вне себя из-за того, что я был, по их мнению, стукачом. Задним числом я понимаю, что они были правы, лишь потому, что вы принадлежите этой системе, вы не можете на деле быть вполне уверенными в том, что другим якобы нечего вам предложить в качестве доброго совета».[286]

Глава пятнадцатая

Не было такого оружия в воображении человеческого мозга, которое они бы одобрили.

Генри Киссинджер

Сид Дрелл укрепил свой статус посвященного, приняв приглашение присоединиться к небольшой группе ученых, консультирующих Генри Киссинджера по вопросам оборонных технологий.

Существование такой группы не являлось секретом, но действовала она преимущественно в тени, часто имея дело с конфиденциальными вопросами, связанными с безопасностью. Пол Доти, химик-органик из Гарварда, организовавший группу по просьбе Киссинджера, подружился с Киссинджером, когда он был коллегой по факультету, и они работали вместе на семинаре по контролю над вооружениями, организованному Гарвардским университетом и Массачусетским технологическим институтом в начале 1960-х годов. Они оба принимали участие в нескольких конференциях Пагуошского движения, встречах известных ученых, научных работников и общественных деятелей, впервые состоявшихся в 1957 году в Пагуоше, Новая Шотландия, Канада. Их цель состояла в изучении опасности, которую представляет ядерное оружие. Когда Киссинджер открыл свой офис в Западном крыле в Белом доме в 1969 году, он попросил Доти, работавшего над Манхэттенским проектом и обучавшегося позднее в Университете Колумбии вместе с Энрико Ферми и другими известными физиками, сформировать группу ученых для консультирования по техническим аспектам вопросов обороны.

Доти набрал мощную команду: Сид Дрелл, Ричард Гарвин и Пиф Панофски, Джек Руина, инженер-электротехник МТИ, Джордж Ратдженс, политолог и физико-химик МТИ, а также Георгий Богданович Кистяковский, химик из Гарварда и бывший советник по науке Эйзенхауэра. Доти и его коллеги шутливо называли себя «Мафией».

Киссинджер не очень хорошо разбирался в научно-технических делах. Хотя он написал острые эссе и ставшую популярной книгу о ядерной стратегии, он не знал многого из военной техники ядерной эры. В определенный момент поняв, что Киссинджер совершенно не понимал принципов работы радара, Дрелл подготовил ему базовый учебник для начинающих, который читался как пособие для средней школы. Он начинался такими словами: «Радар – это электронный прибор для обнаружения и определения положения объектов, расположенных на расстоянии. Термин «радар» является акронимом, аббревиатурой, образованной из начальных букв фразы на английском языке radio detection and ranging (радиообнаружение и дальнометрия). Радар был изначально изобретен для предупреждения о приближающихся самолетах, но с тех пор трансформировался в многопрофильную сенсорную технику широкого применения».[287]

В связи с тем, что Киссинджер и Никсон расширили американские боевые операции в Юго-Восточной Азии, Кистяковский в срочном порядке вышел из этой группы, за ним последовал Ратдженс. «Джордж ушел довольно скоро, потому что он действительно не мог вынести того, что он расценивал как лицемерие и двойные стандарты со стороны Генри и администрации Никсона, – говорил Р. Гарвин. – Мы много спорили об этом – это нас не касалось, мы там находились только для того, чтобы давать ответы на вопросы, проводить исследования для Генри, в основном касающиеся таких вещей, как РГЧИН и ракетная оборона, а также имели дело с контролем над вооружениями, предоставляя какую-то информацию о технических характеристиках и угрозах».[288]

Гарвин вспоминал, что Киссинджер чувствовал себя неловко в работе с большим устоявшимся Научно-консультативным комитетом при президенте во главе с Ли Дубриджем, бывшим президентом Калифорнийского технологического института (Калтех). На раннем этапе работы в администрации Никсона Киссинджер набросал на полях доклада НККП, который попал в Овальный кабинет: «Нам надо убрать НККП из процесса выработки стратегии».[289] Доклад, подготовленный группой экспертов по вопросам военной стратегии, был составлен Дреллом. «Генри был советником по национальной безопасности, поэтому первое, что он сделал, было попытаться сократить влияние советника президента по науке, – сказал Гарвин. – Он не любил соперничающие центры силы. НККП был непредсказуемым».[290] Доти считал, что Киссинджер был настроен подозрительно по отношению к экспертной организации Дубриджа потому, что у нее был свой собственный доступ к президенту, и потому, что он не знал большинства ее членов. «Мне казалось, ему нужна была какая-то независимая группа», – говорил Доти.[291]

Дрелл описывал причины создания группы Доти в тезисах, которые он подготовил в сентябре 1970 года на встречу с преемником Дубриджа, Эдвардом И. Дэвидом-младшим, инженером-электриком лаборатории Белла.

«Сообщить Дэвиду о том, что создание «Мафии» вызвано нашей озабоченностью по поводу острой необходимости для Киссинджера и СНБ в научных консультациях для переговоров по ОСВ для последующего доклада президенту. Однако научные рекомендации не должны поступать от НИОКР МО или АКВР (Научно-исследовательское и опытно-конструкторское управление при министре обороны и Агентство по контролю над вооружениями и разоружению). Мы убедили Киссинджера в том, что считаем, что ему очень необходима техническая поддержка, и что без независимой консультации, такой, какую должен был бы предоставлять НККП, он будет заложником НИОКР МО. А это, по нашему мнению, было опасно. С учетом этого, неофициальным образом мы превратились в замену НККП из-за плохих отношений между Киссинджером и Дубриджем. Все, что мы говорили, делалось при полной поддержке, с ведома и благословения Ли».[292]

Команда Доти хорошо сработалась. Их рекомендации затрагивали широкое поле деятельности, включая физику, химию, биохимию, ядерное оружие, разведку и военные технологии. Панофски, плодовитый автор, четко замечающий детали, штамповал многие из их документов. Дрелл разбирался во многих технических проблемах, у него были хорошее политическое чутье и способность видеть картину в целом. Все с уважением относились к интеллектуальному блеску Гарвина. «Гарвин был самым умным и самым оригинальным, но совершенно не соображал по поводу ценности той или иной хорошей идеи», – вспоминал Доти.[293] Руина, всегда практичный и прагматичный, помогал устанавливать консенсус по трудным вопросам, а Доти вносил в дискуссии свой многолетний опыт работы в сфере контроля над вооружениями.

Киссинджер твердо придерживался расписания контактов с группой, встречаясь с ней почти ежемесячно, часто в Ситуационной комнате Белого дома. Встречи, как правило, проходили вечерами, когда наступал какой-то просвет в плотном графике Киссинджера и люди могли просочиться в Белый дом с меньшими шансами быть замеченными репортерами и сотрудниками аппарата. Иногда они возвращались рано утром следующего дня для продолжения разговора. Народ догадывался, что Киссинджер, стремившийся заработать доверие Никсона и его ближнего круга, не горел желанием, чтобы его видели, заседающим с группой интеллектуалов из Кембриджского и Калифорнийского университетов. «Мы просто знали, что продолжение нашей работы зависело от того, как долго мы будем оставаться в тени», – говорил Доти.[294]

Гарвина волновали интриги Киссинджера. «Я был категорически против секретности, с какой он и Никсон руководили правительством. Я был шокирован. Однажды я сказал: «Это очень опасно. Если президент, паче чаяния, умрет, люди из Министерства обороны и Государственного департамента неверно истолкуют наши цели. Они просто делают свое дело». И он сказал: «Я бы хотел, чтобы они неверно истолковали то, чем я занимаюсь».[295]

Как бы эта группа ни придерживалась секретности, но однажды утром в начале ноября 1972 года все открылось, когда Киссинджер вошел в комнату в Белом доме, где они собрались, в сопровождении Орианы Фаллачи, итальянской журналистки, и ее операторской команды. Запись Киссинджера с Доти и всей компанией не появилась в Соединенных Штатах, но ее показали в Европе, где некоторые из ученых были хорошо известны и которых многие знали. «Так Генри сам раскрыл существование этой группы», – сказал Гарвин.[296]

Ученые, допущенные к работе с секретными материалами, подготовили десятки подробных документов для Киссинджера. Их исследования затрагивали широкий круг вопросов контроля над вооружениями, включая переговоры об ограничении стратегических вооружений с Москвой, и вопрос о том, следует ли Пентагону пересмотреть его планы ведения ядерной войны. В сопроводительном письме своим коллегам-ученым, которые совместно разрабатывали проект документа по контролю над вооружениями, Руина с легкой иронией писал: «Название прилагаемой песни “Почему бы не дать шанс переговорам ОСВ?”.[297]

Группа Доти давала технические консультации на всех этих фронтах, почти всегда ратуя за установление более высокого уровня контроля над вооружениями. Группа потратила много времени на изучение технологии разделения боеголовок и связанных с этим последствиями. Ученые настаивали на том, чтобы Киссинджер добивался немедленного моратория с Москвой на испытания РГЧИН или запрета на РГЧИН как составной части соглашения о ядерном оружии, по которому Вашингтон вел переговоры с Кремлем. По воспоминаниям Доти, Киссинджер неохотно вникал в технические вопросы, связанные с РГЧИН. В итоге Киссинджер отмахнулся от этой проблемы, и Соединенные Штаты с Советским Союзом вложили большие средства в оснащение своих ракет разделяющимися головными частями. По мнению Гарвина, Киссинджер не был расположен сцепиться с Пентагоном по вопросу о РГЧИН всего лишь через несколько месяцев после того, как он оказал сопротивление усилиям военных расширить противоракетную оборону. Позднее Киссинджер сам высказывал сожаление по поводу своего согласия с РГЧИН. «Оглядываясь в прошлое, я бы сказал, что хотел бы с бо́льшей тщательностью продумать последствия для мира наличия РГЧИН в 1969 и 1970 годах, чем я это делал фактически», – сказал он корреспондентам на вводном брифинге в 1974 году.[298]

В общем и целом Киссинджер, казалось, был безразличен ко многим рекомендациям группы Доти. Когда его спросили много лет спустя об этой группе, Доти сказал, что сильное презрение ее членов к Никсону мешало им справедливо оценивать новые системы вооружений. «Не было такого оружия, которое мог бы вообразить человеческий мозг, чтобы они его одобрили, – говорил он в смущении. – Настроение сильно отличалось от того, которое было на семинарах в Гарварде (по вопросам контроля над вооружениями), на которых мы говорили: тут обычная проблема. У них было мнение – я, может быть, не очень справедлив к ним, – что эта администрация была не той, которую они хотели бы видеть, и что основной подход Никсона, состоявший в объединении проблем воедино и отказе от выделения вопроса о контроле над вооружениями в отдельную проблему, в продолжении усилий по укреплению обороны во время проведения переговоров, ничто из этого им не нравилось. А потом были проблемы типа Камбоджи, так что и им, и нам было не совсем удобно.

Я всегда говорил: тот факт, что мы с чем-то не согласны, не означал, что я не уважал их. Это была выдающаяся группа».[299]

Когда Дреллу передали о замечании Киссинджера по поводу их неукротимой ненависти в отношении новых видов вооружений, он засмеялся: «Это так похоже на него. Таков наш Генри».[300]

Несмотря на различия между Киссинджером и группой Доти, Дрелл оставался на связи с Киссинджером. «Я считал, что он предоставил нам определенную возможность, и это не был просто треп», – говорил Дрелл.

Доступ к Киссинджеру оказался весьма важным по одному из самых значительных решений в области оборонной техники, принятых во время пребывания Никсона на посту президента. Речь шла о разработке нового спутника-шпиона, который мог давать Вашингтону практически моментальные снимки советских военных объектов. В отличие от основанных на пленках громоздких систем, при которых требовалось несколько дней для доставки изображений из космоса на монтажные столы фотодешифровщиков, новая технология могла при помощи электроники передавать снимки на наземные станции буквально через секунды после фотографирования. Использовалась прорывная технология Лаборатории Белла в Нью-Джерси, в которой два ученых создали основу для цифрового изображения, изобретя полупроводниковые приборы. С их помощью световая энергия превращается в электрические заряды, которые можно хранить, точно измерять и превращать в цифровые данные, передаваемые электронным путем.[301] В ЦРУ Бад Уилон понял широкие перспективы применения спутника-шпиона. Он пришел к верному выводу о том, что изобретение Лаборатории Белла, позже ставшее известным как зарядное парное устройство, может быть соединено с усовершенствованными оптическими системами, чтобы получить в итоге электронно-оптический спутник.

У военно-воздушных сил и их благодетелей в Пентагоне были другие планы. Они выступали за развитие усовершенствованного варианта серийного спутника с пленочной основой, получившего кодовое название «ФРОГ[302]».[303] Система ВВС позволяла наземным службам периодически активировать устройство для считывания данных на борту воздушного судна, которое передавало копию фотоснимка на землю. 4 июня 1971 года на встрече с президентом Эдвин Лэнд, говоря от имени Консультативного совета по внешней разведке при президенте, описал «ФРОГ» как «осторожный выбор», который «использует существующее оборудование и технологии». Он сказал, что электронно-оптическая система является «рискованным выбором, таким, который будет представлять собой лишь минимальный технический прогресс». Он настаивал на вмешательстве президента Никсона во внутреннюю борьбу вокруг финансирования той или иной системы.

Никсон сказал, что «внимательно изучит» этот вопрос, но с учетом того, что министр обороны Мелвин Лейрд встал на сторону ВВС, вопрос остался нерешенным. Для того чтобы выйти из тупика, Дрелл и Гарвин отправились к Киссинджеру. «Сид и я тщательно составили сверхсекретное, написанное от руки с кодовым номером письмо, которое было вручено лично Киссинджеру в такой момент, который казался тогда последней возможностью получения положительного решения для электронно-оптической системы», – вспоминал Гарвин. Оба ученых ознакомили Киссинджера с этим вопросом на встрече в Ситуационной комнате. Их доклад был убедителен. 23 сентября 1971 года Киссинджер уведомил Лейрда и других высокопоставленных официальных лиц в том, что Никсон одобрил развитие системы ЦРУ и прекратил финансирование системы ФРОГ.

Новая система спутников, разработанная ЦРУ и компанией «Локхид», дала Соединенным Штатам новый мощный инструмент ведения шпионажа за Советским Союзом из космоса. Официальные лица в Вашингтоне могли рассматривать снимки советских военных комплексов, заводов и других объектов через короткий промежуток времени после пролета спутника над советскими объектами. Первые снимки были переданы Джимми Картеру в день его инаугурации в качестве президента. Эти фотографии показывали принятие им президентской присяги на ступенях Капитолия.

Со временем разногласия по поводу вьетнамской войны подорвали отношения между Киссинджером и группой Доти. Доти, который больше всех дружил с Киссинджером, когда группа была создана в 1969 году, разочаровался в том, как завершался первый срок президентства Никсона в 1972 году. «Мою тесную дружбу с ним на самом деле прервало тогда то, что он фактически продлил войну на четыре года», – сказал Доти. С тех пор Доти и Киссинджер редко общались. «Я видел его в последнее время только один раз, – сказал он в мае 2009 года, сидя в своей кембриджской квартире с видом на реку Чарльз. – Он всегда просил меня останавливаться в Нью-Йорке, если я оказываюсь там транзитом, но я больше не путешествую».[304]

Ни Киссинджер, ни Дрелл даже не предполагали, что они воссоединятся однажды в стремлении освободить мир от ядерного оружия.

Глава шестнадцатая

На этот раз я хочу написать тебе не «открытое» письмо, а самое обычное и поблагодарить тебя от всего сердца.

Андрей Сахаров

Когда президентство Никсона находилось под угрозой краха летом 1974 года, Сид Дрелл отправился в Советский Союз для участия в семинаре, организованном советской Академией наук. Это оказалось поворотным моментом в его карьере. В Москве он встретился и подружился с Андреем Сахаровым, видным советским физиком, создателем ядерного оружия и борцом за права человека. Оба они были естественными союзниками, сошедшимися в их общем интересе к физике и к вопросу об опасности ядерного оружия. Их дружба, поддержанная неослабевающей защитой Дреллом Сахарова в годы его внутренней ссылки с 1980 по 1986 год, укрепила озабоченность Дрелла в связи с ядерным оружием.

Никто из них не был в то время готов призвать к безоговорочному уничтожению ядерного оружия, но оба они полагали, что рост ядерных арсеналов выходит из-под контроля и что позарез нужны новые соглашения по контролю над вооружениями. «Необходимо, – писал Сахаров, – прилагать усилия систематически, хотя и с большой осторожностью, для полного ядерного разоружения, основанного на стратегическом паритете в обычных вооружениях».[305] Когда Дрелл перечитал это заявление 1983 года в 2011 году, он улыбнулся. «Он говорил именно то, что мы говорим сейчас», – сказал он.[306]

Перед поездкой в Москву Дрелл восхищался Сахаровым издалека. Несмотря на то что он был одним из авторов советской водородной бомбы, испытанной впервые в 1953 году, Сахаров не был связан с властью, поскольку ставил под вопрос репрессии в отношении инакомыслящих и писал об опасностях ядерной войны. Дрелл был особенно впечатлен убедительным эссе этого русского под названием «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В этом своем послании Сахаров писал в 1967 году (на Западе статья была опубликована в 1968 году): «Человечество стоит перед угрозой гибели цивилизации и физического уничтожения от бесконтрольного наращивания термоядерных арсеналов и нарастания конфронтации. Устранение этой угрозы имеет безусловный приоритет перед всеми остальными проблемами международных отношений (я много раз об этом писал и считаю необходимым повторить еще раз). Поэтому так важны переговоры о разоружении, дающие проблеск надежды в темном мире самоубийственного ядерного безумия»[307].[308]

По мере обострения своих разногласий с Кремлем Сахаров помог создать Комитет по правам человека в СССР в 1970 году. В 1973 году он опубликовал открытый призыв в поддержку тех, кто критикует Кремль, и за это насильно отправляется в психиатрические больницы. В обществе, в котором даже мягкое инакомыслие пресекается при помощи силы, гневный протест Сахарова можно было приравнять к объявлению войны Кремлю.

Дрелл и Сахаров сразу же понравились друг другу, когда познакомились в Москве. Помимо общего интереса в науке и ядерном оружии, они разделяли страсть к музыке, много читали, очень активно участвовали в жизни вокруг них и были полны решимости, каждый по-своему, поддерживать науку на высоком моральном уровне.

Сахаров пригласил Дрелла к себе домой на семейный ужин.[309] Дрелл никогда не забывал этот благоприятный случай, хотя бы потому, что его визиту предшествовало посещение квартиры Сахарова полицией, как самого последнего примера преследования со стороны властей. Соседи, по сообщению полиции, пожаловались на шумную вечеринку, которую устроил Сахаров накануне вечером. Сахаров рассказал Дреллу, что «шумом» было домашнее оперное пение двух звезд миланского оперного театра «Ла Скала», гастролирующего в Москве, которые неожиданно зашли к нему домой, чтобы выразить свое восхищение. По их словам, самым лучшим способом было спеть – что они и сделали.

Два года спустя Дрелл и Сахаров встретились снова на научной конференции в Тбилиси, грузинской столице. Они разговаривали часами о физике, контроле над вооружениями, правах человека и литературе в ходе нескольких неофициальных обедов, ужинов и чаепитий. В частном дневнике Дрелл отмечал, что Сахаров и его жена Елена Боннэр «считают Фолкнера величайшим американским писателем; «Один день Ивана Денисовича» – это самая лучшая книга Солженицына; «Раковый корпус» – следующая, а его Гулаг [ «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына] важнее всего для истории».[310]

Дрелл согласился провезти кое-какие диссидентские бумаги на Запад и сложил их вместе со своими собственными записями в свой багаж, спрятав, среди прочего, в свои носки. «Мне понадобился почти целый час для того, чтобы найти разные письма и документы, разложенные среди моих других материалов и на мне самом, которые я вывозил, потому что я их так хорошо спрятал», – отмечал он.[311]

Для Дрелла Сахаров был святым – ученый и человек совести и мужества, готовый бросить вызов Кремлю. Однажды он назвал его «великим ученым и красноречивым и смелым оратором, выступающим за права человека, непокорным и твердым человеком небывалого мужества и разумности, деятельный пример борца за свободу и достоинство человеческого духа».[312]

Сахарову была присуждена Нобелевская премия мира в 1975 году, однако Кремль не позволил ему отправиться в Норвегию для ее получения. В 1980 году секретная полиция КГБ выселила его из московской квартиры и отправила в Горький, промышленный город, закрытый для иностранцев, куда он был сослан на следующие шесть лет. Хотя он фактически был под домашним арестом и без телефонной связи, Сахаров сумел передавать письма и материалы в Вашингтон через членов своей семьи и друзей. Дрелл поддержал его дело с большим запалом. В направленном им потоке писем и петиций коллегам-ученым, в Белый дом, Конгресс и в Кремль, в выступлениях на международных конференциях Дрелл стал одним из самых преданных защитников Сахарова. Однажды по какому-то поводу в декабре 1981 года он объявился без приглашения в советском консульстве в Сан-Франциско вместе с Полом Флори, коллегой из Стэнфорда, чтобы вручить заявление в поддержку Сахарова. Его просьбы за воротами были такими настойчивыми, что русские в конце концов пригласили его внутрь на короткую, но безрезультатную беседу.

Сахаров, который несколько раз объявлял изнурительные голодные забастовки в Горьком для того, чтобы выразить протест по поводу его ссылки, с признательностью использовал связь с Дреллом, чтобы обратиться к иностранным ученым и руководителям. В 1983 году он подготовил статью «Опасность термоядерной войны», которая была представлена в виде открытого письма Дреллу и перепечатана в журнале «Форин афферз».[313]

Эти два человека не всегда соглашались по вопросам контроля над вооружениями. В статье в «Форин афферз» Сахаров предлагал одобрить с оговорками американский план строительства ракет MX, рассматривая его как шаг, который в конце концов придаст стимул переговорам по ядерным вооружениям. Дрелл не соглашался, полагая, что новые виды оружия привнесут новый элемент нестабильности в советско-американское ядерное противостояние, поскольку окажутся уязвимыми в случае советского удара.[314] Он сказал Сахарову об этом в письме. Сахаров в Горьком с большим трудом отслеживал кампанию, которую вел Дрелл от его имени в передачах радиостанции «Свободная Европа», преодолевая помехи, чинимые советскими властями. Сахаров был очень признателен за поддержку. В датированном 1 июня 1981 года письме, которое было переправлено на Запад друзьями, он писал:

Дорогой Сидни!

На этот раз я хочу написать тебе не «открытое» письмо, а самое обычное и поблагодарить тебя от всего сердца.

Люся [Елена] и я продолжаем верить, что в том бесконечно далеком мире, в который отправились наши дети и в котором они живут сейчас, есть люди (их совсем немного), не забывшие их или нас, ты один из них. Я ощущаю это почти физически, вижу тебя своим мысленным взором в твоем клетчатом костюме (хотя ты, возможно, одет сейчас совсем по-другому). Мы не знаем, что произойдет, и очень обеспокоены. С того времени как у меня украли портфель, я больше не занимаюсь наукой. У меня нет на это ни сил, ни времени. Так или иначе, но надо как-то восстановить украденное, и у меня складывается такое чувство, что мне надо поторопиться. Пока-пока. Всех благ.

Несмотря на все препоны, оба ученых также продолжали сопоставлять записи по физике. «В Тбилиси ты как-то задал мне оставшийся в памяти вопрос (возможно, то были размышления вслух), почему заряд протона точно равен заряду позитрона», – писал Сахаров в письме, переправленном в конце 1981 года.[315] Сахаров продолжал выяснять этот вопрос в деталях, включая несколько сложных математических уравнений.

Дрелл был сильно взволнован, в декабре 1986 года получив известие о том, что Михаил Горбачев решил освободить Сахарова и разрешить ему вернуться в Москву. Он написал Сахарову в конце месяца: «Довелось услышать чудесную новость о том, что вы сейчас уже вернулись в свою квартиру в Москве и готовы и в состоянии снова возобновить нормальное существование. Это самая лучшая новость за долгое время для многих ваших друзей».[316] Дрелл был рад получить приглашение посетить Москву от советской Академии наук вскоре после освобождения Сахарова и встретился со своим другом в Москве в мае 1987 года. Оба вновь встретились в Стэнфорде в августе 1989 года. К тому времени Сахаров стал самым откровенно высказывающимся членом советского парламента, открыто бросающим вызов Горбачеву и коммунистической партии. Быстрая трансформация Сахарова из диссидента, которому заткнули рот, в политика и глас народа была мощным сигналом перемен, которые Горбачев поощрял в советском обществе. Сахаров умер через несколько месяцев после их стэнфордской встречи.

Дрелл вплоть до сегодняшнего дня вспоминает Сахарова с теплотой и любовью. Когда-нибудь он будет вспоминать строки, которые написал для некролога: «Андрей Сахаров был одним из тех очень редких людей в истории, о которых можно сказать, как сказал Анатоль Франс в надгробной речи на похоронах Эмиля Золя, отмечая его настойчивость и эффективность в стремлении к справедливости в деле Дрейфуса: “Его судьба и его храбрость соединились и наделили его величайшей из судеб. Он был явлением совести человечества”.[317]

Сахаров был также человеком, который указал Дреллу путь к достижению цели ядерного разоружения.

Глава семнадцатая

Я не уверен, пугает ли наша политика тактического ядерного оружия Советы, но она точно до смерти пугает меня самого.

Сэм Нанн

Вскоре после того как в январе 1973 года Сэм Нанн занял свое место в Сенате, он столкнулся с проблемой ядерного оружия, которая ужаснула его. Речь шла о взрывоопасной ситуации с американским ядерным оружием в Европе.

Сенатор Джон Стеннис, сменивший Ричарда Рассела на посту председателя сенатского Комитета по вооруженным силам, был серьезно ранен во время попытки ограбления недалеко от его дома в Вашингтоне в 1973 году. Будучи не в состоянии передвигаться, он отправил Нанна вместо себя в Европу в феврале 1974 года для того, чтобы рассмотреть готовность сил НАТО. Он сказал Нанну, что хотел, чтобы он «фактически стал его ногами и глазами в Европе».[318] Стеннис назначил Фрэнка Салливана, одного из старших сотрудников аппарата комитета, работать с новеньким сенатором. Оба провели сотни часов, готовясь к поездке, – этот уровень предварительной трудоемкой работы стал знаковым для Нанна, где и когда бы он ни занимался важными вопросами.

Во время их двухнедельной поездки Нанн и Салливан были страшно удивлены, узнав, что военные командующие НАТО и США в Западной Европе рассматривали использование ядерного оружия как первоочередное, а не последнее средство. Их мотивировка была очень простой: «Используй его, иначе потеряешь», – как вспоминал потом Нанн.[319]

Если бы в Европе началась война, по расчетам аналитиков в области обороны, она бы началась с массированного нападения танковых дивизий Варшавского пакта на суше через район Фульдский коридор, который находится на границе между Восточной и Западной Германией. Маршрут вторжения дал бы возможность войскам Варшавского пакта быстро оказаться в пределах досягаемости от Франкфурта и нескольких крупных американских военных баз.

Силы НАТО, несмотря на присутствие десятков тысяч американских войск в Западной Германии, оказались бы превзойденными по численности силами противника примерно один к трем. Для того чтобы избежать поражения, у командующих войсками НАТО и США, вероятнее всего, не будет иного выбора, как ответить ядерным оружием. Хотя это может оказаться эффективным средством, оно вызовет разрушительный обмен ядерными ударами или не исключено, что поставит НАТО в невыгодное положение применения ядерного оружия на собственной территории для остановки вторжения.

Военно-политическое равновесие было неустойчивым – чем больше дисбаланс в вооруженных силах, тем больше НАТО нуждалась в ядерном оружии; а чем больше она зависела от ядерного оружия, тем больше был риск ведения такой войны, которая охватила бы всю Европу и, что вполне возможно, привела бы к глобальной ядерному столкновению между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

«Я полагал настоятельным добиться отхода от опоры на применение первыми ядерного оружия на ранних стадиях, – вспоминал Нанн. – Я был и удивлен, и озабочен тем, как сильно наши командиры передней линии фронта зависели от тактического ядерного оружия и… какие ужасные показатели мы имели в плане обычных вооружений и каким ужасным был моральный дух».[320]

Однажды вечером несколько командиров боевых частей встретились с Нанном и Салливаном за кружкой пива и сказали им, что они, вероятнее всего, будут просить одобрения Вашингтона на применение ядерного оружия, как только начнется сражение. Нанн сказал: «Их теоретические выкладки состояли в следующем – и об этом никогда не писали, а люди в Вашингтоне этого даже не осознавали, – что любому президенту понадобится четыре-пять дней на то, чтобы дать им полномочия применить тактическое ядерное оружие. Посему они собираются просить полномочий в начале возникновения любого рода конфликта, даже если он был непреднамеренным. И это было предупреждением для меня. Я сказал Фрэнку, когда мы возвращались домой: «…Я не уверен, пугает ли наша политика тактического ядерного оружия Советы, но она точно до смерти пугает меня самого».

Если войска НАТО не применят тактическое ядерное оружие в первые часы боя, они, вероятнее всего, отступят дальше на запад со своим вооружением, подготавливая почву для такой же степени неприятного сценария – обстрела ядерным оружием целей в Западной Германии. Нанн сравнил это с установившейся практикой братьев Макс, которую он наблюдал. «Граучо держал пистолет вплотную к себе – он стоял у окна, а бандиты подходили к нему, и он сказал: «Сделаете еще один шаг, и я нажму на курок». Он держал пистолет прижатым к своей голове».[321]

Даже планы относительно семей американских военнослужащих в период войны беспокоили Нанна. Он говорил: «Мы не собирались что-то предпринимать для эвакуации членов семей. Такая вот штуковина. …Ничего меня так не поразило, как понимание того, что женщины и дети не могут быть вывезены оттуда и что они окажутся прямо в эпицентре сражения, а солдаты, которые, как предполагалось, должны сражаться, будут волноваться за судьбы своих семей».[322]

Нанн был также потрясен тем, как плохо охраняются ядерные вооружения НАТО. «Одной из последних наших остановок было хранилище тактического ядерного оружия, – вспоминал он. – Когда я собирался уезжать, состоялся брифинг у местных генералов, и они шли со мной, я поздоровался за руку с одним сержантом, собираясь уходить, и почувствовал скомканную записку, которую он вложил мне в руку. Я просмотрел ее, пока находился еще в том месте. В ней было написано: «Сенатор Нанн, все это – в. с. – последнее я понял, как «вранье собачье». Помимо этого, он сказал: «Если вы захотите встретиться со мной и моими сослуживцами после того, как освободитесь от ваших сопровождающих, я расскажу вам, что происходит на самом деле».[323]

Нанн и Салливан освободились от своего сопровождения в конце того дня. Военнослужащие предупредили их, что ядерное оружие, хранящееся на базе, так плохо охраняется, что достаточно небольшой группы террористов, чтобы проникнуть на базу и выкрасть его. Солдаты также рассказали о распростанении пристрастия к наркотикам среди охранников ядерного оружия. «Дело было после Вьетнама, – сказал Нанн. – Имело место сильное падение морального духа среди военных. Поэтому среди охранявших ядерное оружие были люди, подсевшие на наркотики».

«Это произвело на меня страшное впечатление», – сказал Нанн. По возвращении в Вашингтон он направился прямиком к министру обороны Джеймсу Шлезингеру. «Джим воспринял это очень серьезно, – вспоминал Нанн. – Министерство обороны предприняло много шагов по исправлению положения. У нас не было хорошей электроники на ограждении. У нас не было хорошего ограждения по всему периметру вокруг базы. У нас не были разработаны меры спасения на случай чрезвычайных обстоятельств. Мы могли отразить нападение трех-четырех террористов. Но не смогли бы отбить нападение 10–20 человек. У охранников не было необходимого обмундирования для патрулирования по периметру забора в зимнее время. Это был непорядок».[324]

Поездка убедила Нанна в том, что НАТО нужно было укреплять свои обычные вооружения. «Мы так благодушествовали и очень зависели от ядерного оружия. Мы фактически были готовы взорвать весь мир».

Нанн подготовил несекретный отчет о поездке для сенатского комитета, который был опубликован в начале апреля. «Ядерный порог в Европе очень низок, – сообщал Нанн. – Существует значительная опасность того, что тактическое ядерное оружие может быть использовано в самом начале возникновения войны, ведя к возможному и вероятному ее превращению в стратегическую ядерную войну. Наш план по использованию тактических ядерных вооружений, «как только возникнет такая необходимость», сильно заострен на этом, а на условие «как можно позже» вообще не делают никакого акцента. Я считаю, что больше внимания надо уделять последнему».[325]

Он предупредил, что некоторые западногерманские руководители видят в присутствии американских обычных войск в своей стране «большой колокол», который зазвенит в первые часы вторжения по суше, что заставит американских командиров прибегнуть к использованию ядерного оружия по границе с Восточной Германией. Тем самым будет сделана попытка не допустить превращения западногерманских городов и индустриальных центров в «ядерную пустыню или место сражения обычными видами вооружений.

Некоторые военные командиры, по всей вероятности, имеют тенденцию преувеличивать угрозу и хотят поскорее просить разрешения на использование ядерного оружия, потому что они боятся, что политические решения по применению ядерного оружия потребуют много времени, в течение которого все обычные вооружения будут уничтожены».

Отчет дал Нанну впервые почувствовать вкус общенационального интереса к его персоне по вопросам обороны. Он сразу же утвердился как эксперт по вопросам НАТО, а его коллеги-сенаторы отметили, что Сэм Нанн намерен стать значительной силой в военных делах, что явилось важным шагом на пути принятия на себя мощной роли, которую играл Ричард Рассел в Сенате, а его дядя Карл – в палате представителей.

После составления отчета Нанн выдвинул законодательные инициативы, касающиеся НАТО, которые сильно повлияли на общее состояние войск НАТО и стратегию альянса в деле использования ядерных вооружений. В соответствии с первым предложением усиливалась группировка американских войск в Европе за счет сокращения вспомогательных сил на континенте и превращения их в боевые подразделения, которые стали известны как «бригады Нанна». Второе предложение рекомендовало Пентагону осуществить проверку тактического ядерного оружия в Европе – планы его применения, места его использования, вопросы безопасности его хранения и т. п. Законодательные инициативы вели к пересмотру политики США и НАТО в отношении управления и потенциального использования этого вооружения. Третья инициатива требовала от НАТО улучшить планирование боевого взаимодействия сил США и альянса.

Вопрос о НАТО был одним из многих вопросов, которыми занимался Нанн после прихода в Сенат.[326] Вьетнамская война была тем, чем занималась вся страна, и он посвятил большую часть времени тому, чтобы этот конфликт быстрее закончился. Это быстро привлекло внимание Генри Киссинджера к новому сенатору, который помогал Ричарду Никсону вести войну и мирные переговоры с Северным Вьетнамом с целью ее прекращения.

Нанн отправился во Вьетнам в январе 1975 года – через полгода после того, как Никсон ушел в отставку, а Джеральд Форд стал президентом, – оценить ход войны и то количество денег, которое Конгресс должен ассигновать на ее ведение. Пока Нанн находился во Вьетнаме, Киссинджер созвал своих старших помощников в Ситуационной комнате Белого дома для того, чтобы обсудить вопросы финансирования войны. Он сообщил, что Форд хочет «добиться перелома в ситуации» и «сделать максимум возможного, чтобы восстановить положение в Южном Вьетнаме и Камбодже». Когда заместитель министра обороны Уильям Клементс сообщил собравшимся, что Нанн находится в Южном Вьетнаме, Киссинджер сказал: «Я не знаю, хорошо это или плохо». Клементс, техасский нефтяник, заверил Киссинджера: «В общем-то, как я полагаю, это хорошо. Он вполне приличный парень». Киссинджер ответил: «Да, Нанн – хороший человек».[327]

Не очень-то довольный вмешательством Конгресса в дела во Вьетнаме, Киссинджер пожаловался Клементсу и другим официальным лицам, что сокращение бюджета в 1974 году «привело к ухудшению ситуации и что это, черт подери, их ошибка». Для того чтобы преодолеть сопротивление Конгресса в связи с просьбой о дополнительном финансировании, Киссинджер потребовал от своих коллег идти в наступление. Он сказал им: «Вы должны ясно дать понять Конгрессу, что они должны взять на себя полную ответственность за то, что 50 тысяч человек погибли напрасно. Такое они понимают».

Позднее во время обсуждения он сказал: «Они не собираются давать нам деньги, если мы будем вести себя как кучка пацифистов».

После своей трехнедельной поездки Нанн подготовил доклад для сенатского Комитета по делам вооруженных сил по вопросу об американской помощи Южному Вьетнаму. В нем война была представлена как «серия неправильных решений, военно-политических ошибок и трагедия».[328]

Нанн рекомендовал, среди прочего, чтобы Соединенные Штаты сократили военную и экономическую помощь Южному Вьетнаму до уровня, который Северный Вьетнам, по всей вероятности, получал от Советского Союза и Китая, и чтобы Вашингтон не передавал вновь американские войска Южному Вьетнаму. К 1975 году южновьетнамские военные сами занимались боевыми операциями. Он отмечал, что, если его рекомендации будут приняты, «наша страна должна будет смириться с возможным падением режима в Южном Вьетнаме и отказаться от повторного вступления в войну». При наличии разумного уровня помощи, по словам Нанна, «Южный Вьетнам не находится в состоянии немедленной опасности захвата его крупных населенных пунктов или уничтожения его населения и имеет некоторые шансы на экономическое развитие».[329] Северовьетнамские войска захватили Сайгон меньше чем через три месяца после этого.

Нанн вернулся в Европу в ноябре 1976 года, чтобы еще раз осмотреть войска НАТО, его сопровождал в этой поездке сенатор-республиканец Дьюи Бартлетт, сенатор из Оклахомы. В центре внимания на сей раз был растущий дисбаланс в обычных вооружениях между НАТО и Варшавским пактом. Нанн и Бартлетт подготовили отчет о своей поездке в конце января 1977 года. «Главным тезисом этого отчета, – сказали два сенатора, – является тот факт, что Советский Союз и его восточноевропейские союзники быстро движутся в направлении достижения решающего военного превосходства в обычных вооружениях над НАТО. Эта тенденция является результатом неспособности НАТО на тот момент совершенствовать и поддерживать на должном уровне обычные вооруженные силы в ответ на наращивание вооруженных сил и модернизацию обычных вооружений Варшавским договором».[330]

Время было очень удачным. Неделей ранее Джимми Картер сменил Джеральда Форда на посту президента. Его новый министр обороны Гарольд Браун выбрал Билла Перри на роль руководителя инженерно-исследовательских программ Пентагона. Нанн и Перри вскоре стали работать вместе над модернизацией сил США и НАТО.

Избрание Картера также привело к концу доминирования Генри Киссинджера в деле формирования американской внешней и оборонной политики, но не привело к тому, чтобы он замолчал. Более того, даже подвергнувшись сильной критике за вьетнамскую войну и имея неблагоприятные оценки своей роли в администрации Никсона, Киссинджер оставался на виду, высказывал свои суждения и оставался влиятельным. Он открыл успешную консультационную фирму в Нью-Йорке, зарабатывая на своей славе и уникальном доступе к иностранным руководителям, выпустил две внушительные книги о своей работе в администрациях Никсона и Форда. Он также запустил обзорную колонку в масштабах страны, рупор, который активно использовался для критики внешней политики Джимми Картера, а позднее неожиданно повернулся против однопартийца, республиканского государственного секретаря Джорджа Шульца.

Глава восемнадцатая

Нам надо самым эффективным способом использовать высококлассную технологию в Соединенных Штатах и более мощную промышленную базу, которые у нас имеются.

Билл Перри

Билл Перри был закономерным кандидатом на руководство инженерно-исследовательской работой Пентагона для Джимми Картера и Гарольда Брауна, которым были знакомы мировые достижения науки и инженерного дела. Картер изучал ядерное инженерное дело в Военно-морской академии США до того, как заняться семейным бизнесом по выращиванию арахиса в Джорджии и выдвижения своей кандидатуры. Браун, физик, бывший директор Национальной радиационной лаборатории имени Лоуренса в Ливерморе, штат Калифорния, и бывший президент Калифорнийского технологического института, был первым ученым, ставшим министром обороны. Он сам возглавлял инженерно-исследовательскую работу в Пентагоне с 1961 по 1965 год, когда министром обороны был Роберт Макнамара.

Браун и Перри встречались во время работы администрации Кеннеди, но с того времени общались не очень много. Юджин Фубини, инженер-электротехник, работавший вплотную с Брауном в Пентагоне и известный как динамо-машина научно-исследовательской работы, убедил Брауна принять на работу Перри.

Казалось, что эта должность предназначена именно для Перри. Он мог бы распоряжаться миллиардами долларов в расходах Пентагона и создавать новое поколение высокотехнологичного оружия. К удивлению и разочарованию Брауна, Перри отказался. Ли Перри вспоминала: «Ему позвонил Гарольд Браун. Я была в саду, подрезала розы. У нас чудесное хозяйство в Лос-Алтосе, и он сказал: «Мне только что звонил Гарольд Браун и объяснил, в чем дело». Но он ответил: «Я склонен сказать нет». Что он и сделал. А я сказала, что меня это устраивает. Я имею в виду, что его компания работает. Мы были счастливы тем, чем занимались. А компания была очень успешной и действительно увлекала его».[331]

Но звонки продолжались. Фубини, разочарованный отказом Перри, сказал ему, что это ошибочное решение, и попросил прилететь в Вашингтон для того, чтобы все обсудить на месте. Когда они встретились, Перри изложил свои соображения о причинах того, почему он остается в ЛЭОН. Фубини сказал ему: «Взвесь все с этой работой, что она будет значить для тебя. …Это все равно что быть главным оборонным технологом и инженером-конструктором всего оборонного сообщества всей страны. Вся технология и все талантливые ученые мира будут тебе доступны, и у тебя будут полномочия составлять планы их работы».[332]

К тому времени Браун уже предлагал эту работу другим кандидатам, но безуспешно. «Я сказал, что уже общался с пятью или шестью специалистами. Думаю, надо еще раз обратиться к Перри и попытаться убедить его. …Я сказал ему, что он не имеет ни малейшего представления о том, к чему все это приведет, и я могу заверить его в том, что он не пожалеет о принятии этой должности. Такая вот сложилась история вокруг этого, и он был у меня шестым кандидатом по счету, но все-таки он был первым».[333] Перри принял этот пост.

Как и Сэм Нанн, Перри был обеспокоен появлением мощных вооруженных сил Советского Союза и Варшавского договора, особенно в Восточной Европе. «Это случилось, вероятно, на самом пике холодной войны с учетом нашей озабоченности тем, что русские, по всей видимости, достигают военного превосходства», – говорил Перри в 2008 году. По оценкам Пентагона, Советский Союз достиг явного численного превосходства в обычных вооружениях. «Все, что было в 50-е и 60-е годы, говорили мы, не имеет значения, у нас существенное ядерное превосходство, – вспоминал Перри. – Примерно к середине 1970-х годов это уже не было таким очевидным, и, по многим оценкам, русские приближались к нам или, может быть, уже сравнялись с нами по ядерному вооружению. Некоторые утверждали, что они даже обошли нас».[334]

Перри пришел на эту работу, видя перед собой две главные цели: поддержание ядерного паритета и разрушение советского преимущества по обычным вооружениям за счет превосходящей американской технологии. Он считал эти две цели существенными в плане достижения более великой задачи: недопущения ядерной войны.

Ядерный паритет, включая системы наступательных вооружений, подобные подводным лодкам с ракетами на борту, которые не могли подвергнуться внезапному удару, не давали бы Кремлю возможности нанесения ядерного удара против Соединенных Штатов. А наличие сильных обычных вооруженных сил в Европе не давало бы возможности советским руководителям помышлять о том, что у них есть достаточное преимущество, позволяющее им вторгнуться в Западную Германию, то есть совершить нападение, которое могло бы быстро перерасти в ядерный конфликт.

Единственный нестандартный способ превзойти преимущество Варшавского пакта в численности вооруженных сил и огневой мощи обычных вооружений заключался в создании совершенно новых поколений умного неядерного оружия и разведывательных систем. По сути, если вы не можете превзойти их по огневой мощи, надо перехитрить их.

«У нас не было каких-то серьезных размышлений по поводу стремления сравняться с ними по численности, – вспоминал Перри в 2008 году. – Стоимость таких расходов просто не позволяла нам этого, не говоря уже о том, где вы возьмете столько военнослужащих, чтобы укомплектовать составом все это оборудование. Поэтому задача состояла в том, чтобы постараться найти способ нейтрализации их численного преимущества качественным превосходством».

Перри кратко упомянул эту концепцию во время его назначения в Сенате в марте 1977 года. «Я полагаю, что это опасное время для страны, – сказал он на заседании сенатского Комитета по делам вооруженных сил. – Советский Союз бросил нам вызов, проводя, как я представляю себе, беспрецедентное наращивание военных возможностей». По предположению Перри, ответ Америки должен состоять из «умного применения технологии и, в частности, технологии компьютеров и электронных систем».[335]

Сэм Нанн был в то время членом комитета. Перри вспоминал: «Я до сих пор помню, что мне было не по себе от его вопросов на слушаниях во время моего утверждения. И я подумал: какой умница. Он действительно знал, о чем говорит».[336]

Перри вернулся к теме умного оружия позднее, в 1977 году, когда Браун повысил Перри в должности, а это повышение привело его вновь в Комитет по делам вооруженных сил для утверждения на новом посту. На этот раз, проработав идею с Брауном и другими официальными лицами из Пентагона, он был более точен в постановке своих целей.

Он сообщил членам комитета следующее: «Мы должны как можно эффективнее использовать более совершенные технологии, имеющиеся у Соединенных Штатов, и более мощную индустриальную базу, которая у нас имеется. Для того чтобы получить преимущества превосходящей технологии, мы в Министерстве обороны стоим перед проблемой обретения новых технологий и внедрения их из лабораторий в боевую практику».[337]

Он назвал три специфические области: разведка, интеллектуальное оружие и более совершенная военная техника.

Браун назвал этот подход «ответной стратегией».[338] Годы спустя, описывая его, Перри сказал, что цель «заключалась в том, чтобы сбалансировать советское численное преимущество в обычных вооружениях повышением уровня американских тактических сил путем внедрения современной технологии с особым упором на информационные технологии». Три главных компонента состояли в «более совершенных приборах обнаружения, которые позволяли бы американским войскам обнаруживать и определять цели на поле боя», «оружие точного наведения, которое может уничтожать такие цели одним-единственным ударом» и «технологии радиолокационно-неконтрастных покрытий «стелс» для защиты американских самолетов от советских систем ПВО».

Пентагон занимался интеллектуальным оружием на протяжении многих лет, но без большого успеха. «История создания таких систем достаточно длительна, – вспоминал Браун. – Я был в Пентагоне с 1961 по 1968 год. И начинал с идеи о точных видах оружия еще в начале 1960-х годов, разработки которых велись фактически до конца 1970-х, да и после понадобилось время на то, чтобы такая техника пришла на вооружение и была поистине эффективна».[339]

План Брауна – Перри, активно поддержанный Джимми Картером, стал логическим продолжением аналитического подхода Перри в работе ЛЭОН и ЛЭМС – разработка концептуальных прорывов, затем производство технологически передового оборудования для достижения дерзновенных целей. Эти два человека поставили указанные цели во главу угла их пребывания в Пентагоне, хотя технологические разработки проводились в тайне, не публиковались и не афишировались.

Для Перри программа создания самолета-невидимки «стелс» стала основной; для ее реализации он применил свои качества, которые помогли ему стать хорошим инженером и успешным бизнесменом. Браун, объясняя успехи Перри, говорил, что он «внимателен, имеет аналитические способности, сдержанный, но настроен решительно. У него все запрограммировано».[340]

По предложению Джина Фубини Перри пригласил Пола Камински, весьма уважаемого молодого офицера ВВС, обучавшегося в Университете национальной обороны в Вашингтоне, стать его специальным помощником и дал ему широкие полномочия в деле проверки реальных возможностей проектирования и постройки не наблюдаемого РЛС самолета. Для того чтобы связь была как можно проще, Перри определил Камински в соседний кабинет, находящийся в Кольце «Е» здания Пентагона, выходящем на Потомак. Гарольд Браун использовал небольшой служебный кабинет как личное убежище, где он мог читать и писать, когда возглавлял инженерно-исследовательскую работу.

Камински так вспоминал изначальный подход Перри к проекту «стелс»: «У него были какие-то ранние заготовки, которые казались ему интересными. Он считал, что из этого могло бы что-то да получиться. …Одно из особых поручений, которое он дал мне однажды, состояло в следующем: «Эй, выйди и посмотри на это. Считаешь ли ты на практике в своей области, что сможешь на самом деле сделать так, чтобы оно работало и самолеты летали?» …Я две или три недели смотрел на некоторые из этих вещей, а когда мы возвращались, то садились, задрав ноги на стол, и говорили. И тогда он все соединял в одно целое. Именно таким образом он пришел к выводу, что мы можем сделать этот большой прорыв».[341]

Проектировщики самолета давно мечтали о создании аппарата, способного уходить от радаров или, говоря техническим языком, это должен быть самолет, минимально видимый радиолокационным поперечником на эффективной поверхности рассеивания (ЭПР). Сама идея была потрясающей. Самолет-невидимка делал традиционную систему противовоздушной обороны устаревшей, давая возможность пилотам свободного полета в небесах. Не очень многие технологии могли сделать так много для изменения военных правил и норм, чем самолеты-истребители и бомбардировщики, которые противник не может обнаружить. Но цель оказалась трудно достижимой из-за того, что многие усилия разработчиков входили в противоречие с теоретическими и практическими проблемами. Самолеты с планируемыми характеристиками и использующие материалы для противорадиационных покрытий и имеющие эффективную отражающую поверхность, к примеру, оказывались слишком тяжелыми, слишком медленными, слишком неэффективными или просто не имели требуемых аэродинамических характеристик. Возникавшие препятствия вели к поиску иных решений, подобно самолетам «У-2», которые подавили советскую ПВО на четыре года своими полетами на высоте 2,3 км, за пределами досягаемости русских ракет «земля – воздух», и самолеты «SR-71», которые могли летать со скоростью, в три раза превышающей скорость звука, на высоте 3,1 км. И тот и другой были самолетами-разведчиками, а не боевыми самолетами.[342]

Заветная цель в духе Святого Грааля заключалась в боевом самолете, практически невидимом для РЛС, – в создании военного самолета, который радиолокационная система по ошибке примет за птицу в полете. Перри и Камински вскоре после того, как приступили к работе, обнаружили, что Управление перспективных исследовательских проектов Минобороны США (УПИП МО), исследовательское подразделение Пентагона с далеко идущими планами, изучало возможности «невидимых» технологий, некоторые из которых выглядели многообещающими. «Завод Сканк», передовое авиационное предприятие компании «Локхид» в Бёрбэнке, штат Калифорния, внес предложение смоделировать на компьютере, насколько будут видимы для радаров конструкторские особенности различных проектов самолетов. Это было не так-то легко сделать в первые годы компьютерной эры. Новая компьютерная программа основывалась частично на работе русского ученого, которая была опубликована в Советском Союзе в несекретном техническом журнале в 1962 году, но не переводилась на английский язык вплоть до 1971 года.[343] Инженеры «Завода Сканк» предположили, что комбинация плоских и угловых поверхностей могла бы отклонять сигналы радара лучше, чем обычная обтекаемая поверхность. Бен Рич, возглавлявший «Завод Сканк» в то время, описал предложенный проект самолета как «алмаз, у которого сняли фаску с четырех сторон, создав, по сути, четыре треугольника».[344] Это выглядело как острие индейской стрелы видом сверху.

Перри полагал, что проект компании «Локхид» под кодовым названием «Хэв Блю» был довольно обнадеживающим для того, чтобы самолеты-невидимки стали приоритетной целью Пентагона и пошли по ускоренной программе реализации Министерства обороны.[345] Он хотел получить боевой летательный аппарат – истребитель «F-117» – через три-четыре года. Он также дал старт работам над бомбардировщиком-невидимкой «В-2». Этот контракт был выдан корпорации «Нортроп» администрацией Рейгана в 1981 году.

Известный своим эксцентричным юмором, Перри однажды вплыл на заседание по вопросу о «стелс» с пустой подставкой модели самолета и объявил: «А вот и бомбардировщик-невидимка».[346]

Без поддержки Сэма Нанна ВВС могли бы остаться всего лишь с символическим парком из нескольких новых самолетов. Он случайно узнал о программе разработки во время поездки в 1977 году в Джорджию, когда член правления компании «Локхид» упомянул о сверхсекретном проекте. Позже его официально проинформировали об этом во время визита в оборонный аналитический центр научно-исследовательской корпорации РЭНД в Санта-Монике, штат Калифорния, созданный военно-воздушными силами в 1948 году. Будучи членом сенатского Комитета по делам вооруженных сил, Нанн совершал ежегодный январский визит в РЭНД для того, чтобы ознакомиться с последними веяниями в области оборонной политики и технологии и провести несколько часов на калифорнийском солнышке за игрой в гольф с Доном Райсом, президентом корпорации РЭНД. Во время одного из таких визитов в конце 1970-х годов Бен Рич поймал Нанна и отвез его на завод компании «Локхид», чтобы рассказать ему о планах по разработке «стелсов». Проект так тщательно охранялся, что сенатскому помощнику, сопровождавшему Нанна в РЭНД, не было дано разрешение на поездку вместе с ним на завод «Локхид».

Нанну понравилось то, что он увидел, и он возвращался в Калифорнию несколько раз в последующие годы, чтобы следить за продвижением проекта; во время одной поездки состоялось посещение вместе с Полом Камински очень закрытого аэродрома в Неваде, где он мог видеть эти самолеты в действии. Он стал энергичным сторонником данной программы.

Несмотря на очевидные преимущества самолетов-невидимок, военно-воздушные силы занимали двойственную позицию относительно закупки большой партии как истребителей «F-117», так и бомбардировщиков «В-2».[347] В связи с сокращением финансирования этих самолетов ВВС во время фазы их производства в 1980-е годы Нанн настаивал на том, чтобы бюджет ВВС включал расходы на производство 54 истребителей и 21 бомбардировщика.

В дополнение к программе «стелс» Перри полагал настоятельным предоставление военному командованию на земле более полных разведывательных данных о ситуации на фронтах, которыми они командовали. Прежние администрации разработали бортовые радиолокационные системы, которые давали вооруженным силам США и их союзников детальную картину аэрофотосъемок в небе на сотни километров вокруг мобильной РЛС.[348] Это намного усилило управление боевыми действиями авиации и ударами с воздуха. Перри хотел, чтобы сухопутным командирам были предоставлены аналогичные системы, которые показывали бы им расположение и передвижение всех сухопутных войск на поле боя, или, выражаясь военным языком, детальное оперативное построение боевого состава.

«Это было круто, – вспоминал он. – Вы смотрите на обстановку на суше, представляющей собой загроможденную среду. Поэтому нужно разработать такой радар, который способен выбирать такую маленькую цель, как, например, монетка в фоновом шумовом окружении. Это была очень трудная техническая проблема».[349] Программа привела к разработке Единой радарной системы наблюдения и захвата (ЕРСНЗ), радиолокационной системы воздушной разведки наземных целей и управления нанесением ударов с воздуха.

Запущенное Перри в разработку оборудование в настоящее время очень хорошо известно. Невидимый клиновидный истребитель «F-117» в виде управляемой ракеты и бомбардировщик «В-2», который скорее выглядит как бумеранг, чем как обычный самолет, изменили правила авиации, дав самолетам Соединенных Штатов невидимость для обычных радаров. Вооружения точного наведения типа бомб с лазерным управлением позволили осуществлять точечное попадание в цель. А сеть расположенных в воздухе систем обнаружения дали американским командирам моментальную детальную картину поля боя, а также расположения войск, оружия и сооружений на нем.

Работая в Пентагоне, Перри спас важный оборонный проект, который собирались сбросить в мусорный бак, – базирующаяся в космосе технология глобальной навигации, известная как Глобальная система навигации и определения местонахождения, или Джи-пи-эс. Несмотря даже на то что система обещала огромные преимущества в навигации за счет использования спутников при определении точного нахождения мест и объектов на Земле, сторонники сокращения бюджета Пентагона секвестировали проект на ранней стадии его развития. Перри убедил Гарольда Брауна в необходимости его восстановления в прежних размерах после того, как он сам стал свидетелем демонстрации точности работы системы. Технология Джи-пи-эс оказалась важной для развития высокотехнологичных систем вооружений и широко используется сегодня повсюду – от боевых операций до коммерческих навигационных приборов и аппаратов мобильных телефонов, которые указывают пользователям направление их движения.

Перри также проявил инициативу в исследовании непилотируемых летательных аппаратов. Работа привела к разработке беспилотных самолетов, которые ныне барражируют небо над северо-западным Пакистаном, выискивая и иногда обстреливая ракетами типа «Хеллфайер» (работают по принципу «выстрелил и забыл») террористов «Аль-Каиды», прячущихся в горных районах. Беспилотники также применяются для выслеживания террористов в Йемене и других местах, а также в Азии и Африке. В отличие от обычных летательных аппаратов вооруженные ракетами беспилотники могут летать незамеченными по замкнутой траектории над объектом в течение нескольких часов. Одна из модификаций беспилотников, «Глобальный ястреб», на котором не установлены ракеты, может оставаться в воздухе в течение нескольких дней, передавая беспрерывный поток разведывательной информации.

Беспилотники во многих случаях управляются сидящими в Неваде пилотами, которые ориентируют «дроны» издалека при помощи пульта управления. Пилоты используют мощные камеры на борту беспилотных самолетов для определения целей. Когда обнаруживается подозреваемый в терроризме, и его личность подтверждена ЦРУ, пилоты запускают ракеты «Хеллфайер». Хотя беспилотники и подтвердили свою эффективность, их использование вызвало вопросы относительно точности идентификации намеченного для нанесения удара лица. Кроме того, возникал вопрос о том, не являются ли ракетные удары сомнительными с юридической точки зрения формами убийства.

Оценивая свое сотрудничество с Перри, Браун сказал: «Я считаю, что мы, по существу, предоставляли технологии, которые, с одной стороны, помогали убедить Советы в том, что они проиграли игру, и, с другой, служили в качестве основы для очередного военного успеха США там, где действительно имел место успех».[350]

Пока Перри занимался революционным совершенствованием обычных военных технологий, он также вникал в состояние ядерного арсенала Америки, отмечая тревожные тенденции.

Глава девятнадцатая

Движущей силой моей работы всегда был страх – ясное осознание того, как опасно ядерное оружие.

Билл Перри

Летом 1980 года, когда Перри проработал половину срока в качестве заместителя министра обороны, он проснулся в три часа ночи от пугающего звонка оперативного дежурного офицера Командования воздушно-космической обороны североамериканского континента (НОРАД), руководящего центра Пентагона по обнаружению ракетного нападения на Соединенные Штаты.[351] Генерал докладывал, что компьютеры сильно укрепленного подземного комплекса командного центра недалеко от Колорадо Спрингс, штат Колорадо, показывают, что 200 советских ракет несутся в направлении Соединенных Штатов. «Я до сих пор помню слова генерала, как будто этот звонок был вчера», – говорил Перри.[352]

Тревога компьютера была ложной, но в течение нескольких ужасных минут офицеры НОРАД боялись, что может начаться Третья мировая война. Сбой был вызван неисправным компьютерным чипом, что привело к имитации советского удара.

«Этот звонок запечатлелся в моей памяти, – говорил Перри. – Опасность ядерной войны, опасность Холокоста для меня не отвлеченная тема».[353]

Перри как руководитель инженерно-исследовательской работы Пентагона играл ключевую роль в деле поддержания американского ядерного паритета с Советским Союзом, который усиленными темпами наращивал свои арсеналы боеголовок. Вместе с Нанном он также должен был принимать меры в вопросе применения ядерного оружия для противодействия ожидаемому вторжению Варшавского пакта в Западную Европу.

Потенциальным ответом на угрозу со стороны Варшавского договора была нейтронная бомба, версия ядерного оружия, предназначенного скорее для уничтожения людей, чем для разрушения недвижимости. Разрушительная сила, или мощность этого устройства была меньше обычного атомного оружия, сводя к минимуму смертельное поражение и температуру, вызываемую детонацией. Но оно вызывает мощный взрыв нейтронов, которые будут убивать людей, оставляя здания целыми. Теоретически этот тип оружия мог бы быть использован на европейском театре боевых действий для того, чтобы отразить вторгшиеся сухопутные войска, не разрушая расположенные поблизости населенные пункты и их гражданское население. Самуэль Т. Коэн, физик и создатель нейтронного оружия в Ливерморской национальной лаборатории имени Э. Лоуренса, изобрел бомбу в 1958 году, а ее прототип был испытан в 1963 году во время подземного испытания на полигоне в Неваде. «Это самое разумное и моральное оружие из когда-либо изобретенных, – сказал Коэн. – Это единственное ядерное оружие в истории, которое придает какой-то смысл войне. Когда война закончена, мир остается в неприкосновенности».[354]

Джимми Картер и его оборонная команда, включая Перри, изначально позитивно отзывались об этом оружии и включили финансирование его производства в первый бюджетный план. Но противодействие нейтронной бомбе вспыхнуло после раскрытия в «Вашингтон пост» секретного пункта бюджета 1977 года. Сенатор Марк Хэтфилд, демократ из штата Орегон, назвал бомбу «бессовестной», потому что она могла быть направлена против гражданского населения. В связи с тем, что администрация Картера дрогнула, Сэм Нанн выступил в защиту этой бомбы во время сенатских дебатов по этому оружию на чрезвычайном закрытом заседании 1 июля 1977 года. Публике и прессе не разрешили присутствовать в зале заседаний Сената. Вначале во время дебатов сенатор Хьюберт Хамфри, бывший вице-президент, которого Ричард Никсон победил в 1968 году на президентских выборах, выступил против бомбы, но к концу дня он сказал, что изменил свое мнение после сообщения Нанна во время обсуждения этого вопроса.

Нанн вспоминал, что он поддержал нейтронную бомбу потому, что она была оружием, предназначенным для применения на поле боя, которое Соединенные Штаты, скорее всего, использовали бы против войск Варшавского договора вместо обычных ядерных вооружений. «Я пришел к выводу о том, что наше ядерное оружие неприменимо, а поэтому не могло служить в качестве сдерживающей силы, оно не содержало психологического фактора, помогающего предотвратить войну. …Я считал, что требуется более надежное средство, с меньшим количеством тактических вооружений».[355] Администрация Картера в конечном счете выступила против этого оружия и пошла на отмену производства соответствующих боеголовок в 1978 году. Генри Киссинджер, как и Нанн, не согласился с таким решением и подверг жесткой критике администрацию за «непоследовательные заявления и непредсказуемые реакции, которые сбили с толку и, по всей вероятности, воодушевили советских руководителей».[356]

Для Перри дебаты по нейтронной бомбе всего лишь предшествовали расследованиям в масштабе страны по поводу вероятности обретения Советским Союзом ядерного превосходства и ответной реакции Вашингтона. Перри тратил бесконечные часы на изучение возросшей советской угрозы и занимался проблемами в разбирательствах до мельчайших деталей в разных комитетах Конгресса. Один многодневный марафон сенатских слушаний весной 1978 года затрагивал следующие вопросы: «Управление стратегическими силами», «Живучесть МБР», «Театр ядерных сил», «Средства сдерживания морского базирования» и «Стратегические программы».[357] Некоторые из самых заумных дискуссий касались таких тем, как прочность стартовой шахты – способность подземной ракетной шахты выдержать ядерный удар – и «физика фратрицида». Фратрицид, если говорить физическими терминами, имеет дело с вероятностью поражения головной части МБР, части ракеты, несущей боеголовки, от взрыва расположенной рядом головной части своей же баллистической ракеты.

Ключевыми словами для обозначения ощущаемой Америкой новой слабости стали слова «окно уязвимости». Они отразили растущий страх по поводу того, что неожиданный советский ядерный удар мог бы стереть с лица земли бо́льшую часть базирующихся на суше межконтинентальных баллистических ракет еще до того, как они могли бы взлететь с земли. Эта мысль охватила Вашингтон в середине 1970-х годов и была вызвана прогрессом советской технологии производства ракет и боеголовок.

Со времени, когда «ракетный разрыв» был устранен, с начала 1960-х годов до середины 1970-х годов, существовал примерный паритет между американскими и советскими ядерными силами, если даже не было американского преимущества. Советской мощи в межконтинентальных ракетах наземного базирования противостояли американские ракеты, запускаемые с бомбардировщиков и подводных лодок. Но поскольку русские создали много мощных и точных ракет и оснастили их кассетными боеголовками, часть которых была исключительной разрушительной силы даже применительно к характеристикам ядерных бомб, американские стратеги в области обороны стали беспокоиться по поводу того, что Москва могла посчитать, что может первой нанести обезоруживающий удар по наземным ракетам Америки, хранящимся в шахтах в Миссури, Монтане, Вайоминге и Северной Дакоте. Для противодействия этому Соединенные Штаты сами нуждались в новом поколении МБР наземного базирования и в плане их защиты от советского удара. Планирование и того, и другого началось при администрациях Никсона и Форда.

Перри, будучи основным закупщиком оружия Пентагоном, быстро оказался в центре дебатов. Сегодня доводы того времени кажутся сюрреалистическими, мир представлен в окончательном виде как в искривленном зеркале ядерного Армагеддона. В Вашингтоне существовало общее понимание того, что Соединенные Штаты нуждаются в новой межконтинентальной экспериментальной ракете МХ на замену стареющему арсеналу ракет «Минитмен». Жаркий спор вызывали вопросы, где и как базировать ракеты МХ, в особенности как лучше всего защитить ракеты от удара. Огромная мощь и точность советских ракет в теоретическом плане означала, что они могли бы уничтожить или вывести из строя даже сильно укрепленные подземные стартовые площадки. Ответ, или так казалось, заключался в том, чтобы спрятать ракеты или перевозить их постоянно, что затруднит их поиски советскими спутниками-шпионами и определение их как целей разработчиками военных планов в Москве.

Это дало толчок разработке многочисленных, тщательно продуманных, дорогостоящих и необычных схем базирования, воспринимаемых в то время со всей серьезностью. По одной предлагалось строительство гигантской овальной кольцевой железной дороги на федеральных землях штатов Юта и Невада.[358] 200 ракет МХ перевозились бы туда и обратно по 23 укрепленным укрытиям, время от времени меняя место расположения. В соответствии с этим вариантом «игры в угадайку» с базированием МБР в духе Стрейнджлава, известной как «базирование с использованием нескольких стартовых площадок», должны были быть построены тысячи дополнительных ракетных шахт, чтобы заставить Москву гадать, на каких стартовых площадках на самом деле базируются ракеты. Еще одна безрассудная идея, известная как «мобильная автострада», называлась так за то, что ракеты устанавливались на мощных грузовиках, которые ездили по сети федеральных скоростных автомагистралей, чтобы ввести в заблуждение противника относительно их места нахождения. Сторонников не смущал тот факт, что каждое транспортное средство с ракетами на борту весило бы достаточно, чтобы разрушить в крошку покрытие большей части автострад. Среди других было также предложение базировать ракеты на борту небольших подводных лодок, действующих в прибрежных водах, что было гораздо разумнее, или их загрузка на борт гигантских самолетов, что было совсем неразумно.[359] Дебаты давали повод для бесчисленных политических карикатур. Одно хитроумное предложение состояло в том, чтобы поместить ракеты на поезда Национальной компании железнодорожных пассажирских сообщений, в результате чего никто и знать не будет, где они находятся.

Том Уикер, обозреватель «Нью-Йорк таймс» высмеивал Перри в июне 1980 года за попытку убедить Конгресс в том, что план овального железнодорожного маршрута был заменен более простым и менее дорогостоящим проектом прямого пути и что «не нужны будут никакие дополнительные изменения, за исключением «доработки».[360]

По мере увеличения доводов относительно базирования ракет Билл Мойерс созвал группу экспертов в Солт-Лейк-Сити 13 мая 1980 года для обсуждения вопроса в телевизионной программе телевидения Пентагона Пи-би-эс. Перри и Сид Дрелл были среди участников передачи.[361]

Это было событие с политическим подтекстом, о котором Перри, вероятнее всего, предпочел бы забыть. Будучи старшим правительственным чиновником среди участников передачи, он взял на себя роль ведущего защитника плана. Присутствовавшая в Симфоническом зале, месте проведения дебатов, публика часто прерывала дискуссию аплодисментами после критических комментариев в адрес плана кольцевой железной дороги. Мойерс не скрывал своих собственных сомнений по поводу этого проекта. А замечания Перри временами непреднамеренно усиливали впечатление того, что этот план был нереальным.

Вот типичный образец дебатов:

Мойерс: Учитывая, что так много ставится Советами на карту, не постараются ли они вникнуть в систему размещения ракет МХ, и можете ли вы быть уверенными в том, что в таком открытом обществе, как наше, можно будет сохранить в тайне место нахождения конкретно этих ракет?

Перри: У нас есть два совершенно разных способа сохранения системы безопасности, Билл. Один из них состоит в сохранении секретности в вопросе о местонахождении ракет, и у нас есть детально разработанные пути планирования этого. Но в дополнение к этому, даже если военный разработчик Советов готов поверить в то, что он проник в наши планы, если даже он готов поверить, что знает, где размещены те ракеты, он по-прежнему не сможет нанести удар против системы. Причина в том, что, даже если он знает, где они размещены, когда его собственные ракеты запущены, он не может быть уверен в том, что наши МБР находятся именно в том самом укрытии, когда он их обнаружил. Все это потому, что мы придумали систему, согласно которой ракеты в срочном порядке перемещаются быстро из одного укрытия в другое.

Мойерс: Если произойдет прямое попадание в ракеты МХ, не расплавится ли волоконная оптика и не нарушит ли радиоактивность микроволновую и электромагнитную связь, что затруднит возможности наших операторов наведения для установления связи с ракетами и передачи им команд?

Перри: У нас есть три или четыре дублирующих пути установления связи с ракетами, Билл.

Мойерс: Альтернативные пути?

Перри: Да, альтернативные, каждый из которых в состоянии устанавливать связь. Тот, который, по всей вероятности, выдержит все разнообразные испытания, о которых ты говорил, как раз и будет командой для запуска, поданной с находящегося в воздухе командно-контрольного пункта связи, при помощи радиосигнала на средней частоте. Ядерный взрыв не окажет никакого влияния, и не будет никакой связи с линиями, уничтоженными на земле.

Мойерс: Вы имеете в виду, что у нас будет параллельный командный центр, всегда размещенный в воздухе?

Перри: Да, будет.

Мойерс: Но я полагал, что военно-воздушные силы отвергли размещенные в воздухе ракеты МХ из-за уязвимости летательных аппаратов.

Аудитория взорвалась в этот момент веселыми возгласами, смехом и аплодисментами.

Дрелла ждал более мягкий прием.

Мойерс: Сидни Дрелл, вы член Научно-консультативного комитета при президенте и руководитель Центра линейного ускорителя Стэнфордского университета. Есть ли альтернатива ракетам МХ наземного базирования?

Дрелл: Да, есть. Я полагаю это важным для выживаемости наших войск. …Мы изучали другие варианты размещения и предлагали как возможную идею размещения ракет МХ на малых подлодках, двигающихся в прибережных водах.

Вновь рассуждая несколько лет назад о возможностях базирования, Перри сухо сказал: «У нас была очень сложная исследовательская программа, и мы пытались предлагать разные варианты базирования ракет МХ так, чтобы они не подвергались удару, который вывел бы их из строя. …В итоге все закончилось размещением их в пусковых шахтах».[362]

Дрелл хранит две вещи со времен дебатов в своем кабинете Гуверовского института. Одна представляет собой шарж из «Нью-Йоркера», изображающий двух мужчин за барной стойкой, один говорит другому: «Обычно я склонен к наземному базированию систем МХ. Но когда я приму несколько стаканчиков, мне начинают нравиться те маленькие подлодочки».[363]

Вторая вещица – это миниатюрная псевдомодель одной из любимых Дреллом мини-субмарин, сделанная несколькими его выпускниками во время баталий вокруг базирования МХ. Это луковицеобразное судно с ракетой, прикрепленной к каждому из бортов, и маленькой кукольной фигуркой Дрелла в рулевой рубке. На носу выведено трафаретом «Корабль США “Дрелл”».

Работа Перри на ядерном фронте не ограничивалась ракетами МХ или бомбардировщиками «В-52», предназначенными для того, чтобы нести ядерные боеголовки. Он также давал ход или ускорял разработку нескольких других систем оружия, которые могли наносить ядерный удар по Советскому Союзу, включая ракеты «Трайдент» на подводных лодках, сами ракеты «Трайдент» и крылатые ракеты.

«В то время, – говорит он иногда своим студентам, – я вполне отчетливо осознавал риски создания смертельно опасных ядерных систем, но полагал, что такие риски необходимы, учитывая вполне реальные угрозы, с которыми мы сталкивались во время холодной войны».[364]

По его мнению, новые виды вооружения предназначались не столько для ведения войны, сколько для ее недопущения. «Все эти системы, которые я вам описал, предназначались для предотвращения ядерной войны, – говорил он. – Мы не хотели, чтобы Советский Союз думал, что у него есть военное преимущество над нами, которое могло бы сподвигнуть его на нападение.

Движущей силой моей работы всегда был страх – ясное осознание того, как опасно ядерное оружие. И страх того, что оно может быть использовано, а также четкое понимание катастрофических результатов в случае его применения. Не думаю, что люди понимают это даже сегодня».[365]

Хотя Перри не был напрямую вовлечен в ядерные переговоры с Советским Союзом, работа над оружием, которую он начал, имела потенциальные последствия для любого соглашения, которое ограничивало системы доставки ядерного оружия. Администрация Картера унаследовала незавершенную вторую фазу переговоров о разоружении, ОСВ-2, от Джеральда Форда и Генри Киссинджера. После пересмотра позиции, позволяющей поторговаться на переговорах, Джимми Картер направил своего государственного секретаря Сайруса Вэнса в Москву в марте 1977 года для того, чтобы он представил новые американские предложения. Они призывали установить более низкий потолок по ядерным вооружениям, чем установили в качестве своей цели Форд и Брежнев во Владивостоке в конце 1974 года. Кремль грубо отверг новое предложение, сказав, что оно несовместимо с прежними договоренностями.

На протяжении последующих нескольких лет Вашингтон и Москва сблизили свои расхождения и в конечном счете достигли соглашения по новому договору, которое Джимми Картер и Леонид Брежнев подписали в Вене 18 июня 1979 года. Соглашением устанавливался изначальный лимит в 2400 единиц средств доставки стратегического ядерного оружия – межконтинентальные ракеты наземного базирования и ракеты, размещенные на подводных лодках и на тяжелых бомбардировщиках, баллистические ракеты класса «воздух – земля». Потолок сократится до 2250 единиц к 1981 году. Договор также затрагивал многие другие вопросы, включая запрет на подвижные ракетные комплексы, подобно некоторым планам размещения ракет МХ, а также ограничения на количество боеголовок, которые может нести одна ракета, – 10 для каждой новой ракеты, которые могут производиться в соответствии с этим договором, 14 для ракет, базирующихся на подводных лодках. Картер направил договор в Сенат на ратификацию через четыре дня после церемонии подписания в Вене.

Сэм Нанн, недовольный приверженностью администрации Картера к усилению американских вооруженных сил после вьетнамской войны, проинформировал Белый дом о том, что Сенат вряд ли ратифицирует договор, если администрация не предложит значительное увеличение оборонных расходов. Генри Киссинджер, который сам только недавно ушел со своего поста и сохранял еще влияние по разоруженческим делам, также сказал, что ратификацию следует отложить до тех пор, пока Картер не пообещает увеличить бюджет Пентагона.

Вокруг ратификации возникло много вопросов после советского вторжения в Афганистан в конце 1979 года. Картер попросил Сенат отложить рассмотрение договора в качестве установленной им одной из ответных мер. Позднее он объявил, что Соединенные Штаты будут действовать в соответствии с договором до тех пор, пока это же будет делать Советский Союз. Кремль пообещал, что будет его соблюдать. Администрация Рейгана подтвердила обязательства, придя к власти в 1981 году.

С избранием Рональда Рейгана президентом в 1980 году Билл Перри вновь стал смотреть на запад. Вместо того чтобы возобновить свою карьеру в качестве подрядчика, выполняющего заказы военного ведомства, он стал работать в расположенной в Сан-Франциско банковско-инвестиционной компании венчурного капитала «Хамбрехт энд Квист», которая предпочитала иметь дело с техническими компаниями. В итоге он учредил и управлял дочерним предприятием «Технологические стратегии и альянсы». Оно создавало партнерские отношения между известными техническими компаниями и новыми компаниями Силиконовой долины. В итоге он пригласил Пола Камински, свою правую руку по программе создания самолета-невидимки, а позднее офицера по закупкам вооружений, в качестве директора по производственным вопросам.

В 1988 году Перри ушел на факультет в Стэнфордский университет на должность одного из директоров Центра международной безопасности и контроля над вооружениями, организации, соучредителем которой был Сид Дрелл в 1983 году. Он поддерживал связи с Вашингтоном, работая в многочисленных экспертных группах в области обороны, включая Комиссию Паккарда, что привело к пересмотру практики управления и закупок вооружения в Пентагоне. Комиссию возглавлял Дэвид Паккард, один из основателей фирмы «Хьюлетт-Паккард» и бывший заместитель министра обороны. Несмотря на посты в Вашингтоне, Перри не испытывал намерений вернуться в Вашингтон и не ждал, что ему дадут возможность демонтировать некоторые из видов ядерного оружия, которые он помогал создавать.

Глава двадцатая

Они все полагали, что Рейган сошел с ума, и я сошел с ума.

Джордж Шульц

Когда Джордж Шульц принял неожиданное предложение Рональда Рейгана 25 июня 1982 года стать государственным секретарем, он и не знал, что уничтожение ядерного оружия выйдет на первое место в его дипломатической повестке дня. Он был экономистом, проработавшим в администрации Никсона на трех постах, связанных с внутренней политикой, а потом ушел в отставку. В Калифорнии он помогал руководить корпорацией «Бехтель» и преподавал в Стэнфорде, поэтому для него вопросы ядерного оружия были внове. Атомная бомба, сброшенная на Японию, возможно, спасла ему жизнь тем, что привела к завершению войны до того, как Шульц и его сослуживцы морские пехотинцы получили приказ высадиться на острове Хонсю, в самом сердце Японии. Однако последовавшая затем гонка вооружений периода холодной войны касалась Шульца преимущественно как экономическое и бюджетное дело, а не как вопрос обороны. «Я честно признаюсь, что глубоко не задумывался о проблемах обороны», – говорил он.[366]

После неожиданного ухода Александра Хейга с поста государственного секретаря Шульц вступил в загадочное, но опасное царство ядерных вооружений, а он был неопытным разыгрывающим игроком-квотербеком, который начал свою первую игру в национальной футбольной лиге. Его взгляды на ядерное оружие были сравнительно традиционными, но глубоко укоренившимися. Он понимал и принимал их главенствующую роль в оборонной стратегии Америки, но как специалист по внутренней политике не был блюстителем веры в ядерное оружие и фанатичным защитником концепции ядерного сдерживания.

Как он вскоре обнаружил, его новый босс не придерживался общепринятых взглядов на ядерное оружие. После некоторого замешательства Шульц тоже встал на его сторону, хотя он продолжал испытывать сомнения по поводу возможности уничтожения ядерного оружия.

Работа Шульца в качестве государственного секретаря пришлась на довольно бурное время, и большая часть его внимания была посвящена другим вопросам, включая усилия Советского Союза и Кубы по расширению своего влияния в Центральной Америке. Шульц тратил много времени на сдерживание таких своих коллег по администрации, как директор Центрального разведывательного управления Уильям Дж. Кейси, которые горели желанием противопоставить советскими и кубинским шагам тайные операции и действия американской разведки и полувоенных организаций в этом регионе. Нестабильность на Ближнем Востоке требовала также неослабного внимания. Ужаснейшие атаки террористов-смертников на американское посольство в Бейруте в 1983 году (погибли 17 американцев) и на казармы корпуса морской пехоты США (убит 241 американский военнослужащий) ошеломили Шульца и весь мир. Оказалось, что это была прелюдия новой эры ударов террористов-смертников. Эти массовые убийства преследуют его до сегодняшнего дня. «Самый худший день для администрации Рейгана и особенно для меня, бывшего морского пехотинца, был день, когда казармы морских пехотинцев были разрушены в Бейруте, – говорил он. – Они находились там с миротворческой миссией, и я задним числом пересматривал ситуацию с этой миссией гораздо чаще, чем с какой-либо иной проблемой, которой я занимался в своей жизни».[367] Но по мере истечения срока пребывания Рейгана на посту президента внимание Шульца все больше обращалось на Москву и вопросы контроля над вооружениями.

Причины смены настроения, приводившие к отступничеству Рональда Рейгана в ядерном вопросе, детально изучались и много раз обсуждались. Некоторые его приверженцы рассматривают Рейгана как стратегически мыслящего лидера, который решительно порвал с традиционным мышлением по поводу ядерного оружия, присущим его времени. Другие наблюдатели рассматривают Рейгана как безыскусного философа, который наивно и лихо подверг опасности опору Америки на ядерное оружие как на последнее средство сдерживания перед нападением. Определенная правда есть в обоих портретах. Рейган терпеть не мог идею ядерной войны и пришел к власти полным решимости заменить ядерный баланс устрашения какой-то более здравой стратегией, включая уничтожение ядерных вооружений. Но ему не хватало детальной стратегии для того, чтобы достичь этой цели. Кончилось все тем, что он воспринял Стратегическую оборонную инициативу (СОИ), неверно истолкованный план, на который делались повышенные ставки, предполагавший размещение в космосе противоракетного щита. Вера в этот план окончательно подорвала его мечту об уничтожении ядерного оружия. Шульц был настроен скептически в отношении этого проекта – как и Билл Перри, Сэм Нанн и Сид Дрелл, – но в конечном счете он согласился с ним.

Сомнения Рейгана относительно ядерного оружия могут быть отнесены к началу ядерной эры. В декабре 1945 года, всего лишь через четыре месяца после уничтожения Хиросимы, будущий президент договорился о том, что выступит на антиядерном митинге в Голливуде.[368] Рейган отказался только после того, как это посоветовала сделать своему киноактеру киностудия «Уорнер Бразерс», заявив, что его появление на митинге вступит в противоречие с контрактом со студией. В то время Рейган был либеральным демократом, но, даже сделав такой непростой поворот вправо и став губернатором в Калифорнии от республиканцев, он с подозрением относился к ядерному оружию. Несколько советников Рейгана в Сакраменто, которые позднее работали в качестве его главных советников в Белом доме, вспоминали, что, будучи губернатором, Рейган часто высказывал сомнения по поводу большой зависимости Америки от ядерного оружия. Рейган говорил им, что нельзя выиграть в атомной войне и что ее ни в коем случае не следует начинать, фраза, которую он будет повторять много раз в будущем.[369]

На национальном съезде республиканской партии в 1976 году Рейган обратился к ортодоксальному крылу партии после того, как они номинировали на пост президента Джеральда Форда. Отклонившись от принятого в такие моменты традиционного текста, Рейган говорил об опасности ядерной войны и о том, как будущие поколения узнают, «смогли ли мы сохранить наш мир от разрушения».[370]

Рейган не участвовал в президентской гонке в 1976 или 1980 годах как сторонник запрета ядерного оружия. В любом случае его резкие антисоветские высказывания и многократно повторяющиеся призывы к наращиванию американских вооруженных сил предполагали, что он будет наращивать ядерный потенциал Америки. Вместо того чтобы ослабить страхи по поводу ядерной конфронтации с Кремлем, жаркая риторика Рейгана разожгла озабоченность по поводу того, что он очень скоро станет нажимать на ядерный курок.

Его линия на конфронтацию скрывала подлинный панический страх перед ядерной войной. «Решение делать ставку на ядерное оружие принадлежит только мне, – писал Рейган в своей автобиографии. – У нас было множество планов на случай чрезвычайных обстоятельств в ответ на ядерное нападение. Но все может случиться так быстро, что я задавался вопросом, какое планирование или какие мотивировки могут быть применены при таком кризисе. Русские иногда держали свои подлодки с ядерными ракетами за пределами нашего Восточного побережья, которые могли бы превратить Белый дом в радиоактивную груду развалин в течение шести или восьми минут.

Шесть минут на реакцию появления сигнала на экране радара и на решение о начале Армагеддона!

Как можно разумно мыслить в такой момент?

В Пентагоне были люди, которые рассуждали в терминах военных действий и победы в ядерной войне. Для меня это был простой здравый смысл: ядерная война не может быть выиграна ни одной из сторон. Ее никогда не следует развязывать. Но что нам делать в том плане, чтобы попытаться предотвратить войну и перестать постоянно держать спусковой крючок на боевом взводе?»[371]

Команда Рейгана, которая в январе 1981 года заняла руководящие посты по обороне и национальной безопасности в Вашингтоне, состояла из сторонников жесткого курса в вопросах обороны. В их число входили министр обороны Каспар Уайнбергер и его помощники в Пентагоне, Билл Кейси в ЦРУ и аппарат национальной безопасности Белого дома. Государственный секретарь Александр Хейг, отставной армейский генерал, помощник Киссинджера, а позже руководитель аппарата Белого дома при Никсоне, был не так идеологически суров, как его коллеги, однако и он разделял их традиционные взгляды о Кремле и ядерном оружии.

Рейган возглавил нападки на Кремль в первые годы своего пребывания на посту президента. Всего через несколько дней после инаугурации он сказал о Кремле, что «они оставляют за собой право совершать любые преступления, лгать, обманывать».[372] Обращаясь к членам британского парламента в Лондоне в июне 1982 года, он говорил «о марше свободы и демократии, который выбросит марксизм-ленинизм на свалку истории».[373] И, что особенно знаменательно, он сказал собранию Национальной ассоциации евангелистов в марте 1983 года о том, что Советский Союз – это «империя зла».[374]

Его жесткие высказывания были подкреплены серией жестких политических решений, которые выходили далеко за рамки долгосрочной стратегии Америки, состоявшей в стремлении сдерживать Советский Союз. Вместо сдерживания Кремля Рейган, казалось, пытался нанести ему поражение. В одном жизненно важном документе – Директиве о решениях по национальной безопасности номер 75, принятой 17 января 1983 года, – содержится призыв воспрепятствовать советскому экспансионизму.[375] Белый дом подкрепил эти решения подъемом оборонных расходов и секретных операций, нацеленных на противодействие советскому влиянию в Польше, Афганистане, Центральной Америке, Африке и других районах.

И тем не менее, даже когда Рейган зажимал Кремль в тиски, он спокойно рассматривал пути начала переговоров по контролю над вооружениями. В отличие от своих предшественников он нацеливался на сокращение, а потом и на уничтожение американского и советского ядерных арсеналов, а не просто на установление потолков по количеству систем доставки. Наращивание оборонной мощи, по крайней мере в его понимании, было необходимо для того, чтобы побудить Кремль хотя бы частично принять это предложение. Его решимость избавить планету от ядерного оружия, казалось, только выросла с тех пор, как он с трудом выжил после попытки покушения на него 20 марта 1981 года.

К великому разочарованию Хейга и высокопоставленных советников из Белого дома, Рейган решил в апреле 1981 года ответить на стандартное послание советского руководителя Леонида Брежнева личным письмом, которое он составил собственноручно. Рейган писал о стремлении народов во всем мире жить в мире и свободе и напомнил Брежневу о том, что десятью годами ранее, во время его посещения Калифорнии, советский руководитель тепло пожал ему руку и заверил в том, что понимает всеобщее стремление к миру. Хейг позднее сказал обозревателю газеты «Вашингтон пост» и биографу Рейгана Лоу Кэннону: «Я был удивлен подходом [Рейгана], когда я сравнивал то, что он говорит публично и что приписывается ему как классическому воину холодной войны».[376] Ричарду Пайпсу, историку из Гарвардского университета, работавшему в Белом доме в качестве главного специалиста по делам Советского Союза, проект письма показался «сентиментальным». Он вспоминал: «Я не мог поверить своим глазам: …оно было написано в христианском духе готовности подставить другую щеку для удара, содержало сочувствие вплоть до принесения извинений, было полно жалкой сентиментальности».[377]

После нескольких дней перебранки со своими помощниками Рейган выдал причесанную версию своего послания. Он поручил государственному департаменту передать его Брежневу наряду с более чем стандартным дипломатическим шаблоном, подготовленным Хейгом и его сотрудниками.

Воцарение Рейгана в Белом доме активизировало волну антиядерных настроений, которая угрожала подорвать планы США и НАТО по вопросу о базировании новой партии ракет среднего радиуса действия «Першинг II» в Западной Европе для противодействия аналогичным советским вооружениям. Ракеты среднего радиуса действия имеют дальность полета в 500–5500 километров (300–3400 миль). В середине 1970-х годов Кремль добавил сотни новых ракет среднего радиуса действия в свой арсенал, большая их часть размещалась в западной части Советского Союза. Этот вид оружия, ракеты «СС-20», легко мог достигать западноевропейских столиц. Каждая из ракет могла нести по три боеголовки.

Движение за замораживание ядерного оружия, как называлась эта кампания, охватило всю Европу и Соединенные Штаты. В Европе цель заключалась в блокировании размещения ракет «Першинг II» в Западной Европе. Однако движение выходило за рамки непосредственно вопроса о европейских ракетах. Оно касалось опасений десятилетий холодной войны относительно перспектив ядерной войны и затрагивало растущее понимание среди многих граждан того, что ядерный баланс устрашения был морально и политически неприемлем. Джонатан Шелл стал рупором беспокойства, опубликовав серию очерков в «Нью-Йоркере» в 1982 году, которые он потом превратил в книгу под названием «Судьба Земли».[378] В июне 1982 года почти миллион человек собрался в Центральном парке Нью-Йорка для того, чтобы призвать к замораживанию производства ядерного оружия. Многочисленные демонстрации прокатились по Западной Европе.

Хотя цели движения, говоря в широком смысле слова, совпадали с антиядерными взглядами Рейгана, он не был готов позволить ему подорвать его решимость в делах с Москвой. Его администрация искусно противопоставила движение за замораживание тому, что позднее стали называть как предложение о «нулевом варианте».[379] Если Москва выводит ракеты среднего радиуса действия с европейского театра, по словам Рейгана, Вашингтон отменил бы план размещения ракет «Першинг II». Рассматривая прошедшее в своих мемуарах, Рейган рассматривал план «нулевого варианта» как первый шаг к уничтожению всего ядерного оружия на земле. Москва отвергла это предложение, и Соединенные Штаты установили свои ракеты в Европе в конце 1983 года.

Джордж Шульц вскочил в скоростной экспресс Рейгана в июне 1982 года, не имея почти никакого опыта ведения отношений с Советским Союзом. Хотя он работал в качестве неофициального советника Рейгана во время президентской кампании и возглавлял консультативный комитет по вопросам экономики в нескольких администрациях, он был занят делами корпорации «Бехтель» в течение первых нескольких месяцев президентства Рейгана. Рейган обходил Шульца при формировании своего кабинета. Ричард Никсон настаивал на назначении Хейга, говоря Рейгану, что «Джордж Шульц отлично делал работу на любом правительственном посту, куда бы я ни назначал его. Тем не менее я не считаю, что у него имеется глубина требуемого на данный период понимания мировых проблем в целом и Советского Союза в частности».[380]

Шульц же обладал философией здравого смысла в плане того, как должны вестись отношения между нациями, и некоей убежденностью, основанной на его опыте урегулирования споров между работниками и администрацией, о том, что расхождения могут быть преодолены путем терпеливых переговоров. У него также был стиль руководства, сочетавший твердость с коллегиальностью. Со временем он выработал тесные рабочие отношения с Рональдом и Нэнси Рейган, которые помогли ему преодолеть страшное сопротивление и внутренние распри в самой администрации. Первая леди, озабоченная наследием своего супруга, также выступала за улучшение отношений с Советским Союзом и подталкивала президента к этому. Более или менее ознакомившись с оборонной политикой, Шульц приложил все свое мастерство для работы над претворением в жизнь рейгановской повестки дня по установлению контроля над вооружениями.

Когда он был министром финансов у Никсона, Шульц имел дело с различными экономическими руководителями, включая советского министра внешней торговли Николая Патоличева. Его поразили твердость и прагматизм русского, и он был тронут почитанием Патоличевым миллионов его соотечественников, погибших, защищая свою страну во время Второй мировой войны. В своих мемуарах Шульц отмечал: «Я также понял, что с советскими людьми тяжело вести переговоры, но с ними можно успешно вести любые переговоры. Судя по моему опыту, они выполняли свою домашнюю работу и обладали знаниями, терпением и жизнестойкостью. Я уважал их не только как способных переговорщиков, но и как людей, с которыми можно иметь дело и которые соблюдают договоренности».[381]

Приступив к работе, Шульц был озабочен срывом контактов на высоком уровне между Вашингтоном и Москвой, который произошел после советского вторжения в 1979 году в Афганистан и американского бойкота Олимпиады в Москве в 1980 году. Вскоре после того как Шульц стал государственным секретарем, немецкий канцлер Гельмут Шмидт сказал ему на обеде в калифорнийском доме Шульца: «Джордж, ситуация становится опасной, нет личных контактов».[382] Когда он вернулся в Вашингтон, Шульц обсудил проблему с Рейганом, и они договорились, что Шульц начнет встречаться на регулярной основе с советским послом Анатолием Добрыниным. Шульц подчеркнул в сентябре 1983 года важность создания и поддержания линий связи, когда советские военные сбили корейский самолет «Боинг-747» с 269 пассажирами и командой на борту после того, как он непредумышленно вторгся в советское воздушное пространство. Этот инцидент охладил отношения с Москвой, поскольку Рейган и Шульц осудили грубое нападение, но Шульц специально не отменил предстоящую встречу с советским министром иностранных дел Андреем Громыко. С одобрения Рейгана он также отклонил призывы Уайнбергера и других помощников Рейгана прервать с Кремлем переговоры по контролю над вооружениями.

Пока Шульц входил в мировые дела, он окружил себя знающими, уверенными в себе советниками, включая Пола Нитце, эксперта в вопросах обороны, который был советником президентов со времен холодной войны. Шульц говорил: «За полвека своего участия он был ходячей историей холодной войны, равно как и одним из создателей доктрин, при помощи которых союз демократий доказал свою способность сдерживать советскую мощь. …Он был просто человеком, который помогал мне овладевать невероятно сложными вопросами контроля над вооружениями».[383]

Стиль руководства уверенного в себе человека, присущий Шульцу, позволял выносить рядом с собой такие сильные личности, как Нитце. Он приветствовал дебаты и инакомыслие, но ждал от своего аппарата приверженности политическим директивам, установленным после завершения дискуссий и принятия президентом решений.

Он говорил, что очень важно, чтобы у сотрудников было чувство сопричастности. «Если вы прислушиваетесь к людям и даете им возможность использовать свое собственное суждение по вопросам, входящим в сферу их компетенции, вы продвинетесь далеко вперед. Есть такое высказывание, которое все это обобщает в довольно странной форме: “Никто и никогда не моет арендованный автомобиль”.

Джим Гудбай, который считает Шульца самым лучшим из десяти государственных секретарей, с которыми он работал, говорил: «Он поощрял людей. Он давал им чувство собственной значимости. Он давал им возможность ощутить потенциал, который они могли реализовать. Это очень необычно для такой высокопоставленной особы, как он».[384] По какому-то случаю Шульц организовал встречу в Овальном кабинете с Рейганом и Гудбаем. Когда они прибыли, Шульц направил Гудбая к креслу рядом с президентом, к месту, обычно сохраняемому для высокопоставленного гостя. У Гудбая на стене до сих пор висит фотография этой встречи.

Когда Шульц приступил к работе с проблемами по ядерному оружию, он обнаружил, что Рейган ослеплен идеей создания ядерного щита. Остается неясным, каким образом к Рейгану пришла эта идея. Возможно, это случилось во время его поездки в 1967 году в качестве губернатора Калифорнии в Национальную радиационную лабораторию имени Лоуренса.[385] Ее директор в то время, Эдвард Теллер, был сторонником разработки водородной бомбы, а позже стал ведущим поборником концепции создания ядерного щита. Посещение лаборатории включало двухчасовой брифинг по вопросу о технологии противоракетной защиты. В 1979 году кандидат в президенты Рейган посетил Командование воздушной обороны Северной Америки, размещавшееся в подземном комплексе в горах Шайен, штат Колорадо. Когда командиры сказали ему, что могут обнаружить, но не могут остановить приближающиеся советские боеголовки, он сказал: «Должно быть что-то лучше этого».[386]

В начале пребывания на посту президента Рейган просил командующих видов вооруженных сил, чтобы они рассказали ему обо всех последствиях массированной ядерной войны с Советским Союзом. Они дали ответ на встрече в Совете национальной безопасности в Зале заседаний Кабинета министров в Белом доме 3 декабря 1981 года. «По оценкам Объединенного командования начальников штабов (ОКНШ), если Советы эвакуируют свои города до начала ядерного нападения, их потери составят 15 миллионов человек, что меньше, чем их потери во Второй мировой войне или во время чисток. США, с другой стороны, потеряли бы около 150 миллионов человек. Эффективная программа гражданской обороны может сократить эти потери до цифры менее 40 миллионов».[387]

Шульц еще не работал государственным секретарем, но услышал об этом брифинге позже. Он сказал, что брифинг укрепил точку зрения Рейгана на то, что оборонная стратегия, в основе которой лежит принцип уничтожения миллионов людей, неприемлема.[388]

Рейган нацелился на дерзкий с технологической точки зрения план защиты Соединенных Штатов при помощи большого спектра новых вооружений, которые чисто теоретически могли бы перехватить подлетающие советские ракеты в полете. Ученых, подобно Эдварду Теллеру, вдохновлял потенциал мощных рентгеновских лазеров, или разеров, приборов, работающих на кинетической энергии, потенциал пучкового оружия и других экзотических технологий, которые однажды могли быть направлены на производство видов оружия космического базирования. Технологии по большей части не были отработаны. Перехват одной ракеты в середине полета – довольно сложное дело, и этого никогда не делали. Сбить целый вал ракет, который будет вероятным во время советской атаки, казалось невозможным.

Шульц впервые узнал об интересе Рейгана к противоракетной обороне во время незапланированного частного обеда с Рейганом 12 февраля 1983 года, но фактически не понял смысл сказанного Рейганом. Когда метель не дала возможности Рейгану отправиться в свое убежище в Кемп-Дэвиде на выходные, они пригласили Джорджа и Оби Шульц на ужин в личные апартаменты в Белом доме. «Во время беседы, – вспоминал Шульц, – он говорил мне о важности умения защитить нас от баллистических ракет. Я этого не понимал до какого-то времени».[389]

Это случилось через месяц, как оказалось, – всего за несколько дней до того, как Рейган планировал раскрыть свое видение ракетного щита в своем телевизионном обращении. В принципе, Шульц думал, что «понимание необходимости собственной защиты от баллистических ракет было хорошим делом». Но у него были серьезные сомнения относительно плана Рейгана. Хотя он не был техническим экспертом, но подозревал, что советники Рейгана, включая Теллера и Джорджа Киворса, научных консультантов в Белом доме, пытались протолкнуть футуристические технологии. «У нас нет технологий, чтобы говорить об этом», – сказал он своим помощникам в государственном департаменте.[390]

Он также понимал, что работа над противоракетным щитом, вероятнее всего, вступит в противоречие с Договором ПРО 1972 года, расстроит союзников и в значительной степени подорвет формировавшуюся десятилетиями американскую ядерную стратегию. Как он говорил, это разрушит ядерный баланс тем, что предоставит Соединенным Штатам огромное преимущество. Если Пентагону удалось защитить Америку от советского удара, Вашингтон нанес бы смертельный удар по Советскому Союзу, не опасаясь ответного удара. Москве потребовалось бы отреагировать на эту ужасающую перспективу созданием своего собственного щита, и в самое ближайшее время две страны стали бы ускоренными темпами расходовать средства на гонку оборонительных вооружений.

Сэма Нанна на Капитолийском холме снедали те же самые сомнения. В том, что касается его самого, то, по его мнению, Договор ПРО устанавливал строгие ограничения на создание, испытание и разработку оборонительных систем. Когда позднее администрация утверждала, что она по-иному воспринимает договор и историю его принятия, Нанн буквально взорвался. Он провел утомительный разбор по линии Сената истории проведения переговоров и его юридической базы. Когда анализ был завершен, он проинформировал Рейгана и Шульца о том, что Сенат одобрил договор при ясном понимании того, что он ограничивает испытание и разработку оборонительных систем. Нанн не был против всех видов исследований, но считал необходимым, чтобы работы соответствовали налагаемым этим договором ограничениям. Нанн предупреждал, что «одностороннее решение исполнительной ветви власти проигнорировать» точку зрения Сената «вызовет конституционный кризис невероятных масштабов».[391] По его мнению, Белый дом беспардонно бросал вызов власти Сената, данной ему конституцией относительно права оценивать и ратифицировать договора. Он угрожал урезать финансирование программы создания ракетного щита.

Шульц противостоял Рейгану, высказав собственные сомнения относительно проекта создания ракетного щита и формулировок запланированного выступления Рейгана. В своих мемуарах он так вспоминает сцену в Белом доме: «Я столкнулся с огромным сопротивлением в отношении изменения слов в этой речи. «Этот абзац является революционным в плане нашей стратегической доктрины», – сказал я президенту Рейгану. Он позвал Киворса. Я спросил его: «Вы можете быть уверены в непробиваемости этого щита? А в случае с крылатыми ракетами? А как быть с бомбардировщиками-невидимками? С точки зрения языка есть вопросы. Я не возражаю против научных исследований и разработок, но это будет сенсация. Как быть с Договором ПРО? А как быть с нашими союзниками и стратегической доктриной, от которой зависим и мы, и они? Вы ничего не говорите по поводу этих вопросов». Его ответы меня совершенно не устроили».[392]

Несмотря на возражения со стороны Шульца, Рейган сделал свое объявление, внеся кое-какие коррективы в свое выступление, чтобы обозначить некоторые высказывания Шульца. Выступая из Овального кабинета в самое лучшее время на телевидении 23 марта, Рейган, в частности, сказал:

«Позвольте мне поделиться с вами взглядами на будущее, которое дарит нам надежду. Она состоит в том, что мы приступаем к выполнению программы, которая поможет нам противостоять ужасной угрозе со стороны советских ракет при помощи мер, носящих оборонительный характер. Давайте используем для этих целей всю технологическую мощь, порожденную нашей великой промышленной основой и наделившую нас тем уровнем жизни, которым мы живем сегодня.

Как вы отнесетесь к тому, что свободные люди могут жить в безопасности, сознавая, что их безопасность не зависит от угрозы немедленного ответного удара США для отражения советского нападения, а что мы можем перехватить и уничтожить баллистические ракеты до того, как они достигнут нашей земли или территории наших союзников?

Сегодня вечером, в соответствии с нашими обязательствами по Договору ПРО и сознавая необходимость более тесных консультаций с нашими союзниками, я предпринимаю первый важный шаг. Я отдаю приказ предпринять всеобъемлющие и интенсивные усилия для проведения долгосрочной программы исследований и разработок, чтобы достичь нашей конечной цели – ликвидации угрозы, которую представляют стратегические ракеты с ядерными боеголовками. Этот шаг проложит путь к мерам по контролю над вооружениями и в конечном счете к ликвидации самого этого оружия. Наша единственная цель – та, которую разделяют все люди, – поиск путей уменьшения опасности ядерной войны».[393]

Критики моментально назвали рейгановский план «Звездными войнами» по названию популярных фильмов Джорджа Лукаса.

Шульц не был в восторге, но открыто поддержал инициативу. Он восхищался природным умением Рейгана принять фантастические идеи и твердо стоять на своем. Однако он видел и обратную сторону смелости Рейгана. По словам Шульца, Рейган обладал «тенденцией опираться на свой аппарат и друзей вплоть до некритического восприятия, – даже выдавая желаемое за действительное, – советов, которые подчас были просто советами любителей и даже безответственными».[394]

Многие ученые, включая Сида Дрелла, считали, что этот план был чисто фантастическим. Помимо других недочетов, он, кажется, вступал в противоречие с основным принципом ведения современной войны, а именно: любая оборона, какой бы умной она ни была, может потерпеть поражение с развитием нового и более современного наступательного оружия. А на ядерной арене простое количество подлетающих советских боеголовок в течение первых минут нападения – от 5000 до 10 000 – превзойдет любой оборонительный щит.

Дрелл сравнивал противоракетную оборону с «шарлатанской медициной».[395] Он называл смелые утверждения о противоракетном щите «обращением к магии в форме и виде, смахивающем на заявление Глендовера в Части первой шекспировского «Генриха IV»: «Я могу призывать духов из бездонных глубин», на что Хотспер отвечает такими словами: «Ну, я тоже могу это делать, и так может делать каждый, но придут ли они, когда ты их позовешь?»

Через какое-то время Дрелл и два его коллеги по Стэнфорду детально проанализировали план Рейгана и объявили его бесперспективным и неразумным. «Наш анализ породил серьезные сомнения в том, что с технической и стратегической точки зрения значительное ускорение НИОКР по ПРО оправдано и целесообразно, – сказали они. – Мы не знаем, как строить стратегическую оборону нашего общества, которая сделала бы ядерное оружие бессильным и устаревшим, как призывает президент Рейган».[396]

Билл Перри тоже не был впечатлен. Он организовал исследования по лазерному и пучковому оружию, еще работая в Пентагоне во время администрации Картера, и полагал, что когда-нибудь эти технологии могут оказаться работающими, однако он понял, что им можно будет легко противодействовать. Он говорил: «Проблема со «Звездными войнами» в том, что в отличие от Манхэттенского проекта или высадки на Луне мы не соревнуемся с природой. Мы конкурируем с противником, который может изменить правила игры и может предложить иные технологии в стремлении поразить нашу систему».[397]

Перри и Брент Скоукрофт, советник по национальной безопасности Джеральда Форда, ставили под вопрос противоракетный щит в докладе, подготовленном от имени двух партий, при финансовой поддержке Института гуманитарных исследований Аспена. «Мы практически не видим никаких перспектив создания значимого и эффективного щита для населения от отвечающего противника в пределах нынешнего столетия; существует большая неопределенность и в долгосрочном плане», – заявляли они.[398]

Часто высказываясь по внешнеполитическим вопросам из своей новой базы в Нью-Йорке, Генри Киссинджер рассматривал план Рейгана в более позитивном ключе. «Стратегическая оборонная инициатива президента Рейгана является самой последней попыткой выйти из военного тупика, – писал он в обзорной статье в газете «Вашингтон пост» в 1985 году. – Я поддерживаю концепцию, но опасаюсь, что множество объяснений, предлагаемых по этому поводу, может превратить ее в некий лозунг, необходимый для выполнения миссии».[399]

План противоракетной обороны соответствовал видению Рейгана мира без ядерного оружия. В своем телевизионном обращении Рейган несколько раз ссылался на желание освободить мир от угрозы ядерной войны. Он объяснял, что оборонная инициатива могла бы «проложить путь для мер по контролю над вооружениями с целью уничтожения собственно всего оружия».

Ни один из наставников Шульца в Государственном департаменте по вопросам ядерного оружия не думал, что уничтожение как таковое реально. Эксперт в области контроля над вооружениями Ричард Бёрт называл это «голубой мечтой».[400] Помощники из Белого дома и Пентагона точно так же относились к этому с некоторым пренебрежением. В каждом случае, когда Рейган вставлял эту цель в послание советскому руководителю или предлагал включить в свою речь, представители администрации всегда старались убрать это из текста. Шульц изначально ставил под вопрос саму эту цель. Рейган упорно настаивал на своем.

В конце 1983 года Шульц так говорил нескольким специалистам Госдепартамента в области контроля над вооружениями: «Президент заметил, что никто не обращает внимания на него, несмотря на то что он высказывал эту идею публично и в частном порядке. Нам надо дать ему ответ. Президент полагает, что идти надо именно этим путем. Если мы не соглашаемся, мы должны показать, почему мы это делаем».[401]

И снова Шульц высказал свои сомнения прямо Рейгану. «Я сказал президенту, что разделяю его разочарование нашей зависимостью от угрозы ядерного уничтожения как средства поддержания мира. Невозможно вернуть время до изобретения ядерного оружия, – сказал я ему. – Нынешняя структура сдерживания и наши союзы зависят от ядерного оружия, поэтому лучшее, что можно сделать сейчас, – вести дело к крупным сокращениям ядерных арсеналов. Я не произвел никакого действенного впечатления на президента, приведя этот аргумент. Я дал ему материал, в котором была изложена моя аргументация, но он твердо стоял на своем в отношении пути нашего движения».[402]

Президент и его государственный секретарь продолжали обсуждать достоинства подхода Рейгана на протяжении нескольких месяцев. «Он был мной недоволен из-за моей сдержанности», – вспоминал Шульц.[403]

В конце ноября 1983 года на заседании в Зале Кабинета министров с участием Рейгана и его главных советников по национальной безопасности Шульц поддержал план Уайнбергера относительно продолжения научно-исследовательской и опытно-конструкторской работы. Однако Шульц и на этот раз высказал некоторые сомнения. «Нам надо проявлять осторожность и не отказываться от нашей стратегии сдерживания, которая приносила хорошие плоды, в пользу чего-то совершенно нового и недостаточно проработанного», – говорил он. Вторя анализу Перри, он продолжал: «Военная история нас учит, что самая лучшая оборона – это хорошее наступление. Не надо уверять себя в том, что мы сможем разработать оборону, которой никто не сможет противостоять».[404]

Казалось бы, в 1984 году Шульц капитулировал. Блестящая победа Рейгана на выборах на второй срок в ноябре этого года подкрепила растущее ощущение у Шульца по поводу того, что он и его коллеги должны считаться с политикой Рейгана по ядерному вопросу, какими бы оригинальными ни были его взгляды. Представители администрации более низкого уровня были в недоумении в связи с таким его поворотом. «Они все полагали, что Рейган сошел с ума, и я сошел с ума», – говорил Шульц.[405] Он сказал одной группе скептически настроенных чиновников: «Если вы победите в 48 из 50 штатов, вы тоже сможете говорить об уничтожении ядерного оружия».[406]

Шульц усилил свою поддержку показательной статьей в журнале «Форин афферз» за весну 1985 года.[407] Статья называлась «Новые реальности и новые пути мышления». По вопросу о ядерном оружии Шульц писал: «В течение последующих 10 лет целью США будет резкое сокращение мощи существующего и планируемого к созданию наступательного ядерного оружия, а также стабилизация соотношения между наступательным и оборонительным ядерными вооружениями, будь то на земле или в космосе. Мы даже сейчас предвкушаем период перехода к более стабильному миру, миру со значительно сократившимися уровнями ядерных вооружений и усилившейся способностью предотвратить войну, опираясь на растущий вклад неядерных сил обороны, по сравнению с наступательными ядерными вооружениями. Мир, свободный от ядерного оружия, является конечной целью, с которой мы, Советский Союз и другие нации могут согласиться».

Если новое сотрудничество между Рейганом и Шульцем по ядерному оружию должно было стать чем-то большим, чем просто выдача желаемого за действительное, эта пара нуждалась в партнере в Кремле. И неожиданно они приобрели такого партнера 11 марта 1985 года, когда новым советским руководителем был назначен Михаил Горбачев.

К тому времени, когда Горбачев пришел к власти, Рейган имел дела с тремя немощными кремлевскими руководителями – Леонидом Брежневым, Юрием Андроповым и Константином Черненко. Андропов, бывший глава КГБ, мог бы стать неординарным советским партнером для Рейгана, однако его срок пребывания у власти был коротким из-за проблем, вызванных болезнью почек. Черненко, аппаратчик коммунистической партии, оставался у власти всего год и два месяца, а потом скончался. Спорадические американо-советские отношения во времена пребывания у власти в Кремле старцев-склеротиков не становились лучше еще и из-за внутренних междоусобиц в Вашингтоне, когда Шульц сражался с Уайнбергером, Кейси и другими сторонниками жесткого курса за контроль над американской внешней политикой.

Приход Горбачева помог выйти из тупика в Вашингтоне и открыл новые перспективы для американо-советских отношений. Горбачев, которому было 54 года, являлся совершенно иным типом кремлевского руководителя – моложе, динамичнее и более открытым для новых идей, чем его предшественники. Еще до прихода к власти он произвел впечатление на Маргарет Тэтчер, лишенного всяких сантиментов премьер-министра Великобритании. После встречи с ним в Лондоне в конце 1984 года Тэтчер сказала: «Мне понравился г-н Горбачев. С ним можно иметь дело».[408] Но на протяжении первых месяцев пребывания Горбачева в качестве советского руководителя сохранялся один вопрос: является ли он более привлекательным лицом старой известной идеологии или подлинным реформатором, готовым перестроить советскую систему и советскую внешнюю политику?

ЦРУ советовало Рейгану и Шульцу не впадать в эйфорию в связи с Горбачевым. Как отмечалось в серии аналитических отчетов управления, новый советский руководитель, возможно, привлекательнее своих предшественников, однако ничего фундаментального в Советском Союзе не произошло. С самого начала у Шульца был другой взгляд. После встречи с Горбачевым в первый раз, когда мировые лидеры собрались в Москве на похоронах Черненко, Шульц сказал вице-президенту Джорджу Г. У. Бушу, что «в Горбачеве мы видим совершенно иной тип руководителя Советского Союза, чем до этого».[409]

Шульц был прав. ЦРУ ошибалось. Шульц, более открытый и менее догматичный, чем его коллеги, правильно прочувствовал, что Москва, возможно, переживает кардинальные изменения. Позитивное восприятие Горбачева, вероятно, было самым главным достижением в его долгой карьере в правительстве. Вопреки позиции множества сомневающихся в Вашингтоне, не говоря уже о громких возражениях со стороны Генри Киссинджера, он увидел исторические возможности, связанные с руководством Горбачева, и подталкивал Рейгана к работе с советским руководителем. Результатом стал тектонический сдвиг в международных отношениях и поворотная точка в истории ХХ века.

С тех пор прошло четверть века, сейчас проще оценивать роль Шульца в преобразованиях, последовавших после прихода Горбачева к руководству в Советском Союзе. Рейган был главным героем, и именно Рейган добился таких немыслимых целей, как уничтожение ядерного оружия. Но без Шульца, вставшего на его сторону, Рейган не смог бы в полной мере воспользоваться теми возможностями, которые представило появление Горбачева. В Вашингтоне в то время было подавляющее единодушие в плане того, чтобы отстаивать сценарий холодной войны, рассматривать Советский Союз в качестве непримиримого врага, помешанного на мировом господстве. Практически все высшие советники Рейгана по национальной безопасности разделяли эту точку зрения, и изначальное направление оборонительной политики Рейгана отражало эти воззрения. Уайнбергер, Кейси и другие высокопоставленные представители администрации сомневались в оценке Шульцем Горбачева и постоянно пытались блокировать или саботировать его усилия по взаимодействию с Кремлем.[410]

Для Рейгана было бы естественным встать на сторону скептиков. Никто не был воинственней настроен по отношению к Москве, чем президент. Но в отличие от своих коллег в администрации Шульц понимал, что Горбачев предлагал Рейгану неожиданную возможность действовать по его усмотрению с целью уменьшения угрозы ядерной войны и даже уничтожения ядерного оружия. Шульц упрямо и умело вел свою линию. После встречи с Горбачевым Рейган согласился с мнением Шульца, и оба пошли в лобовое наступление в своих усилиях, направленных на работу с Кремлем, несмотря на спады в американо-советских отношениях и постоянные возражения со стороны многих помощников Рейгана. Когда скандал с «Иран-контрас» поглотил все внимание Рейгана во время его второго президентского срока, перспектива исторических соглашений с Советским Союзом стала самым лучшим моментом в укреплении Рейганом своего положения на посту президента и усиления его наследия. В конце концов Шульц больше, чем его оппоненты, оставался на своем посту, и его позиция преобладала во время самых значительных дебатов по вопросам национальной безопасности в период президентства Рейгана.

Шульц получил поддержку с неожиданной стороны, когда Рейган подружился с Сюзанной Мэсси, специалистом и автором книг по русской культуре, которая предложила президенту более мягкую точку зрения на Советский Союз, чем та, которую предлагало большинство его советников, и давала ему уроки по русской истории и культуре. Она встречалась с Рейганом более 20 раз после их первой встречи в 1984 году.[411]

Поклонники Рейгана любят говорить, что он содействовал завершению холодной войны и что его наращивание военной мощи привело к краху Советского Союза. Оба утверждения очень сильно преувеличивают его роль. Советский Союз рухнул. Американское давление, возможно, ускорило его гибель, но оно не было главным фактором.

К тому времени, когда Горбачев пришел к власти, Советский Союз уже загнивал изнутри. Экономика находилась в состоянии стагнации, будучи отягощенной десятилетиями жесточайшего центрального планирования. Сельскохозяйственное производство не развивалось из-за громоздкой структуры коллективных хозяйств, политическая жизнь страны была заморожена тоталитарным правлением. Советская армия проливала кровь в Афганистане. Национализм, долгое время подавлявшийся Москвой, стал постепенно поднимать голову в прибалтийских республиках Эстонии, Латвии и Литве, а также в других местах, которые Сталин насильно связал воедино для создания Советского Союза. Советская империя в Восточной Европе была неспокойна, в то время как «Солидарность», антисоветская профсоюзная федерация в Польше, набирала силу и поддержку, а инакомыслие нарастало в других странах.

Горбачев понимал, что Советский Союз был в упадке, и намеревался дать обратный ход. Его целью был не демонтаж коммунистического государства, а его возрождение в более мягкой, более производительной форме. Ему это не удалось из-за массы причин; пожалуй, самое важное, из-за недооценки пороховой бочки национализма. Чем больше Горбачев открывал советское общество и политику, тем больше ослаблял власть Кремля над республиками. Его смелое решение разрушить Берлинскую стену и дать возможность странам Восточной Европы освободиться подорвало контроль Кремля у себя дома.

Внутренние инициативы Горбачева оказались недостаточно смелыми. Политика гласности, броский лозунг о желании сделать общество и прессу более прозрачными, высвободила энергию брожения и приоткрыла запрещенные главы советской истории, но не привела к созданию действительно открытого общества. Перестройка, его кампания политической и правительственной реформ, завершилась подрывом власти коммунистической партии и объединением противников Горбачева, но не привела к иной политической системе.

Американская стратегия Горбачева была прагматичной. Отказавшись от идеологии, которая в течение длительного времени искажала внешнюю политику Кремля, он настроился на стабилизацию отношений с Вашингтоном и перевод Москвы в разряд сил, ратующих за мир и установление контроля над вооружениями. Многое из того, что он говорил и обещал, было преувеличением и замешано на пропаганде, но он смягчил поведение Советов во многих областях. Он выдвинул далеко идущие предложения в области контроля над вооружениями. Он признал невыносимыми политико-экономические издержки силового сохранения империи в Восточной Европе. Со временем он ушел из Афганистана и снял напряженность в таких районах, как Ангола и Центральная Америка.

Первой возможностью для Рейгана понять, что представляет собой Горбачев, стала встреча в Женеве в ноябре 1985 года. Хотя сделано было не слишком много существенного, Рейган и Горбачев провели несколько часов, ведя беседу наедине, включая широкий диалог у камина в доме у бассейна рядом с озером. Они договорились о будущих взаимных визитах: Горбачева в Вашингтон, а потом Рейгана в Москву. Обе стороны выступили с совместным заявлением по окончании встречи, в котором, среди прочего, говорилось, что они «согласились в том, что в ядерной войне не может быть победителя, поэтому ее никогда не следует развязывать».[412]

Шульц считал, что самым важным результатом были хорошие личные взаимоотношения между Рейганом и Горбачевым. «Лично я думаю, что главное во всем этом то, что они оказались совместимыми как личности», – говорил он.[413] Шульц также примерился к новому советскому министру иностранных дел Эдуарду Шеварднадзе, который много лет был руководителем коммунистической партии советской республики Грузия. Ему сразу же понравился компанейский недогматичный грузин. Со временем между ними возникли весьма продуктивные рабочие взаимоотношения и теплая дружба.

На удивление жизнерадостный дух женевской встречи не перешел сразу же в улучшение отношений между Вашингтоном и Москвой. Дипломатические споры продолжались по поводу американской программы противоракетного щита и ограничений, налагаемых Договором ПРО на разработку и испытания оборонительных вооружений. Обе стороны спорили по поводу таких «горячих точек», как Афганистан, Ангола, Куба и Никарагуа. Они ссорились по вопросам о правах человека в Советском Союзе, когда Шульц и Рейган обращали внимание Кремля на нарушения прав в Советском Союзе, в частности, лишение свободы политических и религиозных инакомыслящих и отказ дать разрешение евреям на выезд в Израиль.

Горбачев нарушил статус-кво 15 января 1986 года, обнародовав грандиозный план сокращения до нулевой отметки в ядерных вооружениях и баллистических ракетах к 2000 году. С одной стороны, это была яркая пропагандистская уловка, хлесткое заявление, широко освещавшееся в печати. Несмотря на то что Рейган многие годы говорил об уничтожении ядерного оружия, он никогда не доводил эту концепцию до детального предложения. Горбачев сделал именно это.

«Это первый признак того, что Советы заинтересованы в поэтапной программе движения к нулю, – советовал Шульц Рейгану. – Нам не следует просто отвергнуть их предложение, поскольку оно содержит определенные шаги, которые мы раньше сами выдвигали».[414] Рейган согласился. С согласия Рейгана Шульц организовал рабочую группу по контролю над вооружениями для рассмотрения плана Горбачева и вышел со встречным предложением, которое могло быть представлено американскими дипломатами в Женеве, проводившими переговоры о контроле над вооружениями с советскими партнерами. Хотя внутренние перепалки продолжались, Уайнбергер изменил характер споров, выдвинув неожиданное предложение, – чтобы Соединенные Штаты и Советский Союз уничтожили баллистические ракеты.

К лету 1986 года Шульц, Уайнбергер, Кейси и другие высокопоставленные советники вышли с новым предложением, которое призывало к сокращению на начальной стадии до 50 процентов количества стратегических, или большой дальности, ядерных вооружений и в конечном счете уничтожению всех баллистических ракет. Предложение также включало компромисс по поводу видов противоракетной обороны. По этому плану Москва и Вашингтон договаривались бы о невыходе из Договора ПРО в течение семи с половиной лет. А в течение пяти лет ограничивали бы противоракетную оборону научно-исследовательской работой и испытаниями. После этого, если Вашингтон и Москва решили бы создавать противоракетную оборону, предлагалось обмениваться друг с другом информацией о технологиях.

В связи с тем, что летние месяцы пролетели, не принеся какого-либо существенного прогресса на женевских переговорах по разоружению, Горбачев стал проявлять нетерпение. Однажды в августе, отдыхая на даче на Черном море, Горбачев дал указание Анатолию Черняеву, своему советнику по национальной безопасности, подготовить проект срочного послания Рейгану с предложением провести быструю однодневную встречу в сентябре или в начале октября в Лондоне или Рейкьявике, столице Исландии. Когда Черняев спросил, почему Рейкьявик, Горбачев ответил: «Хорошая мысль. Полпути между нами и ними, и ни одна из великих держав не обидится».[415]

Через несколько дней неожиданно вмешались события, происшедшие в Москве. 30 августа Николас Данилофф, шеф московского бюро «Юэс ньюс энд уорлд рипорт», был арестован недалеко от своей московской квартиры и обвинен в шпионаже. Обвинение было ложным, но Данилофф был вовлечен путем подставы, организованной КГБ, в результате чего казалось, что он покупал секретную информацию. Действие КГБ, судя по всему, было предназначено для того, чтобы дать Кремлю разменную монету на переговорах об освобождении советского дипломата, который был арестован ФБР в Нью-Йорке за несколько дней до этого. Эти аресты угрожали отбросить отношения в состояние глубокой заморозки. Пока Вашингтон и Москва прилагали усилия для урегулирования этого кризиса, они нашли решение по плану, включавшему кратковременную встречу на высшем уровне, которую предлагал провести Горбачев. Вместо попыток определения даты обещанного визита Горбачева в Вашингтон – шага, который казался невероятным, поскольку обе стороны не приблизились ни к какому соглашению, – Рейган и Горбачев провели бы промежуточную встречу в Исландии, если бы Данилофф и русский дипломат были бы освобождены.

Сложная сделка состоялась. Данилофф покинул Советский Союз рейсом самолета «Люфтганзы» 29 сентября, а советскому дипломату было разрешено вернуться домой. Кремль также освободил видного диссидента Юрия Орлова из тюрьмы и разрешил ему и его жене покинуть Советский Союз. Белый дом объявил о том, что Рейган и Горбачев встретятся в Рейкьявике 11 и 12 октября.

В повестке дня будут вопросы контроля над вооружениями, но встреча готовилась в такой спешке, что американская сторона сомневалась в том, что многое будет решено, за исключением, может быть, определения даты визита Горбачева в Вашингтон. Сам Горбачев сообщал в письме Рейгану 15 сентября о том, что эта встреча «не будет очень развернутой».[416] В секретной пояснительной записке Рейгану Стивен Сестанович, высокопоставленный советник по национальной безопасности, анализируя вероятные цели и тактику Горбачева, писал: «Мы отправляемся на следующей неделе в Рейкьявик, зная очень мало о том, как хочет Горбачев использовать эту встречу».[417] Шульц советовал Рейгану даже не думать о встрече как о полномасштабном саммите, а считать ее скромным шагом к встрече на высшем уровне в Вашингтоне. Восемь часовых поясов на восток, полная неясность для американцев – от Горбачева ждали очень многого.

Глава двадцать первая

Не знаю, когда у нас еще будет такая возможность, как эта.

Рональд Рейган

Рейкьявик был непредсказуемым саммитом. Неожиданный характер встречи и необычность места ее проведения лишили переговоры налета официальности и тщательно спланированного характера, присущего большинству встреч на высшем уровне. Заранее не было подготовлено никаких согласованных проектов, никакого совместного коммюнике, готового для передачи журналистам из десятка стран, съехавшихся в Исландию для освещения этого события.

Лишенный растительности вулканический пейзаж Исландии и бурлящие серные горячие источники придавали потустороннюю ауру месту встречи. Рейган и Горбачев отослали толпу помощников из комнаты для переговоров, пригласив только Шульца и Шеварднадзе остаться с ними за столом переговоров. (Русский и американский переводчики и по одному записывающему от каждой стороны также присутствовали в помещении.) Хофди Хаус, двухэтажное деревянное здание на морском берегу, в котором Рейган и Горбачев встречались, добавляло дополнительную простоту и неформальность этим переговорам. «Здесь мы можем обсудить все спокойно», – сказал Рейган Горбачеву. Весь антураж, казалось, позволял двум руководителям выйти за рамки традиционных условностей.

Что они и сделали. «Именно это так сильно встревожило народ в связи с Рейкьявиком, – вспоминал Шульц. – Собираются два руководителя без контроля со стороны своих соответствующих бюрократических структур».[418]

Рейган и Горбачев в значительной степени руководствовались своими внутренними инстинктами, нежели подготовленными для них справочными материалами. Рейган, мечтатель, не хотел больше ничего иного, кроме резкого сокращения ядерного оружия, отстаивая милый ему противоракетный щит. Горбачев, более чем прагматик, стремился к историческому соглашению по сокращению ядерного оружия с тем, чтобы сосредоточиться на внутренних политических реформах, но он не собирался принимать рейгановский план противоракетной обороны.

Рейкьявик помнят прежде всего потому, что это было время, когда две мировые ядерные сверхдержавы выложили на стол переговоров вопрос об уничтожении ядерного оружия. Такого раньше не бывало, и такое больше не повторилось. Это, несомненно, произвело неизгладимое впечатление на Джорджа Шульца и помогает объяснить его нынешние усилия, направленные на ликвидацию ядерных вооружений.

Однако исландские переговоры были гораздо более многоплановыми. Это не был просто знаменательный момент, когда Рейган и Горбачев вдруг согласились с тем, что они должны ликвидировать ядерное оружие. В течение двух дней Рейган и Горбачев обсудили поразительно большой круг вопросов в области обороны и дипломатии и очень близко подошли к достижению исторической договоренности, в соответствии с которой к 1996 году будут значительно сокращены их ядерные арсеналы и уничтожены баллистические ракеты. Но сделка провалилась, когда оба не смогли найти точки соприкосновения по противоракетному щиту Рейгана.

Имея всего несколько дней на подготовку саммита, обе стороны смешали все переговорные планы. Нетерпение Горбачева в стремлении выйти из тупика женевских переговоров о разоружении, давшее толчок его августовскому предложению организовать краткую встречу с Рейганом в Лондоне или Рейкьявике, все еще ощущалось, когда он разрабатывал стратегию со своими главными помощниками в начале октября, за несколько дней до поездки в Исландию. Вместо того чтобы стоять на своем мнении относительно проведения быстрого всеобъемлющего обсуждения с Рейганом, Горбачев в спешном порядке собрал воедино непродуманный набор предложений, призывающих к значительному сокращению ядерных вооружений.

Он отверг предложения о пошаговом решении вопроса, выдвинутые высокопоставленными представителями дипломатии, военных и коммунистической партии. Он хотел, как вспоминал его помощник по национальной безопасности Анатолий Черняев, «сбить Рейгана с ног своим смелым, даже рискованным подходом к главным проблемам мировой политики».[419]

Пропагандистская значимость выдвижения смелых идей была очевидна, но Горбачев сделал акцент на более важные вещи. Он понимал, что падающая советская экономика не могла выдержать все возрастающие расходы на оборону и дорогостоящую новую систему противоракетной обороны. Если бы началась гонка вооружений в оборонительных видах оружия, не было бы гарантии, что Советский Союз не отстанет по темпам развития от американской технологии. Проведение его амбициозной реформы внутри страны было бы более легким, если бы спала напряженность холодной войны.

Горбачев обозначил свое видение проблемы на встрече с руководством в Кремле за день до отлета в Рейкьявик. «Наша цель состоит в недопущении очередного этапа гонки вооружений, – напрямую заявил он. – Если мы этого не сделаем, угроза в наш адрес только будет нарастать. И если мы не пойдем на компромисс по некоторым вопросам, даже по очень важным вопросам, мы потерпим поражение в главном: нас втянут в гонку вооружений, и мы проиграем этот этап, поскольку в настоящее время мы находимся на пределах наших возможностей. …Если начнется новый виток, давление на нашу экономику будет немыслимым».[420]

Горбачев сомневался в том, что Рейган будет таким же смелым. Описывая свое понимание американской политической обстановки, Горбачев сказал на заседании политбюро, этого внутреннего круга кремлевского руководства: «Правые [политики] озабочены в связи с Рейкьявиком, они запугивают Рейгана».[421]

Отмечая, что в Вашингтоне вновь вспыхнула антисоветская риторика, он сказал: «Из всего этого вытекает, что встреча будет очень трудной. Нам не следует исключать возможной неудачи».

Горбачев проинформировал политбюро о том, что он готов пойти на уступки по ракетам среднего радиуса действия и на большое сокращение количества стратегического вооружения, но не сможет пойти на компромисс по рейгановскому плану противоракетной обороны. Он сказал членам политбюро, что не колеблясь сошлется на рост бедности, наркомании и криминального насилия в Соединенных Штатах, если Рейган поднимет вопросы прав человека в Советском Союзе. «Выдадим все это во время заключительной пресс-конференции», – пообещал им он. Его воинственное выступление, по всей видимости, было рассчитано на то, чтобы заверить более консервативно настроенных членов политбюро в том, что в Рейкьявике он будет решительным.

Трудно не задаться вопросом, какое воздействие на мышление Горбачева оказала чернобыльская ядерная катастрофа во время его подготовки к Рейкьявику. Взрыв 26 апреля 1986 года реактора на АЭС недалеко от Киева стал во многом поворотным моментом. «Авария на Чернобыльской атомной электростанции стала свидетельством не только того, какой устаревшей была наша технология, но также и провала нашей старой системы, – отмечал Горбачев в своих мемуарах. – В то же самое время, и в этом заключается ирония истории, она страшно повлияла на наши реформы, в буквальном смысле сбив страну с выбранного ею пути».[422]

Рейган, со своей стороны, полагал, что Чернобыль, несомненно, изменил подход Горбачева. «Чернобыль изменил мнение Горбачева в отношении опасности ядерной войны», – сказал он своим помощникам через два месяца после аварии – за несколько месяцев до встречи в верхах в Рейкьявике.[423]

Чудовищная смерть от радиационного излучения работников АЭС и ликвидаторов-спасателей, которых направили в реактор через несколько часов после взрыва, явилась суровым напоминанием опасностей атомного века. Распространение радиоактивного облака через широкие просторы западной части Советского Союза, Восточной Европы и Скандинавии дало возможность Горбачеву увидеть серьезные последствия для здоровья, которые будут иметь место в случае ядерной войны. В Японии произошло подобное озарение в 2011 году, когда произошла утечка радиоактивных частиц и газов из поврежденных реакторов атомной электростанции «Фукусима», в результате чего были отравлены продовольствие и запасы воды и потребовалась эвакуация сотен тысяч людей из опасной зоны.

Американская подготовка к Рейкьявику, в основе которой было утверждение о том, что эта встреча будет преимущественно посвящена подготовке давно откладывавшегося визита Горбачева в Вашингтон, носила менее импровизационный характер, нежели планирование в Москве. Месяцы рассмотрений в Вашингтоне привели к выработке далеко идущего американского плана сокращения вооружений, включая уничтожение всех видов наступательных баллистических ракет. Рейган был готов рассматривать компромиссные варианты, которые могли бы вести к соглашению по ракетам среднего радиуса действия. Он был также открыт для того, чтобы обменяться с Советским Союзом технологиями противоракетной обороны, но не был готов отказаться от исследовательских работ по разработке противоракетного щита.

За неделю до встречи Шульц составил памятную записку Рейгану, в которой обрисовал свои ожидания на Рейкьявик. По словам Шульца, для подготовки вашингтонского визита обсуждения в Исландии должны подтвердить важность женевских переговоров по разоружению, урегулировать большинство остававшихся вопросов по ракетам среднего радиуса действия и лучше объяснить Горбачеву вопрос о противоракетной обороне. Шульц также подчеркнул важность оказания давления на Горбачева по проблемам нарушения прав человека в Москве. Он сказал Рейгану: «Горбачев должен отправиться домой с ясным пониманием того, что продолжающееся невосприятие Москвой гуманитарных параметров взаимоотношений будет иметь все большее значение по мере открытия перспектив в областях, представляющих взаимный интерес и озабоченность».[424]

Рейган прибыл первым в Исландию на борту президентского самолета номер один в четверг, вечером 9 октября. После краткой приветственной церемонии в аэропорту Рейган, который прилетел без супруги, направился с машинами сопровождения в резиденцию американского посла в Рейкьявике, расположенную в 45 минутах езды от аэропорта. Резиденция станет его местом пребывания на следующие три дня.

Горбачев прибыл в пятницу, 10 октября, с супругой Раисой и небольшой армией советских официальных лиц, которые вскоре рассеялись по небольшой столице и стали источником информации журналистов о характере горбачевской внутренней и внешней политики. Горбачевых сопроводили на советское судно, стоявшее на якоре в порту и ставшее их временным жилищем.[425]

Утром в воскресенье ровно в 10.30, как было запланировано, Рейган и Горбачев прибыли в Хофди Хаус.[426] Они остановились на короткое время для фотографирования, а затем приступили к работе в маленькой гостевой переговорной комнате с видом на океан. После небольшой вступительной беседы Горбачев предложил пригласить на их встречу советского министра иностранных Эдуарда Шеварднадзе и Шульца. Они это сделали. Рейган и Горбачев сидели на противоположных краях небольшого прямоугольного стола, Шульц и Шеварднадзе устроились на своих местах друг против друга по двум другим сторонам стола.

Рейган и Горбачев провели быструю пикировку по правам человека – Горбачев был явно раздражен тем, что Рейган поднял вопрос в начале дискуссии, однако беседа вскоре вышла на ядерные вооружения. Обращаясь к большой пачке бумаг, лежащих на столе, Горбачев изложил последние советские предложения. Он предложил 50-процентное сокращение стратегических, или дальнего радиуса действия, вооружений, включая межконтинентальные баллистические ракеты, а также ракеты, запускаемые с подводных лодок, и тяжелые бомбардировщики. Он также сказал, что готов уничтожить советские и американские ракеты среднего радиуса действия в Европе, хотя не был готов отказаться от аналогичных советских ракет, размещенных в азиатской части Советского Союза. Он меньше был готов к сотрудничеству по противоракетной обороне, предложив, чтобы разработка и испытания новых технологий космического базирования были ограничены лабораторными работами, что сопровождалось бы 10-летним периодом, во время которого обе страны обещали бы не выходить из Договора ПРО. С учетом всего пакет оказался разительным сдвигом от запросной позиции Москвы в Женеве и намного приблизил Кремль к американским предложениям.

Рейган говорил, что обрадован советским предложением, однако отметил сохраняющиеся разногласия и призвал Горбачева рассмотреть американское предложение относительно замены Договора ПРО новым соглашением, которое установило бы несколько сдерживающих элементов в отношении разработки противоракетной обороны. Рейган подтвердил свое желание освободить мир от ядерного оружия и прочувственно говорил о том, как противоракетный щит сможет открыть дверь к этой цели, сделав ракеты устаревшими. Он заверил Горбачева в том, что, если Соединенные Штаты добьются успеха в разработке противоракетного щита, они поделятся технологией с Советским Союзом и другими странами.

Раздраженный тем, что Рейган не слишком активно реагировал на его новые предложения, Горбачев сказал: «Мы рассмотрим ваши заявления как предварительный вариант. Я только что представил совершенно новые предложения, они еще не обсуждались ни на каких переговорах. Поэтому я прошу вас обратить на них надлежащее внимание и высказать ваше мнение позже».

Несмотря на взаимный обмен колкостями, первый раунд обсуждений вывел встречу на такой небывалый уровень, на котором советский и американский руководители серьезно обсуждали радикальное сокращение своих ядерных арсеналов.[427] «Это самое лучшее из советских предложений, которые мы когда-либо получали за 25 лет», – сказал Пол Нитце.[428] Шульц понял, что «весь характер встречи, который мы планировали на Рейкьявик, изменился». Участники ощущали, что здесь, возможно, творится история.

После возобновления переговоров во второй половине дня Рейган подробно ознакомил Горбачева с американским планом, призывавшим к полному уничтожению наступательных баллистических ракет в течение 10-летнего периода и общего 50-процентного сокращения стратегических наступательных вооружений. Рейган предложил широкие меры проверки с целью обеспечения того, чтобы обе стороны придерживались согласованных ограничений. Оба руководителя обсудили некоторые аспекты договора о ракетах среднего радиуса действия. Однако тупик в связи с разработкой противоракетной обороны оставался непреодоленным. Когда короткий северный день шел на убыль, Горбачев сказал Рейгану, что не может серьезно принять его предложение по поводу совместного использования технологии ПРО. «Вы не хотите делиться с нами оборудованием для нефтяных вышек, металлорежущими станками с цифровым управлением или даже доильными машинами. Если вы поделитесь противоракетной технологией, это будет вторая американская революция. Давайте будем реалистами и прагматиками».

«Мы занимались обсуждениями всю вторую половину дня», – позже говорил Рейган. Рейган вновь поинтересовался воздействием Чернобыля. «По мере того как день заканчивался, – вспоминал он в своих президентских мемуарах, – я стал интересоваться, не является ли авария в Чернобыле и пожар, случившийся на советской атомной подводной лодке за несколько дней до нашей встречи, причиной новой готовности Горбачева обсуждать вопрос об уничтожении ядерного оружия. Выброс радиации в Чернобыле лишил тысячи людей крова, а это было намного меньше того количества радиации, которая высвобождается от взрыва одной ядерной боеголовки. Когда мы говорили, я задал вопрос: не Чернобыль ли заставил Горбачева подумать о действии ракеты с десятью боеголовками?»[429]

До окончания дня Рейган и Горбачев дали указание своим помощникам разбиться на две рабочие группы, одна – по контролю над вооружениями, вторая – по правам человека, и работать всю ночь для преодоления разногласий и подготовки проекта соглашения.

В результате ночного марафона появилось соглашение о значительном сокращении ядерных вооружений, включая прорыв в тайных правилах подсчета бомбардировщиков. Группа по правам человека достигла значимой вехи, означавшей советское согласие относиться к вопросам о правах человека как к нормальной теме для обсуждения и отход от старой позиции, согласно которой утверждалось, что внутренние вопросы закрыты для влияния извне. Однако обе стороны все еще не находили взаимопонимания по некоторым вопросам соглашения о европейских ракетах, а их позиции по разработке и испытаниям противоракетной обороны были по-прежнему далеки друг от друга.

Сердце надрывается читать спустя 25 лет расшифровку записи последних раундов переговоров во второй половине воскресенья. Вполне понятно, что оба руководителя по мере развития хода переговоров понимали, что они на пороге заключения исторических соглашений. «Джордж и я поверить не могли в происходящее, – сказал Рейган. – Перед нами были удивительные соглашения. День заканчивался, и я чувствовал, что происходит нечто судьбоносное».[430]

И тем не менее разочарование нарастало по мере того, как время текло быстро, а решения по выходу из тупика противоракетной обороны не находилось. «Вы просто ощущали нарастание напряженности, когда все зашло в тупик», – вспоминал Том Саймонс, пишущий от Государственного департамента о последней встрече воскресенья. Рейган не пошел на уступки по своей оборонной инициативе, а Горбачев отказался принимать остальную часть сделки, которая лежала на столе переговоров, без каких-либо уступок от Рейгана в связи с разработкой противоракетного щита.

Идея полного запрещения американских и советских ядерных вооружений появилась почти случайно, когда два руководителя бились над глубоким сокращением вооружений. Рейган поднял этот вопрос. Саймонс считал, что Рейган будто «вырвался из ящика, в котором был замурован».

Ниже приводится важный обмен мнениями:

Рейган: «Позвольте мне спросить одно: имеем ли мы в виду, – a я думаю, это было бы очень хорошо, – что по завершении двух пятилетних периодов все ядерные взрывные устройства должны быть уничтожены, включая бомбы, системы поля боя, крылатые ракеты, оружие на подлодках, системы среднего радиуса действия и т. п.? Я не возражаю, если мы уничтожим все ядерное оружие».

Горбачев: «Мы могли бы согласиться, огласите весь список оружия».

Шульц: «Ну так давайте сделаем это».

Рейган: «Если мы согласны по завершении 10-летнего периода с уничтожением всего ядерного оружия, мы можем отправить это соглашение нашим делегациям в Женеву с тем, чтобы они смогли подготовить проект договора, который вы могли бы подписать во время вашего визита в США».

Горбачев: «Ну, хорошо. У нас есть возможность получить соглашение. Но я серьезно озабочен другим фактором. То, о чем мы говорим, это строгое соблюдение неограниченного Договора ПРО с целью принятия обязательства не реализовывать право выхода из договора в течение 10 лет. Мы делаем это при условии сокращения ядерного оружия. Американская сторона не согласна ограничить исследования, разработку и испытания лабораториями».

Несколько минут спустя Горбачев сказал: «Если вы согласитесь ограничить исследования лабораторией, не позволите выйти в космос, я готов через две минуты подписать соответствующие формулировки и принять документ».

Осознавая, что прорывные соглашения вот-вот могут быть достигнуты, Шеварднадзе призвал руководителей преодолеть существующие между ними разногласия. «Позвольте мне сказать эмоционально, поскольку я чувствую, что мы подошли близко к завершению этой исторической задачи. И когда будущие поколения прочитают запись наших переговоров, они не простят нас, если мы упустим эту возможность».

Рейган не сдвинулся с места, настаивая на том, что обязан держать свое слово перед американским народом и продолжить разработку противоракетного щита. Горбачев не отступил ни на шаг по вопросу об ограничении разработки противоракетного щита.

Рейган нацарапал несколько слов на листе бумаги и передал его по столу Шульцу. Он написал: «Я прав?»

«Да, вы правы», – шепотом сказал Шульц Рейгану.

Рейган почти что умолял Горбачева смягчить его позицию.

«Позвольте мне честно сказать, что, если я соглашусь на то, что вы просите, это определенно сильно навредит мне на родине», – сказал Рейган.

Через какое-то мгновение после того, как Горбачев решительно отклонил его призыв, Рейган сделал еще больший упор на личностный момент. «После нашей встречи в Женеве я был убежден, что мы с вами установили личный контакт такого характера, какого между руководителями двух стран не было никогда ранее. Вы и я понимали друг друга очень хорошо. Но сейчас, когда я попросил Вас лично сделать доброе дело, которое окажет огромное влияние на наши будущие отношения, вы отказываете мне».

Тупик был непреодолим.

«Плохо, что мы прощаемся вот так, – сказал Рейган, когда переговоры закончились ничем. – Мы были так близки к соглашению. Я думаю, вы в любом случае не хотели достичь соглашения. Жаль, очень жаль».

Горбачев ответил: «Мне тоже очень жаль, что так произошло. Я хотел соглашения и делал все, что мог, если не больше».

Рейган сказал: «Не знаю, когда еще у нас будет еще такой шанс и встретимся ли мы в ближайшее время».

Горбачев сказал: «Я тоже не знаю».

На этом оба взяли свои пальто и вышли в холодную исландскую ночь. Суровый внешний вид Рейгана, уловленный фотографами, передавал его подавленное настроение, когда он прощался с Горбачевым у особняка Хофди Хаус. Когда Рейган подошел к своему бронированному лимузину, Горбачев в последний раз призвал: «Еще есть время, господин президент, – сказал он. – Давайте вернемся обратно к переговорному столу. Не знаю, что я могу еще сделать».[431]

«Вы могли бы сказать “да”», – заметил Рейган, а затем уселся на заднее сиденье автомобиля, и агент секретной службы плотно прикрыл дверь. В течение нескольких минут пресс-центр быстро облетело одно слово о том, что переговоры завершились провалом.

Позже в своих мемуарах Рейган так описывал свои чувства. «Я был разочарован – и очень зол».

По мнению Рейгана, Горбачев вызвал его в Исландию «с одной целью: убить Стратегическую оборонную инициативу». Рейган писал: «Он с самого начала знал, что вынесет этот вопрос напоследок».

Как ни странно, но Рейган, возможно, принял бы требование Горбачева ограничить исследовательские работы по противоракетной обороне лабораторией, что не очень сильно повлияло бы на процесс разработки технологий, связанных с противоракетным щитом. В 1986 году самые новейшие технологии находились в зачаточном состоянии, и это заняло бы от пяти до десяти лет лабораторных исследований, чтобы довести до того момента, когда их можно было бы испытывать в космосе.

Шульц выглядел подавленным и эмоционально выжатым, когда появился перед десятком журналистов, собравшихся в Рейкьявике. Говорил он медленно, временами делая паузы, стоял перед стойкой микрофона. «Президент великолепно провел переговоры, я никогда не испытывал чувства такой гордости за моего президента, какое я испытал за эти раунды переговоров, особенно сегодня во второй половине дня», – сказал он.[432]

«Президент, очень много сделавший для подготовки к этим соглашениям необычайного масштаба и чрезвычайной важности, просто не мог отказаться от интересов безопасности Соединенных Штатов, наших союзников и свободного мира, от этой имеющей большое значение оборонительной программы. Он должен был помнить, и он хорошо помнил, что само наличие Программы стратегической обороны – не только главная причина того, почему мы могли потенциально достичь этих соглашений, но, несомненно, ее сохранение и потенциал явятся своего рода программой, очень необходимой в действительности для обеспечения того, что достигнутые соглашения могли бы эффективно претворяться в жизнь.

И таким образом, с большой неохотой президент, проработав так творчески и конструктивно на благо этих потенциально колоссальных достижений, в конце просто должен был отказаться пойти на компромисс в ущерб безопасности США, наших союзников и свободы, отказавшись от щита, который защищает свободу».

В нескольких кварталах от этого места Горбачев тоже выглядел мрачным, разговаривая с сотнями корреспондентов, но описывал встречу как потенциальный поворотный момент. «Моим первым и главным намерением было вдребезги разбить неуступчивую американскую позицию, проведя план, разработанными нами в Москве, – вспоминал Горбачев. – Я еще не собрался с мыслями, как вдруг оказался в огромном конференц-зале. Около тысячи журналистов ожидали нас. Когда я вошел в помещение, безжалостные, зачастую циничные и бесцеремонные журналисты молча встали. Я ощущал тревогу в воздухе и чувствовал себя взволнованным, даже потрясенным. Люди, стоящие передо мной, казалось, представляли человечество, ждавшее решения своей судьбы».[433]

Вспоминая, Том Саймонс считает краткий обмен мнениями по вопросу об уничтожении ядерного оружия второстепенным событием. «Этот обмен, – сказал он, – спустя 20 лет выглядит как главный, когда уже наступил режим ядерного уничтожения. Но в то время не это было главной темой для Рейкьявика. Главной темой Рейкьявика были те крупные сокращения наступательных видов вооружения и разрыв из-за СОИ».[434]

Замешательство по поводу переговоров царило на протяжении нескольких часов и дней после Рейкьявика, и Рейган, и Шульц подверглись резкой критике со всех сторон. При отсутствии записи переговоров, которую не представляли в то время для открытой печати, неполные и разрозненные отчеты циркулировали по мировым столицам. Ближайшие европейские союзники Америки опасались, что Рейган был на грани подрыва безопасности НАТО, выводя ракеты среднего радиуса действия из Западной Европы, не обращая внимания на преимущества Советского Союза и Варшавского договора в обычных вооружениях и войсках в этом регионе.

В связи с распространением информации о том, что Рейган и Горбачев фактически обсуждали вопрос о ликвидации ядерного оружия, Рейгана и Шульца жестко критиковали в Вашингтоне за саму мысль об этом. Сторонники установления контроля над вооружениями, со своей стороны, были в шоке от того, что Рейган отказался от сделки ликвидировать баллистические ракеты в пользу непродуманного плана создания противоракетного щита. Когда американская команда вернулась в Вашингтон, вскоре проявилась Маргарет Тэтчер и организовала визит Шульца в британское посольство. «Она буквально побила меня дамской сумочкой», – вспоминал он, описывая, как Тэтчер фигурально отхлестала его своей дамской сумочкой за то, что он не смог удержать Рейгана.[435]

Сэм Нанн раскритиковал эту встречу в верхах на слушаниях в Сенате через пять дней после встречи: «Возможно, я ошибаюсь – и действительно, я надеюсь, что я ошибаюсь, – но по полученной во время бесед на этой неделе с президентом Рейганом, госсекретарем Шульцем и другими высокопоставленными представителями администрации информации возникает естественный вопрос: действительно ли 12 октября 1986 года Президент Соединенных Штатов Америки достиг устного соглашения с Генеральным секретарем Коммунистической партии Союза Советских Социалистических Республик об уничтожении всех, я повторяю, всех стратегических наступательных ядерных вооружений к 1996 году?»

После перечисления списка жалоб Нанн сказал: «Меня совсем не радует тот факт, что мне приходится затрагивать эти вопросы. Я считаю очевидным, что эти предложения не были тщательно продуманы, что они в действительности не были надлежащим образом изучены в плане того, куда они могут нас привести».

Он продолжил: «Я думаю, им следует вернуться на рабочие места и определиться в плане того, каковы наши подлинные цели в деле ограничения вооружений. Я считаю, что полное уничтожение ядерного оружия является желаемой целью. Я тоже могу лишь мечтать о том дне, когда мир станет свободным от ядерной угрозы. Тем не менее для наступления такого дня должны быть созданы соответствующие условия. Должно быть проделано очень многое, заложен прочный фундамент, возможно, дорогостоящий, перед тем как мы станем рассмативать вопрос о переходе к нулю в стратегических ядерных вооружениях».

Озабоченность Нанна разделяли многие. В то время подавляющим было впечатление, что Рейкьявик стал катастрофой. Как выразился Шульц, «реальность подлинных достижений в Рейкьявике, по иронии судьбы, не смогла преодолеть то ощущение, которое возникало от сцены прощания Рейгана и Горбачева у особняка Хофди Хаус и от моего собственного появления в шоковом состоянии на моей пресс-конференции».[436]

Он сказал: «Порой меня спрашивают, почему я выглядел таким усталым и разочарованным, и я отвечал: «Ну, потому, что действительно устал и был разочарован». Но мне следовало глубоко вздохнуть и тщательнее все обдумать, представ в ином образе. Я полагаю, что сплоховал на этой пресс-конференции, потому что говорил о том, как я себя чувствовал, и сказал, что произошло».[437]

Через несколько дней после встречи Шульц был настроен более оптимистически. Он сравнил разочарование общественности с ощущениями в XV веке по поводу того, что Христофора Колумба постигла неудача в его первом путешествии, потому что «он только высадился на парочке островов и не привез никакого золота в Испанию».[438] Напомнив, что люди в конечном счете осознали, что Колумб открыл Новый Свет, он сказал Рейгану: «В каком-то смысле вы открыли Новый Свет в прошедшие выходные».

Через несколько недель после Рейкьявика Шульц собрался с мыслями по поводу ядерного оружия в речи, которую он произнес в Университете Чикаго, всего в нескольких шагах от площадки для игры в сквош под трибунами стадиона «Стэгг Филд», где 44 года назад Энрико Ферми вызвал первую самоподдерживающуюся и контролируемую ядерную цепную реакцию.

Это было поразительное обращение как в том, что Шульц сказал о будущем контроле над ядерными вооружениями, так и в том, чего он не упомянул вообще.

Говоря о переговорах в Рейкьявике, он сказал: «В будущем мы, может быть, назовем состоявшиеся там дискуссии поворотным моментом в нашей стратегии предотвращения войны и сохранения мира. Рейкьявик открыл новые возможности в том, как мы рассматриваем ядерные вооружения и их роль в обеспечении безопасности».

Однако с учетом шумихи вокруг переговоров между Рейганом и Горбачевым об уничтожении атомного оружия Шульц специально не стал подтверждать наличие такой цели. Вместо этого он сказал аудитории: «Ядерный век нельзя отменить или ликвидировать; это наша постоянная реальность. Но сейчас мы можем впервые увидеть мир, свободный от постоянного и всепроникающего страха ядерного разрушения. От угрозы ядерного конфликта никогда полностью не избавиться, но ее можно намного уменьшить – постепенными, но существенными сокращениями наступательных ядерных арсеналов, которыми обладает каждая из сторон».[439]

Когда его спросили об этой речи в 2011 году, Шульц признался, что отошел от использования слова «уничтожение», которое звучало в Рейкьявике. «Я бился над тем выступлением, – сказал он. – По существу, Пол и я работали именно над этим, прилагая усилия для того, чтобы поставить ядерное оружие в рамки, которые были бы более приемлемы для людей».[440]

Для изучения этого «Нового Света», который Рейган открыл в Рейкьявике, советник по национальной безопасности Джон Пойндекстер рекомендовал Рейгану просить Объединенный комитет начальников штабов проанализировать состояние видов вооруженных сил на протяжении 10 лет без наличия наступательных баллистических ракет. Рейган одобрил предложение Пойндекстера, которое было зафиксировано в подписанной Рейганом 3 ноября 1986 года Директиве о решении по национальной безопасности № 250. В ней не упоминалось о том, что Рейган и Горбачев обсуждали уничтожение всего ядерного оружия.

«Я хочу обеспечить нашу готовность к разработке нашего предложения в случае желания Советского Союза присоединиться к нам в достижении этой цели, – говорится в директиве касательно достижения через 10 лет цели уничтожения наступательных баллистических ракет. – Для достижения этого сейчас должен быть заложен необходимый, детально разработанный и прочный фундамент. Таким образом, я прошу Объединенный комитет начальников штабов под руководством министра обороны и с привлечением в случае необходимости других министерств и ведомств представить план, который позволил бы США совершить благополучный переход к предложенному мной иному будущему состоянию».[441]

Находившийся в то время в Вашингтоне высокопоставленный представитель генералитета вспоминал, что реакция военных была «равнозначна панике». Официальный ответ Объединенного комитета начальников штабов на поставленную Пойндекстером задачу был весьма прямолинейным: ликвидация ракет приведет к росту бюджета Пентагона, который будет трудно обеспечить, поскольку вооруженные силы потребуют дополнительного числа личного состава и вооружений для восполнения создавшегося пробела. Ответственный секретарь Совета национальной безопасности Элтон Дж. Кил-младший обобщил первую реакцию Объединенного комитета начальников штабов в памятной записке на имя Рейгана от 19 декабря 1986 года. «Они, по всей видимости, выскажутся за то, что сухопутным войскам понадобится больше дивизий, ВМС – больше возможностей противолодочной обороны, а ВВС – большего количества бомбардировщиков/КРВП (крылатых ракет воздушного пуска) и укрепления возможностей противовоздушной обороны. При самых простых подсчетах они отметят, что эти дополнительные возможности обойдутся в гораздо большие суммы, нежели может быть сейчас запланировано на будущее».[442] По оценкам Кила, дополнительные расходы обойдутся приблизительно в 40–50 миллиардов долларов в год.

Ко времени направления Объединенным комитетом начальников штабов своего письма Рейган завяз в болоте скандала «Иран-контрас», в котором погряз Вашингтон всего лишь через несколько дней после подписания Директивы о решении по национальной безопасности № 250. Его пребывание на посту президента оказалось под угрозой разоблачений, связанных с тем, что вопреки давно установившейся американской политике администрация Рейгана секретно осуществляла сделки с Ираном на поставки оружия для того, чтобы обеспечить освобождение американских заложников, удерживаемых на Ближнем Востоке. Деньги от продажи оружия, в свою очередь, тайно переправлялись базирующимся в Гондурасе проамериканским военизированным формированиям, которые действовали в соседней Никарагуа в стремлении свергнуть левый сандинистский режим в Манагуа. Эти группировки были известны как «контрас». Переправка денег оказалась грубым нарушением «поправки Боланда», запрета Конгресса на американскую военную помощь «контрас».

На первый взгляд, все выглядело так, будто Рейган не сможет в политическом плане пережить это дело. Но он смог, едва-едва, но никогда полностью так и не восстановил своего положения. Шульц не был напрямую связан с этим скандалом, однако шумиха и разговоры за его спиной в Белом доме стали такими громкими, что он несколько раз рассматривал вопрос о своей отставке. В условиях ослабленной позиции Рейгана всеобъемлющее сокращение ядерного оружия больше не имело каких-либо реальных переспектив. Да, когда волнения утихли, Рейган и Шульц были готовы выйти с несколькими внешнеполитическими достижениями, чтобы компенсировать ущерб. Улучшение отношений с Советским Союзом и заключение соглашения об уничтожении ракет среднего радиуса действия как раз было бы тем, что нужно.

Горбачев дал согласие в подходящий момент, 28 февраля 1987 года, возобновив свое предложение уничтожить все ракеты среднего радиуса действия в Европе. На этот раз он был готов отделить этот вопрос от других ядерных проблем, включая дебаты о противоракетной обороне, из-за которых были сорваны переговоры в Рейкьявике. Сейчас, казалось, был открыт путь для переговоров о первом за период холодной войны соглашении между Соединенными Штатами и Советским Союзом, в соответствии с которым будет уничтожен целый класс ядерных вооружений.

Генри Киссинджер поддержал план Рейгана о противоракетной обороне. «В том, что касается СОИ, я рассматриваю эту программу так называемых Звездных войн как одно из плодотворных решений за время президентства Рейгана, – сказал Киссинджер через несколько дней после исландской встречи. – СОИ дает, по крайней мере, хоть частичный выход из нигилистической стратегии, основанной на взаимном уничтожении. По меньшей мере эта программа осложнит расчеты нападающей стороны. Те, кто обвиняет Рейгана за то, что СОИ сорвала встречу в Рейкьявике, должны помнить, что именно СОИ вернула Советы за стол переговоров и принесла все те уступки, какие с тех пор были предложены».[443]

Однако Киссинджеру не понравилось в целом, как Рейган и Шульц ведут дела с Москвой. Ричард Никсон, чьи взгляды на Советский Союз по-прежнему привлекают внимание, чувствовал то же самое. Оба считали, что договоренность о европейских ракетах даст подавляющее преимущество Москве и ее Варшавскому Договору в обычных вооруженных силах и вооружениях в Европе и ничего не даст Соединенным Штатам для противостояния советскому сухопутному вторжению в Западную Германию, если не считать запуска глобальной ядерной войны.

В апреле Никсон и Киссинджер согласились изложить свои взгляды в совместной обзорной статье, первой, которую они написали вместе после отставки Никсона в 1974 году. Это был пушечный выстрел, нацеленный непосредственно против Рейгана и Шульца. Касаясь возможности заключения договора о ракетах среднего радиуса действия, они писали: «Если мы заключим ошибочную сделку, то можем создать самый глубокий кризис в альянсе НАТО за всю 40-летнюю историю этой организации – альянс пережил семь администраций от обеих партий». Они также предупреждали об опасности подыгрывания «неискренним фантазиям Советов о безъядерном мире».[444]

Через несколько дней после появления статьи Никсон потихоньку проскользнул в Белый дом на неафишируемую встречу с Рейганом. Они встретились в жилой части на втором этаже, в одинаковых креслах, разделенные журнальным столиком и оттоманкой. Никсон подробно ознакомил Рейгана, руководителя аппарата президента Говарда Бейкера и нового советника по национальной безопасности Фрэнка Карлуччи со своей озабоченностью по поводу договоренности о ракетах среднего радиуса действия. А потом он набросился на Шульца, который отсутствовал. «Я обрушился на Шульца с критикой, которая, как я полагаю, была очень эффективной, – позже записал Никсон в памятке, которую он готовил для своих записей. – Я сказал, что когда-то он был отличным министром финансов, отличным министром труда и отличным директором АБУ (Административно-бюджетного управления), он проделал великолепную работу на переговорах с (председателем АФТ-КПП Джорджем) Мини. Но я сказал, что переговоры с Мини отличаются от переговоров с Горбачевым».[445]

Мнение Никсона о Рейгане было, грубо говоря, таким же, хотя он не сказал это в лицо президенту. Отметив, что нашел Рейгана при личной встрече выглядящим «гораздо старше, более усталым и менее энергичным, чем он выглядит на публике, – записал Никсон в своей памятке, – ему ни в коем случае нельзя разрешать участвовать в частной встрече с Горбачевым».

Киссинджер продолжал нападки на Шульца. Когда Шульц позвонил ему в сентябре, чтобы проинформировать Киссинджера о том, что две стороны в принципе достигли договоренности по поводу соглашения о ракетах среднего радиуса действия, Киссинджер предупредил, что это «уничтожит 40 лет НАТО».[446] В авторской статье в журнале «Ньюсуик» он унизил Рейгана и Шульца, сравнив их политику с антиядерными протестами. Он так писал: «Самая консервативная администрация США за послевоенную эру заклеймила позором ядерное оружие при помощи аргументов, практически ничем не отличающихся от используемых Комитетом за ядерное разоружение».[447]

Той осенью американские и советские переговорщики закончили подготовку договора о европейских ракетах, и Горбачев осуществил триумфальный визит в Вашингтон для того, чтобы подписать его 8 декабря 1987 года. Вашингтон приветствовал его как рок-звезду. На тротуарах моментально собирались толпы, когда он останавливал кортеж автомобилей, чтобы выйти и поздороваться с жителями столицы. Американские творческие работники прилетели в город на встречу с ним. Столица такого не видела уже много лет, и ничего подобного не было ни с одним советским лидером.

Однако выстрелы политических снайперов продолжали настигать Шульца, особенно со стороны Киссинджера. После государственного обеда в честь Горбачева в Белом доме Киссинджер кисло высказал свое мнение в «Ньюсуике» об «эйфории» на обеде и состоянии, «близком к экстазу», у американских официальных лиц.[448] «Я не мог сбросить с себя чувства подавленности, когда наблюдал руководителей страны, чья ядерная гарантия защищала свободные народы на протяжении 40 лет, внимающих горбачевским песнопениям о безъядерном мире, – цели, выдвигавшейся, может быть, с меньшей пышностью, каждым советским руководителем, начиная со Сталина».

Через месяц после визита Горбачева Киссинджер осудил администрацию Рейгана за отказ от подхода к Москве с позиции баланса сил. «Самая консервативная администрация США за послевоенную эру занята – можно сказать, зациклилась – контролем над вооружениями и личными обращениями к советскому руководству», – объявил он в авторской обзорной статье в «Вашингтон пост», которая появилась под заголовком «Лихорадка ограничения вооружений».[449] «Соглашения называются историческими, потому что они уничтожают два вида ядерного оружия, а потом их шизофренически оправдывают как безопасные, потому что все необходимые военные задачи могут выполняться силами оставшегося ядерного арсенала. Договоренность становится сама по себе наградой.

Эйфория в связи с визитом Горбачева в ретроспективе может показаться стремлением уйти от реалий нашей жизни, которое имеет дело с симптомами, а не с причинами этого. Глубинный политический кризис может, по сути, ускориться постепенным разрушением руководящей роли Америки и опасностью того, что Советский Союз может соблазниться стремлением Запада к спокойствию, какой бы временный характер оно ни носило, чтобы перевесить глобальный баланс сил в свою пользу».

Киссинджер изложил то, что, по его мнению, должны были бы сказать Горбачеву американские руководители. Среди его аргументов выделяются следующие: «Сдерживание обычными вооружениями редко срабатывает. К сожалению, Рейкьявик снизил ценность ядерного сдерживания, предложив соглашения по нулевому варианту для ракет среднего радиуса действия и по совершенно нереальной цели уничтожения всего ядерного оружия с ликвидацией стратегических ракет в качестве первого шага. Таким образом, разрешение политических конфликтов становится, соответственно, более настоятельным, потому что они вряд ли смогут сдерживаться одними только обычными средствами сдерживания. Действительно, на словах лицемерно утверждалась цель использования политического диалога. Но он еще должен получить соответствующее внимание с высочайшей стороны, или переговоры должны получить приоритетный характер».

Шульц, который слабо реагировал на непрерывные нападки со стороны Никсона и Киссинджера, выстрелил сердитым письмом в адрес Киссинджера после прочтения статьи в «Вашингтон пост». «Одно дело критиковать администрацию, если ты не согласен с ней; и совсем другое дело нападать на нас за то, что мы фактически делаем. Диалог, которого, по твоим словам, не происходит, имеет место на всех наших важных встречах с Горбачевым, и ведется он по существу.

Между прочим, я здесь не ощущаю никакой эйфории в связи с Горбачевым. Идет повседневная работа».[450]

Отношения между двумя этими людьми были довольно напряженными. Поэтому Киссинджер решил, что стоит заверить Шульца в том, что их споры по вопросам внешней политики не окажут негативного воздействия на их ежегодный выезд в июле в закрытый клуб «Богемская роща», сельское пристанище к северу от Сан-Франциско, в котором влиятельные финансисты, ученые и творческие работники собирались каждое лето. «Обращаю внимание на то, что мы будем вместе в Мандалае в следующем месяце, – писал Киссинджер, имея в виду один из лагерей в «Богемской роще». – Само собой разумеется, что какие бы незначительные разногласия нас ни разделяли по тому или иному аспекту внешней политики, Мандалай – это не то место, где следует их демонстрировать. Я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы отдых в выходные был приятным и расслабляющим. Рад буду снова видеть тебя».[451]

«Незначительные разногласия» едва ли отражают их фундаментальные противоречия по поводу будущего развития отношений с Советским Союзом. Как оказалось, зловещий комментарий Киссинджера относительно Горбачева и его намерений оказался ошибочным. Но Шульц был не из числа тех, кто таит обиду. «Его основным принципом в жизни является быть всеобъемлющим», – говорил о Шульце Гудбай. Намекая на готовность Шульца смотреть выше вызывающих раздражение жалоб, Гудбай сказал: «Хотел бы я обладать таким самоконтролем».[452]

В итоге Киссинджер призвал Сенат ратифицировать договор о ракетах среднего радиуса действия.[453] Сомневаясь по поводу этого соглашения, он говорил, что отказ его ратифицировать сам по себе принесет ущерб альянсу НАТО и, по всей вероятности, приведет к выводу американских ракет из Западной Европы.

Нанн, со своей стороны, настаивал на том, чтобы администрация внесла поправки, что договор окончательный и официальный до голосования в Сенате. Он не хотел повторения перебранки по поводу интерпретации Договора ПРО. Шульц представил необходимые заверения. Сенат проголосовал 93 голосами против 5 и одобрил договор 28 мая 1988 года. Он включал меры широкого контроля, в том числе проверки на месте, которые дали американским техническим экспертам возможность доступа к советским ракетным площадкам и на заводы по производству ракет, и наоборот.

Рейган приземлился в Москве на следующий день на кульминационную встречу с Горбачевым. К тому времени в советской империи уже звучали протестные голоса, но никто из них двоих и подумать не мог, что Берлинская стена рухнет через полтора года и что Советский Союз прекратит свое существование к концу 1991 года.

Прогуливаясь по Красной площади с Горбачевым и его охраной, Сэм Дональдсон, корреспондент «Эй-би-си ньюс» спросил Рейгана: «Вы уже не думаете, что находитесь в империи зла, г-н президент?»

Рейган ответил: «Нет, я говорил о других временах и другой эпохе».

К разочарованию Шульца, избрание Джорджа Г. У. Буша президентом в ноябре привело к паузе в отношениях с Горбачевым. Он косвенно сослался на свое разочарование в своих мемуарах, отметив, что избранный президент Буш, кажется, не приветствовал возможность встречи с Горбачевым в Нью-Йорке 7 декабря. Горбачев был там для того, чтобы выступить в Организации Объединенных Наций, и Рейган с удовольствием прилетел на встречу с ним.

Буш, озабоченный беспорядочным ходом взаимоотношений Рейгана с Горбачевым, решил приостановить связи с Кремлем с тем, чтобы он и его советник по национальной безопасности могли бы критически переоценить эти отношения. Эту идею высказал Брент Скоукрофт, избранник Буша на пост советника по национальной безопасности.

«Я был очень расстроен, – говорил Шульц в 2010 году. – Они считали, что Рейган и я ошибались по поводу методов нашей работы с Советским Союзом, что Союз не мог измениться и не стал бы меняться, – сказал он, имея в виду Скоукрофта и Киссинджера. – Как же они были не правы. Они действительно заблуждались, глубоко, очень глубоко. Но у Брента была своя идея, и он убедил Буша провести пересмотр, поэтому все было приостановлено».[454]

Шульц ощущал холодок со стороны Буша, когда Горбачев, Рейган и Буш встретились на Губернаторском острове в Нью-Йоркской бухте. «Рейган спрашивает меня: «Что с Джорджем?» Он вел себя так, будто не хотел там находиться». Когда Буш сделал паузу в отношениях с Советским Союзом, Шульц позвонил Джеймсу А. Бейкеру-III, его преемнику на посту государственного секретаря. Он сказал ему: «Джим, брось, вы теряете время, сейчас самый подходящий момент, а он ускользает от вас».

Говоря об этом сегодня, можно сказать, что Рейкьявик стал отклонением от контроля над вооружениями. Вашингтон и Москва никогда больше серьезно не обсуждали уничтожение наступательных баллистических ракет. Тема ликвидации ядерного оружия возникла вновь в последние годы, благодаря в основном Шульцу и его союзникам.

Если бы Рейган и Горбачев согласились о ликвидации в ту вторую половину осеннего дня в Исландии, кажется, вряд ли Сенат ратифицировал бы такое соглашение. Кремлевкие коллеги Горбачева, возможно, тоже заартачились бы. «Мир еще не был готов к миру, свободному от ядерного оружия», – согласился Шульц.[455]

Но только не Рональд Рейган. Не прошло и года после Рейкьявика, как он сказал Шульцу и другим своим высокопоставленным помощникам следующее: «Если бы мы могли просто поговорить об основных шагах, которые нам следовало бы пройти для того, чтобы выбраться из этого завала и избежать вероятности войны. Я имею в виду, что думаю об этом, а где жили бы выжившие в войне? Большинство районов мира было бы непригодным для жизни. Мы созрели для объединения мер, которые сблизили бы нас в понимании того, что нам следует покончить с ядерным оружием».[456]

Но, по правде говоря, Рейкьявик обозначил конец стремления Рональда Рейгана к миру без ядерного оружия. Может быть, он все еще мечтал о таком дне, но момент, когда казалось, что цель уже в пределах достижения, очень быстро исчез. Единственный президент, который серьезно относился к этой цели во время холодной войны, сам погубил эту идею собственным донкихотским стремлением создать противоракетный щит.

Когда Шульца спросили в 2011 году, сожалеет ли он о неуступчивой позиции Рейгана, он на минуту задумался. Да, сказал затем с легкой тоской в голосе, ему надо было бы тогда задать Горбачеву простой вопрос: «Что конкретно вы имеете в виду под понятием «лаборатория»? Когда вы говорите «лабораторные», вы имеете в виду маленькую комнату и людей в белых халатах. А может быть, мы могли бы определиться с понятием «лабораторные» таким образом, какой был бы приемлем, но я не подумал об этом в тот момент, и мы не сделали этого».[457]

Глава двадцать вторая

Без меня. …В Иллинойсе это не пройдет. Меня никогда не переизберут.

Сенатор Алан Диксон

Сэм Нанн сразу же понял: что-то следует делать с советским ядерным арсеналом и учеными и инженерами, которые им занимаются. Это произошло всего через несколько дней после попытки переворота в августе 1991 года в Москве, во время которого Михаил Горбачев был посажен под кратковременный арест на его черноморской даче, что угрожало покончить с его усилиями, направленными на проведение реформ. Когда путч провалился 21 августа, Нанн отменил свои планы лететь домой из Будапешта, где он участвовал в конференции, и вместо этого направился в Москву по приглашению российского официального лица, считавшего, что сенатор должен видеть лично, как начинает разваливаться Советский Союз.

Нанн был поражен конвульсиями в Москве и лишен присутствия духа из-за неспособности Горбачева дать ему ясный ответ на вопрос о том, кто контролировал советское ядерное оружие во время путча. «Я наблюдал за ним, когда он отвечал на вопросы много раз, и я знаю его как прямолинейного человека, – вспоминал Нанн. – Он явно не был откровенен в своем ответе на этот единственный вопрос и явно чувствовал себя неловко».[458]

Если Советский Союз распадется, что выглядело все более вероятным, то, по крайней мере, четыре части СССР – Россия, Украина, Казахстан и Беларусь – окажутся с огромными запасами ядерного оружия.

После разговора с Горбачевым Нанн понял, что «распространение оружия, все проблемы ядерного риска, аварий и просчетов станут главной темой, с которой нам придется столкнуться… при распаде Советского Союза, а то, что он должен развалиться, было совершенно очевидно».[459]

Так началась одна из самых ярких американских программ в области обороны за последние два десятилетия. Начатая по инициативе Нанна и сенатора Ричарда Лугара, республиканца от штата Индиана, при мощной поддержке со стороны Билла Перри, программа стала, по сути, мини-планом Маршалла в отношении комплекса ядерного оружия, брошенного на произвол судьбы в связи с распадом Советского Союза.[460] Как и план Маршалла, который помог восстановить Европу, включая Западную Германию, после Второй мировой войны, программа Нанна – Лугара была предназначена для укрепления американской безопасности не за счет наращивания новых вооружений у себя дома, а путем недопущения возникновения новых угроз за рубежом. Работая при американской финансовой помощи и техническом содействии, новые правительства, возникшие на руинах Советского Союза, смогли укрепить безопасность на своих ядерных объектах. Со временем Украина, Казахстан и Беларусь отправили назад в Россию или уничтожили ядерное оружие, которое им досталось в наследство. Эта программа и другие, последовавшие вослед, не давали твердых гарантий в отношении кражи ядерного оружия и расщепляющихся материалов, но они, несомненно, уменьшили эту опасность.

Пока Нанн занимался советским арсеналом, Сид Дрелл применял некоторые усилия из тех же соображений безопасности в отношении американского оружия. Хотя казалось, что существует небольшая опасность выпадания американских боеголовок и расщепляющихся материалов из-под строгого контроля на предмет безопасности, возникала озабоченность по поводу вероятности случайной детонации и иных проблем.

Дрелл и два его коллеги, два известных физика, Джон С. Фостер и Чарльз Х. Таунс (нобелевский лауреат), в важном докладе, подготовленном для Комитетеа по делам вооруженных сил палаты представителей США, рассмотрели вопрос о безопасности ядерного арсенала Америки.[461] В докладе содержалась рекомендация осуществить ряд шагов для оптимизации безопасности боеголовок – мер для минимизации риска случайного взрыва или рассеивания плутония над обширной территорией в случае ошибок с хранением или попадания случайного разряда, который мог бы вызвать детонацию неядерным путем. Полученные результаты касались многого, начиная с конструкции боеголовок до компонентов технологического процесса и управления. Цель доклада в широком смысле слова состояла в том, чтобы подготовить оружейные лаборатории и запасы боеголовок для существования в эпоху после холодной войны, когда потребуются новые технологии и процессы для усовершенствования безопасности американского арсенала.

Два десятилетия спустя программы Дрелла и Нанна выглядят прозорливыми. Но когда Нанн впервые предложил свой план для советского оружия, это была сенсационная идея. Направлять американскую помощь для того, чтобы помочь обеспечению безопасности советского ядерного оружия и материалов, казалось предоставлением помощи и содействия противнику. После более чем 40 лет страха перед советской агрессией Соединенные Штаты собирались помогать советским вооруженным силам и ученым, создававшим ядерное оружие? Билл Перри называл это «обороной иными средствами» и «профилактической обороной», но такие утешительные слова мало помогали развеять сомнения.

Когда Нанн вернулся в Вашингтон после беседы с Горбачевым, он встретился с конгрессменом Лесли Аспином, председателем Комитета по делам вооруженных сил палаты представителей, который предложил один миллиард долларов из бюджета Министерства обороны на предоставление продуктов питания, лекарств и другой гуманитарной помощи России и другим частям Советского Союза. Они разработали план включения фонда поддержки обеспечения контроля над ядерным, химическим и биологическим оружием на советской территории.

«Все, к черту, разваливалось», – вспоминал Нанн.[462] Сенатор Алан Диксон, демократ из Иллинойса, предсказал эту реакцию, когда он однажды ворвался в сенатский кабинет Нанна. Как вспоминал помощник Нанна, Диксон сказал: «Сэм, я только что услышал твое заявление для прессы о выделении средств для России. Без меня. …В Иллинойсе это не пройдет. Меня никогда не переизберут».

Нанн отозвал свое предложение о такой мере и занялся поисками лучшего способа пробить эту идею. Он нашел его несколько дней спустя на брифинге в помещении Сената, который устроил Дэвид Хамбург, сторонник контроля над вооружениями, председатель корпорации Карнеги, одного из крупнейших фондов страны. Эштон Картер, профессор Гарварда, председательствовал на брифинге 19 ноября и рассказал о недавно законченном им исследовании под названием «Советское ядерное расщепление. Контроль над ядерным арсеналом в распадающемся Советском Союзе».[463]

Масштабы проблемы потрясали. Развал Советского Союза привел к созданию 15 новых независимых государств. Четыре из них – Россия, Украина, Беларусь и Казахстан – оказались владельцами почти всего советского ядерного арсенала. Только в одной Украине размещалось почти 1600 стратегических боеголовок, равно как и парк современных бомбардировщиков с ядерным оружием на борту, плюс огромный военно-промышленный комплекс. В одночасье она становилась третьим в мире мощным ядерным государством, уступающим только Соединенным Штатам и России.

Командно-контрольная система Советского Союза в отношении ядерного оружия была достаточно разработанной и хорошо управляемой, но не было гарантии того, что она сохранится в случае развала страны. Ядерные боеголовки, особенно для небольших видов тактического оружия, вполне могли бы быть выкрадены. Огромнейшие запасы высокообогащенного урана и плутония могли стать источником соблазна получения незаконного дохода работников, имеющих к ним доступ. Ученые и инженеры, проектировавшие и создававшие ядерное оружие, могли бы подпасть под искушение продать свои знания странам или группировкам, желающим производить свое собственное ядерное оружие.

«Исследование предсказывало, что распад Советского Союза грозил самым крупным распространением угрозы в атомную эру, и я предлагал новую форму «контроля над вооружениями» для того, чтобы остановить такой процесс: объединенные действия двух бывших противников в холодной войне против общей опасности», – вспоминал Картер.[464]

Все присутствовавшие на брифинге были ошеломлены докладом Картера, включая Билла Перри и сенатора Лугара, который тоже был обеспокоен потенциальными рисками. Перри, живший в то время в Калифорнии, изучал возможности превращения государственных военно-промышленных предприятий Советского Союза в предприятия гражданского назначения для того, чтобы помочь удержать на плаву советскую экономику в период после холодной войны.

Нанн и Лугар через два дня пригласили 20 коллег из числа сенаторов на рабочий завтрак с Картером.[465] 16 сенаторов, принявших в нем участие, ушли настолько же озабоченными, какими были Нанн и Лугар. Нанн и Лугар со своими помощниками быстро подготовили проект нового законодательного документа, названного «Акт об уменьшении советской ядерной угрозы». Вес Лугара как соавтора проекта вкупе с тревожной картиной, нарисованной в исследовании Картера, произвели соответствующее политическое решение. 26 ноября Сенат большинством голосов одобрил программу Нанна – Лугара.

По программе выделялось 400 миллионов долларов на демонтаж советского ядерного и химического оружия и 100 миллионов на что-то, похожее на гуманитарную помощь, за которую ратовал Лес Аспин. Это были не такие уж большие деньги, учитывая масштабы проблемы, однако открывались возможности для более амбициозных целей. На дипломатическом фронте государственный секретарь Джеймс Бейкер возглавил работу с новыми правительствами с целью поощрения сотрудничества между ними, направленного на недопущение превращения советского арсенала в гнездовище международного ядерного черного рынка. Дипломатические проблемы усугублялись попытками России установить контроль над ядерным наследством Украины, Беларуси и Казахстана.

Усилия Бейкера были частью стратегии Белого дома по уменьшению всеобщих ядерных угроз, когда холодная война неожиданно завершилась в 1991 году.[466] Это был знаковый год для администрации Джорджа Г. У. Буша, начавшийся с успешной военной кампании, которую провела Америка для выдворения иракских войск из Кувейта. Благодаря Горбачеву Кремль не выступил против этой военной операции. Но всего лишь через несколько месяцев правление Горбачева оказалось под угрозой путча. В сентябре президент Буш санкционировал значительное сокращение американских ядерных сил. Многие виды тактического ядерного оружия – типа ядерных артиллерийских снарядов и оснащенных ядерными боеголовками крылатых ракет, размещенных на борту военных кораблей, – должны были быть сняты с вооружения. Бомбардировщики дальнего радиуса действия Стратегического авиационного командования, символ напряженности холодной войны, были выведены из состоянии боевой готовности в течение 24 часов. Буш также отдал приказ по ВВС снять с боевого дежурства ракеты из тех, которые были определены к демонтажу в соответствии с соглашением о вооружениях с Москвой, и сказал, что он постарается выработать соглашение с Кремлем об уничтожении ракет дальнего радиуса действия с разделяющимися боеголовками.

Для продолжения действия импульса установления контроля над вооружениями Нанн возглавил делегацию Сената в Россию и Украину в марте 1992 года. Перри, Картер и Хамбург сопровождали эту группу. Перри так вспоминал об этом: «Мы все были озабочены тем, что происходило с ядерным оружием в России, находившейся в состоянии турбулентности». Группа была обеспокоена тем, что увидели ее члены. Во время долгого перелета домой они разработали более расширенный план для осуществления программы сотрудничества по уменьшению угрозы. Конгресс одобрил этот закон под названием «Акт в поддержку свободы» летом 1992 года. Он предусматривал выделение дополнительно еще 400 миллионов долларов на разные мероприятия, включая охрану и демонтаж ядерного, химического и биологического оружия и создание научно-технических центров занятости инженерно-научных кадров.

Когда поддержка со стороны Конгресса через какое-то время ослабела, Нанн очень тонко отстоял инициативу, осветив внутренние и глобальные угрозы, включая проблему оружия массового уничтожения. Под его руководством постоянный Комитет Сената по расследованиям провел ряд внешне эффектных слушаний в 1994 году по поводу проведения атаки химического оружия в токийском метро ранее в этом же году. Нанн при поддержке Ричарда Лугара и еще одного республиканца Пита Доменичи от штата Нью-Мексико добился поддержки со стороны Конгресса не просто продолжения, а даже расширения программы. «Это всего лишь показывает вам, – сказал он, – что вы можете сделать, если совместно используете Комитет по законодательству и Комитет по расследованиям».[467]

После инаугурации Билла Клинтона в качестве президента 20 января 1993 года Билл Перри и Эштон Картер взяли на себя выполнение программы Нанна – Лугара; Перри – в качестве заместителя министра обороны, а Картер – как помощник министра обороны. И действительно, Нанн помог убедить Перри принять работу в Пентагоне. Перри посещал встречу в институте Аспена с Нанном и Хамбургом, когда Лесли Аспин (выбор Картера на пост будущего министра обороны) предложил ему работу в качестве заместителя министра обороны. «Я рассказал об этом Сэму и Дэвиду и сказал, что собираюсь отказаться, поэтому оставшуюся часть недели они выворачивали мне руки, уговаривая согласиться и принять это предложение. Поэтому когда я в конечном счете приступил к этой работе, то пригласил их приехать и выступить на процедуре приведения к присяге при вступлении в должность. Я обвинял их в том, что вообще согласился на эту работу».[468]

Перри и Картер хотели продвижения программы Нанна – Лугара. Глория Даффи, тесно работавшая с ними, говорила: «Перри отнесся к этому как к своей миссии, одной из своих миссий, и поистине продвигал ее вперед. Она стала ему родной».[469]

Перри и Картер так характеризовали ситуацию: «Когда мы приступили к работе в 1993 году, нам казалось совершенно невероятным, что Украина, Казахстан и Беларусь останутся на своей позиции превращения в безъядерные страны; что Россия продолжит охранять и демонтировать оружие, несмотря на ее страшнейшие социальные брожения; что нигде, никогда не будет продажи, переадресовки, кражи или захвата этого оружия или ядерных материалов недовольными военными офицерами или охранниками где-нибудь на территории в 11 временных поясов, которая когда-то была советской империей. Каждое утро мы открывали ежедневный обзор разведданных, боясь прочесть, что бомбы оказались без охраны, и надеясь, что, по крайней мере, разведывательные источники США обнаружили место утечки».[470]

Перри создал новое подразделение в Пентагоне для управления этой программой и назначил во главе его Картера. Команда управления, которую они набрали, включала четырех женщин. Эти четверо – Глория Даффи, Элизабет Шервуд, Сюзан Дж. Коч и Лора Холгейт – были специалистами в области обороны, знакомыми с проблемами ядерного распространения. На первой встрече Перри с российскими военными офицерами российские генералы за столом, казалось, предположили, что три сопровождающие его женщины были ничего не значащими компаньонками.

«Они предположили, что дамы были моим сопровождением или что-то в таком же духе», – сказал он смеясь.[471] Понимая, что возможны проблемы, если русские не воспримут женщин всерьёз, он нашел момент, чтобы пояснить, что они являются старшими официальными лицами. На первый существенный вопрос со стороны главного российского генерала Перри сказал: «Я не знаю ответ на этот вопрос». Он, повернувшись к Элизабет Шервуд, спросил: «Лиз, не могли бы вы мне подсказать, что нам следует делать?» Как он вспоминал потом, она очень хорошо ответила на его вопрос. Это удивило русского. А я потом сказал: «Д-р Шервуд является моим экспертом в этой области, и я поручил ей заниматься этим делом. Я буду оказывать ей всестороннюю поддержку в выполнении того, что ей необходимо проделать».

Через несколько лет, когда они сворачивали свою работу над этим проектом, Перри вернулся в кабинет того самого генерала. Когда фотограф приготовился сделать фото Перри и генерала, русский пригласил Шервуд присоединиться к ним. Перри описал эту ситуацию с большим удовольствием несколько лет спустя. Генерал сказал: «Подождите минутку. Лиза, подойдите сюда. Она должна быть на фото, потому что она одна из тех, кто помог все это осуществить».

Выполнение программы Нанна – Лугара было тяжелой работой. Необходимо было достичь дипломатических согласований между новообразованными государствами, очень подозрительно относившимися друг к другу. Например, чтобы добиться от Украины отказа от ядерного оружия, потребовались переговоры по трехстороннему договору между Россией, Украиной и Соединенными Штатами. Деньги, выделенные в соответствии с законодательством Нанна – Лугара, уже перенацелены на другие программы Пентагона. Во времена администрации Буша министр обороны Дик Чейни и его коллеги не проявили желания пересмотреть программу или перевести деньги на другие проекты. Однажды инспектор Пентагона сообщил Глории Даффи, что он не может разблокировать фонды, потому что деньги были нужны на оплату запаса топлива для кораблей ВМС. Даже при наличии сильного толчка со стороны Перри бюрократия Пентагона с присущей ей осторожностью отнеслась к действиям в помощь остаткам Советского Союза в решении вопроса об оружии, которое все еще было нацелено на Соединенные Штаты. Строительство жилья для российских и украинских войск для старых чиновников Пентагона казалось почти сюрреалистичной картиной.

«Нужно было много сделать для изменения менталитета», – говорила Даффи. По ее воспоминаниям, отношение пентагоновских чиновников было таким: «Это противник. Мы ничего не должны делать, чтобы ему помогать. Мы боремся с ним. Это отношения с нулевым исходом».[472]

В итоге инициатива Нанна – Лугара разворачивалась с большими трудностями. Большая часть из выделенных средств в размере 400 млн долл. никогда не была реализована. Замедляли прогресс бюрократические и логистические препоны. Напряженность между новыми независимыми странами срывала переговоры. Нарастали возражения в Конгрессе. И тем не менее Перри, Картер и их коллеги умудрялись добиваться многого, большую помощь им оказывали вице-президент Эл Гор и главный советник Билла Клинтона по вопросам Советского Союза Строуб Тэлботт, ставший заместителем государственного секретаря во второй администрации Клинтона. Джим Гудбай работал в качестве ведущего переговорщика при разработке многих договоров, необходимых для обеспечения сотрудничества новых государств.

Самым поразительным достижением была ликвидация ядерных арсеналов в Украине, Казахстане и Беларуси. Перри поставил достижение безъядерного статуса этих трех стран в число своих приоритетных задач и приложил максимум усилий со стороны Пентагона, когда стал министром обороны в 1994 году после отставки Леса Аспина.

В марте 1994 года, когда дело дошло до Украины, Перри и Картер посетили Первомайск, место расположения крупной ракетной базы. Украинский министр обороны генерал Виталий Радецкий сопровождал их в подземную шахту, где два молодых украинских офицера осуществляли контроль над 700 ядерными боеголовками, расположенными вверху межконтинентальных баллистических ракет, размещенных в пусковых шахтах на этой базе. «На одной из стен командного центра висела карта Соединенных Штатов, – вспоминали Перри и Картер позднее. – На другой была карта Европы. Маленькие огоньки отмечали места на картах, указывая цели ядерных боеголовок, контролируемых из этого центра. Несколько огоньков было выключено, но многие все еще горели».[473]

Когда эти два украинца смоделировали отсчет перед запуском, Перри и Картер не могли оторвать глаз от карты. «Мы наблюдали за отсчетом и глазели на цели, освещенные на карте, – города Германии и Англии, в Канзасе и Орегоне. Мы знали из разведданных США, тщательно собиравшихся на протяжении десятков лет холодной войны, что объекты, подобно этому, контролируют запуск советских МБР с ядерными боеголовками, нацеленными на Соединенные Штаты. Мы оба анализировали и готовили документы о том, как поддерживать сложный баланс, являющийся основой ядерного сдерживания. Но никогда «баланс страха» не казался никому из нас таким реальным и ужасным, как в тот самый момент».

Перри и его помощники возвращались в Первомайск трижды после своего первого посещения. Во второй раз в апреле 1995 года они наблюдали, как огромный кран поднимал межконтинентальную ракету «СС-19» из ее шахты, первый шаг в путешествии к центру демонтажа, где ее должны были превратить в кучу металлолома. Они также посетили жилой комплекс, построенный с американской помощью. В стандартных сборных домах разместятся десятки украинских офицеров, которые потеряют свою работу и жилье, когда ракетная база закроется. Во время их следующего посещения в январе 1996 года они стали свидетелями уничтожения одной из пусковых шахт, в которой ранее размещалась советская ракета. Во время последней поездки летом того же года они вернулись, чтобы наблюдать отправку последнего комплекта боеголовок в Россию, где их должны будут демонтировать. К тому времени бо́льшая часть этой базы превратилась в сельхозугодья. «На месте окруженных колючей проволокой пусковых шахт ядерных ракет и бункеров контроля за оружием теперь было поле красивых и урожайных подсолнухов», – говорили Перри и Картер.[474] Сопровождаемый российским и украинским министрами обороны Перри посадил семечки подсолнуха в чернозем.

В этот же самый период Перри сопровождал генерала Павла Грачева, российского министра обороны, в поездке на заброшенную ракетную базу в Миссури, где они взорвали пусковую шахту ВВС, в которой когда-то размещалась ракета с ядерной боеголовкой на носу. База, занимавшая около 5000 кв. км сельскохозяйственной земли, была пристанищем для более чем сотни межконтинентальных ракет. Грачев сказал, что будущие поколения когда-нибудь, изучая историю, будут спрашивать, «что за сумасшедшие с нашей стороны и со стороны США могли сидеть и планировать создание такого оружия массового уничтожения».[475]

Еще один знак прогресса пришел из Казахстана, родины первых полигонов подземных ядерных испытаний Советского Союза, в районе Семипалатинска. Когда новое казахское правительство пришло к власти после падения Советского Союза, оно обнаружило, что приблизительно 600 килограммов высокообогащенного урана было складировано в плохо охраняемом складском помещении на Ульбинском металлургическом заводе, который находится примерно в 30 км от города Усть-Каменогорска, расположенного в Восточном Казахстане. Этого урана хватило бы с лишком на изготовление 20 ядерных боезарядов. Когда они инспектировали место хранения, казахские официальные лица обнаружили пустые грузовые контейнеры с адресами в Тегеране. Казахстан уведомил Соединенные Штаты об уране в августе 1993 года, дав ход детальному плану под названием «Проект Сапфир», который заключался в подготовке материала к перевозке и отправке в Соединенные Штаты.[476]

8 октября 1994 года команда из 31 американского специалиста-ядерщика, действующая по указанию администрации президента Клинтона, направилась в Казахстан для подготовки высокообогащенного урана к транспортировке. К концу ноября расщепляющийся материал был на пути на военно-воздушную базу Дувр в Делавере, где его поместили на грузовики автоколонны для перевозки на ядерный комплекс Министерства энергетики в Оак-Ридже, штат Теннесси.

Время текло, проходили месяцы, программа Нанна – Лугара и связанные с ней американские операции, вдохновленные этой программой, сыграли значительную роль в денуклеаризации Украины, Беларуси и Казахстана. Точно так же важно, что эта работа помогла России обеспечить безопасность своего разросшегося комплекса ядерного оружия, включая тонны высокообогащенного урана и плутония, пригодного для изготовления бомб.

Результаты впечатляют. На декабрь 2010 года совместные усилия по уменьшению угрозы привели к снятию с вооружения 7599 стратегических ядерных боеголовок, уничтожению 791 ракеты дальнего радиуса действия и 498 пусковых ракетных шахт, а также ликвидации сотен ракет, базировавшихся на подводных лодках, и десятков самих подлодок и бомбардировщиков. Программа также повысила безопасность более двух десятков складских сооружений хранения ядерного оружия.[477]

К 1995 году Нанн полагал, что смог сделать все, что можно было, работая в Сенате. «Холодная война окончена, – сказал он. – Мы вошли в другую, соверешенно иную, эру. Я содействовал принятию некоторых весьма важных законов. …Поэтому я чувствовал, что у нас вроде бы не предвидится продолжающегося нарастания проблем и что я проделал большую работу из того, что, как мне казалось, я мог бы в своем качестве в то время проделать».[478]

Он также полагал, что пора уходить, пока жители Джорджии не стали давить на него с тем, чтобы он превысил срок Ричарда Рассела, проработавшего в Сенате 35 лет, и пока еще есть деловые предложения. «Я занимался политикой с тех времен, когда мне исполнилось 28 лет, – говорил он. – Я знал, что, если останусь после 58 лет еще на один срок, я приблизился бы к той стадии, когда перестал бы представлять интерес для советов директоров или юридических фирм. А в 65 лет мне будет очень трудно получить дорожку для разбега в смысле оставшегося количества лет на какие-либо другие дела».

Посему в возрасте 58 лет Нанн покинул Сенат в январе 1997 года и пошел работать партнером в компанию «Кинг и Спалдинг», влиятельную юридическую фирму в Атланте. Он намеревался оставаться активным в общественно-политической жизни, говорил своим новым партнерам-юристам о том, что будет делить время между работой на фирму и интересами вне компании. «Я сказал им, что не собираюсь резко прекращать заниматься политикой», – сказал он. Он совершил несколько поездок в Россию с сенатором Лугаром для обследования хода выполнения программы Нанна – Лугара и стал председателем Центра стратегических и международных исследований, уважаемого мозгового центра Вашингтона.

Перри ушел в отставку с поста министра обороны в том же месяце. Устав от все усиливавшихся узкопартийных баталий по поводу бюджета и программ министерства в Сенате, будучи измотанным кризисами в Северной Корее, на Балканах, на Гаити и в других «горячих точках», он вновь возвратился в Калифорнию. Он начал работать в Стэнфорде в качестве профессора и второго директора вместе с Эштоном Картером по совместному проекту Стэнфордского и Гарвардского университетов по вопросам превентивной обороны. В дополнение он стал старшим советником инвестиционного банка и фирмы венчурного капитала Хамбрехт и Квист, в которой работал в 1980-е годы.[479]

Для Перри программа Нанна – Лугара представляла важный шаг, который он предпринял в условиях нового мирового порядка, образовавшегося после окончания холодной войны и возникновения в новых условиях новых ядерных угроз. Оценивая прошлую работу в 1999 году, Перри и Картер писали: «В Первомайске новая и неизвестная опасность – беспрецедентный всплеск ядерного распространения в сердце Европы – пришла взамен знакомой военной угрозы. …Могло бы пройти несколько лет, совершиться несколько поворотов колеса истории, произошла бы социальная революция в бывшем Советском Союзе, и эти ракеты и ядерные боеголовки могли бы попасть в руки тех, кто мог бы вновь использовать их, угрожая американским жизням и интересам. Но если бы эта опасность была проигнорирована, вытекающая из нее угроза была бы такой же страшной, как и равновесие сил устрашения времен холодной войны».[480]

Через два года после того, как они написали эти слова, «Аль-Каида» нанесла удар по Нью-Йорку и Вашингтону.

Часть IV

Нулевой вариант

Глава двадцать третья

Если бы на тех самолетах имелось ядерное оружие, Вашингтон был бы уничтожен.

Макс Кэмпелман

Когда началось новое тысячелетие, в головах политиков в Вашингтоне или других столицах уже не было мысли об уничтожении ядерного оружия. После ухода в прошлое холодной войны американские и российские запасы ядерного оружия уменьшились. Несмотря на ядерные амбиции Индии, Пакистана и Северной Кореи, угроза глобальной ядерной войны стала почти что невероятной.

Когда Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл перевернули свои календари в 2000 год, идея составить из этой пятерки группу единомышленников, которая призовет к уничтожению ядерного оружия, тоже казалась невероятной. А то, что эти люди смогут придать новое дыхание находящейся в состоянии анабиоза концепции и заставят действовать мировых лидеров, звучало даже еще более неправдоподобно.

«Нулевой вариант», непрофессиональное сокращение для понятия полного ядерного разоружения, было красной тряпкой для знатоков – специалистов в области ядерного оружия. Для них это означало чудной идеализм и глубокое незнание реальностей ядерного века, а также ту центральную роль, которую играло ядерное оружие в американской оборонной доктрине. Рональда Рейгана и Джорджа Шульца пригвоздили к позорному столбу за обсуждение уничтожения оружия с Михаилом Горбачевым в Рейкьявике. Многие из помощников Рейгана считали, что повторяющиеся ссылки их босса на протяжении нескольких лет на мир, свободный от ядерного оружия, были идиотскими и не воспринимались серьезно.

Соединенные Штаты продолжали делать ставку на ядерные силы как на идеального гаранта своей безопасности. И хотя стране больше нет необходимости держать Россию в страхе, угрожая ей растиранием в порошок, если она когда-либо попытается напасть на Соединенные Штаты, представители в области оборонного планирования по-прежнему преимущественно ставят на ядерное оружие как средство сдерживания, особенно агрессии с использованием оружия массового уничтожения – ядерного, химического или биологического. Союзники Америки в Европе, Азии и на Ближнем Востоке согласно этой теории зависели от представляемого Вашингтоном «ядерного зонтика», чтобы сдерживать нападение со стороны таких неуправляемых стран, как Северная Корея и Иран, и идти на отказ от создания собственного ядерного оружия. Ядерное евангелие гласило, что ядерное вооружение помогло сохранить мир после двух войн, от которых мир содрогался в конвульсиях. Реалистично рассуждая, противники нулевого варианта говорили, что нет способа забыть знания об изготовлении ядерного оружия, поэтому не стоит и пытаться это делать. Даже движение в направлении полного уничтожения будет безрассудством, потому что баланс сил станет более неустойчивым, когда страны откажутся от своего оружия, дав любой другой стране, обладающей небольшим количеством боеголовок, потенциальное преимущество над своими противниками.

Помимо всех этих факторов, такие скептики в отношении нулевого варианта, как бывший министр обороны Гарольд Браун и Брент Скоукрофт, работавший в качестве советника по национальной безопасности у двух президентов, опасались, что «ноль» подорвет более конкретные шаги, которые могли быть предприняты с целью уменьшения ядерных угроз. Они считали, что внимание будет отвлечено от мер, которые могли бы на самом деле изменить мир к лучшему, и, как самая худшая оценка, сравнивали такие шаги с программами действия радикальных участников движений против ядерного оружия.

Скоукрофт хорошо сказал: «Я не стал бы полностью отрицать возможность наступления такого дня, когда ядерное оружие будет поставлено вне закона. Но для меня главная проблема состоит в том, что вы не сможете сделать так, чтобы ядерное оружие не было изобретено. А мир без него, как представляется, будет напряженнее и беспокойнее до такой степени, что мы даже представить себе не можем, потому что в том мире страна, которая обманывает и производит такое оружие, моментально станет относительной сверхдержавой. Такова человеческая природа, а поэтому трудно представить, что этого не может случиться в нашем мире».[481]

По мнению Скоукрофта, акцент должен быть сделан скорее на предотвращении применения ядерного оружия, чем на его запрещении. «Правильно поставленный вопрос должен звучать так: какие шаги мы можем предпринять с тем, чтобы ядерные вооружения никогда не были использованы? И для меня нулевой вариант не подходит. Важно количество такого оружия и важен характер иных видов вооружения».

Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл сражались точно с такими же сомнениями, и даже Шульц, который ратовал за нулевой вариант в Рейкьявике, знал, что уничтожение ядерных вооружений будет чертовски трудным делом. «Я не знал, каким образом можно было бы добиться полного разоружения, – вспоминал Перри. – Я не мог даже представить себе, как этого можно было бы достичь или как все бы пошло, если бы был достигнут этот нулевой вариант».[482]

Киссинджер тоже не мог. Скептически относясь к политике администрации Клинтона в отношении ядерного оружия, он сказал в 1998 году: «Стратегия национальной безопасности Соединенных Штатов строится вокруг ядерного оружия. И все же риторика администрации клеймит его такими ужасными терминами, что очень схоже с подрывом этой политики. Администрация права, борясь с ядерным распространением, но она не должна в ходе этой борьбы разоружать страну психологически. Ядерное оружие не может быть уничтожено; ни одна система инспекции не сможет отчитаться по нему во всем его объеме».[483]

А потом наступило 11 сентября 2001 года, и неожиданно террористы с ядерным оружием выпрыгнули из царства голливудских фильмов ужасов, превратившись в реальную угрозу. Портативные компьютеры «ноутбук» и другие вещи, найденные в убежищах «Аль-Каиды» в Афганистане, дают возможность предположить, что Усама бен Ладен и его последователи годами пытались заполучить ядерное оружие или средства его производства. Перспектива ядерного «11 сентября» поразила Вашингтон как молния среди ясного неба. Несмотря на всю шумиху и страшные ядерные арсеналы, Соединенные Штаты и Советский Союз управлялись руководителями, которые понимали самоубийственные последствия применения ядерных вооружений. Совсем другое дело с неуловимыми террористами, для которых самое желанное – сделать так, чтобы Нью-Йорк и Вашингтон испарились.

Понадобились размышления Макса Кэмпелмана, стареющего, почти совсем забытого дипломата времен холодной войны, для того, чтобы возродить идею уничтожения ядерного оружия и превратить ее в часть заслуживающего доверия плана, направленного на снижение угрозы ядерного терроризма. Он стал ускорителем процесса. Как сказал ему Сэм Нанн в 2007 году, «вы были вдохновителем совместной обзорной статьи Шульца, Перри, Киссинджера и Нанна, и вы должны гордиться тем, что именно вы дали старт этой дискуссии».[484] Нанн говорил: «Макс входил в команду Государственного департамента Джорджа Шульца, они большие друзья, и Макс пользуется доверием Джорджа. Поэтому я считаю, что именно он повлиял на Джорджа. Но Макс также имел влияние и на меня и на многих других в городе, даже на тех, кто никогда не соглашался с тем, к чему мы пришли сегодня. И все это благодаря его очевидной приверженности и искренности, а также благодаря тому, что он был до конца предан этой идее и считал ее своей моральной миссией».[485]

Кэмпелман был не совсем подходящей фигурой для нового запуска полузабытого дела. К началу 2000-х годов он уже давно ушел в отставку с государственной службы и покинул пост главного переговорщика по контролю над вооружениями при Рональде Рейгане. Ему было 80 лет с небольшим, и он тихо жил в Вашингтоне, ежедневно объявляясь на Пенсильвания-авеню в кабинетах юридической фирмы «Фрида, Фрэнка, Харриса, Шрайвера и Джэкобсона», в которой давно трудился. Его просторный, но находящийся в отдаленном углу здания кабинет отражал его статус уважаемого, но не активного человека в этой компании. «Я даже не знаком с большинством юристов здесь», – говорил он.[486] Для историков холодной войны он был второстепенным игроком от демократической партии, входившим в команду Хьюберта Хамфри, поддержавшим вьетнамскую войну, а позднее поменявшим партийные ряды и работавшим на Рейгана и Джорджа Шульца.

И все же любой, кто входил в кабинет Кэмпелмана, заполненный фотографиями его самого, весело приветствующего президентов от Кеннеди до Клинтона, мог видеть, что он по-прежнему занимается внешнеполитическими делами и готов вновь зажигать на мировой арене. «Я пришел сюда, понимая, что не буду заниматься правом; я готов заниматься общественными делами», – говорил он. Он приветствовал приглашения выступить и, несмотря на преклонный возраст и старческий вид, занимался каждое утро в спортзале жилого комплекса Кеннеди – Уоррен в северо-западной части Вашингтона, в котором он жил.

Кэмпелман был потрясен террористическим нападением 11 сентября 2001 года, особенно ужасающей перспективой того, что «Аль-Каида» могла в следующий раз ударить по Вашингтону или Нью-Йорку ядерным оружием. «Я прочел в «Нью-Йорк таймс», что, если бы на тех самолетах имелось ядерное оружие, Вашингтон был бы уничтожен, – вспоминал он. – Такая перспектива чертовски меня напугала». Он пригласил некоторых из своих помощников из Государственного департамента и Пентагона на ряд встреч для обсуждения путей уменьшения шансов у террористов в получении ядерного оружия или материалов для его изготовления. Поскольку дискуссии разворачивались на протяжении многих месяцев, он понял, что самое верное решение было бы уничтожить все имеющееся ядерное оружие.

У Кэмпелмана это находило отклик, ему вспоминалась убежденность Рональда Рейгана в том, что ядерное оружие должно быть уничтожено. В отличие от многих советников Рейгана Кэмпелман с энтузиазмом воспринял мышление своего босса о ядерном оружии, и он был взволнован, когда Рейган и Горбачев обсуждали идею упразднения оружия.

Готовность Кэмпелмана воспринять подход Рейгана не вызывала удивления. Он стал пацифистом в колледже, во время Второй мировой войны он служил на тыловых должностях после получения от призывной комиссии статуса человека, отказывающегося от несения военной службы. Он так описывал свою биографию в интервью в 2006 году: «Хорошо мне знакомый раввин, который давал советы еврейским студентам Нью-Йоркского университета, был пацифистом, и мои дискуссии с ним привели меня к активному чтению пацифистской литературы. У меня в связи с тем, что я получал стипендию, также была возможность однажды летом побывать в квакерском трудовом лагере, который мне порекомендовал один из моих профессоров. …Вспоминая это время, я думаю, что на меня также сильно оказала влияние и моя мать, единственный брат которой был убит во время Первой мировой войны и которая настаивала на том, чтобы я никогда не надевал военную форму или вступал в бойскауты, поскольку это напоминало ей ее брата».[487]

Как и Шульц, он пришел в мир формирования политики в отношении ядерного оружия в 1980-е годы, имея мало знаний по этому вопросу и не имея никаких предубеждений. Он не был адептом мышления в духе холодной войны. Ему нравится вспоминать один момент, когда Рейган попросил его возглавить американскую делегацию на переговорах по контролю над вооружениями: «Я сказал: “Господин президент, я ничего-то не смыслю в этих проклятых ядерных вооружениях”. Никогда не забуду его ответ: “Макс, я тоже. Мы будем этому учиться вместе”».[488]

Вновь озабоченный этой идеей после 11 сентября, Кэмпелман захотел возвратиться к проведению публичных обсуждений и даже предложил администрации Джорджа У. Буша и Организации Объединенных Наций рассмотреть этот вопрос. Он знал, что у него мало шансов получить одобрение президента, но поскольку он следил за политическими дебатами после 11 сентября, то заметил, что другие специалисты в области контроля над вооружениями предлагали различные планы для того, чтобы не допустить попадания ядерного оружия в руки террористов. Но все эти дебаты не завершались призывами к ядерному разоружению.

Пока Кэмпелман обдумывал свой следующий шаг, Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл независимо друг от друга становились все более озабоченными по поводу ядерных угроз.

Через несколько лет после ухода Нанна из Сената Тед Тернер, лихой миллиардер из Атланты и основатель Си-эн-эн, обратился к Нанну по поводу создания и руководства некоммерческой организацией, которая занялась бы сокращением угроз ядерного, химического и биологического оружия. Нанн согласился рассмотреть эту идею, но его не прельщало желание Тернера отстаивать уничтожение ядерного оружия.

«Я сказал: «Тед, не уверен, что ты и я находимся на одной волне», потому что он тогда уже говорил, что хочет избавить мир от ядерного оружия, а я считал, что продвижение этого дела совместно с Тедом не принесет ничего хорошего, если мы с этого начнем нашу работу».[489]

Тернер и Нанн сформировали небольшую группу для изучения идеи создания новой организации. В январе 2001 года, задолго до нападения 11 сентября, они выдвинули Инициативу уменьшения ядерной угрозы (ИЯУ). Тернеру не терпелось, чтобы фонд ИЯУ рекомендовал уничтожение ядерного оружия, однако более осторожный Нанн наложил вето на эту идею, заявив, что она помешает работе организации и возможности привлечения настроенных по-разному в политическом плане советов директоров из Соединенных Штатов и за их пределами, включая сенаторов-республиканцев Ричарда Лугара и Пита Доменичи. «Я был того мнения, что на той стадии мы, как гончие псы, лаяли на луну», – сказал Нанн, говоря об уничтожении.

«Я не был готов. И не считал, что страна была к этому подготовлена. Я не думал, что смогу собрать совет единомышленников, считал, что все закончится левацким движением и по-быстрому будет перехвачено «леваками», и я полагал, что из этого совершенно ничего не выйдет. …Я думал, что если вы вообще хотите что-либо сделать и объявить об этом, вы должны прежде всего иметь четкое представление о том, как все это будет сложно и как много вам придется сделать для получения необходимой информации, установления проверки и выполнения – никакого фундамента для этого заложено не было».

В декабре 2001 года, через три месяца после террористического нападения, Нанн и Перри предприняли первые шаги по пути, который в конечном счете привел к статье в журнале «Уолл-стрит джорнэл». В сотрудничестве с сенаторами Лугаром и Доменичи, а также Дэвидом Хамбургом, бывшим президентом фонда, давно активно занимавшимся на фронте контроля над вооружениями, они предложили совместную американо-российскую инициативу против несущего катастрофы терроризма. Они направили это предложение президенту Бушу, рекомендуя среди прочего, чтобы Буш и президент России Владимир Путин «ускорили создание всемирной коалиции борьбы против ядерного терроризма».[490] Два руководителя собирались встречаться через несколько месяцев.

Это предложение расширило бы, по сути, уже ведущуюся работу в России по программе Нанна – Лугара, нацеленной на обеспечение безопасности российского ядерного оружия и материалов, и распространило бы усилия на другие страны. В нем говорилось: «Ядерное оружие и материалы во многих странах по всему миру охраняются ненадлежащим образом, создавая потенциальные «ячейки» ядерного терроризма. Содержание и обеспечение безопасности ядерных материалов во всем мире, в отличие от контроля побудительных причин террористов во всем мире, являются конечной задачей – мы можем определить ее и указать очень точно, что понадобится для ее разрешения».

Нанн не мог точно вспомнить, как отреагировал Белый дом на это предложение, но сказал: «Не было сказано: давайте займемся вместе этой проблемой. Ответ был таков: большое спасибо за ваши мысли, мы их рассмотрим в надлежащее время, и что-то еще вежливое».[491]

Нанн и Перри вернулись в проблеме ядерного терроризма в 2003 году, на этот раз с важным новым союзником, который был близок к президенту Бушу, – Джорджем Шульцем. Сид Дрелл был наготове, поскольку работал советником у Шульца. Такие объединенные усилия, предпринятые летом 2003 года, ознаменовали начало четырехстороннего сотрудничества, к которому в конечном счете присоединится Генри Киссинджер и которое развернется в кампанию, официально названную Проектом по ядерной безопасности.

Киссинджер не был вовлечен на начальной стадии. Он казался Нанну и Перри маловероятным союзником, а его сомнения в отношении уничтожения ядерного оружия были хорошо известны. В 1999 году он возражал против договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний, соглашения, которое запрещало испытания ядерного оружия. Поддерживая усилия администрации по борьбе с распространением технологии создания ядерного оружия, Киссинджер говорил: «В обозримом будущем Соединенные Штаты должны продолжать делать ставку на ядерные вооружения, чтобы помогать сдерживать определенные виды атак на нашу страну, на ее друзей и союзников».[492]

Взаимоотношения Дрелла с Шульцем, хотя и неафишируемые, имели большое значение для обращения Нанна и Перри к Шульцу в 2003 году. Когда Шульц покинул правительственную службу в 1989 году в конце президентства Рейгана, он вернулся в область залива Сан-Франциско, которая служила базой его деятельности с 1974 по 1982 год во времена его работы топ-менеджером, а в итоге и президентом корпорации «Бектэл», всемирной строительной компании. В этот период он преподавал неполный рабочий день в Школе бизнеса Стэнфордского университета и купил дом в университетском городке. Шульц и Дрелл в то время не встречались друг с другом. Но когда Шульц готовился покинуть Вашингтон в начале 1989 года, Пол Нитце предложил ему познакомиться с Дреллом в Стэнфорде. Щульц пригласил Дрелла на обед, и между ними вскоре установились дружеские отношения взаимного уважения.

«Я знал о Сиде, но никогда не встречался с ним, когда был в Государственном департаменте, – говорил Шульц. – Его всегда цитировали. Поэтому, когда я вернулся сюда, мы встретились, стали вместе ходить обедать, и нам это понравилось. А потом, когда кто-то интересный приезжал в городок и я собирался пригласить этого человека на обед, я приглашал Сида, то же самое делал и он. Я помню чудесный вечер с Сахаровым».[493]

Дреллу нравилась новая дружба. «Я точно никогда не напрашивался. Да я и не встречался с ним. Я знал, что это был великий человек, и вот мы стали регулярно вместе ходить на обед, и со временем как-то среди обсуждавшихся нами вопросов мы точно затронули тему ядерного оружия и связанных с ним опасностей».[494]

На первый взгляд эти двое мужчин были очень уж разными. Шульц был непоколебимым республиканцем, обеспеченным человеком, четырежды занимавшим посты в правительстве, опытным гольфистом, которого приветствуют в национальном гольф-клубе «Августа» и других клубах. Он был также известным обитателем летней резиденции в «Богемской роще», сельском пристанище к северу от Сан-Франциско, в котором промышленные титаны, банкиры и другие представители влиятельных кругов собираются на ежегодные встречи в зарослях калифорнийских мамонтовых деревьев. Дрелл был доволен одним тем, что является членом клуба преподавателей Стэнфорда. Он был старым демократом, человеком скромного достатка, изредка играл подающим в софтболе во время спортивного праздника в Стэнфордском центре линейного ускорителя.

Но Шульц и Дрелл питали общую любовь к Принстону, их родному университету. Им обоим нравились ярко-оранжевые спортивные куртки и другая одежда Принстонского университета, когда наступал повод ее надеть. И Шульц, по некоторым сведениям, имел татуировку в виде небольшого тигра в районе нижней части спины.[495] Им нравилось рассказывать друг другу истории и говорить о политике, поскольку оба провели много времени на государственной службе. Вскоре они обнаружили, что согласны с необходимостью снижения роли ядерных вооружений в американской оборонной стратегии и осуществления значительных сокращений американского и советского ядерных арсеналов.

Научный опыт Дрелла и точное знание технологии изготовления ядерного оружия очень соответствовали присущим Шульцу дипломатическим инстинктам и умению видеть все в перспективе. «Джордж очень сильно доверял ему», – говорил Нанн.[496] Без поддержки Дрелла Шульцу, возможно, не хватало бы уверенности в ядерных вопросах и выдвижении оригинальных новых инициатив. «Он как палочка-выручалочка для Шульца, – сказал один из экспертов по ядерному оружию, знавший Шульца. – Если у него ее отнять, не уверен, был бы Шульц когда-нибудь в этой кампании». Без предвидения и понимания Шульца взгляды Дрелла, может быть, никогда бы не стали достоянием общественности за пределами научного сообщества.

Как объяснял Шульц, «Сид очень много всего знает. Он знает физику всю изнутри. Всегда приятно иметь кого-то в команде, кто по-настоящему понимает природу этого животного, о котором мы говорим. И он мудр и вдумчив, и с ним весело, он хороший коллега. …Люди знают, что, если предстоит работа вместе с ним, все будет в порядке».[497]

Нанну и Перри также было комфортно с Дреллом. Перри и Дрелл, конечно, знали друг друга много лет и вместе сотрудничали по нескольким делам в сфере обороны. Нанн познакомился с Дреллом во время слушаний в сенатском Комитете по вооруженным силам. «Я всегда им восхищался. …Я всегда чувствовал, что он блестящий ученый, здраво рассуждал обо всем, как и Перри, так, что всем все могло быть понятно».[498]

Когда Нанн и Перри обратились к Шульцу в июле 2003 года, они были в первую очередь заинтересованы в сокращении американских и российских ядерных сил и приведении в порядок в соответствии с реалиями сегодняшнего дня положения о запуске тысяч ракет, по-прежнему нацеленных на территорию друг друга. Два демократа полагали, что Шульцу понравится это дело и что он добьется того, чтобы их предложение было услышано в Белом доме Буша. Шульц был сторонником Буша с давних пор, когда губернатор Техаса разворачивал президентскую кампанию в конце 1990-х годов. Для Буша, который не разбирался в вопросах обороны, одобрение Шульца давало мощное благословение со стороны республиканского внешнеполитического бомонда. Хотя Шульц не претендовал на какую-то роль в администрации Буша, он выступал как неофициальный советник президента во время его первых лет пребывания на своем посту. (Позже Шульц разочаровался в политике, которую проводили Буш и вице-президент Дик Чейни.)

Работая в корпорации РЭНД по исследованию российских и американских ядерных сил по заказу ИЯУ, Нанн и его сотрудники составили краткий список рекомендаций по мерам, направленным на уменьшение риска случайного или несанкционированного запуска ракет. Нанн слетал в Калифорнию, чтобы обсудить их с Шульцем и Перри. Трио встретилось за ужином в стэнфордском доме Шульца 29 июля. Нанн описал его острую озабоченность в связи с американскими и российскими ракетами, которые оставались в состоянии повышенной боеготовности; это означало, что они могут быть запущены после уведомления в короткий срок, несмотря на то что Вашингтон и Москва сокращали общее количество ракет.

Последний пункт повестки дня Нанна открывал дверь к более широкому кругу проблем, связанных с ядерным оружием. Тезисы ИЯУ, подготовленные к этому ужину, гласили: «Хотел бы также использовать вашу готовность оказаться вовлеченными в более широкие дискуссии по дальнейшим шагам, которые могли бы быть предприняты с целью уменьшения опасности, исходящей из наших стратегических сил».[499]

Хотя Нанн, Шульц и Перри не осознавали в то время этих проблем, обсуждение в тот вечер стало началом ряда бесед, которые привели к коллективной обзорной статье в 2007 году в «Уолл-стрит джорнэл». «Именно там все и началось», – сказал Нанн.[500]

На протяжении нескольких дней после этого ужина Шульц сделал «выжимки» из дискуссии и подготовил памятную записку, которую отправил Перри, Нанну, Дреллу и Чарльзу Кёртису, президенту фонда ИЯУ. 14 августа Шульц с учетом их предложений и изменений направил рекомендации группы советнику по национальной безопасности Кондолизе Райс с просьбой обратить на них внимание Буша.[501]

Памятная записка начиналась с набора предложений, затрагивающих американский и российский ядерные арсеналы. В записке отмечалось следующее: «Устранение ненужных остатков конфронтации периода холодной войны – уменьшение рисков случайного или несанкционированного запуска ядерного оружия». Предложенные шаги включали снятие или отмену повышенной боеготовности всех сил, запланированных к сокращению в соответствии с Московским Договором о сокращении вооружений, подписанным Бушем и Путиным 24 мая 2002 года.

Второй комплект рекомендаций, намекавших на направление, в котором эти четверо, а позже и Киссинджер, пойдут в следующие несколько лет, имел дело с «недопущением обретения террористами ядерного оружия». Записка призывала к ускоренному повышению уровня безопасности уязвимых ядерных материалов в бывшем Советском Союзе и к усилиям по вывозу всех позволяющих изготовление бомб материалов из исследовательских реакторов и иных объектов по всему миру.

Памятная записка завершалась таким призывом к Бушу: «Заявление о предпринятом продвижении вперед по этим двум ключевым вопросам будет иметь исторические масштабы – самым мощным признаком этого может стать то, что две крупнейшие ядерные державы взяли на себя обязательство уменьшить наследие холодной войны и работают совместно над предотвращением возникновения новых ядерных государств и обретения таких вооружений террористами».

В сопроводительном письме Бушу Шульц писал: «Я чувствую себя несколько бесцеремонным, посылая это письмо вам, уже проделавшему так много по ядерным вопросам в вашей работе с президентом Путиным».[502] Объяснив, что рекомендации отражают работу Нанна и Перри, как и его собственную, Шульц предложил сделать их поддержку как представителей двух партий достоянием общественности, если Буш посчитает, что это может принести какую-то пользу.

Буш, занятый вторжением в Ирак и нараставшими дебатами по поводу отсутствия там оружия массового уничтожения, даже не подтвердил получение памятной записки и проигнорировал содержавшиеся в ней рекомендации.

Такая реакция казалась для Нанна трудно объяснимой. «Я был разочарован и, честно говоря, удивлен потому, что считал, что президент Буш, если вы посмотрите на то, что он говорил во время президентской кампании, находился на той же самой длине волны. И мы цитировали некоторые особые заявления, которые он делал во время кампании. …Не знаю, что случилось, но следует спросить: а находится ли его аппарат на той же самой волне, что и президент? И мой ответ на этот вопрос таков: очевидно нет».[503]

Шульц был очень обижен. В своей сдержанной манере он сказал: «Я помню, что был разочарован тем, что, как мне кажется, мы не получили вообще никакого ответа. Никакого. Я не знал, что делать дальше. У меня, конечно, были хорошие отношения с Конди[504] и какие-то отношения с Джорджем Бушем – так что они всегда отвечали на мои телефонные звонки, но с ними было нелегко поддерживать разговор. Они слушают, благодарят. То была весьма самодостаточная администрация».[505]

Хотя памятная записка Бушу потерпела фиаско, Нанн и его коллеги по ИЯУ считали, что сотрудничество с Шульцем давало наилучший шанс для воздействия на республиканский Белый дом. В конце 2004 года после переизбрания Буша группа сотрудников фонда «Инициативы» отметила потенциальные преимущества от возобновления контактов с Шульцем. «Вначале мы задействовали госсекретаря Шульца по этим вопросам в августе 2003 года, – отмечал сотрудник фонда ИЯУ в памятке в ноябре 2004 года. – Он оказал поддержку своим смелым подходом и – вместе с министром Перри и сенатором Нанном – направил докладную записку президенту через Конди. Хотя из этого ничего не вышло, Шульц по-прежнему был нашим самым лучшим средством выхода на президента и мог предложить совет о том, как лучше обходить подводные мели».[506]

По мере приближения второй инаугурации Буша в январе 2005 года главными целями фонда ИЯУ оставался не поддающийся контролю статус запуска американских и российских ракет и связанные с этим вопросы стратегических видов вооружений. Но поскольку работа по этим вопросам продолжалась, Макс Кэмпелман вступил в игру, став инициатором цикла бесед, которые неожиданно выдали идею уничтожения ядерного оружия на рассмотрение в рамках ИЯУ.

У Кэмпелмана возникла благородная идея, какой бы безответственной она ни выглядела для большинства аналитиков в области обороны, но он знал, что ей требуются огранка и армия мощных сторонников, чтобы была хоть какая-то надежда на получение поддержки в Вашингтоне. Он обратился к Стиву Андреасену из ИЯУ за советом. Андреасен был именно тем, кто был нужен. Он был одним из ведущих экспертов в Вашингтоне по ядерному оружию. Он начал свою карьеру как стажер у Пола Нитце и помощник сенатора Ала Гора и проложил себе путь в правительственные ряды, став главным помощником в Белом доме Клинтона по вопросам ядерного оружия и контроля над вооружениями. К тому времени, когда Кэмпелман обратился к нему в 2005 году, Андреасен работал консультантом фонда ИЯУ и читал лекции в Институте общественных дел имени Хамфри Университета Миннесоты. В дополнение ко всему он был другом Сида Дрелла, что оказалось счастливым контактом в предстоящие месяцы.[507]

Кэмпелман связался с Андреасеном, прочитав письмо от Андреасена и Дрелла, которое появилось в журнале «Форин афферз» за март 2005 года.[508] «Это было хорошее и насыщенное информацией письмо, и оно заставляет меня спросить, публиковали ли вы что-нибудь, связанное с усилиями президента Рейгана по уничтожению всех ядерных баллистических ракет», – написал Кэмпелман Андреасену в конце марта.[509] Андреасен, в свою очередь, информировал Дрелла несколькими неделями позднее о том, что Кэмпелман, судя по всему, интересуется идеями рейгановского периода относительно ликвидации баллистических ракет.

Кэмпелман и Андреасен знали друг друга, но не общались с 1989 года. Получив письмо Кэмпелмана в марте, Андреасен отправил Кэмпелману коллективную обзорную статью и опубликованное им недавно большое исследование, которые касались уничтожения баллистических ракет. Исследование Андреасена в журнале «Сёрвайвал» («Выживание»), периодическом издании, публикуемом Международным институтом стратегических исследований, вышло под заголовком «Рейган был прав. Давайте запретим баллистические ракеты».[510] Эти двое договорились встретиться за обедом.

«Когда я отправился на встречу с ним на обед в пятницу накануне Дня памяти погибших в войнах (30 мая), – вспоминал Андреасен, – я полагал, что мы собираемся говорить о рейгановском предложении относительно НБР (Нуля баллистических ракет). И я удивился тому, что он перевел беседу в более широкое русло и дал ясно понять, что интересуется предложением, касающимся уничтожения».[511]

Андреасен, как и Нанн, был больше заинтересован в таких конкретных шагах по уменьшению ядерных угроз, как снятие ракет с состояния повышенной боевой готовности, чем в благородных жестах, но Кэмпелман был настойчив, ратуя за уничтожение ядерных вооружений. «Больше внимания он обращал на разработку концепции, чем на конкретные шаги, – вспоминал Андреасен. – Я согласился, что буду рад работать с ним в изучении и разработке комплекса идей о том, что из этого могло бы выйти. Я также пытался обратить его внимание на то, что могло бы быть сделано в практическом плане для достижения этой цели. Он же уделял основное внимание непосредственно самой цели».[512]

Андреасен и несколько старших сотрудников фонда ИЯУ, включая Джоан Ролфинг, осознавали, что американские и международные инициативы по уменьшению ядерной угрозы теряют темп и что смелый толчок мог бы подтолкнуть какое-то обсуждение и повернуть дискуссию в направлении обсуждения острых вопросов ядерного оружия. «Я считала это очень интересным, – вспоминала Ролфинг, – потому что мы явно упирались в глухую стену в своем стремлении направить дебаты, хотя бы на самую малость, в рамки нашей позиции по ядерной тематике, поэтому на первый план выходила идея выдвижения чего-то более смелого».[513]

Нанн сам все больше становился озабочен тем, что Соединенные Штаты и другие страны не обращают достаточного внимания на ядерные угрозы, которого, по его мнению, они требовали. В своем выступлении в Национальном клубе печати в Вашингтоне в марте 2005 года Нанн сказал: «Все чаще и чаще нас предупреждают о неизбежности террористического акта с использованием ядерного оружия. Я не намерен опровергать это мнение. Однако я действительно считаю, что, если мы не умножим наши усилия и темпы подготовки нашей реакции на это, мы столкнемся с катастрофой, а угроза опередит нашу ответную реакцию».[514]

Андреасен и Кэмпелман обменивались идеями в июле. Андреасен подготовил несколько памятных записок, обозначив в них главные элементы, которые могли бы быть включены в инициативу о безъядерном мире. Одна из таких записок начиналась словами: «Единственный способ решительно встретить ядерные угрозы XXI века – то есть угрозу преднамеренного ядерного использования или ядерного шантажа, ядерного распространения, ядерного терроризма, случайного, ошибочного или несанкционированного использования ядерного оружия – уничтожить все ядерное оружие на планете».[515] Далее в ней предлагался комплекс мер, которые привели бы к поэтапному уменьшению ядерных арсеналов государствами – обладателями ядерного оружия.

К этому времени Кэмпелман и Андреасен также договаривались с Дреллом об их совместных усилиях. 4 июля Андреасен направил Дреллу копии своих памятных записок. Кэмпелману понравились документы Андреасена, но его беспокоило то, что они требовали слишком много действий и проведения международных конференций для достижения нулевого варианта. «Мои собственные колебания, – говорил он Андреасену, – основываются на моей вере в то, что политический процесс начинает стопориться и подчас утопает в «шагах», «конференциях» и «условиях», равно как и в прочих двусмысленностях. Люди теряют интерес и силы от разных откладываний, которые также чреваты мелочными придирками и иными несуразностями».[516]

Такое можно было бы сказать о Рейгане и Горбачеве. Их озабоченность планом противоракетной обороны Рейгана, особенно вопросом об ограничении испытаний лабораторными условиями, свела на нет великолепный договор о контроле над вооружениями, который уже казался в пределах досягаемости в Рейкьявике.

Пока Кэмпелман и Андреасен обрабатывали все вопросы, они решили попытаться собрать воедино свои мысли в авторском обзорном материале. Как раз накануне Дня благодарения (последний четверг ноября) Андреасен отправил первый вариант Кэмпелману. В нем говорилось следующее: «Соединенным Штатам следует понять, что мы готовы уничтожить все наше ядерное оружие, если мир присоединится к нам в такой программе и если Совет Безопасности Организации Объединенных Наций разработает надежный режим гарантий полного соответствия с всеобщими обязательствами уничтожения всех видов ОМП».[517] Несколькими днями ранее Андреасен послал сообщение Нанну о своей работе с Кэмпелманом. «Я не мог поверить в это, – сказал Нанн. – Я сказал Максу, что не могу».[518]

Как вспоминает это Кэмпелман, Нанн советовал ему предложить на суд общественности нулевой вариант. «Но я должен сказать, что он совсем не испытывал оптимизма по этому поводу», – говорил Кэмпелман.[519]

Горя от нетерпения и желая быстрее организовать рассмотрение его идеи в Белом доме, Кэмпелман прижал в угол Дика Чейни на каком-то вечернем мероприятии и спросил вице-президента о возможности неофициальной встречи. Они встретились утром 16 ноября. Кэмпелман передал Чейни копию последней памятной записки Андреасена – Кэмпелмана о разоружении. «Мне показалось, что он заинтересовался темой и быстро понял положительные стороны нашего предложения», – писал Кэмпелман в отчете о встрече.[520] Он также отмечал, что Чейни вспомнил, как Сэм Нанн выступал против поставленной Рональдом Рейганом цели уничтожения ядерного оружия.

Трудно представить Чейни, серьезно рассматривающего план Кэмпелмана; вероятнее всего, он проявил вежливость по отношению к человеку, который показал свою безупречность, работая на Рейгана. Кэмпелман, судя по всему, почувствовал скрытый подтекст отмашки, когда Чейни сказал ему, что проконсультируется с Государственным департаментом, отметив в своем отчете о встрече: «Полагаю, они отнесутся скептически».

Несмотря на эту неудачу, Кэмпелман встретился с массой других высокопоставленных помощников Буша, включая Кондолизу Райс, к тому времени уже ставшую государственным секретарем, и двумя ее старшими советниками Робертом Джозефом и Николасом Бёрнсом, а также Эриком Эделманом, заместителем министра обороны. В итоге он получил возможность встречи в конце 2006 года с руководителем аппарата Белого дома Джошем Болтеном. Он передал Болтену текст речи, которую, по его мнению, президент должен произнести. Президент Буш заглянул, когда эти двое беседовали в кабинете Болтена, но не стал обсуждать с Кэмпелманом этот вопрос. В конечном счете Кэмпелман прекратил попытки выхода на администрацию Буша.

Пока Кэмпелман вел свою кампанию в Вашингтоне, Шульц и Дрелл совещались в Калифорнии о том, что можно было бы сделать для уменьшения ядерных угроз. По мнению Дрелла, сокращения вооружений в соответствии с переговорами не решали проблему. «Я изучаю состояние дел между 1990 и 2005 годами, все говорят: «Ну, цифры уменьшаются», однако они не сокращаются в значимом виде. Обладать двадцатью тысячами вместо семидесяти тысяч – это все равно неразумно. …Большое значение имеет вероятность попадания технологии в руки других стран, а также то, что порядок величин остается таким, что мы не знаем, что с этим делать».

Шульц понимал, что террористы не испугаются ответного удара: «Если вы подумаете о людях, которые совершают атаки смертников, и представьте себе, что подобные люди получают ядерное оружие, их по определению ничем нельзя сдержать. И если террористы получат что-либо, то вы и знать не будете, кому отвечать. Поэтому я считаю, что это очень опасная вещь».

Во время обеда в доме у Шульца 20 декабря 2005 года им пришла в голову мысль провести конференцию в конце 2006 года в честь 20-летия встречи в верхах в Рейкьявике и посмотреть, как можно было бы оживить дух переговоров между Рейганом и Горбачевым и использовать для решения текущих ядерных проблем.

Несколькими годами позже Дрелл так вспоминал разговор. «Мы сказали, что оказались в тупике. Опасность нарастает. Опасность распространения очень серьезна. …Может быть, нам стоит вновь посетить Рейкьявик и посмотреть, что привело к нему. Какие последствия он имел? Но важнее всего, какое влияние он оказывает на сегодняшний день?»[521]

Шульц сказал: «Мы не собирались задним числом пересматривать Рейкьявик, типа что было бы, если бы они сделали это или то. Мы, скорее всего, хотели сказать: каковы же последствия этой встречи для нас сегодня?»[522]

Бывший переговорщик по вопросам контроля над вооружениями Джим Гудбай сказал, что Шульц рассматривал возможность сделать что-то, что совпало бы с 10-й годовщиной Рейкьявика в 1996 году, но он не поддерживал идею уничтожения ядерного оружия до тех пор, пока Дрелл не предложил провести конференцию по случаю 20-й годовщины Рейкьявика. Шульц подтвердил, что в 1996 году эта идея была еще в зачаточном состоянии.

Сам Дрелл, как считает Гудбай, не думал серьезно об уничтожении. «Когда я вспоминаю какие-то вещи из прошлого, из того, что мы с ним написали вместе, я не могу вам сказать, что или он, или я были так уж зациклены на этой идее уничтожения ядерного оружия. Дело в том, что мы больше внимания обращали на начальные шаги в тех областях, о которых мы совместно писали. …Мне кажется, он говорил так: да, уничтожение ядерного оружия – это благородная идея, но это идея будущего».[523]

«Он кажется типом плодовитого, гениального ученого, – говорил Гудбай о Дрелле, – но он мог бы получить черный пояс за бюрократическую борьбу в Вашингтоне. Он поистине на этом собаку съел. Поэтому я считаю, что именно он сделал многое, чтобы вся эта машина заработала».

Перри, хотя и не участвовал в общении Шульц – Дрелл, точно так же беспокоился о том, что на смену предпринятым в 1990-е годы шагам по уменьшению и обеспечению безопасного хранения ядерных запасов пришли более опасные времена. «Я сделал вывод, – говорил он, – что обычные деловые отношения не срабатывают. Люди недостаточно сильно озабочены этой опасностью, и мы двигались к гораздо более опасной ситуации. Поэтому я полагал, что должно произойти нечто весьма и весьма значительное, какая-то решительная перемена для того, чтобы изменить сложившуюся тенденцию».[524]

2005 год заканчивался, и ключевые части вставали на свои места для выдвижения главной инициативы в области контроля над вооружениями. Кэмпелман и Андреасен разрабатывали большую идею – уничтожение ядерного оружия. Фонд ИЯУ и Нанн шли к пониманию необходимости дерзкого шага для продвижения их программы действий по уменьшению ядерной угрозы. Они также осознали, что межпартийный союз с Шульцем мог бы принести большую пользу. А в Калифорнии Шульц, Дрелл и Перри обдумывали, что можно было бы сделать для уменьшения ядерных арсеналов, недопущения распространения ядерного оружия и перекрытия путей попадания ядерных боеголовок в руки террористов.

При всем при этом еще казалось невозможным перевести этот импульс в антиядерный манифест, авторами которого были Шульц, Перри и Нанн. Подключение Генри Киссинджера к этому делу выглядело невозможным. Но вскоре все изменится.

Глава двадцать четвертая

Я на вашей стороне, если речь идет обо мне.

Джордж Шульц

Прорыв наступил в 2006 году, однако он проходил скорее постепенно, чем одним решительным махом. До последнего момента не было ясно, смогут ли Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн преодолеть политические разногласия и расхождения в методах проведения политики, чтобы сделать сенсационный призыв к ядерному разоружению.

Шульц, как ни странно, был в числе первых, кто стал колебаться. В середине февраля Кэмпелман отправил Шульцу копию авторской обзорной статьи, набросанной им и Андреасеном, предложив Шульцу выступить в качестве соавтора или даже взять на себя одного авторство всей статьи. В ней был призыв к уничтожению ядерных вооружений. «Это послание не имеет целью заставить вас поспешить с принятием решения, которое вы еще не готовы сделать, именно поэтому я посылаю его вам через Сидни, – писал Кэмпелман в своем письме, имея в виду Дрелла как посредника. – Содержание прилагаемой авторской обзорной статьи отражает почти год усилий с моей стороны и со стороны группы экспертов, представляющих обе партии. На протяжении этого времени мы не могли найти какой-нибудь веский довод, который был бы против нашей цели. …Я полагаю, такой материал за одной только вашей подписью разбудит всех нас, но если вы захотите, чтобы и я подписал его тоже вместе с вами, это будет честью для меня».[525]

Шульц ответил в конце марта. «Он позвонил мне и сказал: «Макс, я не готов к этому», – рассказывал Кэмпелман.[526] Но Шульц заверил Кэмпелмана в том, что тема уничтожения ядерного оружия будет поднята на конференции по случаю юбилея Рейкьявика, которую организуют он и Дрелл. «Я приветствую любые предложения с вашей стороны относительно приемлемых действий, которые следует отстаивать и о которых следует писать, – заявил Шульц в очередном письме. – Я на вашей стороне, если речь идет обо мне». Говоря о повестке дня предстоящей конференции, Шульц сообщал: «Мы думаем сделать предпоследнюю встречу посвященной решению вопроса, касающегося вашего предложения, и рассчитываем на то, что вы проведете это заседание».[527]

Для подготовки к встрече Шульц попросил Мартина Андерсона, коллегу по Гуверовскому институту, работавшего с документами Рейгана над проектом написания книги, собрать комплект материалов, которые касались рейгановского намерения уничтожить ядерное оружие.

Когда его спросили в 2010 году, почему он проявил колебание и не поставил свою подпись под статьей Кэмпелмана, Шульц сказал: «Я думал, вдруг как гром среди ясного неба обзорная статья от меня ни с того ни с сего. У меня и мысли не было, что в итоге так все развернется, но я считал, что трамплин должен быть лучше, чем я сам, и оказался прав».[528]

Статья Кэмпелмана была опубликована в «Нью-Йорк таймс» 24 апреля 2006 года под заголовком «Бомбы долой».[529] В ней, в частности, говорилось: «Дожив до 85 лет, я никогда не был так озабочен будущим моих детей и внуков, как сегодня. Количество обладающих ядерными вооружениями стран растет, и террористы намереваются овладеть ядерной технологией с целью использования смертоносных вооружений против нас.

К сожалению, цель глобального уничтожения всех видов оружия массового уничтожения – ядерных, химических и биологических вооружений – не является сегодня неотъемлемой частью американской внешней политики; а ее следует вновь поставить в первые пункты нашей повестки дня».

Статья заканчивалась эффектной концовкой о мире, который «существует», и мире, который «должен» существовать. К этой теме Кэмпелман будет возвращаться в предстоящие месяцы с огромной убежденностью, поражая и вдохновляя Шульца.[530] На следующий день Дрелл послал записку Андреасену: «Колонка Макса хороша. Джорджу она понравилась».[531]

Несмотря на страстный призыв Кэмпелмана к уничтожению ядерного оружия, Шульц, Нанн, Перри и Дрелл были еще не очень готовы пойти на решительный шаг. В конце весны и начале лета 2006 года сотрудники фонда ИЯУ обдумывали, как лучше всего распространить цели фонда в отношении ядерного оружия за пределы повестки дня, связанной со снижением угрозы, нацеленной преимущественно на американские и советские ядерные силы и расщепляющиеся материалы, необходимые для изготовления оружия. В середине июня накануне намеченной на конец того месяца встречи Нанна с Шульцем и Перри в Калифорнии Андреасен подготовил памятную записку, в которой были исследованы конкретные шаги по уменьшению ядерных угроз.

Это были не просто смысловые упражнения. Нанн все еще сомневался относительно принятия «нуля», хотя его мышление по этому поводу уже трансформировалось до той стадии, в которой он уже был готов рассматривать этот вариант. Он по-прежнему беспокоился в связи с переносом внимания с конкретных шагов, предложенных ИЯУ, и подмены диалога относительно уменьшения угрозы некими грандиозными концепциями. Когда же Тед Тернер выносил тему уничтожения на встречи совета директоров фонда ИЯУ, она не получала большой поддержки. Как вспоминал Нанн: «Он говаривал: сколько человек здесь за уничтожение ядерного оружия? Я не возражал против того, чтобы он спросил на совете. Ну, человека три поднимут руки, и он будет одним из них. А остальные члены совета, международные и иные, включая Билла Перри и меня самого, никогда не подняли бы руки».[532]

Но с учетом застоя с решением вопроса об уменьшении глобальной угрозы Нанн был открыт для новых идей. Чарльз Кёртис, в то время президент ИЯУ, вспоминал: «Я думаю, Сэму стало совершенно ясно, что мы дошли до такого состояния, когда не могли больше уменьшать ядерную опасность без широкого международного сотрудничества. И мы не могли достичь такого международного сотрудничества до тех пор, пока не связали бы шаги по уменьшению ядерной опасности с работой, непосредственно нацеленной на ликвидацию ядерного оружия.

Мы исчерпали свои возможности. Мы достигли пределов своих возможностей. …Поэтому, по его пониманию, нам нужно было сменить лексику. Мы должны были изменить стиль и свои позиции в мире по этому вопросу».[533]

В памятной записке Андреасена подчеркивался «параллелизм» стратегии, в которой будут комбинироваться промежуточные шаги и долгосрочные цели. Во главу угла ставилось «обязательство осуществлять действия, нацеленные на то, чтобы привести нас к миру без ядерного оружия… и к процессу, включающему набор действий, которые, будучи осуществлены параллельно, направят нас в мир без ядерных вооружений».[534]

27 июля 2006 года Нанн и Кёртис собрались в конференц-зале Шульца в Гуверовском институте. К ним присоединились Шульц, Перри и Дрелл, а также ряд коллег по Стэнфорду, включая эксперта по истории и политике ядерного оружия Дэвида Холлоуэя, а также бывшего президента корпорации РЭНД и заместителя министра обороны Гарри Роуэна, сыгравшего ведущую роль в разработке стратегии ядерного сдерживания.

Конференц-зал Шульца не имел окон и размещался на третьем этаже одного из двух административных зданий Гуверовского института у подножия Гуверовской башни. Он был переполнен сувенирами и памятными вещами Шульца. Фотографии Шульца с президентами США и иностранными руководителями висели на стенах, наряду с печатями четырех правительственных ведомств, которые он возглавлял: Административно-бюджетного управления, министерств труда и финансов, а также Государственного департамента. На группу людей, занимавших свои места вокруг прямоугольного стола для заседаний, со стены смотрела большая фотография Шульца и Горбачева за столом переговоров в Рейкьявике.

Шульц приветствовал группу, и вскоре дискуссия вышла на вопрос о том, что произойдет, если конкретные шаги по уменьшению опасностей дополнить целью уничтожения ядерного оружия: возникнут ли дополнительные препятствия или их действие, напротив, будет усилено? Вспомнили об обзорной статье Кэмпелмана. И по мере продолжения дискуссии создался консенсус относительно того, что движение в направлении нулевого варианта является желаемой целью, которая может оживить с достаточной силой поддержку внутренних шагов.

«Мы сидели за столом и разговаривали, и оказалось, что мы склоняемся к миру, свободному от ядерного оружия», – говорил Шульц.[535]

Кёртис вспоминал: «Шульц (я считаю, что стоит это сказать) был очень дальновидным человеком, и это шло еще с Рейкьявика и устремления Рональда Рейгана в отношении мира, свободного от ядерного оружия. А Сэм Нанн был больше человеком конкретных действий, трудной, прагматичной и насущной работы по уменьшению ядерных опасностей. …Это была одна из самых примечательных встреч, на которых я когда-либо присутствовал».[536]

Когда встреча подходила к концу, Шульц позвал своего помощника и надиктовал записку, в которой подводились итоги дискуссии. Когда Шульц закончил, Нанн подумал: «Это было просто блестяще. Он попал в самую точку, ухватил главное».[537]

Шульц переделал краткий отчет в памятную записку для президента Буша. Его слова об уничтожении ядерного оружия были преднамеренно расплывчатыми, призывали к усилиям, которые возглавила бы Америка, по уменьшению роли ядерного оружия, но тенденция была четкой. Шульц, Перри, Нанн и Дрелл, казалось, больше не боялись, что великая и благородная цель могла бы отвлечь внимание от конкретных действий. Действительно, они пришли к идее о том, что цель привлечет поддержку практическим действиям. Они еще не вполне были готовы открыто призвать к уничтожению ядерного оружия, но близко подошли к этому.

Вот что надиктовал Шульц:

Ядерное мировоззрение, и что может быть сделано в этом плане[538]

Вы предприняли важные шаги в направлении ядерного нераспространения, заключив Московский Договор, уменьшив упор на роль ядерного оружия и проведя братиславский саммит, на котором вы и президент Путин взяли на себя личную ответственность за ядерную безопасность. Однако в XXI веке природа ядерной угрозы изменилась коренным образом в сравнении с временами холодной войны. Эта перемена представляет как огромные вызовы и большие опасности, так и величайшие возможности. Они стали причиной этой памятной записки.

Ядерная проблема требует лидерства США. Такое лидерство должно привести мир к следующей стадии – стадии уменьшения акцента на ядерное оружие.

Ядерное оружие, которое одно время считали частью решения вопросов безопасности потому, что оно было средством сдерживания, сейчас стало угрозой безопасности. Его бесполезность как сдерживающей силы стала очевидна к концу холодной войны, а угроза распространения, особенно в век, когда террор используется как вид оружия, превратила его в опасность. С длинным перечнем ядерных вооружений в России и Соединенных Штатах также связана угроза случайных запусков с разрушительными последствиями. Что может быть сделано?

Статья VI Договора о нераспространении предполагает прекращение существования ядерного оружия. Она предусматривает, что государства, не имеющие ядерного оружия, согласятся не обладать им, а государства, которые обладают ядерным оружием, согласятся отказаться от него. Встреча между президентом Рейганом и генеральным секретарем Горбачевым в Рейкьявике 20 лет назад привела некоторых в воодушевление, но большинство экспертов в области ядерных вооружений были в шоке. Руководители двух стран, обладающих самыми крупными арсеналами ядерного оружия, были в процессе достижения согласия на его уничтожение и уничтожение баллистических ракет, представляющих самую большую угрозу в плане их доставки, особенно сейчас, в век, когда оказываются возможными ошибочные или непреднамеренные запуски. Может ли быть доведено до конца обещание, содержащееся в Договоре о нераспространении, и возможность соглашения, отмеченная в Рейкьявике?

Макс Кэмпелман, человек, который активно и многократно занимался этими вопросами, официально зафиксировал положительные ответы на эти вопросы. (Смотрите прилагаемую статью в «Нью-Йорк таймс».) Я предлагаю, чтобы достижение этой цели было обусловлено поддающейся учету серией дополнительных действий, некоторые из которых будут предприниматься в последовательной очередности, но большая часть которых могла бы быть осуществлена одновременно. Каждое из этих действий важно само по себе, даже без увязки с другими. Эти действия включают следующее:

1. Большое количество потенциально опасных материалов, пригодных для получения бомбы, находится в 100 исследовательских реакторах, разбросанных в 40 странах мира. Исследования могут проводиться с низкообогащенным ураном с гарантией нераспространения, таким образом, следует реализовать план, который убедит страны, имеющие исследовательские реакторы, подписать международное соглашение о переводе реакторов с высокообогащенного на низкообогащенный уран.

2. Существуют определенные центры в мире, в которых уран обогащается для целей получения атомной энергии. Можно было бы подписать соглашение о том, чтобы эти точки были поставлены под международный контроль для недопущения повышения степени обогащения урана до уровня производства оружия. В таком случае все страны согласились бы отказаться от возможности дальнейшего обогащения при том понимании, что любая страна, которая хочет иметь обогащенный уран для целей атомной энергии, будет в состоянии получать его по разумной цене вначале в Группе ядерных поставщиков, а затем из возвращаемых резервов под контролем МАГАТЭ или других соответствующих международных гарантий. Эта договоренность будет дополнена соглашением о том, что израсходованное топливо будет собираться и утилизироваться или перерабатываться.

3. Оружие, которое сейчас находится на боевом дежурстве и в состоянии повышенной боевой готовности, должно поменять свой статус боевой готовности, возможно, поэтапно, но по большей части на постоянной основе. Сегодня время боевой готовности составляет 30 минут или менее. Вы могли бы содействовать увеличению предупредительного периода до, скажем, одного часа, одной недели или больше.

4. Процесс, вероятнее всего, начнется с шагов, предпринятых Соединенными Штатами и Россией, которые должны будут достичь соответствующего понимания. Ухудшение ситуации в России со спутниками и радарами означает, что время на предупреждение и их уверенность в способности своей системы более раннего оповещения намного хуже, чем это было во время холодной войны. В интересах Соединенных Штатов помочь русским с отладкой их системы раннего оповещения и усилить начатое сотрудничество, которое не получило существенного прогресса.

5. Соединенные Штаты и Россия должны сократить развернутые на стартовой позиции силы до минимально необходимых цифр, что будет значительно меньше нынешнего уровня и уровней, закрепленных Московским Договором.

6. Тактическое ядерное оружие является наиболее вероятным оружием, которое террористы либо выкрадут, либо купят. Нам следует добиваться прозрачности отношений с русскими на двусторонней основе по поводу количества и мест расположения с целью постепенной полной ликвидации всего тактического оружия. До момента достижения нами этой цели другие страны должны будут присоединиться к нам.

7. Пересмотреть Договор о всеобщем запрещении испытаний и привести его в соответствие так, чтобы Сенат был готов согласиться на его ратификацию.

8. Работа над процедурами контроля, какими бы сложными они ни были, как для биологического договора, так и для договора об ограничениях на расщепляющиеся материалы.

Вспоминая и встречу, и памятную записку, Нанн говорил, что был момент, когда Шульц, Перри и он сам понимали, что они в основном достигли взаимопонимания. «Я бы сказал, что наступило понимание того, что мы трое на самом деле были, в общем-то говоря, настроены на одну волну. Наши взгляды полностью совпадали. Я назвал бы это слиянием видения перспективы и практических шагов по его достижению».[539]

Перед тем как разойтись, Шульц сказал, что, может быть, он покажет памятную записку Генри Киссинджеру. Идея подключения Киссинджера была важным предложением. Его поддержка придала бы дополнительный вес записке Шульца и подключила бы к делу еще одного бывшего государственного секретаря и еще одну влиятельную персону из числа республиканцев. Квартет из Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна придал бы записке ореол двупартийности или беспартийности. При наличии мощного мандата у этой четверки как специалистов в области обороны все, за что они выступали совместно, моментально становилось объектом внимания в Вашингтоне и за границей.

На протяжении последующих нескольких дней Шульц отредактировал памятную записку, включив в нее предложения других участников дискуссии. 13 июля Нанн отправил Шульцу список предложенных изменений и дополнений, отражающих его мысли и соображения сотрудников фонда ИЯУ. Нанн хотел добавить новый заключительный абзац, в котором говорилось следующее: «Действие по этим пунктам по праву будет рассматриваться как смелая инициатива, – совместимая с видением президента Рейгана и моральным наследием Америки, – что будет иметь глубокое воздействие на будущие поколения во всех уголках земного шара».[540]

Нанн также поддержал предложение Шульца показать записку Киссинджеру. «Полагаю, что ты прав, стараясь найти прямой и личный выход на президента, и я согласен, что зондаж в отношении Генри Киссинджера по этим вопросам может привести нас к продуктивному и мощному сотрудничеству», – писал Нанн.

Нанн не был близок к Киссинджеру, но он давно восхищался его интеллектуальной мощью. Нанн был новичком в Сенате во время работы Киссинджера в качестве советника по национальной безопасности и государственного секретаря у Никсона. Киссинджер, по его словам, «имел дела со Скупом Джексоном, он работал со Стеннисом и Саймингтоном и персонами этого рода, поэтому мои прямые контакты с Киссинджером один на один были в то время ограниченными».

Несколько дней спустя Шульц взял копию памятной записки с собой в «Богемскую рощу». «Киссинджер, который стал моим лучшим другом, отдыхает в том же загородном доме, что и я. Я сказал ему: «Генри, посмотри на это». Он глянул на бумаги и сказал: «Я должен подумать над этим, это важно». А я сказал: «Ну, возьми с собой и подумай».[541] Шульц был удивлен и обрадован реакцией Киссинджера.

Примет ли Киссинджер участие в игре? Расхождения казались большими. Хотя он с годами и занял лидирующие позиции, ставя под сомнение американские планы направления всей мощи сил ядерного арсенала против Советского Союза, но никогда не поддерживал уничтожение ядерного оружия. Для Киссинджера, в высшей степени расчетливого реалиста в вопросах внешней политики, уничтожение ядерного оружия было сказочной фантазией.

Но Кэмпелман, например, полагал, что Киссинджер мог бы и не стать «дохлым номером». Киссинджер был основным докладчиком на церемонии в Государственном департаменте в 2005 году, когда Американская дипломатическая академия вручала Кэмпелману награду. Он хвалил Кэмпелмана как человека, который нашел точный баланс между реализмом и идеализмом в своей дипломатической карьере. Когда Киссинджер затронул вопрос о ядерном оружии, Кэмпелман был поражен его комментариями. Киссинджер тогда сказал: «Когда я возглавлял Госдепартамент, меня больше всего волновала одна проблема – это была дилемма: как человек, с которого будут спрашивать относительно необходимости применения ядерного оружия, я пришел к выводу, что никто не имеет морального права убивать так много людей.

Но как практический работник на внешнеполитическом фронте я также чувствовал, что у нас нет морального права подвергать мир потенциальному уничтожению. Сейчас в условиях биполярного мира вы можете находить выбор в этой дилемме, но, учитывая распространение ядерного оружия, это представляется невыполнимой задачей; отсюда нераспространение является во многих отношениях ключевым вопросом нашего времени».[542]

Для Кэмпелмана это означало, что Киссинджер одобряет уничтожение ядерного оружия. «Он выступил в защиту нулевого варианта, – вспоминал Кэмпелман. – Я быстро дал знать Шульцу, потому что Джордж был глубоко в это вовлечен».[543]

Текст выступления Киссинджера не подтверждает интерпретацию Кэмпелмана. Говорить о том, что нераспространение является ключевым вопросом нашего времени, это не одно и то же, что призывать к уничтожению ядерного оружия. Но Кэмпелман был прав, предположив, что Киссинджер мог бы рассмотреть предложение. Изначальная реакция Киссинджера на памятную записку Шульца, которая прозвучала через семь месяцев в «Богемской роще», усилила это впечатление.

Для Киссинджера утрата контроля над ядерным оружием и материалами по мере распространения технологии была одним сплошным расстройством. Как он позже говорил, «во время холодной войны даже благополучные промышленно развитые страны определяли и вырабатывали определенное количество, какую-то форму контроля с целью предупреждения нестандартного применения или случайного использования или утечки в чужие руки ядерного оружия. Но по мере распространения технологии делать это становится все труднее и труднее. И мы уже видели в странах типа Пакистана, который является сравнительно хорошо развитой страной, что вся система распространения становится или возможной, или не запрещенной, что привело к попаданию ядерной технологии в Ливию, Северную Корею и некоторые другие страны-«изгои».[544]

Подбор действующих лиц для Киссинджера тоже играл свою роль. Шульц, Перри, Нанн и Дрелл были тяжеловесами в области национальной безопасности. Что бы они ни сказали хором о ядерном оружии, вероятнее всего, привлекало бы внимание, благодаря их положению и новизне такого явления, когда демократы и республиканцы находят общую почву по важнейшей проблеме в сфере обороны. У Киссинджера к тому же были хорошие личные отношения с каждым из них. Если бы к нему обратилась совсем иная группа людей, он, возможно, не подключился бы так серьезно к этому делу.

Встречи Киссинджера с Шульцем на разных международных мероприятиях и на неформальных площадках в «Богемской роще», судя по всему, смягчили старую враждебность. «Джордж Шульц и я, как вы заметили, близкие друзья, и мы стараемся действовать сообща, – говорил Киссинджер. – Мы пишем совместные статьи, мы читаем материалы друг друга, мы все время разговариваем».[545] Шульц подтверждал, что они часто беседуют. Киссинджер говорил, что его отношения с Нанном «не такие близкие, но довольно тесные». У него было не так много контактов с Перри, однако он о нем хорошо отзывался. «В прошлом я не был в тесных отношениях с Перри, но я чувствую себя с ним стабильно и комфортно, когда мы встречаемся и работаем вместе. Первым, кому я позвонил, когда стал задумываться над этой тематикой, был Сэм Нанн. Но, так или иначе, я полагаю, что мы все на одной и той же волне. С технической точки зрения он гораздо опытнее меня, но у него нет такого интереса к стратегическим вещам, какой есть у меня».

Из всей этой группы людей Киссинджер знал больше всего Дрелла, со времени их первой встречи на званом ужине в Израиле в 1961 году. «Я всегда уважал Дрелла», – говорил Киссинджер.

Пока Шульц и Киссинджер в июле 2006 года совещались в «Богемской роще» под калифорнийскими секвойями, в Стэнфордском университете продолжалось планирование проведения осенью того года конференции по Рейкьявику. Занимавшиеся подготовкой Шульц и Дрелл пригласили разнообразный контингент лиц времен холодной войны, включая Перри, Кэмпелмана, адмирала Уильяма Кроуи, председателя Объединенного комитета начальников штабов с 1985 по 1989 год, Джека Мэтлока, американского посла в Москве с 1987 по 1991 год, Ричарда Перле, заместителя министра обороны (1981–1987 годы) и Джеймса Тимби, опытного переговорщика по вопросам контроля над вооружениями.

Шульц и Дрелл, используя средства Гуверовского фонда, подготовили 10 документов о встрече в верхах в Рейкьявике и ее последствиях, которые были розданы участникам конференции до начала ее созыва. Нанн был приглашен на конференцию, но не смог в ней участвовать из-за заседания совета директоров фонда ИЯУ, которое проходило в то же самое время. У Киссинджера также были накладки с графиком мероприятий.

Участники собрались утром 11 октября в Зале Анненберга, элегантном двухуровневом помещении для конференций, которое руководство Гуверовского института обновило для подобного рода мероприятий. В центре зала стоял большой круглый стол, оборудованный микрофонами, на столе располагался модем для выхода в локальную сеть, вокруг стола 18 или около того кресел для руководителей типа «Аэрон». Второй ярус мест окружал стол на приподнятой платформе, придавая залу внешний вид зала Совета Безопасности ООН. Шульц, Перри и Дрелл сидели за главным столом.

Когда время стало близиться к полудню, к собравшимся обратился Кэмпелман. Его костлявая фигура и слабый голос придавали его высказываниям неожиданную остроту и силу. Шульц позже скажет об этом выступлении как о «самом красноречивом моменте всей конференции».[546]

Кэмпелман назвал свое выступление «Сила Надо».[547] Вспомнив о том, что провозглашенные в Декларации независимости принципы отнюдь не соответствовали таким реалиям того времени, как рабство, дискриминация женщин и имущественный ценз на выборах, он сказал, что присущее Декларации понятие «Надо» в конечном счете превысило все несовершенства новой нации. «Политическое движение понятия «Есть» к понятию «Надо» сделало нашу американскую демократию страной, которой мы дорожим сегодня», – сказал он.

«Сегодня нам нужна инициатива в духе Рейгана, предназначенная для того, чтобы усилить дипломатическую канву с тем, чтобы все нации были убеждены в том, что всеобщее уничтожение ядерного оружия в их национальных интересах. Уничтожение всех ядерных вооружений является «необходимостью», которая должна быть объявлена и со всей энергией осуществлена. Настало время нам сплотиться за этим существенным «Надо» и превратить его в реалистическое «Есть».

Кэмпелман, несмотря на его сомнения преждевременности многоступенчатого процесса, предложил ряд мер, проводимых параллельно с мерами, которые, как он надеялся, будут представлены резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН об уничтожении ядерного оружия.

Когда Шульц стоял в очереди в буфете после выступления, он сказал Кэмпелману: «Это было блестящее выступление, и я поддерживаю его».[548] В тот же вечер во время обсуждений экспертов с участием Кэмпелмана и нескольких других участников конференции Шульц похвалил Кэмпелмана за его выступление на утреннем пленарном заседании. Он сказал на заседании секции, что тоже выступает за уничтожение ядерного оружия. Это было впервые после встречи в верхах в Рейкьявике, когда Шульц публично поддержал эту идею.

Перри тоже вышел на ядерное разоружение на этой конференции. «Обычно вы не можете назвать одно какое-либо событие как причину перемены вашего мнения, – сказал он. – Но в данном случае это было единственное событие. Все мои озабоченности накапливались в течение нескольких лет до этого события. Я мог наблюдать нарастание опасностей. И я не видел, чтобы кто-нибудь что-то делал в связи с этим. А я знал, что что-то должно быть сделано. И когда я сидел на конференции, посвященной Рейкьявику, мне стало ясно, что это и есть ускоритель процесса, который нам надо продвигать».[549]

После завершения конференции 12 октября Андреасен приступил к подготовке проекта документа, подводящего итоги дискуссии во время конференции.[550] Прежде всего Шульц и менее всего Нанн рассчитывали на то, что документ будет направлен участникам конференции, а Шульц либо в частном порядке проинформирует президента Буша, либо представит документ на каком-нибудь общественном мероприятии. Андреасен подготовил первый черновой набросок 13 октября. Плана превращать его в обзорную статью коллектива авторов еще не было.

Документ на трех страницах был разделен на три части: «Проблема, Видение, Меры». В нем перечислены пункты, обозначенные на конференции, учтены некоторые пункты из лексики Кэмпелмана и включены идеи, месяцами отрабатывавшиеся Нанном и его коллегами по фонду ИЯУ, а также Шульцем, Дреллом, Перри и их коллегами по Стэнфорду. Включено было также широкое видение безъядерного мира и конкретных шагов для его достижения, что стало объединением подходов, сторонниками которых были Кэмпелман и Нанн. Упор в документе на уничтожение ядерного оружия, сделанный, по крайней мере, на бумаге, вновь ставил труднодостижимую цель движения к важной роли, которую не выдвигали прежние эксперты в области внешней политики с того времени, когда Рейган и Горбачев обсуждали ее в 1986 году.

Пока Андреасен и Дрелл работали над проектом, Шульц вышел с идеей превращения документа в обзорную статью, которую можно было бы предложить газете «Уолл-стрит джорнэл». Он связался с Полом Джиготом, руководителем редакторской страницы «Уолл-стрит джорнэл», который отреагировал позитивно. Шульц посчитал, что газета была бы идеальным местом, откуда могла бы стартовать их инициатива. «Мы подумали, что ее читателями являются стабильные люди довольно консервативного толка», – сказал он.[551] Дрелл стал срочно готовить варианты проекта. Вскоре стало ясно, что лучше всего подойти к делу, скомпоновав воедино проекты более широкого подхода в обзоре с более детальным документом конференции, который совершенствовал Андреасен. В результате получился вариант обзорной авторской статьи, в которой отражалось перспективное видение безъядерного мира и был представлен комплект более насущных мер по уменьшению ядерных опасностей.

Два важных вопроса состояли в следующем: насколько полной и откровенной должна быть статья в одобрении нулевого варианта и кто должен был ее подписать? Перри, который присутствовал на конференции, казалось, больше всего подходил для авторства. Шульц надеялся, что и Нанн готов подписаться, и он думал, что Киссинджер мог бы присоединиться тоже.

Позиция Нанна казалась неопределенной – он двигался к уничтожению как к цели, но был ли он готов поставить свое имя под этой идеей?

Его коллеги по фонду ИЯУ считали, что он был готов. Летом он в частном порядке говорил Джоан Ролфинг и Чарльзу Кёртису, что преодолел свои страхи по поводу нулевого варианта и понял преимущества поддержки этой цели. Как вспоминала их разговор Ролфинг, «он считает, что единственным способом, которым можно было бы построить наше сотрудничество, является необходимость нашей совместной работы при продвижении к этой перспективе. И я помню паузу, установившуюся после того, как он сказал это, потому что для меня это означало – мы точно переступили через порог. То был важный момент. Существовал некий внутренний спор относительно разумности с политической точки зрения ставки на эту область. Поэтому я помню, что спросила его: «Сенатор, я услышала то, что вы только что сказали. Вы действительно так думаете? Вас это не смущает?» «Ответ был положительный».[552]

Нанн позже сказал, что его взгляды эволюционировали. «За последние несколько лет я пришел к выводу о том, что, не имея перспективного видения, не добьешься претворения в жизнь шагов по его достижению. Но у меня всегда было мнение, что без мер по его достижению само видение становится нереальным. И я по-прежнему придерживаюсь этого мнения. Я в своем эволюционном развитии дошел до понимания того, что видение мира без ядерного оружия имеет гораздо большее значение для достижения сотрудничества, которое нам необходимо при претворении этих шагов».[553]

При всем при этом намерения Нанна оставались неясными в последующие после конференции дни. В середине ноября, прочтя андреасеновский вариант документа по конференции, Нанн отправил Шульцу письмо, в котором, судя по всему, предполагалось, что видение безъядерного мира требует дальнейшего рассмотрения до того, как их группа открыто одобрит это.[554]

Шульц дал свое благословение проекту обзорной статьи в конце ноября, и Дрелл послал сообщение Андреасену: «Наши усилия завершились успехом. Джордж принял прилагаемый вариант».[555]

В начале декабря после насыщенных дискуссий с сотрудниками Нанн послал Шульцу письмо на двух страничках с предложенными поправками. Самая значительная оказалась на последней странице проекта. Нанн писал: «Я добавил очень короткий абзац, который усиливает положение о том, что без смелого видения перспективы практические действия не будут восприниматься как справедливые или насущные; а без действий сама по себе цель не будет восприниматься как реалистичная или осуществимая. …Такая формулировка необходима, с моей точки зрения, для того, чтобы объединить прагматиков и идеалистов и, таким образом, добиться прогресса в этой жизненно важной сфере».[556] Нанн направил копии письма Перри, Киссинджеру и Дреллу. Шульц быстро принял все предложения Нанна.

Перри прочел рабочий проект и 11 декабря отправил Шульцу сообщение о том, что согласен с ним. Это означало, что Шульц и Перри были готовы подписать статью. Двое «за», двое воздерживаются.

После редактирования обзорной статьи Чарльз Кёртис, президент фонда ИЯУ и близкий друг Нанна, опасался, что грандиозная цель подорвет программу действий на самое ближайшее время. Сам Кёртис полагал, что цель была слишком широкоохватной. Его больше устраивало работать над достижением мира «свободного от угрозы ядерного оружия».[557] Он поддерживал альтернативный вариант, истоки которого оставались туманными: данная статья свидетельствует о том, что Нанн поддержал намерения, но что Нанн не присоединился к Шульцу и Перри и не подписал ее.[558] Как вспоминала Ролфинг, «это было предположение, которое Чарли поддержал, пытаясь совершить невозможное и объединить то, что, по его мнению, необходимо было для фонда ИЯУ, и то, к чему вела эта статья».[559]

14 декабря Нанн сообщил Шульцу и Дреллу, что решил подписать статью. «Мне не понравилась та идея, – сказал Нанн, ссылаясь на предложение поддержать принцип, но не подписывать статью. – Мне нравилась сама по себе идея, потому что я очень уважал Чарли, но считал ее слишком умной. Я подумал: либо пан, либо пропал. Я не знал, что из этого выйдет, но не считал, что кто-то узнает, что это значит, и я не думал, что смог бы это объяснить».[560]

Не подписавшим еще оставался Киссинджер. Нанн и Шульц приступили к работе, чтобы убедить его. Киссинджер, как и Нанн, был озабочен тем, что проект обзорной статьи начинался ссылкой на Рейкьявик. Они опасались, что эта отсылка скорее придаст сочинению контекст анахронизма, нежели приурочит ее содержание к сегодняшнему дню и к сегодняшним реалиями. Нанн сказал: «Киссинджер был более убедительным по этому поводу, чем я. …Киссинджер говорил о необходимости переделки вступления так, чтобы часть, касающаяся Рейкьявика, была вставлена позднее в обзорной статье. Джордж перенес кусок с Рейкьявиком».

Нанн и Киссинджер несколько раз беседовали по телефону. Нанн говорил ему: «Генри, я знаю, ты подумываешь, чтобы сказать, что мы согласились в принципе, но полностью это не поддержали. Я думал об этом, но полагаю, что собираюсь все же одобрить идею, поскольку я согласен с ней сейчас».

Вспоминая обсуждения в 2009 году, Киссинджер говорил, что колебался по поводу подписания, потому что сомневался относительно призыва к уничтожению ядерного оружия. «Не думаю, что кто-либо знал, как этого добиться, и тогда, и сейчас», – говорил он.[561]

Но в конце концов он согласился определить цель для достижения. Он так описывал свои размышления того времени:

«Я хочу констатировать это в качестве цели для достижения, потому что верю, что, во-первых, если ядерное оружие будет применено, произойдет фундаментальное изменение мира. А это создаст импульсы, которые практически невозможно будет сдерживать. И все закончится громадными катастрофами, в результате которых наступит гегемония каких-то групп стран над миром для установления контроля над ядерной проблемой. Это присуще природе самой такой угрозы.

Во-вторых, я считаю, что предотвращение распространения является одним из ключевых вопросов, а может быть, и самым главным вопросом.

В-третьих, невозможно, чтобы Соединенные Штаты кому-то говорили, что больше никто не может заниматься распространением или созданием ядерных арсеналов, в то время, когда мы сами продолжаем делать ставку исключительно на ядерные вооружения. Поэтому мы должны сами считать своим долгом и обязанностью перед миром по меньшей мере свести до минимума нашу зависимость от ядерного оружия. И сделать так, что единственной возможностью для его использования могут быть только исключительные обстоятельства, связанные с национальным выживанием».

Ссылаясь на свою дружбу с Шульцем, Киссинджер продолжал: «Джордж занимался этим и слышал, что я говорил о своих представлениях по поводу международной системы, поэтому он хотел совместить мой подход со своим. И на первых порах я только хотел сказать, что мы одобряем общую концепцию, но не связываем себя с конкретными предложениями. И мы даже нашли некую формулировку для этого».

Киссинджер также думал, что принятие цели, какой бы несбыточной она ни казалась, помогло бы подтолкнуть новое мышление по поводу ядерного оружия, которое могло бы сократить арсеналы и даже определить этап их окончательного уничтожения.

26 декабря Киссинджер передал Шульцу свои особые предложения редакционного характера. Его сопроводительное письмо подчеркивало те пункты, на которые он обращал внимание в проекте статьи. Копия статьи была отправлена в газету Полу Джиготу 19 декабря.

«Я посылаю мои редакционные правки. Вы увидите, что большая часть носит стилистический характер. Я выбросил несколько предложений или фраз, которые мне показались очень смахивающими на освещающие вопрос в одностороннем порядке. …Мне также кажется, что слово «видение» используется слишком часто; нам не следует приписывать его себе. …Я перенес абзац, чтобы заострить больше внимания на Рейгане и сохранить очередность наших руководителей. Но, главное, нам надо как-то отделить Рейгана от Горбачева. Рейгана уважают гораздо больше, и это поможет воспринять наше заявление в России. …Что же касается остального, то я постарался убрать повторы. Дело не становится сильнее, если повторять одно и то же несколько раз. Я не касался рекомендаций».[562]

Шульц с готовностью принял изменения, но считал, что Киссинджер все еще испытывал определенные опасения. «Генри всегда к концу создавал некоторые проблемы, – говорил Шульц. – Он знал точно, как хотел бы выразить какие-то вещи, поэтому я обычно соглашался с тем, что он хотел. Но он нервничал. Сэм так не нервничал. И Билл не нервничал. Я тоже не нервничал».[563]

Нанн заметил: «Я бы сказал, что Шульц был лидером темы перспектив видения. А Перри и я отвечали за шаги. Я считаю, что Киссинджер внес большой вклад в то, как вся статья в итоге была выстроена. Он привнес в это, разумеется, годы и годы письменной работы по этой теме».[564]

«Если где-то когда-либо существовал групповой проект, то у нас был именно групповой проект, – сказал Нанн. – Джордж был руководителем, это точно. В этом никто не сомневался. Возможно, ни у кого другого не хватило бы терпения, которое он проявил. Я глубоко уважаю его за это». Шульц считал, что Дрелл тоже должен был бы подписать статью, но Дрелл возражал, говоря, что документ имел бы больше силы, если бы вышел за подписью четырех более знаменитых людей.[565]

Отредактированный вариант статьи с поправками, внесенными Киссинджером, был отправлен в «Уолл-стрит джорнэл» в конце декабря. Авторы считали, что она вызовет какие-то отклики в иностранных кругах, но не более того. Как же они ошибались.

Глава двадцать пятая

Прорывом стал бы новый президент, который скажет: «Я собираюсь это сделать».

Джордж Шульц

Американцы возвращались на работу после рождественских и новогодних выходных, когда «Уолл-стрит джорнэл» поместила статью о ядерном разоружении на странице рядом с редакционной статьей. Она появилась 4 января 2007 года под смягченным заголовком «Мир, свободный от ядерного оружия».[566]

Это был насыщенный новостями день – Нэнси Пелоси была избрана спикером палаты представителей, став первой женщиной, занявшей такой пост, а президент Буш назначил Дэвида Петрэуса командующим американскими войсками в Ираке. Однако статья в «Джорнэл» все же немедленно привлекла к себе внимание.[567] Информационное агентство Ассошиэйтед Пресс изложило авторскую статью, подчеркнув роль Киссинджера. Оно сообщало, что «бывший государственный секретарь Генри А. Киссинджер и трое других знаменитых американских экспертов по проблемам безопасности в четверг призвали Соединенные Штаты возглавить движение за создание «мира без ядерного оружия».[568]

Французское телеграфное информационное агентство, сообщало в сводке новостей Франс Пресс, что «тяжеловесы Вашингтона говорят, что Соединенные Штаты должны развернуть главные усилия и запретить все виды ядерного оружия. Ссылаясь на ядерные программы в Северной Корее и Иране, эти официальные лица заявляют, что мир «находится на краю пропасти новой и опасной ядерной эры».[569]

Пока молва о статье гуляла по миру, для Шульца и его коллег решающим был вопрос, вызовет ли она поддержку со стороны иностранных специалистов и экспертов в области обороны. И, что даже важнее всего, сможет ли эта идея ядерного разоружения вызвать энтузиазм у кого-либо из ведущих кандидатов на пост президента, которые как раз начинали разворачивать свои кампании по президентским выборам 2008 года.

Ждать долго не пришлось.

Статья потрясла братство национальной безопасности. Одно дело, когда в поддержку ликвидации ядерного оружия выступает Макс Кэмпелман, и совсем другое дело, если эту идею одобрили Джордж Шульц, Генри Киссинджер, Билл Перри и Сэм Нанн. Это был голос самого сердца внешнеполитических кругов, два центриста-республиканца и два образцовых демократа, порвавшие со своими кланами для того, чтобы взять на себя благородное дело, которое вдохновляло на многословную возвышенную риторику президентских кампаний на протяжении многих лет без какого-либо серьезного рассмотрения этого вопроса.

В том, что касается воздействия на мир обороны, свою роль частично сыграл выбор времени. Наводившие ужас расчеты на ядерное сдерживание времен холодной войны казались более неподходящими для применения, ликвидировав возможность проверки верности таких суждений, в соответствии с которыми уничтожение ядерного оружия всегда представлялось безнадежно идеалистичным. Новой угрозой стал терроризм, вероятная и непосредственная опасность, для предотвращения которой мало что мог сделать ядерный арсенал Америки, если вообще его можно было использовать. Возможно, отмена оружия, в конце концов, не такое уж и безнадежное дело. Может быть, промежуточные шаги, предложенные четырьмя авторами, могли бы на самом деле не допустить попадания ядерных материалов в руки террористов. И пока все думали о нарастании насилия в Ираке, четверка напомнила стране, что величайшей угрозой для безопасности Америки может с таким же успехом быть неконтролируемое распространение ядерного оружия и технологии его изготовления.

Шульц изложил это таким образом: «Итак, прошло 20 или около того лет, и теперь уже больше стран обладают ядерным оружием, люди все сильнее осознают опасность распространения. Я полагаю, что в определенной степени после окончания холодной войны эта тема перешла в режим ожидания. Имели место сокращения, выполнялся Договор СНВ. А потом Московский Договор 2002 года о сокращении стратегических наступательных потенциалов (СНП) продвинул дела несколько дальше. Но не устанавливалось никакого контроля. Это не было так жизненно важно. И люди не обращали большого внимания на все это. А тут неожиданно выходит эта обзорная авторская статья за подписью четверки, рассчитывающей на то, что ее выслушают».[570]

Статья вызвала поток писем в поддержку и посланий от иностранных специалистов в области внешней политики, намного превосходивший по объему уровень, ожидавшийся четверкой и Дреллом. «Когда мы написали первую статью, – говорил Киссинджер, – я думал, это будет заявление, которое могло бы привлечь внимание, как это делает обычная редакционная статья. Однако она вызвала небывалое количество откликов, множество предложений принять участие от людей, которых следовало воспринимать очень серьезно».[571]

Горбачев откликнулся своей собственной статьей в «Уолл-стрит джорнэл» в конце января. Отметив, что Шульца, Перри, Киссинджера и Нанна «нельзя назвать мыслителями-утопистами», Горбачев заявил: «Будучи тем, кто подписал первые договоры по реальному сокращению ядерных вооружений, я считаю своим долгом поддержать их призыв к настоятельным действиям».[572]

В то же самое время Соня Ганди, лидер партии Индийского национального конгресса, поддержала инициативу, когда приветствовала членов своей партии на конференции в Дели по случаю 100-летия движения сопротивления ненасильственными действиями. Шульц очень умно добавил строчку в редакционную статью, процитировав призыв Раджива Ганди к ядерному разоружению во время своего выступления на Генеральной Ассамблее ООН в 1988 году.

Четыре автора и Дрелл вскоре получили деловые предложения финансовой поддержки со стороны двух фондов, корпорации Карнеги из Нью-Йорка и Фонда Макартуров. Нанн в записке своим соратникам докладывал, что Уоррен Баффет также мог бы проявить интерес в пожертвованиях. Шульц предложил, чтобы группа искала поддержки со стороны бывших государственных секретарей и министров обороны, а также советников по национальной безопасности и членов Конгресса и чтобы коллеги обратили внимание на возможность заполучить поддержку ведущих кандидатов, участвующих в президентской гонке 2008 года. Шульц и Перри рекомендовали подготовить экспертные оценки по поводу восьми шагов, выделенных в статье в «Уолл-стрит джорнэл», а Нанн предложил девятый – по проверке.

Шульц приступил к работе и стал писать письма перспективным сторонникам. Некоторые получатели, подобно бывшему государственному секретарю Лоуренсу Иглбергеру, казались вероятными сторонниками.[573] Другие, типа Дональда Рамсфелда, который ушел с поста министра обороны годом ранее, таковыми не считались.

В течение нескольких месяцев Шульц и другие члены группы могли бы ссылаться на впечатляющий список высокопоставленных бывших правительственных чиновников, которые поддержали их инициативу. В числе сторонников от республиканцев были Джеймс А. Бейкер-III, Иглбергер и Коллин Пауэлл, все бывшие государственные секретари; Мелвин Лэйрд, Фрэнк Карлучичи и Уильям Коэн, бывшие министры обороны; Ричард Аллен и Роберт Макфарлейн, бывшие советники по национальной безопасности. Самое примечательное, что Джордж Г. У. Буш одобрил план, однако его взгляды, по его просьбе, публично не разглашались. Демократы-сторонники включали бывшего министра обороны Роберта Макнамару, трех бывших советников по национальной безопасности – Збигнева Бжезинского, Энтони Лейка и Сэмюэля Бёргера, а также Уоррена Кристофера и Мадлен Олбрайт, бывших государственных секретарей Билла Клинтона.

Однако, несмотря на поддержку и активность, будущее инициативы казалось неопределенным. Ожидая сдержанные отклики, четверка авторов и Дрелл испытывали неуверенность относительно разработки динамичного плана действий для продвижения своего дела. Не было даже ясности в том, кто из них возьмет на себя руководящую роль. Один коллега так вспоминал ту ситуацию неопределенности: «Некоторые из нас видели возможность для инициативы и развития каких-то рычагов по этим вопросам, которые мы разрабатывали, сидя в окопах на протяжении нескольких десятилетий. Однако отсутствует четкое понимание, кто этим всем будет руководить, кто должен возглавлять. И в частности, мы видим Сэма Нанна, желающего уступить Джорджу Шульцу, усматривая в нем старшее лицо среди членов группы, а это и есть действительно инициатива Джорджа. И мы видим, как Джордж Шульц, закончив только что с этой конференцией, отнявшей столько сил и энергии, уступает пальму первенства Сэму Нанну. …Некоторые из нас озабочены, что «о, боже мой, в такой момент, время может быть упущено, потому что они все время твердят: вы первый! Нет, вы первый!»

Решение было в том, чтобы пристроить инициативу в фонде ИЯУ, организации, в которой работает Нанн, и направить большую часть ресурсов ИЯУ и времени сотрудников на план, который назвали Проектом ядерной безопасности (ПЯБ). Совет директоров ИЯУ одобрил бюджет проекта в три миллиона долларов, а несколько других фондов, включая Карнеги и Макартуров, раскошелились на щедрые гранты. Гуверовский институт сохранил за собой роль организатора и хозяина конференций, издателя брошюр и книг, появившихся в ходе реализации проекта, а также домашней площадки для Шульца и Дрелла.

Амбициозный план продвижения инициативы вскоре стал принимать какие-то очертания на двух стэнфордских встречах с участием Шульца и Дрелла и тройки руководства фонда ИЯУ – Джоан Ролфинг, Брука Андерсона и Стива Андреасена.[574] Первая встреча состоялась в начале марта, вторая – в середине июня. План действий, который появился в результате первой встречи, призывал к созыву второй конференции в Гуверовском институте ближе к концу года с целью более детального изучения шагов, которые могли бы быть предприняты для движения мира к ядерному разоружению. Новую партию аналитических документов должны были подготовить для этого мероприятия. В плане излагались пути привлечения членов Конгресса, подключение других известных экспертов по вопросам национальной безопасности в поддержку этой инициативы, апелляция к кандидатам в президенты 2008 года, проведение издательско-образовательной кампании и направление посланий в поддержку отказа от ядерного оружия за границу. «Дорожная карта» включала планирование третьей конференции на 2008 год с целью расширения поддержки за пределами Соединенных Штатов. Шульц поручил Честеру А. Крокеру, бывшему дипломату, работавшему с ним в Государственном департаменте, подготовить план дипломатических акций по ядерным вопросам, который мог бы послужить в качестве «дорожной карты» для следующей администрации в Вашингтоне.

Шульц и Нанн фактически стали совместными руководителями инициативы. Самой большой проблемой для них двоих было поддерживать энтузиазм на широкой основе для проведения своей кампании и добиться поддержки национальных руководителей, начиная с президента Соединенных Штатов Америки. Перри говорил: «Мы взяли на себя выполнение двух вещей – стараться продвигать эту идею в самих Соединенных Штатах и передать ее следующим поколениям политических руководителей так, чтобы они включили ее в свое мышление, касающееся их будущего управления. Это один факт. Другое действие состоит в том, чтобы готовить в других странах мира руководителей-единомышленников. Сделать так, чтобы в Англии, Франции, Германии, России, Китае, Японии, Индии готовились программы подобные этой. Потому что совершенно ясно, что Соединенные Штаты могут подать пример, но мы не можем диктовать другим странам, как им поступать с этими проблемами».[575]

Перри понимал, что сделать это будет нелегко. Возможность ядерного терроризма пугала, но казалась отдаленной. Затронутые проблемы носили реальный характер, и на них трудно было как-то повлиять. Короче, это не была популярная тема.

«В демократических странах лидеры тоже за кем-то следуют, – сказал Перри. – Они стараются обращать внимание на то, о чем думают люди, и стремятся вести их за собой в направлении, в котором, как им кажется, они хотели бы двигаться. Тут, разумеется, случаются какие-то исключения. Однако трудно сегодня найти примеры, когда какой-либо руководитель занимал бы непопулярную позицию и пытался бы пропагандировать ее, выносить на рассмотрение и агитировать народ за ее принятие».

Парадоксально, но из всех людей Макс Кэмпелман не был полностью доволен статьей в «Уолл-стрит джорнэл». Он сказал Джиму Гудбаю, что она была слишком насыщена технической лексикой и наукообразна.

Гудбай сообщил Дреллу: его опыт подсказывал ему, что все виды детальных предложений продвигались годами только для того, чтобы закончиться на мусорной свалке из-за недостатка интереса со стороны политического руководства и общественности. «Нашей первоочередной задачей должно стать получение такой поддержки. Он надеется, что окажется не прав, но опасается, что без президентской поддержки в весьма ощутимой форме последующая работа в Стэнфорде не даст никаких результатов. Он согласен, что пункты, обозначенные в «Уолл-стрит джорнэл», правильны с точки зрения логики, но в статье отсутствует самое главное. Он очень верит, что общественная психология должна подвергнуться воздействию до того, как нечто, подобное нулевому варианту, получит серьезный шанс на успех. Он не видит этого в рабочей программе, которую мы изложили».[576]

Жалобы Кэмпелмана не противоречили его давним взглядам о том, что для продвижения вперед лучше всего добиваться политической поддержки инициативы на высоком уровне и ее выдвижения на рассмотрение и принятие практических действий Организацией Объединенных Наций. Он хотел, чтобы президент представил это дело перед Генеральной Ассамблеей.

Причиной его особого мнения, возможно, была также и его уязвленная гордость. В конце концов именно Кэмпелман оживил идею уничтожения ядерного оружия после атак 11 сентября, он заставил Шульца и Нанна поддержать это и возродил эмоциональный всплеск конференции, посвященной юбилею Рейкьявика, который и привел непосредственно к обзорному материалу в «Уолл-стрит джорнэл». А его не пригласили подписать статью. Когда его спросили о его реакции на это, он сказал: «Я не ищу славы». Но поспешил добавить: «Но скажу вам так, чтобы вы просто знали, я никогда точно не считал, но не удивлюсь, если количество моих выступлений в Соединенных Штатах по этому вопросу достигнет пятидесяти».[577]

Определенная веха была пройдена в конце июня, когда британский министр иностранных дел Маргарет Бекетт сообщила в Вашингтоне, что ее правительство поддерживает призыв к миру без ядерного оружия. По мере приближения президентских выборов 2008 года пятерка поняла, что, как Кэмпелман советовал Гудбаю, наилучшим способом активизации их кампании является задача убедить нового президента поставить эту инициативу в центр его или ее внешней политики. «Новый президент должен сделать эти вещи, потому что они сейчас на первом месте, – говорил Нанн. – И если он не сделает этого, они не пройдут».[578]

Было совершенно очевидно, что администрация Буша не собиралась идти им навстречу. Дик Чейни вежливо выслушал Кэмпелмана, но и он, и другие официальные лица из администрации не оказали никакой помощи. Прохладная реакция усилилась и в начале 2008 года, когда Нанн обратился напрямую к президенту Бушу с просьбой умножить усилия во всем мире в установлении контроля над ядерными вооружениями. Поводом стало посещение Белого дома небольшой группой американских и российских бывших официальных лиц, которые начали периодически вести переговоры с тем, чтобы посмотреть, как они могут подстегнуть улучшение отношений между двумя странами. Генри Киссинджер собрал группу американцев по предложению российского президента Владимира Путина. Киссинджер пригласил Шульца, Перри и Нанна, наряду с бывшим министром финансов Робертом Рубиным, экономистом из Гарварда Мартином Фельдштейном, бывшим дипломатом Томасом Грэмом и исполнительным директором одной нефтяной компании Дэвидом О’Рейли. Российскую делегацию возглавлял Евгений Примаков, который работал министром иностранных дел и был премьер-министром в 1990-е годы.

По просьбе Киссинджера Нанн подготовил несколько тем для бесед, чтобы дать Бушу краткое представление о необходимости активизирования совместных американо-российских усилий для недопущения получения террористами ядерного оружия. Нанн сказал Бушу, что мир стоит «на грани», поскольку Соединенные Штаты и Россия, признав необходимость улучшения контроля над ядерным оружием и расщепляющимися материалами, пришли к соглашению о шагах по достижению этого, но действовали без должной энергии, чтобы реализовать эти соглашения.

Казалось, Буша это не заинтересовало. «Поистине удивительно, – сказал один обозреватель по поводу этой встречи. – Вот мы здесь сидим в Кабинете Рузвельта, в метрах от Овального кабинета, и рассуждаем о том, как мы можем устранить угрозу, которая висит над нашими жизнями вот уже 70 лет».[579] Этот обозреватель сказал, что Буш уже не мог «показать в этом деле еще меньшей заинтересованности. Он быстро записал несколько слов, посмотрел поверх очков, а потом задал вопрос о чем-то совершенно постороннем». Воспоминания Нанна отличались: «Я не считаю, что он нас послал. Мне показалось, что он заинтересовался этим, но было совершенно очевидно, что он не вдумывался глубоко в это дело».[580]

Еще до встречи с Бушем Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн обратили свой взор на сенаторов Джона Маккейна, Хиллари Клинтон и Барака Обаму.

«Прорыв произойдет, когда новый президент возьмет и скажет: «Я сделаю это», – говорил Шульц в середине 2008 года. – И тогда возникнет вопрос: как мы будем добиваться этого? Вот в чем должна быть суть документа Честера Крокера. …Если правительство США решит, что оно хочет заняться этим, тогда мы должны быть готовы сказать на это: мы можем вам помочь. Вот вам документы по ключевым темам, которые являются отправной точкой. И вот люди, которые знают кое-что по этим вопросам; они готовы прийти и начать работать. Вот они, эти люди, – демократы и республиканцы, большинство из них – их имена на слуху, – готовы встать за вами и сказать: «Да, мы согласны».[581]

Четверка имела хорошие выходы на участников президентской кампании: Шульц и Киссинджер – на Маккейна, Перри и Нанн – на претендентов от демократической партии и их помощников. Авторы инициативы не хотели, чтобы их детище, или политика в области ядерного оружия в целом, стали предметом межпартийных разногласий, поэтому с большой осторожностью обращались к участникам президентской гонки. Со временем Шульц стал неофициальным советником Маккейна. После официального утверждения Обамы кандидатом в апреле 2008 года Нанн подвизался в качестве советника Обамы. «Для нас это была большая поддержка», – говорил Бен Родес, ответственный работник в штабе Обамы, а позднее заместитель советника по национальной безопасности.[582]

Брук Андерсон, старший помощник Нанна в фонде ИЯУ, работавший в аппарате Совета национальной безопасности во время администрации Клинтона, оказался важным связующим элементом с кампанией Обамы. Андерсон вошел в команду Обамы в 2007 году, тесно работая с Сьюзан Райс, одним из ведущих внешнеполитических советников Обамы. (Оба стали представителями Соединенных Штатов в Организации Объединенных Наций: Райс в качестве постоянного представителя, а Андерсон в качестве посла и заместителя постоянного представителя по особым политическим делам. Позже Андерсон перешел на работу в Белый дом руководителем аппарата Совета национальной безопасности.) Андерсон, будучи знаком с взглядами Нанна по поводу ядерного оружия и с ходом подготовки редакционной статьи в «Уолл-стрит джорнэл», занимал идеальную позицию, чтобы играть роль связного между сторонниками уничтожения и Обамой.

Когда Обама вышел на национальную арену в 2007 году, его самым важным внешнеполитическим действием было неприятие войны в Ираке. С самого начала своей кампании он использовал войну как дубинку против Хилари Клинтон, которая голосовала за резолюцию Сената в 2002 году, давшую право президенту Бушу начать войну. Будучи сенатором от штата Иллинойс в 2002 году, Обама советовал воздержаться от вторжения в Ирак.

Обама не был новичком в вопросе о ядерном оружии, когда развернул свою предвыборную кампанию в 2007 году, но он изначально не выделял этот вопрос и не призывал к уничтожению ядерного оружия. Его интерес к ядерному оружию датируется началом 1980-х годов, когда он был студентом Колумбийского университета. На последнем курсе в 1983 году он призвал к уничтожению ядерного оружия в студенческом журнале новостей «Сандаел» («Солнечные часы»). Его сочинение на тему «Ломать военный менталитет» с ехидством касалось «военно-промышленных интересов» с их «миллиардными конструкторскими кубиками».[583]

После прихода в Сенат в 2005 году Обама вновь использовал проблемы ядерного оружия, пригласив Нанна на Капитолийский холм для разговора об усилиях по сокращению. Он также начал работать с сенатором Лугаром, республиканцем от штата Индиана, членом совета директоров фонда ИЯУ и партнером Сэма по созданию программы уменьшения угрозы Нанна – Лугара. Он съездил в Россию с Лугаром в 2005 году для того, чтобы самому воочию посмотреть на российские усилия по охране вооружений и годных для изготовления оружия материалов. Лугар вспоминал: «Когда мы прибыли туда, он весь был очень деловой – внимательно слушал и все записывал, как прилежный студент».

В апреле 2007 года во время мероприятий своей избирательной кампании Обама заявил Чикагскому совету по глобальным проблемам, что для Соединенных Штатов важно стать первыми в «мобилизации глобальных усилий по противодействию угрозе, которая ускоренными темпами обгоняет все другие виды угроз – обеспечение безопасности, уничтожение и прекращение распространения оружия массового поражения».

«Руководители, начиная с Генри Киссинджера и заканчивая Джорджем Шульцем, Биллом Перри и Сэмом Нанном, все как один предупреждали, – говорил Обама, – предпринимаемых нами сегодня действий просто недостаточно, учитывая степень опасности. …Если я буду избран президентом, то возглавлю глобальные усилия по обеспечению безопасности всего ядерного оружия и материалов в уязвимых местах в течение четырех лет – это самый эффективный способ не дать террористам возможности заполучить бомбу».[584]

Обама не призвал в тот день к уничтожению ядерного оружия. Не сделал он этого и через три месяца, когда вернулся к этому вопросу в своем программном выступлении по внешней политике в Вильсоновском центре в Вашингтоне.[585]

Прорыв наступил в Чикаго 2 октября 2007 года, в пятую годовщину его выступления против войны в Ираке, дату и место его помощники выбрали старательно как наиболее подходящий момент в его начинающейся президентской кампании для произнесения обращения, содержащего краеугольный камень по внешней политике. План состоял в том, чтобы еще раз сконцентрироваться на Ираке.[586]

Бен Родес так вспоминал: «Изначальная концепция состояла в следующем: произнести большую антивоенную речь, выступление об иракской войне в Чикаго, в которой была бы заложена мысль: я был прав, а все были не правы, и поэтому меня следует выбрать кандидатом от демократической партии, и что-то типа разворачивания старта кампании, у нас даже спутник показывал события в других штатах, где люди проводили своего рода митинги протеста против иракской войны».[587]

Обама предпочитал более широкий подход. Он говорил своим помощникам: «Я хочу аргумент посильнее относительно переориентации нашей политики национальной безопасности, и я хочу выдвинуть по меньшей мере одну большую идею, отличающуюся от просто завершения войны в Ираке», – сказал Родес.

Ядерное оружие казалось естественным вариантом при наличии интереса у Обамы к этому вопросу. Он велел Родесу и его коллегам сделать вопрос об уничтожении и другие проблемы, связанные с ядерным оружием, центральными в его речи. Они все видели редакционную статью в «Уолл-стрит джорнэл». В своем апрельском обращении Обама сослался на Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна. На этот раз он пошел ва-банк. «Для него это было вполне естественно и элементарно, – сказал Родес. – Он сказал, ну, я полностью согласен с ними. …Он всегда хотел, чтобы тот вопрос был краеугольным камнем его платформы».

Родес говорил так: «Он хотел использовать речь, чтобы вынести на поверхность более значимую идею и снова привязать ее к его более широким доводам, которые мы приводили и которые заключаются в том, что нам надо бросить вызов своим собственным утверждениям. Частично его мнение по Ираку состояло в том, что мы оказались в западне штампов традиционного мышления, которое привело к войне. И поэтому надо бросать вызов традиционному образу мышления, заключающемуся в том, что нам никогда не добиться нулевого варианта, как делали, по его мнению, эти парни (Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн). Этот вызов должен сочетаться с понятием о том, что нам следует бросить вызов самим себе, мыслить шире и быть более амбициозными в плане мировоззрения, которым мы оцениваем национальную безопасность».

Итак, Обама сказал слушателям Университета Депо: «Вот то, что я сказал бы в качестве президента: Америке нужен мир, в котором не будет ядерного оружия».[588]

«Мы не собираемся разоружаться в одностороннем порядке. До тех пор пока существует ядерное оружие, мы сохраним мощный ядерный потенциал сдерживания. Однако мы будем выполнять наши обязательства по Договору о ядерном нераспространении на долгом пути к уничтожению ядерных вооружений. Мы будем сотрудничать с Россией с тем, чтобы снять американские и российские баллистические ракеты с боевого дежурства и значительно сократить запасы наших ядерных вооружений и материалов. Начнем мы с достижения глобального запрета на производство расщепляющихся материалов для изготовления оружия. И мы поставим цель расширения американо-российского запрета на ракеты среднего радиуса действия с тем, чтобы это соглашение стало глобальным».

Обама не советовался с Нанном до того, как выступил со своей речью, – ему не было в этом никакой надобности, поскольку у него под рукой был Брук Андерсон. Андерсон, Сьюзан Райс и Иво Даалдер, еще один советник Обамы, ратовавший за пересмотр стратегии использования ядерного оружия, помогали составить проект речи. Но помощники Обамы по президентской кампании предварительно уведомили Нанна, Перри, Шульца и Киссинджера о том, что Обама затронет их дело в своем чикагском обращении.

Через несколько дней после речи Обамы квартет снова собрался в Зале Анненберга в Гуверовском институте на свою вторую конференцию, названную «Рейкьявик сопротивляется. Шаги к миру, свободному от ядерного оружия». На этот раз ставилась цель более подробного рассмотрения шагов, необходимых для уменьшения ядерных угроз и движения к нулевому варианту. Собралось несколько десятков экспертов в области ядерного оружия, включая многих лиц, участвовавших в первой конференции годом ранее.

Нэнси Рейган благословила конференцию в письме, которое Шульц прочитал ее участникам. В нем говорилось: «Дорогой Джордж, спасибо за информацию о новых усилиях по избавлению мира от ядерного оружия. Ронни всегда мечтал, что мир однажды станет свободным от ядерных вооружений. …Меня очень радует, что вы работаете над претворением этой важной цели, и я знаю, что Ронни одобрил бы то, с какой тщательностью и серьезностью эта цель достигается. Каждый шаг важен для того, чтобы мечту приблизить к реальности. …С дружеским приветом, Нэнси».[589]

Конференция вскоре привела ко второй редакционной статье и еще одному раунду подготовки и редактирования, с испытанием на прочность терпения Шульца. Процесс подготовки документа говорит о том, что многочисленные варианты были просмотрены группой, причем Сид Дрелл, Стив Андреасен, Джоан Ролфинг и Джим Гудбай пекли как блины очередные варианты в ответ на предложения, поступавшие от Шульца, Нанна и Киссинджера.

После прочтения первоначального проекта Нанн отправил Шульцу, Киссинджеру, Перри и Дреллу памятную записку, в которой были высказаны его соображения.

«Учитывая, что мы смотрим в будущее, основной фокус наших усилий будет направлен на дальнейшую интернационализацию диалога по определенной нами повестке дня. Я считаю, что нам надо попытаться использовать вторую обзорную статью для сохранения темпов и нашего движения к международной фазе.

Как отметил Генри на нашей встрече на прошлой неделе, перед нами стоит вызов создания консенсуса в условиях большого разброса мнений на международной арене. Генри предложил, чтобы нашей задачей стало движение к общим целям вместе с зарубежными руководителями, и чтобы мы не впадали в типично американское поведение создания «типового листка проверки» хода достижения американских целей, по которому мы оцениваем поведение других. Я согласен».[590]

К тому времени, когда статья была готова для публикации в конце декабря, будучи одобренной всеми четырьмя инициаторами, Шульц уже был измотан до предела. «Я сказал Сэму: я больше не хочу повторить такое снова. Очень сложно получить согласие всех на каждое слово».[591]

«Уолл-стрит джорнэл» опубликовала статью 15 января 2008 года.[592] В ней подробнее излагались шаги, обозначенные в первой редакционной статье с акцентом на международное сотрудничество, на чем настаивали Киссинджер и Нанн.

Статья заканчивалась сравнением с горой, которое Нанн и его коллеги по фонду ИЯУ добавили в рабочий вариант 10 декабря 2007 года, когда статья еще собиралась в одно целое. Нанн впервые использовал этот образ в июньской речи на Совете по внешним сношениям в Нью-Йорке.[593] Он и его коллеги использовали его довольно часто, с небольшими вариациями, на протяжении нескольких месяцев после публикации первой редакционной авторской обзорной статьи. В конце обзорной статьи говорилось: «В каком-то смысле цель установления безъядерного мира можно сравнить с движением к вершине очень высокой горы. С сегодняшней точки зрения нашего беспокойного мира мы не можем даже видеть вершину этой горы, так и тянет сказать, что мы не сможем подняться на эту вершину. Однако риски, связанные с соскальзыванием с горы или топтанием на одном месте, настолько реальны, что их нельзя игнорировать. Мы должны выбрать курс на площадку повыше, откуда вершина горы станет намного виднее».

И вновь Макс Кэмпелман высказал сомнения, назвав статью «некомпетентной». Он сказал Джиму Гудбаю: «Когда я прочел материал, то, помня при этом борьбу последних лет, я, к сожалению, начал сомневаться в том, что интерес, который мы отстаиваем, каким-то образом поможет нам сейчас продвинуться к нашей цели дальше, по сравнению с тем, что было в прошлом. …Частные детали, без сомнения, жизненно важны и необходимы, но их недостаточно для достижения нашей цели – “нуля”».[594]

Как планировалось в ходе дискуссий по выработке плана действий после публикации первой статьи в «Уолл-стрит джорнэл», в феврале 2008 года Нанн, Шульц и Дрелл перенесли свои действия за границу, появившись в Осло в качестве свадебных генералов на собрании бывших международных руководителей, организованном норвежским правительством в сотрудничестве с фондом ИЯУ и Гуверовским институтом. Норвежский министр иностранных дел Йонас Гар Стёр поддержал эту инициативу. Шульц выступил со вступительным словом, а Нанн – во время официального завтрака. Его речь называлась «Вершина горы. Мир без ядерного оружия».[595]

«Когда выступали другие, мы просто сидели и слушали, – вспоминал Шульц. – И случилась одна из удивительнейших вещей – много людей подходили ко мне в конце встречи и говорили: “Было так забавно, что вы приехали и просто слушали. Обычно американцы не слушают”».[596]

Следующей остановкой стал Лондон, где троица присоединилась к Киссинджеру и Перри для того, чтобы открыть «Диалог политических деятелей» с их европейскими коллегами, предназначенный для расширения поддержки своей инициативы. День начался с встречи за завтраком с британским министром иностранных дел Дэвидом Милибэндом, за которой последовала встреча с членами парламента. Дискуссия шла хорошо, пока не заговорил бывший британский министр обороны. «Я всегда чувствовал себя уютно, зная, что, если кто-то дерзит нам, мы можем просто стереть их с лица земли», – сказал бывший высокопоставленный чиновник. Шульц вспоминал этот эпизод с усмешкой. «Такая вот прохладная атмосфера», – сказал он.

Будучи в Лондоне, четверка встретилась с бывшим российским министром иностранных дел Игорем Ивановым и последним советским министром иностранных дел Александром Бессмертных. Иванов был близок к Владимиру Путину, тогдашнему российскому президенту. Шульц был приятно удивлен, узнав, что взгляды Иванова на ядерное оружие совпадали с его собственными. «Я сказал: Игорь, позволь мне сделать приблизительный перевод того, что ты только что сказал. А ты сейчас сказал: в том, что касается России, дверь открыта. Он ответил: безусловно. В конце встречи он подошел ко мне и Генри: «Я возвращаюсь в Москву завтра и собираюсь рассказать Путину все об этой встрече».

По примеру Шульца – Киссинджера – Перри – Нанна группы отставных министров иностранных дел и обороны из различных стран вскоре написали свои собственные обзорные статьи в поддержку американской.[597] Четверо уважаемых британцев – Дуглас Хёрд, Малколм Рифкинд, Дэвид Оуэн и Джордж Робертсон – направили статью в лондонскую «Таймс» в конце июня. Пятеро итальянцев месяцем позже отметились в «Коррера делла сера». Вскоре четверка немецких светил последовала примеру в «Интернэшнл геральд трибьюн». К июню фонд ИЯУ собрал 2,25 миллиона долларов для финансирования Проекта ядерной безопасности.

Появление схожих групп окрыляло, за одним примечательным исключением. Пока 2008 год шел своим чередом, Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл стали все больше беспокоиться по поводу аналогичных усилий по подготовке «Соглашения об уничтожении ядерного оружия». Группа, работавшая над соглашением, вскоре стала называть себя «Глобальным нулем».[598] Внешне две группы казались взаимно дополняющими друг друга. Они выступали за уничтожение ядерного оружия, представляли собой знаменитых бывших правительственных чиновников, имеющих понятие о ядерном оружии, их щедро субсидировали, и они жаждали предстать перед общественностью. Брюс Блэр, один из основателей «Глобального нуля», принимал участие во второй Гуверовской конференции, на которой он настоятельно призывал снять американские и советские ядерные ракеты с положения повышенной боеготовности. Блэр знал предмет своего выступления – он служил офицером управления пуском ВВС на пусковой площадке ракет «Минитмен».

Но Блэр и его коллеги считали лучшим способом достичь ядерного разоружения переговоры по заключению международного договора, который установил бы дату достижения уничтожения. Шульц и его коллеги с подозрением относились к одноходовому решению, опасаясь, что переговоры по новому договору затянутся на неопределенное время. Они также были недовольны тем, что Блэр и его группа, судя по всему, заявили своим последователям, что Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн согласны с их подходом. «Мы не заодно с ними, и мы не хотим, чтобы кто-либо связывал то, что они делают, с тем, что делаем мы», – сказал Шульц в середине 2008 года.[599] Нанн особенно резко отозвался об этой группе, узнав, что она распространяла материалы, которые, судя по всему, критически воспринимали подход, за который ратовали Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн. «Он очень возбудился», – сказал друг Нанна и член совета директоров фонда ИЯУ. Получив отредактированный вариант соглашения, Нанн написал в ответе Блэру: «Мы надеемся, что наша работа будет взаимно дополнять друг друга, но мы просим в своей будущей пропагандистской работе обязательно отмечать, что наши усилия осуществляются раздельно и независимо друг от друга, потому что мы не хотим создавать впечатление того, что участвуем в проекте подготовки соглашения».[600]

Нанн, Шульц, Киссинджер и Перри подвергли критике подход «Глобального нуля» в отчете о проделанной работе, подготовленном для сторонников двух редакционных статей из «Уолл-стрит джорнэл». В отчете относительно Блэра и двух его коллег по «Глобальному нулю», Мэтта Брауна и Барри Блечмана, говорилось: «Нас просили, но мы отказались присоединиться к инициативе Блэра – Брауна – Блечмана. Хотя Проект ядерной безопасности и их усилия имеют аналогичную конечную цель мира без ядерного оружия, два этих проекта представляют собой фундаментально противоположные подходы. Проект Блэра – Брауна – Блечмана ставит во главу угла глобальные переговоры о договоре по уничтожению всего ядерного оружия к определенной дате. Мы же хотим усилить Договор о ядерном нераспространении (ДЯН) – с ключевым обязательством ядерного разоружения – вплоть до проведения важной конференции в 2010 году для подведения итогов ДЯН. Если мы начнем заниматься подготовкой «нового договора», есть опасения, что это ослабит и отвлечет усилия, направленные на усиление ДЯН. Мы также не хотим отвлекать нашу энергию и внимание от проведения насущных и достижимых шагов, которые увеличивают нашу безопасность сегодня и ведут нас к цели создания безъядерного мира».[601]

Напряженные отношения между двумя группами продолжали кипеть в течение нескольких месяцев. В последней памятной записке Нанна в адрес Киссинджера, Шульца и Перри описывался сдвиг в стратегии «Глобального нуля», который приглушил тему определенной даты и призвал к проведению шагов, схожих с теми, которые выдвигал Нанн и его коллеги. Нанн по-прежнему испытывал озабоченность.

Холодность в отношениях в конечном счете нашла свое отражение в документальных фильмах, которые каждая группа подготовила с тем, чтобы повысить осознание общественностью ядерных угроз.[602] Полуторачасовой фильм «Глобального нуля» «Отсчет до нуля» неоднократно ссылается на работу, проделанную Шульцем, Киссинджером, Перри и Нанном. Фильм четверки «Ядерное оружие: переломный момент» не делает никаких ссылок на «Глобальный нуль». «Ядерное оружие: переломный момент» распространялся бесплатно на цифровых компакт-дисках; «Отсчет до нуля» короткое время показывали в кинотеатрах.

Пятерка Шульца открыла новый важный плацдарм в июне 2008 года, когда Шульц устроил обед для девяти евангелических священнослужителей и других христианских иерархов у себя дома в Стэнфорде. Хотя протестантская община часто идентифицируется с политически консервативными процессами, ряд евангелических священников ставил под вопрос моральный характер ядерного оружия и выражал поддержку призывам к его уничтожению. Это не новая теологическая тема. В 1983 году Национальная конференция католических епископов выпустила Пастырское послание о войне и мире, в котором бросался мощный вызов ядерному статус-кво. «Ядерная война угрожает существованию нашей планеты, – говорилось в послании. – Это самая опасная угроза, которую знал мир. То, что человечество живет под этой угрозой, неприемлемо и нецелесообразно».[603]

На обеде у Шульца Билл Перри сказал священникам о своей растущей озабоченности по поводу ядерного терроризма и описал последствия такого нападения. За одним из элегантно сервированных столов в большом доме у бассейна Шульц и несколько священников обсуждали моральные аспекты ядерного оружия. Дрелл говорил о тех же вопросах за другим столом. На следующее утро в Гуверовском институте трое мужчин сделали детальный отчет о своей кампании с протестантскими иерархами.

Обед и встреча привели к Проекту «Двух будущих», евангелической программе, которая поддерживает работу Шульца и его коллег и распространяет информацию об уничтожении ядерного оружия в христианские церкви и школы по всей стране.[604] Тайлер Уигг-Стивенсон, баптистский священник, выпускник Свосморского колледжа и факультета богословия Йельского университета, организовал этот проект. Он пригласил Шульца принять участие в телевизионной пресс-конференции, когда был дан старт проекту в апреле 2009 года.

Электронная страница проекта в Интернете так описывает это движение: «Проект «Два будущих» (ПДБ) является движением американских христиан за уничтожение всего ядерного оружия. Мы верим, что перед нами два будущих и стоит один выбор: мир без ядерного оружия или мир, разрушенный им. Мы поддерживаем немедленные конкретные и практические шаги по уменьшению ядерных опасностей, выступая за многостороннее, всеобщее, необратимое и контролируемое уничтожение ядерных вооружений как опирающийся на Библию мандат и настоятельную необходимость нашего времени».

В октябре 2010 года Билл Перри обратился к собору Национальной ассоциации евангелистов, который собрался в Лос-Анджелесе. Участники собора приветствовали его бурными овациями.

Пока лето 2008 года приближало съезды по выдвижению партиями своих кандидатов на пост президента, Обама усилил свой посыл в отношении уничтожения ядерного оружия. Во время появления в июле в Университете Пердью в штате Индиана вместе с Сэмом Нанном и сенатором Эваном Бэем, демократом от штата Индиана, Обама сказал: «Мы привыкли беспокоиться по поводу нашего тупика с Советским Союзом. Сейчас мы беспокоимся о 50 тоннах высокообогащенного урана – некоторая его часть плохо охраняется – на гражданских ядерных объектах более чем в 40 странах по всему миру. И сейчас мы беспокоимся по поводу нарушения рамок нераспространения, которые были предназначены для биполярного мира времен холодной войны. …Мы ставим цель уничтожения всех видов ядерного оружия в качестве главного элемента нашей ядерной политики».[605]

Частично благодаря совету Шульца, Маккейн также поддержал уничтожение постольку, поскольку это не подрывает американскую безопасность. В марте 2008 года он сказал на Лос-Анджелесском Совете международных дел: «40 лет назад пять признанных ядерных держав объединились в поддержке Договора о ядерном нераспространении и взяли на себя обязательство покончить с гонкой вооружений и двигаться в сторону ядерного разоружения. Пришло время возобновить эти обязательства. Нам не нужно все то оружие, которое в настоящее время находится в нашем арсенале. Соединенные Штаты должны возглавить глобальные усилия по ядерному разоружению, отвечающие нашим жизненно важным интересам и интересам дела мира».[606]

Маккейн вновь возвращался к этому вопросу два месяца спустя, в Денвере. Он сказал тогда: «Четверть века назад президент Рональд Рейган объявил: «Наша мечта состоит в том, чтобы увидеть день, когда ядерное оружие будет изгнано с лица Земли». Это и моя мечта. Это труднодостижимая мечта не сегодняшнего дня. И мы должны продвигаться к ней с благоразумием и прагматизмом, сосредоточив внимание на нашей безопасности и безопасности наших союзников, которые зависят от нас. Холодная война закончилась почти 20 лет назад, и пришло время предпринять дальнейшие меры по значительному сокращению количества ядерного оружия в мировых арсеналах».[607]

Шульц провел критический обзор политической обстановки в середине лета. С удовлетворением отметив, что как Обама, так и Маккейн поддержали цель уничтожения ядерного оружия.

Другие проблемы доминировали в президентской гонке, с шумом приближавшейся к ноябрю, в их числе падающая экономика и война в Ираке. После того как Обама и Маккейн обеспечили себе выдвижение от своих партий на пост президента, они стали меньше времени уделять обсуждению вопроса ядерного оружия, но Обама четко объяснил свое видение в сентябре в письменных ответах на вопросы, заданные его кампании Ассоциацией контроля над вооружениями, частной, внепартийной группой, базирующейся в Вашингтоне. Ассоциация разместила его ответы на информационной странице в Интернете и напечатала их в своем ежемесячном журнале «Контроль над вооружениями сегодня».

Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл не могли просить сделать более ясного объявления поддержки своей программы действий. «Став президентом, – сказал Обама, – я установлю новое направление в политике в области ядерного оружия и покажу миру, что Америка верит в свои существующие обязательства в соответствии с Договором о ядерном нераспространении, направленные на полное уничтожение всех ядерных вооружений. Я полностью поддерживаю подтверждение этой цели, как призывают Джордж Шульц, Генри Киссинджер, Уильям Перри и Сэм Нанн, равно как и конкретные шаги, которые, как они предполагают, приведут нас в этом направлении».[608]

Вопрос о ядерном оружии на какой-то момент возник снова во время первых президентских дебатов в сентябре в Университете шт. Миссисипи. Когда Джим Лерер, ведущий дебатов, спросил кандидатов о вероятности повторения террористического нападения на континентальную часть Соединенных Штатов, Обама сказал: «Самая большая угроза, которая стоит прямо сейчас перед нами, это не ядерная ракета, летящая с неба. А угроза, находящаяся в чемодане. Именно поэтому вопрос о ядерном нераспространении так важен. Самая большая угроза для Соединенных Штатов – это террорист, получивший в свои руки ядерное оружие. И я действительно верю, что нам нужна противоракетная оборона из-за Ирана и Северной Кореи и против возможности приобретения ими или запуска ими ядерного оружия, но я также верю в то, что, когда мы тратим всего лишь несколько сот миллионов долларов на ядерное распространение, мы совершаем ошибку».[609]

Победа Обамы в ноябре стала поворотным пунктом для Шульца и его коллег. Он никогда не узнает, сколько внимания уделил бы вопросам, связанным с ядерным оружием, Маккейн, но, судя по всему, вряд ли он сделал бы ядерное разоружение ключевой инициативой своего президентства.

Обама сделал все это в немалой степени благодаря той основе, которая была заложена Шульцем, Киссинджером, Перри, Нанном и Дреллом. Обама позвонил Шульцу вскоре после избрания, еще в качестве избранного, но еще не вступившего в должность президента. «Я с ним ранее никогда не встречался, – вспоминал Шульц. – У нас был четырех-пятиминутный разговор по телефону. И он спрашивал меня о России. Я высказал ему свое мнение по этому поводу. И тогда я сказал: вы сделали очень сильное заявление относительно нашей инициативы о безъядерном мире во время президентской кампании. А он ответил: ну, я действительно так думаю. И я собираюсь доводить это дело до конца. Это очень важно».[610]

«Можно отчетливо проследить прямое влияние на него деятельности этих людей, – сказал Бен Родес. – Он считает их источником как очень полезной информации, так и небывалого вдохновения, по двум причинам. …Он уважает роль, которую эти люди сыграли в американской истории. Каждый из них на важных участках играл ключевую роль в разработке политики нашей национальной безопасности. В дополнение к значимой деятельности, которую они вели, эти люди на практике проделали трудную работу, сложив воедино кусочки пазла и сделав из всего этого нечто осязаемое».[611]

И уж, конечно, никому и дела не было до того, что два приверженца республиканской партии оказывали поддержку президенту-демократу, который был склонен призывать к уничтожению ядерного оружия. Обама мог бы и вполне самостоятельно ратовать за уничтожение как кандидат в президенты, а потом и как президент. Однако присутствие на его стороне Шульца и Киссинджера, вначале в фигуральном, а потом и в прямом смысле этого слова во время нескольких визитов в Овальный кабинет, было крепким щитом против нападок со стороны правого крыла.

Такой пример работы с двумя партиями, как отмечал Родес, все реже встречается в Вашингтоне в наши дни. Понятие о том, что политика не может переступать определенные границы, если речь идет об американской внешней политике, чистой воды ностальгия. Такое, как представляется, бывало лишь во время Второй мировой войны, и широкий консенсус существовал во время холодной войны по поводу того, что Соединенные Штаты должны бороться против Советского Союза и угрозы советской экспансии. Однако в рамках этого консенсуса наблюдались яростные разногласия по поводу Вьетнама и других американских вмешательств за границей. И тем не менее даже те разногласия не были такими рефлексивными и в какой-то мере постановочными, какими выглядят сегодняшние столкновения, вызванные сверхскоростным новостным циклом, ненасытным аппетитом кабельного телевидения, делающего ставку на язвительность, и в конечном счете провалом политического центра в Конгрессе.

После того как 20 января 2009 года Обама принял присягу в качестве президента, он, казалось, надеялся преодолеть гнетущую атмосферу Вашингтона. «В этот день, – сказал он в своей инаугурационной речи, – мы собрались потому, что предпочли страху надежду, а единство целей – конфликту и раздору. В этот день мы пришли, чтобы провозгласить конец мелочным обидам и фальшивым обещаниям, взаимным обвинениям и устаревшим догмам, которые слишком долго душили нашу политику. Мы остаемся молодой страной. Однако, как сказано в Писании, настало время избавиться от инфантильности».[612]

Поскольку эти надежды быстро пропали в 2009 году во время пропитанных враждебностью дебатов о том, как лучше всего оживить экономику и реформировать систему здравоохранения, амбициозная ядерная программа Обамы могла бы просто-напросто быть отставленной в сторону. Но этого не произошло – благодаря своевременной помощи со стороны Шульца, Киссинджера, Перри, Нанна и Дрелла.

Глава двадцать шестая

Время играет против нас.

Джордж Шульц

В начале не было полностью ясно, как далеко зашел бы Обама на ядерном фронте. Сэм Нанн волновался, что не имеющий опыта новый президент может оказаться сбитым с толку наплывом массы других дел. «Люди не всегда понимают, что надо делать выбор и что должны быть приоритеты, – сказал он через несколько дней после выборов. – Поэтому он должен будет поставить этот вопрос на первое место, и этот вопрос должен стать более важным по сравнению с другими».[613]

Четверка слегка подтолкнула Обаму 22 января 2009 года, на следующий день после приведения его к присяге в качестве президента. Толчок был сделан в форме краткого письма.

«Как вам известно, мы работали вместе над тем, чтобы помочь создать консенсус для отказа от зависимости от ядерного оружия в мировом масштабе в качестве меры по предупреждению его распространения и попадания в потенциально опасные руки и в конечном счете по его уничтожению как угрозы миру, – писали они. – Мы гордимся тем, что вы смело взяли на себя руководство в этом вопросе во время президентской кампании. Мы присоединяемся к вам в нашей вере в то, что есть такая возможность работать в сотрудничестве с другими странами с целью уменьшения риска, усиления прозрачности и создания мер доверия – необходимых шагов для продвижения от видения перспективы безъядерного мира к его реальному воплощению.

Мы готовы помогать вам и вашей администрации в этом начинании любым возможным способом, и для нас будет честью встретиться с вами и членами вашей команды по национальной безопасности для обсуждения стратегии достижения нашего видения и шагов к нему. Мы с нетерпением предвкушаем ваше руководство и с радостью готовы работать с вами над этими важными вопросами».[614]

Хиллари Клинтон, новый государственный секретарь, пригласила Джорджа Шульца на встречу с ней в Вашингтоне. Через несколько дней после прихода к власти команды Обамы Шульц сказал: «Мы сейчас в программе ожидания, в ожидании того, что будет делать эта администрация. Есть позитивные сигналы, электронная страница Белого дома одобрила многие из наших целей, в некоторых случаях почти слово в слово. Я сказал Хиллари, что вы не можете медлить с этим целый год, иначе время будет упущено. Вам уже сейчас следует предпринять большое усилие. Посмотрим, что произойдет».[615]

Обама их не разочаровал. Он решил сделать вопрос о ядерном разоружении центральным во время своих первых поездок за границу в качестве президента. Пока Белый дом готовился к европейской поездке, Обама сказал своим помощникам: «Давайте возьмем этот вопрос, на который обычно обращают мало внимания, и возведем для него по возможности самую большую платформу».[616]

Они выбрали Прагу в качестве старта. Указанная платформа стала бы первой внешнеполитической речью Обамы в качестве президента. Гэри Сэймор, специалист по ядерному оружию, приглашенный Обамой для решения вопроса об оружии массового поражения в Белый дом, помог разработать проект выступления вместе с Беном Родесом. «Самое главное в связи с этой речью состоит в том, что она пришлась на самое начало этой администрации, – вспоминал Сэймор, – когда другие министерства и ведомства еще не были полностью укомплектованы. А аппарат был пока послушным и потому, что на первых порах в администрации все были пока довольно послушными, и вы могли проводить работу довольно быстро, одним росчерком пера, в отличие от того времени, когда все устаканивается; тогда уже требуется много межведомственных встреч для достижения согласования. …Мы отправили речь соответствующим ответственным лицам, небольшому числу тех, кто уже приступил к работе, и получили очень быстро все необходимые согласования».

Приятным весенним утром 6 апреля 2009 года Обама увидел море людей, собравшихся на мощенной булыжником Градчанской площади Праги. Там он фактически провозгласил инициативу Шульца и его коллег официальной политикой правительства Соединенных Штатов.

«Итак, сегодня, – объявил он, – я заявляю со всей ясностью и убежденностью об обязательстве Америки добиваться мира и безопасности в мире без ядерного оружия. Я не наивен. Цель нельзя будет достичь очень быстро – вероятно, не при моей жизни. Потребуются терпение и настойчивость. Но сейчас мы также должны проигнорировать голоса тех, кто говорит нам, что мир не может измениться. Мы должны настаивать: да, мы можем его изменить.

Некоторые заявляют, что распространение этих вооружений не может быть остановлено, не может быть проконтролировано – что нам суждено жить в мире, в котором все больше стран и все больше людей обладают абсолютным оружием поражения. Такой фатализм страшный советчик, поскольку, если мы считаем, что распространение ядерного оружия неизбежно, тогда так или иначе мы признаемся и в том, что применение ядерного оружия тоже неизбежно. …Будучи ядерной державой, единственной ядерной державой, применившей ядерное оружие, Соединенные Штаты берут на себя моральную ответственность и начинают действовать. Мы не сможем добиться успеха в этом деле в одиночку, но мы можем возглавить эту работу и можем приступить к ней».[617]

Обама продолжил. Обрисовав ряд практических шагов по уменьшению ядерных угроз в краткосрочном и среднесрочном планах по мере продвижения мира к уничтожению ядерного оружия, он обещал провести переговоры с Россией о новом договоре по сокращению вооружений и количества боеголовок двух стран. Он сказал, что будет добиваться ратификации сенатом Договора о всеобщем и полном запрещении ядерных испытаний, который Сенат отверг в 1999 году. Он призвал к новому всеобщему договору, который покончил бы с производством расщепляющихся материалов, используемых для изготовления боеголовок. «Если мы серьезно относимся к вопросу о прекращении распространения этих вооружений, – сказал он, – то нам следует положить конец специализированному производству высокообогащенных материалов, необходимых для их создания. Это первый шаг».

Шульц был впечатлен. «Очень мощная речь, – сказал он через несколько месяцев. – Требуется многое сделать, чтобы наполнить ее практическим содержанием и конкретными действиями, однако слова были убедительными и точными и касались ключевых вопросов. То была исключительно хорошая речь, и я написал ему записку, сказав об этом».[618]

Если большая часть речи звучала знакомо для Шульца, Киссинджера, Нанна и Перри, это не было совпадением. «Большая часть из того, что мы взяли в пражскую речь, была из их редакционной обзорной статьи, – вспоминал Сэймор. – Разумеется, это то, что витает в воздухе уже много времени. Повестка дня – контроль над вооружениями – уже прочно установилась».

Когда его попросили охарактеризовать роль, которую сыграли эти люди в разработке администрацией Обамы ядерной политики, Сэймор сказал: «Самая важная вещь состоит в соединении между перспективным видением и практическими шагами, потому что, если просто объявить видение уничтожения ядерного оружия, то это можно оценить как наивное восприятие, и даже опасное. …Самая важная вещь, совершенная четверкой рыцарей, заключалась в закладывании основы стратегии, которая объединяла бы видение долгосрочной перспективы с достижимыми краткосрочными практическими шагами».[619]

Через неделю после пражской речи Шульц, Перри и Нанн подхватили эту тему в Риме на конференции по ядерной угрозе, которую организовали совместно Шульц, Михаил Горбачев и итальянский министр иностранных дел. Встреча стала естественным развитием запланированных мероприятий, которые последовали после публикации первой редакционной обзорной статьи в «Уолл-стрит джорнэл». Италия вскоре принимала ежегодную встречу «восьмерки», и Шульц со своей группой рассчитывали, что итальянское правительство использует свою роль хозяев саммита, чтобы включить вопрос о ядерном оружии в первые пункты повестки дня, когда мировые лидеры соберутся в июле в Л’Аквиле.

Темой римской встречи, состоявшейся в большом конференц-зале министерства иностранных дел, стал вопрос: «Преодоление ядерных опасностей». Выглядело все как на встрече времен холодной войны. Пока участники собирались в первое утро, Шульц, Горбачев и бывший советский министр иностранных дел Александр Бессмертных беседовали в кафе у стойки с кофеваркой, недалеко от Ганса-Дитриха Геншера, бывшего западногерманского министра иностранных дел. Нанн и Перри, бродили по кафетерию, пробуя выпечку.

Шульц приветствовал 70 или около того участников предостережением: «Время играет против нас».[620] Он говорил о необходимости принятия мер, которые «вытащили бы нас из ядерной пропасти», и сказал, что «повестка дня вполне хорошо знакома, и она очень пугает».

Горбачев сетовал на очень медленно идущие перемены в области ядерного оружия. Он сказал присутствующим: «Мы должны признать, что за последние 15 лет ничего фундаментально нового не было достигнуто. Ход сокращения ядерных вооружений замедлился. Механизмы контроля над вооружениями и проверки ослабли. Договор о всеобщем и полном запрете на ядерные испытания не вступил в силу. Количественные показатели ядерного оружия в руках России и Соединенных Штатов по-прежнему далеко превосходят арсеналы других ядерных держав, вместе взятые, что затрудняет их подключение к процессу ядерного разоружения. Режим ядерного нераспространения находится под угрозой».[621]

Несмотря на большую 9-часовую разницу во времени с Калифорнией, Шульц сидел с прямой спиной в кресле на протяжении нескольких часов дискуссии, ни разу не клюнув носом или даже не опустив голову. Нанн умудрился не спать, набравшись сил после занятий в спортзале гостиницы рано утром, где он появился около 6 утра в спортивных шортах и в голубой рубашке к костюму, в котором он был накануне вечером.

После многих часов рассудительных дискуссий в конференц-зале наступил эмоциональный пик конференции, который пришелся на выступление Билла Перри перед присутствующими после обеда, состоявшегося в первый день. Мероприятие проходило в палаццо XVI века «Вилле Мадама», стоящем на склонах горы Монте-Марио великолепном особняке, оформленном Рафаэлем для кардинала Джулиано де Медичи, ставшего позже Папой Климентом VII. Художественным центром виллы является салон, огромный зал со сводчатым потолком, украшенным фресками Джулио Романо, ученика Рафаэля.

Когда обед приближался к завершению и бокалы были вновь наполнены, Перри встал перед простым микрофоном на металлической стойке. Горбачев и Шульц сидели за большим прямоугольным столом напротив него. «Многие из моих коллег спрашивали меня, почему такой старый вояка, как я, вдруг стал заниматься разоружением», – сказал Перри, посмотрев на несколько страниц заметок.[622] Его голос был едва слышен, когда он описывал свою роль специалиста по анализу разведывательных данных во время кубинского ракетного кризиса.

Вспомнив несколько других инцидентов времен холодной войны и свои усилия в области демонтажа ядерных арсеналов в Украине и других бывших советских республиках, он сказал, что понемногу ядерные угрозы уменьшаются. «В то время я считал, что мы значительно продвинулись, имея дело с наследием холодной войны. Но с тех пор усилия в этом направлении приостановились и даже пошли вспять. …Кажется, будто нас несет к небывалой ядерной катастрофе. И я стал считать, что единственным способом, которым мы должны справиться с этой катастрофой, является работа над тем, чтобы покончить с ядерным оружием. Это и есть мой ответ тем, кто интересуется, почему я продолжаю работать в этой области и сегодня.

Никто не должен думать, что это будет легко. Существуют мощные препоны, …как в России, так и в Соединенных Штатах. В довершение ко всему большинство других стран мира пережидают. Некоторые из-за понятного скептицизма по поводу возможного исхода всего этого дела. Посему предстоит большая и трудная работа. …Я верю в то, что эта цель очень важна, поэтому я посвящаю остаток моей жизни ее достижению. Я делаю это в надежде, что будет создан более безопасный мир для моих детей и внуков».

Через месяц Обама ясно продемонстрировал свое восхищение этими людьми, пригласив их в Овальный кабинет. Посовещавшись в вашингтонском кабинете Нанна по поводу того, кто должен говорить от их четверки, Шульц взял дело на себя. «Они все сказали, что я должен говорить от имени группы», – сказал Шульц.[623] Он сидел рядом с Обамой в полосатом кресле рядом с камином – место, зарезервированное в Овальном кабинете для почетного гостя. Киссинджер, Перри и Нанн сидели на двух диванчиках, стоящих друг против друга, вместе с тогдашним руководителем аппарата Белого дома Рамом Эмануэлем, Джеймсом Джонсом, советником по национальной безопасности в то время, и двумя помощниками Джонса – Сэймором и Майклом Макфолом.

Это было важное символическое проявление взаимной поддержки дерзновенного ядерного плана президента. Квартету была нужна президентская поддержка для того, чтобы продвигаться к поставленной ими цели; Обаме же была нужна поддержка четверки для того, чтобы ядерные вопросы не стали жертвой бюрократизма вашингтонской политики.

«Беседу начал он, – сказал Шульц, – а мы вступали в разговор по очереди. А потом пошел активный обмен информацией. Я назвал бы его настоящей беседой, в отличие от ситуаций, когда кто-то делает заявления; когда вы что-то говорите, он слушает, он реагирует на это и т. д. И было вполне понятно, что он в теме. Он обдумывал вопрос и был в курсе всех деталей и хитросплетений, иначе он не смог бы провести такую не совсем легкую беседу».

Когда журналистов впустили в Овальный кабинет в конце встречи, Обама сказал: «Я только что провел чудесную беседу с нашими четырьмя самыми выдающимися мыслителями по проблемам национальной безопасности – двухпартийной группой в составе Джорджа Шульца, Генри Киссинджера, Билла Перри и Сэма Нанна – теми, кто собрался вместе и помог вдохновить мою администрацию на разработку политического курса в речи, которую я произнес в Праге и в которой было представлено долгосрочное видение мира без ядерного оружия.

Мы собираемся продвигать это дело как один из наших самых больших приоритетов, предпринимать конкретные шаги, соразмерные, контролируемые шаги для того, чтобы продвинуться в разрешении этого вопроса, имея перед собой долгосрочную перспективу и долгосрочное видение того, что может быть достигнуто. И мы даже думать не можем о каких-то лучших советчиках, советниках и партнерах в этом продвижении к цели, чем эти четверо джентльменов, которые сегодня у нас в гостях.

Мы также считаем, что это напоминание о давней традиции двухпартийной внешней политики, являвшейся отличительным знаком Америки в моменты величайшей необходимости, и такого духа, который, как мы надеемся, станет характерным для нашей администрации».

От имени четверых гостей говорил Шульц. «Мы все четверо с энтузиазмом поддерживаем то, что делает президент, как это красноречиво изложено в его речи в Праге.[624] Прежде всего мы все заметили на веб-странице Белого дома, что первое предложение начиналось так: «Мы будем работать над тем, чтобы мир стал свободным от ядерного оружия. Это наша цель».

Второе предложение таково: «До тех пор пока существует ядерное оружие, мы будем уверены в том, что у нас будут свои мощные силы сдерживания». Поэтому мы поддерживаем это положение о том, что мы должны думать и помнить о нашей национальной безопасности на всем протяжении пути к «нулю».

После встречи квартет накоротке встретился с журналистами за воротами у входа с Северной лужайки в Западное крыло, обычное место сбора для импровизированной пресс-конференции знаменитостей, посещающих Белый дом. И вновь за группу говорил Шульц. По указанию Киссинджера, вопреки собственным инстинктам, Шульц отказался отвечать на какие-либо вопросы.

«Генри очень твердо настаивал на этом, – докладывал Шульц. – Он сказал, никаких вопросов. И мы даже вроде бы немного поспорили по этому поводу, но он сказал: никаких вопросов. Если у вас есть вопросы, то ими будет использована какая-нибудь версия, построенная на противоречиях. Это то, что обычно пресса старается делать. Поэтому ты делаешь свои заявления и уходишь. Никаких вопросов. Так мы и поступили. Меня самого это немного удивило, потому что я никогда так не поступал. Но тем не менее Генри очень настаивал на том, объясняя, что, если так не сделать, то получишь неприятную историю, построенную на одних намеках о возникновении разногласий с президентом».[625]

В тот вечер Киссинджер показался в программе телеканала «Фокс ньюс», отвечая на вопросы о встрече, которые задавала Грета ван Састерен, телеведущая программы «Для протокола». Подтвердив свою поддержку уничтожению ядерного оружия, он, казалось, не был уверен в том, что этой цели можно достичь. «Мы написали две статьи на тему о том, как можно уменьшить опасность ядерного распространения и работать в конечном счете над приближением мира, в котором, вероятно, не будет ядерного оружия, – сказал он ван Састерен. – Мы поддерживаем базисную посылку этой цели, но мы также всеми силами поддерживаем идею о том, что до достижения этой цели мы должны сохранять достаточные силы для сдерживания. Поэтому следует изучать самостоятельные шаги, которые можно было бы предпринять. Нам необходимо нечто типа идейной концепции и пошаговая программа для того, чтобы, по возможности, дойти до цели. Возможно ли это? На сегодня никто не может описать, каким будет тот мир».[626]

В феврале 2010 года Шульц вылетел в Париж, чтобы выступить на конференции, созванной «Глобальным нулем». Его появление стало признаком небольшого потепления в отношениях между Шульцем и его партнерами и «Глобальным нулем». Его с почетом приняли на большом сборище в элегантно обставленном Оперном салоне отеля «Гранд Интерконтиненталь», в нескольких шагах от Парижской оперы. Некоторые из вопросов, заданных с места после его обращения, были не очень дружелюбными, но, так или иначе, эта встреча давала возможность двум группам найти пути сотрудничества в предстоящие месяцы. И действительно, в феврале 2011 года Брюс Блэр, один из основателей «Глобального нуля», присутствовал на научной конференции в Стэнфорде по техническим вопросам разоружения, проведенной Шульцем и Дреллом.

Из Парижа Шульц отправился в Берлин, где присоединился к Киссинджеру, Перри и Нанну для серии встреч с немецкими официальными лицами в продолжение «Диалогов государственных деятелей», которые они начали двумя годами ранее в Лондоне. Они провели встречу с канцлером Ангелой Меркель и консультации с тройкой стареющих, но все еще острых умом «рыцарей холодной войны» – бывшим канцлером Гельмутом Шмидтом, бывшим министром иностранных дел Гансом-Дитрихом Геншером и Рихардом фон Вайцзеккером, который занимал пост президента Германии. Глядя на то, как их возили в колонне черных «Мерседесов» по заснеженной немецкой столице на визиты к высокопоставленным правительственным бонзам, можно было представить, что они все еще представляют властные структуры из Вашингтона. Пресс-конференция с участием четырех американцев и трех немцев привлекла множество журналистов и операторских групп. Наши герои также обедали с немецкими знаменитостями в Американской академии в Берлине. Гости в отеле «Адлон», где четверка проживала, останавливались, чтобы поглазеть на четырех американцев, которые, должно быть, представлялись как призраки времен Берлинской стены, когда они вышли на Парижскую площадь, обрамленную с одной стороны Бранденбургскими воротами. Шульц, Киссинджер и Нанн выглядели вполне комфортно при свете софитов, а Перри не совсем.

Даже невооруженным взглядом трудно было не заметить преклонный возраст американцев и их немецких партнеров. «Почему вы не привлечете каких-нибудь более молодых в свою группу?» – сухо спросила своего мужа Шарлотта Шульц, когда они направлялись в аэропорт после пресс-конференции с 91-летним Шмидтом, 83-летним Геншером и 90-летним фон Вайцзеккером.[627] Когда он напомнил ей, что Колин Пауэлл и Мадлен Олбрайт одобрили их инициативу, Шарлотта сказала: «Я имела в виду действительно молодых». Шульц искренне рассмеялся. Потом он признал, что она права. Поиск молодого поколения знаменитых и опытных политиков, чтобы они продолжили их усилия, – это серьезная проблема, которую Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл еще не начинали решать.

Проблема наглядно проявилась в Мюнхене, следующей остановке в их турне по Германии.[628] Там наши эксперты организовали встречу с бывшими правительственными руководителями со всего мира. Собрание выглядело как сбор стариков, на котором в большинстве своем седые люди, многие опиравшиеся на трости, обменивались мнениями по поводу своих усилий, направленных на сокращение ядерных арсеналов, и определяли курс на их уничтожение.

Нанн открыл встречу, попросив всех говорить громче, потому что у некоторых присутствовавших были проблемы со слухом. Потом он пересказал грузинскую легенду о запойном пьянице, которому сказали, что он оглохнет, если не перестанет пить. Мужик не пил месяц, а потом снова стал пить. Когда его жена спросила, почему он это делает, шутливо продолжал свой рассказ Нанн, муж ответил: «Ну, мне нравится больше то, что я пью, чем то, что я слышу».

Состав участников впечатлял: здесь были бывшие итальянские, французские, английские и немецкие руководители, а готовность покончить с ядерным оружием была, по всей очевидности, искренней. Указывая на Нанна, Киссинджера, Перри и Шульца, фон Вайцзеккер сказал: «Эти люди оказали громаднейшее влияние на наше мышление в Европе».

Четверка вновь попала в Белый дом в апреле 2010 года в качестве почетных гостей во время просмотра документального фильма об их деятельности «Ядерное оружие: переломный момент».[629] Шарлотта Шульц, как всегда неутомимая, проделала этот путь, несмотря на операцию на бедре. Она появилась с «ходунками», оформленными как вагончик сан-францисской подвесной дороги. Когда она вошла в Белый дом, зазвонил маленький колокольчик, прикрепленный к «ходункам», подражая характерному звуку вагончика фуникулера. Агенты секретной службы в штатском, казалось, не знали, что делать с этой штуковиной, но в итоге пропустили ее.

До того как начался просмотр фильма, несколько десятков официальных лиц из сферы национальной безопасности собрались в вестибюле на первом этаже, выходящем в Розовый сад. Все выглядело как прежде для Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна, проведших бессчетное количество часов в Белом доме, когда они были на своих постах. Некоторые из более молодых сотрудников аппарата Белого дома были рады оказаться вместе с такими гигантами времен холодной войны, которых они изучали в колледжах и институтах. Один из 20 с лишним официантов, предлагавших напитки и канапе, повернулся к гостю после того, как Киссинджер взял какой-то напиток. «Это часть истории», – сказал он.

После того как они около 30 минут пили коктейли, четверку провели в Овальный кабинет на краткую встречу с Обамой. Когда группа вернулась вместе с президентом, помощники открыли двери в кинозал, вмещающий примерно 60 человек. Цветовая гамма зала была черно-красной. Маленькие пакеты с воздушной кукурузой ждали гостей на креслах с откидной крышкой. Госсекретарь Хиллари Клинтон и Роберт Гейтс, бывший тогда министром обороны, на короткое время присоединились к гостям, но сказали, что вынуждены бежать в связи с другими делами. Обама приветствовал присутствующих и, показав на четверку, сидящую в первом ряду, поблагодарил за их ядерную инициативу. «Вы видите, что я воспринимаю вас со всей серьезностью», – сказал он. Потом он дал сигнал в аппаратную киномеханика начать фильм.

Было интересно видеть многих штатских и военных официальных представителей, осуществляющих контроль над ядерным оружием страны, сидящих молча целый час, пока шел фильм. Хотя присутствующим была хорошо знакома эта тематика, торжественный комментарий Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна производил будоражащее впечатление. (Адмирал Майк Маллен, председатель Объединенного комитета начальников штабов, подчистую съел всю свою воздушную кукурузу во время сеанса.) Когда фильм кончился, Обама вновь поблагодарил четверку за их усилия и терпеливо ждал у двери, чтобы попрощаться со всеми на выходе.

В тот вечер Шульц и его партнеры с супругами ужинали с некоторыми высокопоставленными официальными лицами в отдельном кабинете ресторана отеля «Хей-Адамс». Это не был официальный обед победителей, но там присутствовало несомненное чувство удовлетворенности и гордости за то, что они проделали всего за несколько лет.

Чувство выполненного долга дополнялось осознанием того, что впереди предстоит еще очень и очень большая работа. Осуществление поставленных целей только началось.

Глава двадцать седьмая

Вы можете хоть до посинения повторять, что хотите двигаться вперед к безъядерному миру, но если у вас не будет какого-то реального продвижения и если вы не достигнете чего-то реального, вы не сможете быстро продвигаться, если вообще будете на что-то способны.

Сэм Нанн

Для того чтобы оценить вызовы, с которыми сталкивались президент Обама и Джордж Шульц со своими партнерами, пока они пытались избавить мир от ядерного оружия, поучительным было бы посещение места рождения атомной бомбы.

Расти Грэй, сухощавый седовласый инженер, проводит время в лабиринте маленьких лабораторий, расположенных на одном высоком плоскогорье Лос-Аламоса, штат Нью-Мексико, занимаясь разделением и тестированием какой-то части из тысячи составных частей и кусочков металла, химических препаратов и проволочного соединения, идущего к ядерной боеголовке. В отличие от своих предшественников в Лос-Аламосской национальной лаборатории, Грэй не изобретает новые ядерные виды оружия. Он удостоверяется в том, что старое оружие по-прежнему действует.[630]

Его труд, как и работа сотен его коллег в Лос-Аламосе и других центрах ядерного оружия по всей стране, поможет определить, приведет ли работа Шульца, Киссинджера, Перри, Нанна и Дрелла в конечном счете к уничтожению ядерного оружия. Это может звучать парадоксально, поскольку работа Грэя заключается в том, чтобы поддерживать стареющее оружие Америки в работоспособном состоянии. Однако в царстве ядерного разоружения разница между поддержанием в рабочем состоянии старого оружия и созданием нового может свидетельствовать: страна вооружается или разоружается.

С помощью Расти Грэя и его коллег ученых и инженеров страна просто прекрасно обходится арсеналом стареющих боеголовок. Последние вновь созданные американские боеголовки сошли со сборочного конвейера, расположенного недалеко от города Амарилло, штат Техас, в 1989 году. Благодаря неофициальному международному мораторию на ядерные испытания, которое Соединенные Штаты соблюдают, ни один вид ядерного оружия не испытывался в Неваде на подземном ядерном полигоне с 1992 года.

Но все могло бы выглядеть совсем по-иному, если бы правительство считало крайне необходимым за последние два десятилетия создавать и проводить испытательные стрельбы новых поколений боеголовок. Именно таким образом Вашингтон обычно обеспечивал наполненность американских арсеналов надежным оружием. Новые боеголовки периодически выпускались и испытывались, старые боеголовки испытывались в обычном порядке. Если было ясно, что оружие в хорошем состоянии, никто не тратил много времени на то, чтобы беспокоиться по поводу их неисправности через 30–40 лет и выхода из строя. Старое оружие могло бы быть заменено новыми моделями до того, как старение станет проблемой. Пополнение запасов давало миру знать, что Вашингтон не совсем серьезно подходит к своим обязательствам по формулировкам Договора о ядерном нераспространении относительно ядерного разоружения.

Сегодня лаборатории, производственные установки, испытательные полигоны и другие секретные центры, созданные для производства новых вооружений, в большинстве своем предназначены для того, чтобы обеспечивать сохранение жизнеспособности устаревающих запасов. Или, как сказал Расти Грэй, «это похоже на то, как вы, убирая газонокосилку на зиму, должны быть уверены, что весной она сразу же начнет работать».[631]

Эта работа является основой Программы управления ядерным арсеналом, правительственного проекта на многие миллиарды долларов, начатого в соответствии с законодательством Конгресса 1992 года, установившего мораторий на американские ядерные испытания и выдачу разрешения на переговоры о договоре по запрещению испытаний. Программа была создана по инициативе президента Клинтона в 1993 году и позже доработана после исследования организации «Ясон» в 1994 году, которую возглавил Дрелл.[632] Группа Дрелла доложила, что боеголовки могут храниться годами, если это делать в надлежащих условиях и постоянно их обновлять. Изготовители бомб, по сути, были заменены специалистами-ремонтниками бомб, оснащенными самыми современными технологиями контроля и диагностики и некоторыми сверхскоростными компьютерами.[633]

Самая современная наука сделала возможным проводить передовое компьютерное моделирование ядерного взрыва, которое показывает происходящие ядерные процессы в удивительной подробности. Многие специалисты в области ядерного оружия, включая Дрелла, говорят, что эта работа устранила необходимость испытания оружия. Некоторые из работающих в Лос-Аламосе ученых и инженеров говорили, что они узнали больше о внутренних механизмах ядерного оружия с помощью моделирования и других диагностических инструментов, чем их предшественники могли предположить, исходя из 1051 испытания ядерного оружия, проведенного Соединенными Штатами с 1945 по 1992 год.[634]

Такой поворот не приветствовали некоторые из сторонников ядерного оружия, которые утверждали, что Соединенные Штаты должны проектировать и испытывать новые боеголовки, чтобы идти в ногу с другими странами, разрабатывающими новые модели, включая Россию. Президент Джордж У. Буш посчитал аргументы достаточно сильными, дав указания о разработке новых боеголовок, получивших название «надежная замещающая боеголовка», или НЗБ. Проектанты бомб в Лос-Аламосской лаборатории и Лаборатории имени Лоуренса Ливермора провели конкурс на то, кто сделает лучшее оружие. Работа была приостановлена, когда Конгресс сократил финансирование в 2007 году. Если бы Соединенные Штаты создали новую боеголовку, то, по всей видимости, началась бы новая международная гонка по созданию боеголовок.

Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн вступили в дебаты в 2010 году третьей редакционной статьей в «Уолл-стрит джорнэл».[635] Перед подготовкой варианта статьи четверка плюс Дрелл посетили Национальную лабораторию имени Лоуренса Ливермора в 2009 году, чтобы посмотреть на работу Программы управления ядерным арсеналом и оценить связанную с этим деятельность.[636] Один вид работы по поддержанию арсенала, а именно Программа продления срока службы, напрямую сосредоточена на поддержании боеголовок в рабочем состоянии.[637] Директора двух оружейных лабораторий в Нью-Мексико – в Лос-Аламосе и в Сандиа – прилетели в Калифорнию для участия в обсуждениях. Они знали, что все сказанное бывшими официальными лицами повлияет на политику и бюджетные дебаты в Вашингтоне.

Редакционная статья начиналась довольно безобидно с утверждения, что Соединенные Штаты должны поддерживать сохранность, безопасность и надежность своего ядерного оружия до наступления дня разоружения. Кульминация – выдвинута Дреллом – располагалась в середине текста, где речь шла о недавно завершенном исследовании «Ясоном» Программы управления ядерным арсеналом. В ясоновском исследовании говорилось о том, что жизнь боеголовок «может быть продлена на десятки лет без возможной утраты их надежности» в соответствии с Программой продления срока службы и аналогичными подходами. Для сообщества специалистов в области ядерного оружия эта идея была вполне понятна: Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн были удовлетворены тем, что эти программы поддерживали американский арсенал в хорошем рабочем состоянии, что они будут так делать и в будущем, тем самым не требуя разработки и испытания новых боеголовок. Для поддержания жизнеспособности управления ядерным арсеналом четверка призвала к увеличению финансирования деятельности лабораторий. Статья стала важной вехой в истории дебатов на тему «новое оружие против старого» и вывела их в одни ряд с президентом Обамой, который запретил дальнейшие разработки новых боеголовок, когда стал президентом.

Новый взгляд на работу по модернизации вооружений в Лос-Аламосе – это всего лишь один пример требуемых фундаментальных перемен для продвижения мира к ядерному разоружению. Как хорошо знают Шульц, Киссинджер, Перри и Дрелл, впечатляющее множество политических, дипломатических и технических сил должно расположиться в благоприятном – возможно, в идеальном порядке – для того, чтобы достичь цели уничтожения ядерного оружия. Даже если будут отставлены в сторону некоторые связанные с этим международные проблемы – такие, как необходимость разрешения неуправляемых региональных конфликтов между Индией и Пакистаном или между Израилем и его соседями на Ближнем Востоке, – предвзятое мышление в отношении ядерного разоружения остается весьма значительным. Президент Обама признал это в своей речи в Праге в 2009 году, когда сказал, что цель, возможно, не будет достигнута при его жизни.

Учитывая разницу в возрасте в 41 год между Бараком Обамой и Джорджем Шульцем, легко понять, почему Шульц и его партнеры всегда помнили о напряженных временных рамках. Они с нетерпением стремились идти вперед и хотели работать по всем фронтам, подстегиваемые чувством уходящего времени, для продвижения своей кампании. Как сказал Сэм Нанн, «вы можете до посинения повторять, что хотите двигаться вперед к безъядерному миру, но если у вас не будет какого-то реального продвижения и если вы не достигнете чего-то реального, вы не сможете быстро продвигаться, если вообще на что-то будете способны».[638]

Одной из изучавшихся ими проблем является проблема воссоздания, понимание того, что в безъядерном мире Соединенные Штаты и другие страны могут сохранять опыт, знания и умение, оборудование и материалы, необходимые для создания новых видов ядерного оружия в случае возникновения непредвиденной ядерной угрозы. На первый взгляд, понятие воссоздания кажется хитрой уловкой по отношению к подлинным сторонникам уничтожения ядерного оружия. Если все виды вооружений должны быть уничтожены, то также должны быть уничтожены и средства их производства. Но такой выход нереален. Знание технологии производства ядерного оружия не может быть искоренено. По мнению многих экспертов, самый лучший выход заключается в том, чтобы позволить странам сохранять способность сделать новое оружие с тем, чтобы они не остались беспомощными, если какая-либо страна-изгой в какой-то момент станет ядерной.

Это провоцирующая мысль, но она со всей очевидностью привлекательна для реально мыслящих людей, подобно Шульцу и его коллегам, желающим уничтожения ядерного оружия при понимании всей ответственности этого шага, который не мог бы оставить Соединенные Штаты уязвимыми перед лицом непредсказуемых будущих противников.

Данная идея была провозглашена Джонатаном Шеллом в «Уничтожении», опубликованном в 1984 году. Он писал: «Поскольку сокращения продолжались, возможность ответного удара все меньше зависела бы от факта обладания оружием, а все больше от возможности вновь его восстановить, вплоть до достижения нулевого уровня, когда такая возможность исчезнет. И действительно, чем внимательнее мы посмотрим на нулевую точку, тем меньше она представляется водоразделом. Детальное изучение дает нам широкий выбор различных вариантов, при которых ключевой вопрос больше не зависит от количества существующего оружия, а от пределов возможности и уровня готовности для производства нового количества».[639]

Эта мысль вновь популярна сегодня, частично благодаря работе Шульца, Киссинджера, Перри, Нанна и Дрелла. И действительно, они собрали вместе некоторые самые лучшие умы в своей области для того, чтобы изучить вопрос во всей его глубине и сформировали рабочую группу по взаимосвязанным техническим вопросам в 2011 году.

Восстановление могло произойти в разных видах. Сначала Шелл предложил сохранить банк материалов, необходимых для изготовления бомбы так, чтобы оружие могло быть быстро произведено. Майкл О’Ханлон, директор внешнеполитических исследований Брукингского института, выступал за то, чтобы отложить стартовую позицию на то время, когда производство высокообогащенного урана и плутония прекратится и запасы будут уничтожены.[640] Дрелл и другие ученые предлагали сохранить в рабочем состоянии лаборатории, а высококвалифицированную рабочую силу – на месте производства, на котором могло бы быть быстро восстановлено производство бомб. Некоторые ученые в Лос-Аламосе считали, что постоянные проектные работы по новым боеголовкам необходимы для сохранения инженеров высшего разряда, но другие с этим не были согласны…

Восстановление – один из многих вопросов, над которыми работают Шульц и его партнеры, пытаясь продвигать свою инициативу в области разоружения. Множество представленных тем является хорошим руководством по установлению многократных барьеров на пути продвижения к нулю. На дипломатическом поприще сопротивление России дальнейшему сокращению вооружений должно быть преодолено еще до начала всеобщих переговоров об уничтожении ядерного оружия. Это потребует творческого подхода американской дипломатии на переговорах с Кремлем по широкому кругу проблем безопасности. В области оборонной политики самое большое препятствие на пути ликвидации ядерного оружия заключается в преодолении укоренившихся в период холодной войны стереотипов в Вашингтоне, который видит в ядерном оружии и ядерном сдерживании совершенно необходимые элементы национальной безопасности. А в области технологий существуют мириады таких вызовов, как разработка способов контроля и проверки того, что страны, которые говорят, что собираются отказаться от своих вооружений, на самом деле не делают этого, и что подпольные усилия по перевооружению – известные в лексиконе ядерного нуля как выход из договора – могут быть обнаружены. Как предполагает работа в Лос-Аламосе, наука поддержания оружия в рабочем состоянии требует и в будущем станет требовать все большего сокращения вооружений, на которое понадобятся десятки лет.

Это грандиозный перечень, и этот список покрывает только некоторые из дел, требующих своего разрешения, если мир собирается стать свободным от ядерных вооружений. Неудивительно, что Нанн и его партнеры говорят о создании базового лагеря на пути к встрече на вершине, которую они стремятся завоевать, о месте, где мир сможет перегруппироваться и подготовиться к финальному восхождению. В начале 2012 года, когда выходит эта книга, вершина еле видна на отдаленном расстоянии.

И все же есть причина для стимула. Когда наша пятерка оценивает происшедшее со времени публикации первой обзорной авторской статьи в «Уолл-стрит джорнэл» в 2007 году, они видят значительный прогресс, далеко превосходящий их ожидания. «Я считаю удивительными темпы нашего продвижения», – сказал Шульц в начале 2011 года.[641]

Они на удивление далеко продвинулись. Их самым большим свершением является волна возрожденного интереса к ядерному разоружению, вызванного их авторскими обзорными статьями в «Уолл-стрит джорнэл», и последующая пропагандистская работа. Правительственная риторика сегодня далеко ушла от практических действий правительства, но получение поддержки со стороны президента Обамы и других мировых лидеров, включая единогласную резолюцию Совета Безопасности ООН 2009 года, одобрившую уничтожение ядерного оружия, было значительным достижением.

Президент Обама, со своей стороны, облачил словесную поддержку в эффективное действие. В дополнение к довольно активному графику, который он установил для вывоза и обеспечения безопасности уязвимых запасов расщепляющихся материалов в местах, подобных Польше, он созвал ядерную встречу на высшем уровне в Вашингтоне в апреле 2010 года для того, чтобы мобилизовать помощь других стран в деле устранения возможности утечки материалов, пригодных для изготовления бомбы.[642] На саммите были представлены 47 стран, это была самая большая встреча мировых лидеров, организованная американским президентом с того времени, когда Франклин Рузвельт провел в Сан-Франциско конференцию 1945 года, на которой была учреждена Организация Объединенных Наций.

Накануне этой встречи правительство Чили провело работу с Эндрю Бьенявским и его коллегами по Глобальной инициативе по снижению угрозы распространения ядерных материалов для того, чтобы собрать все запасы высокообогащенного урана в Чили и отправить их в Соединенные Штаты. На саммите Украина объявила, что отказывается от последней партии высокообогащенного урана, оставшегося со времен Советского Союза, а Мексика согласилась работать вместе с Соединенными Штатами и Канадой над переводом своего исследовательского реактора на работу на низкообогащенном уране. Вашингтон и Москва также достигли соглашения после многих лет споров о постепенном уменьшении своих громадных запасов плутония. Коммюнике о встрече на высшем уровне не носило обязательного характера, однако в нем было зафиксировано, что 47 стран поддерживают многообещающую серию из 12 шагов, направленных на уменьшение ядерной опасности и улучшение безопасности хранения расщепляющихся материалов.

Месяцем позже Организация Объединенных Наций провела конференцию 189 стран для рассмотрения статуса Договора о нераспространении ядерного оружия.[643] Большое собрание дало несколько положительных, однако юридически не обязывающих результатов, включая подтверждение уничтожения всего ядерного оружия и установление конечного срока проведения региональной конференции по уничтожению оружия массового поражения на Ближнем Востоке. Итогом стало значительное улучшение ситуации по сравнению с последней конференцией, рассматривавшей в 2005 году состояние дел с этим договором и закончившейся полным раздраем. Позитивный результат был достигнут частично благодаря обязательству президента Обамы стремиться к уничтожению ядерного оружия.

Ближе к концу 2010 года Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн включились в дискуссию по поводу нового Договора СНВ, последнего договора с Россией о сокращении вооружений. Появление в Сенате Киссинджера и Перри и мощная поддержка со стороны Нанна и Шульца помогли президенту Обаме добиться ратификации в Сенате, несмотря на упорное сопротивление республиканцев. Национальная ассоциация евангелистов и Конференция католических епископов Соединенных Штатов также требовали ратификации. В итоге договор был одобрен 71 голосом «за» при 26 голосах «против», в том числе 13 республиканцев, что больше, чем требуемое большинство в 2/3 голосов.

Сокращения вооружений по данному договору довольно скромные, в результате количество оперативных стратегических ядерных боеголовок у каждой стороны сокращалось с предыдущего потолка в 2200 штук до 1550 единиц. (В запасе остаются еще многие тысячи, не подпадающие под договор.) Он также ограничивает количество средств доставки для каждой страны 700 единицами – межконтинентальные баллистические ракеты наземного и морского базирования и тяжелые бомбардировщики, которые могут нести боеголовки к удаленным целям. Это намного больше, чем требуется для решения текущих и ожидаемых угроз, однако важным было подтверждение тенденции к сокращению американского и российского арсеналов, а возобновление переговоров по разоружению могло стать предтечей будущих переговоров по более существенным сокращениям. Договором также гарантировалось возобновление мониторинга и мер проверки, необходимых для обеспечения соответствия с обговоренными лимитами вооружений, что было весьма важным шагом. Меры контроля были прекращены в конце 2009 года после окончания срока действия предыдущего договора о сокращении стратегических наступательных вооружений между Вашингтоном и Москвой.

Следующим шагом, который Сэм Нанн и фонд ИЯУ включили в свой позитив, стала помощь миллиардера-финансиста и филантропа Уоррена Баффета в расходах на создание международного банка ядерного топлива, предназначенного для снабжения низкообогащенным ураном стран, сооружающих атомные электростанции или исследовательские реакторы. Баффет вложил 50 миллионов долларов при условии, что еще 100 миллионов будут собраны из других источников. Дополнительные средства были предоставлены Соединенными Штатами и 30 другими странами. Доступ к находящемуся под международным контролем источнику низкообогащенного урана может побудить некоторые страны к тому, чтобы не строились собственные заводы по обогащению урана, которые легко можно было бы использовать для производства высокообогащенного урана, подходящего для применения в ядерном оружии, – как, судя по всему, намерен поступить Иран. Нанн и другие члены группы остро осознают всеобщую необходимость управлять производством расщепляющихся материалов таким способом, который обеспечивает топливом реакторы атомных станций, не допуская производства урана, пригодного для изготовления бомб.

Топливный банк будет находиться под управлением Международного агентства по атомной энергии, международного органа, уполномоченного поощрять мирное использование атомной энергии и контроль путем инспекций, чтобы охраняемые ядерные материалы не перенаправлялись на военные цели.[644] Казахстан предложил МАГАТЭ разместить топливный банк у себя.

Однако эти и другие недавние достижения являются всего лишь авансом на пути к более важной цели, которую имеют в виду Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл. Как сказал Перри после ратификации Сенатом нового Договора СНВ, «если Договор СНВ с таким трудом прошел ратификацию, можете только представить, как трудно будет добиться всего остального».[645]

Если Обаме не удастся переизбраться на второй срок, историки смогут когда-нибудь сказать, что его повестка дня в отношении ядерного оружия достигла пика при ратификации Сенатом нового Договора СНВ. Многие помощники Обамы беспокоились, что так будет в первые месяцы 2011 года, когда они изучали перспективы будущего успеха. Дальнейший прогресс в деле сокращения вооружений с Москвой, судя по всему, будет более трудным, чем переговоры о новом Договоре СНВ, которые оказались более сложными, чем ожидали в Белом доме. Без больших сокращений Соединенными Штатами и Россией – до уровня 500 или около того оперативных боеголовок с каждой стороны – Китай и другие государства, обладающие ядерным оружием, вряд ли присоединятся к переговорам о сокращении собственных арсеналов и движении к нулю. Достижение международного соглашения о прекращении производства расщепляющихся материалов для программ производства вооружений также будет нелегким. На 2011 год Пакистан был главным препятствием на пути международного одобрения такого запрета, который будет закреплен в договоре о запрете расщепляющихся материалов, который впервые был предложен Клинтоном в 1993 году.

Еще одним важным и требующим действий шагом после одобрения нового Договора СНВ является получение ратификации Сенатом Договора о всеобщем и полном запрещении ядерных испытаний. Как предполагает название договора, он накладывает полный запрет на испытания ядерного оружия.[646] После напряженных дней кубинского ракетного кризиса Джон Ф. Кеннеди и советский руководитель Никита Хрущев согласились в 1963 году на запрет испытаний в атмосфере, в космическом пространстве и под водой. В 1974 году Вашингтон и Москва согласились запретить подземные испытания приспособлений мощностью более 150 килотонн, эквивалентных 150 тысячам тонн тротила. Двумя годами позже две страны добавили к этому списку договоренность о регулировании подземных ядерных взрывов для мирных целей. Россия воздерживается от испытаний с 1990 года, Соединенные Штаты – с 1992 года. Индия, Пакистан и Северная Корея проводили подземные испытания на протяжении последних десятков лет.

Дрелл сыграл важную роль в создании основ для подготовки договора о запрете испытаний, когда он возглавлял исследовательскую группу «Ясон» в 1995 году, которая заявила, что Соединенные Штаты могут поддерживать действующие запасы и при полном запрете на испытания.[647] Доклад облегчил озабоченность в администрации Клинтона и помог преодолеть давление в пользу соглашения об ограниченных испытаниях. Перри использовал свой опыт и влияние как бывшего министра обороны, чтобы преодолеть сопротивление Пентагона, в результате чего Билл Клинтон подписал договор в 1996 году. Но Сенат отверг его в 1999 году по совету противников договора, которые говорили, что его положения не могут быть надлежащим образом проверены и выполнены, потому что малые подземные испытания могут оказаться не обнаруженными. Они также заявляли, что запрет на испытания навредит национальной безопасности, поскольку будет установлен постоянный запрет на испытания новых боеголовок.

Хотя Вашингтон не проводил испытательных стрельб оружия с 1992 года, ратификация этого договора важна с символической точки зрения, помимо своей ценности, связанной с предоставлением возможности организации проверки на местах и ограничением возможностей для ядерной модернизации. «Вы можете сказать, что мы фактически уже выполняем этот договор, какая же тут разница? – сказал Перри. – А разница, которую дает договор, составляет глубокое различие в отношении остального мира к тому, как серьезно правительство США относится к своим собственным намерениям. А без веры остального мира в то, что мы настроены серьезно, они не собираются идти дальше по этому пути. Я считаю, что важно, чтобы мы шли впереди всех».[648]

Президент Обама сказал в Праге, что постарается быстро отправить вновь этот договор на рассмотрение Сената. «Для достижения всеобщего запрета на ядерные испытания моя администрация будет немедленно и настойчиво добиваться ратификации США Договора о полном запрещении испытаний. После почти пяти десятков лет переговоров настала пора в конечном счете запретить испытания ядерного оружия».[649] К середине 2011 года Белый дом ничего не предпринял, опасаясь, что не сможет собрать большинство в две трети голосов для его ратификации. С учетом усиления позиций республиканцев в 2010 году и необходимости убедить сенаторов, которые выступали против этого договора в 1999 году, изменить свою позицию, перспективы одобрения выглядят слабыми. Вопрос упирается в готовность Обамы потратить большие усилия на кампанию по обеспечению ратификации, у которой мало шансов на успех.

Дрелл и другие эксперты в области вооружений уверены в том, что в соответствии с этим договором может быть осуществлен мониторинг при помощи чувствительных сейсмических приборов и другого контрольно-измерительного оборудования, расположенного сейчас на десятках станций по всему миру. Когда система мониторинга будет полностью создана, появится около 200 наземных площадок, а также будут установлены соответствующие приборы в атмосфере и под водой.[650] Все они будут задействованы по линии Организации по Договору о полном запрещении ядерных испытаний (ОДПЗЯИ), базирующейся в Вене, которая была учреждена в 1996 году и которая будет заниматься наблюдением за выполнением этого договора, если и когда он вступит в силу.[651] Действует уже более 80 процентов из 337 запланированных станций. Система, находившаяся в зачаточном состоянии, когда Сенат рассматривал договор в 1999 году, должна была бы убедить скептически настроенных сенаторов в том, что может быть зафиксировано даже небольшое ядерное испытание.

Что же касается необходимости испытания боеголовок, новая лазерная система стоимостью много миллиардов долларов в Национальной лаборатории имени Лоуренса Ливермора может придать совершенно иные параметры пониманию ученых относительно ядерного синтеза, первоначального источника энергии взрыва в водородной бомбе. Национальный лазерный комплекс имитации ядерных испытаний (НЛКИЯИ), как называют эту систему, выглядит как один из комплексов сложных видов оружия будущего, когда-то снимавшихся в кульминационных сценах фильмов про Джеймса Бонда.[652] Команда, создавшая его, говорила официальным представителям лаборатории, что они не верят, будто он был предназначен для научных исследований, а на самом деле являлся гигантским современным противоспутниковым оружием. На самом деле эта машина – настоящее чудо современного инженерного творчества, предназначенное для самых амбициозных целей страны, включая самоподдерживающуюся термоядерную реакцию в лабораторных условиях. При необходимости подобные НЛКИЯИ приборы могли бы теоретически служить в качестве чистых, практически неисчерпаемых источников электроэнергии.

Посещение НЛКИЯИ и беседа с его директором Эдом Мозесом выглядят так, как будто вы вступили на страницы фантастического романа. НЛКИЯИ состоит из 192 лазеров, размещенных в гигантском 10-этажном здании размером с три футбольных поля. Немыслимая энергия, выработанная 192 лазерами, перетекает в 48 чрезвычайно мощных потоков лучей, которые стреляют по капсулам размером в таблетку, содержащим небольшое количество водородного топлива. Лучи могут выдать в цель 500 триллионов ватт энергии за 20-миллиардную долю секунды, вырабатывая температуру в 100 миллионов градусов Цельсия и давление, в 100 раз превышающее атмосферное давление на земле. При таких чрезвычайных обстоятельствах теоретически атомы водорода превращаются в гелий, высвобождая термоядерную энергию.

Если система заработает, как предсказывает Мозес, НЛКИЯИ даст ученым уникальный инструмент для улучшения их понимания динамики термоядерного взрыва. Они, в сущности, смогут повторить в миниатюре силы в действии, когда боеголовка детонирует. Это, в свою очередь, сможет уменьшить необходимость испытаний боеголовок и усилит действие Программы управления ядерным арсеналом.

Какой бы ни была судьба Договора о запрещении испытаний, работа с Кремлем над дополнительным сокращением вооружений и по сопутствующим делам является отправной точкой для урегулирования многих пунктов в перечне мер при продвижении к нулевому варианту. Говоря о новом CHB (CHB-3), Перри сказал: «Хотя он и небольшой, он жизненно важен, – потому, что все, что нам потребуется сделать в будущем, начиная с остановки иранской программы, требует сотрудничества с Россией и демонстрации того, что мы серьезно относимся к вопросу о сокращении наших ядерных запасов».[653]

Дипломатический ландшафт с Россией сегодня ничем не напоминает мир, в котором Рональд Рейган и Михаил Горбачев встретились в Рейкьявике. Политические условия для продуктивных переговоров по сокращению вооружений, как представляется, значительно улучшились, однако соотношение вооруженных сил, которое сейчас больше склоняется в сторону Соединенных Штатов, является препятствием. Фортуна изменилась со времени окончания холодной войны, военная мощь обычных вооружений России уменьшилась, а мощь Америки возросла, что заставляет Кремль быть в большей зависимости от ядерного оружия, в надежде, что оно поможет выровнять баланс, если Россия когда-либо столкнется с военной угрозой со стороны Китая или Запада. Помимо оборонных проблем, арсенал помогает России сохранять статус великой державы, хотя ее экономика сейчас на 10-м месте в мире, непосредственно перед Индией и Испанией.[654]

Для продвижения повестки дня по вопросу контроля над вооружениями с Москвой Соединенным Штатам необходимо разрешить комплекс взаимосвязанных проблем, включая тактическое ядерное оружие, противоракетную оборону и расчеты, связанные с европейской безопасностью.

Киссинджер и его коллеги пытались в косвенной форме продвинуть повестку дня переговоров по долгосрочному контролю над вооружениями с Москвой по неофициальным каналам, или «второй дорожке», организовав встречи с бывшими высокопоставленными российскими официальными лицами во главе с бывшим премьер-министром Евгением Примаковым. Американская и российская группы встречались трижды: в Москве в июле 2007 года, в Вашингтоне – в январе 2008 года и в Москве в марте 2009 года.[655]

Как только в 2009 году начались переговоры по сокращению вооружений, бывшие официальные лица дали возможность двум правительствам заниматься дипломатическим перетягиванием каната. Однако в ходе переговоров глава американской делегации Роз Гетемёллер постоянно держала Шульца, Киссинджера, Перри, Нанна и Дрелла в курсе.[656]

Следующим в повестке дня с Россией, – по поводу чего наша пятерка уже активно работает, – является сокращение, если не уничтожение, тактического ядерного оружия, другими словами, оружия поля боя малой дальности. Именно этот вид вооружений и перспектива того, что они будут применены в первые часы вооруженного конфликта между Востоком и Западом, так беспокоил Сэма Нанна во время его визита в НАТО в 1974 году, когда он только начинал свою службу в Сенате. У Соединенных Штатов по-прежнему имеется примерно 500 единиц тактического ядерного оружия, включая 200–300 ядерных бомб свободного падения, которые сбрасывают с самолетов, базирующихся на базах в Бельгии, Нидерландах, Германии, Италии и Турции.[657] У России, по некоторым оценкам, имелось 3800 единиц тактического оружия. Дисбаланс отражает озабоченность Кремля в связи с ослаблением Российской армии, прирастающей военной мощью Китая и потенциально беспокойных мусульманских стран на южных границах России. В 1991 году Вашингтон и Москва обязались отвести свои тактические вооружения из пограничных районов (в случае Америки пограничных районов НАТО) и уничтожить все боеголовки, созданные для ракет небольшого радиуса действия, артиллерийских снарядов и фугасных мин. С учетом того, что соглашение было неофициальным, никаких мер контроля предусмотрено не было и никаких проверок не проводилось.

Одна убедительная причина отказаться от тактического оружия состоит в том, что его легче украсть или, по крайней мере, что им можно политически манипулировать в плане нарушения безопасности, чем с их более крупными и лучше охраняемыми стратегическими кузенами. Билл Перри называет его «мечтой террориста».[658]

Уже имело место по меньшей мере одно нарушение правил безопасности на базе НАТО. В феврале 2010 года небольшая группка активистов, выступающих против ядерного оружия, легко преодолела охранное ограждение на базе ВВС в Кляйн-Брогеле в Восточной Бельгии. Они беспрепятственно проникли на территорию, на которой было устроено закрытое хранилище оружия, бункер с ядерным оружием, который мог содержать четыре атомные авиабомбы свободного падения «В-61». Не ясно, находились ли какие-нибудь единицы оружия на месте в то время. Группа расклеила несколько плакатов антиядерной направленности на стене укрытия, а потом беспрепятственно вышла на взлетно-посадочную полосу, где эти люди находились почти час до прибытия сил охраны. Нарушители не были наказаны, вероятно, из опасения, что бельгийские присяжные проявят симпатию по отношению к антиядерным взглядам группы.

По всей вероятности, более серьезное нападение на базу было предотвращено в 2003 году, когда бельгийские власти арестовали Низара Трабелси в Брюсселе, после того как выяснилось, что он мог быть связан с террористическими актами в Европе.[659] Иммигрант из Туниса, одно время бывший профессиональным футболистом в Германии, он был осужден в сентябре 2003 года по обвинению в планировании взрыва в кафе в Кляйн-Брогеле, которое часто посещали американские летчики, работавшие на базе ВВС. Оказалось, что он был связан с «Аль-Каидой». Бельгийский суд приговорил его к 10 годам тюрьмы.

Робертус Датч («Голландец») Ремкес, отставной генерал ВВС США, имевший дела с американским тактическим ядерным оружием в Европе с 2006 по 2008 год, беспокоился по поводу того, что целенаправленная террористическая группа может вломиться в одно из хранилищ и взорвать защитный колпак бомбохранилища. Он сказал, что сомневался в том, что бомбу можно вынести неповрежденной, и даже если это могло бы случиться, встроенные предохранительные устройства не позволят кому-либо взорвать ее. Однако Ремкес предупреждал своих коллег-офицеров, что террористы могут проделать отверстие в одной из бомб при помощи заряда взрывчатого вещества, распылив радиоактивные материалы по территории базы.

Он описал картину развертывания такого нападения: «Если четыре-пять небольших команд смертников в одно и то же время попытаются проникнуть в четыре разных места хранения ядерных материалов, кто-то из них да сможет пробраться внутрь. …Перепрыгнув через ограду и пробежав к укрепленным ангарам, расположенным менее чем в 200 метрах от забора, ночью или даже в светлое время, вы, возможно, захотите проникнуть в хранилище. А когда вы проникнете на территорию, то, очевидно, постараетесь представить, где хранилище находится. Оно, вероятнее всего, там, где на земле начерчена определенная линия. Все это доступно в Интернете. …И просто представьте себе, что такое способна проделать даже одна команда».[660]

Ремкес предсказывал, что такое нападение станет впечатляющим триумфом террористической организации для распространения политического шока по всей Европе. «Представьте, что такое происходит в стране, в которой мы отвергаем даже сам факт их существования», – сказал он. Его рекомендация гласит: устраните оружие, пока оно не стало поводом для беспокойства. «Мы никогда не станем применять эти чертовы вещи», – сказал он. Другой специалист в области обороны, знакомый с бомбами «В-61», согласился с ним. В 2008 году Соединенные Штаты вывезли последние из 110 бомб «В-61», которые они размещали в Великобритании.

Соединенные Штаты в принципе выступают за проведение переговоров с Россией по сокращению тактического ядерного оружия. Россия с подозрением относится к этому делу, потому что такие вооружения дают дополнительную огневую мощь для ее ослабленных обычных вооруженных сил, особенно на Дальнем Востоке, где Москва хочет поддерживать баланс с Китаем. Европейские союзники Соединенных Штатов разделились по вопросу присутствия американского оружия на европейской территории, некоторые из них выступают за его вывод, в то время как другие, все еще нервничающие из-за России, не очень-то хотели бы его вывода. Руководители НАТО фактически ушли от ответа на встрече на высшем уровне 2010 года, использовав уклончивый язык в итоговом коммюнике относительно будущих сокращений.

Решение вопроса о тактическом ядерном оружии невозможно без учета более широкой политической и дипломатической динамики, включая проблемы европейской безопасности. Сэм Нанн верно подметил: «В Европе НАТО должна урегулировать основной вопрос. Хочет ли НАТО на предстоящие годы включить Россию в европейско-атлантическую арку безопасности? Аналогичный вопрос, разумеется, должны задать и русские. Если наш ответ будет отрицательным, то все просто – и мы и они продолжаем делать то, что делаем, и дальнейший прогресс на ядерной арене окажется под угрозой. Если ответ положительный, мы и Россия должны осуществить крупные корректировки в стратегии…»[661]

Перри и Шульц подчеркнули его точку зрения после того, как был подписан новый Договор СНВ-3, но до голосования в Сенате по его ратификации. Выход за рамки нового СНВ, по их словам, будет затруднителен для Москвы: «Часть причины их нежелания принять дальнейшее сокращение заключается в том, что Россия считает себя окруженной враждебными силами в Европе и Азии. Другая часть вытекает из значительной асимметрии между обычными вооруженными силами Соединенных Штатов и России. Благодаря этим причинам, по нашему мнению, следующий раунд переговоров с Россией не должен касаться только вопросов ядерного разоружения».[662]

Сотрудничество, а не соперничество в деле развития ограниченной противоракетной обороны – вот важный фактор для будущего американо-российских отношений.[663] Президент Обама поступил умно, отойдя от непродуманного решения администрации Буша о размещении элементов противоракетной обороны в Польше и Чешской Республике. Москва слишком остро отреагировала на этот план, который не угрожал безопасности России. У этого плана также был и технический изъян. Наилучшим местом установки радиолокационных систем, предназначенных для отслеживания запусков и маршрутов полета иранских ракет, чтобы их можно было перехватывать, – цель указанной системы – на самом деле является южная часть России.

Работа с Россией по противоракетным технологиям устранит давний раздражитель в отношениях и откроет путь для будущих соглашений о сокращении вооружений. Признавая важность этого вопроса, Инициатива евро-атлантической безопасности (ИЕАБ), международная комиссия, сопредседателем которой является Сэм Нанн, учредила рабочую группу по вопросам противоракетной обороны.[664] Стивен Хэдли, советник по национальной безопасности во второй администрации Джорджа У. Буша, является руководителем одной из рабочих групп. Перри, Дрелл и Дэвид Холлоуэй, со своей стороны, организовали в Стэнфордском университете встречу в 2011 году российских и американских экспертов по вопросам противоракетной обороны в надежде разработать основу для будущего соглашения. Американская сторона сообщала о скромных достижениях в результате встречи, включая желание россиян начать обмен данными по раннему оповещению о запусках ракет, от которого отказались в последующие годы.

В то время как дорога к уничтожению ядерного оружия начинается в Москве, проходит она и через Лондон, Париж, Пекин, Дели, Исламабад, Иерусалим, Пхеньян и, возможно, вскоре пройдет через Тегеран. Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл поставили себе целью съездить в большинство из этих столиц для того, чтобы содействовать сотрудничеству по сокращению вооружений. Резолюция Совета Безопасности ООН, принятая в сентябре 2009 года, стала вехой, а ядерный саммит в Вашингтоне верным шагом, но превращение выражения поддержки в практическое действие оказалось трудным делом. Например, президент Франции Николя Саркози поддержал резолюцию Совета Безопасности 2009 года, призывающую к уничтожению ядерного оружия, но всего через несколько месяцев высокопоставленный французский дипломат саркастически отверг план проведения конференции «Глобального нуля» в Париже.

Китайский президент Ху Цзиньтао также поддержал резолюцию Совета Безопасности, но Китай (как он часто поступает по дипломатическим вопросам), занял осторожную позицию в отношении инициативы уничтожения. Китай, впервые проведший испытание ядерного оружия в 1964 году, как предполагается, имеет арсенал количеством около 400 боеголовок, и он всегда говорил, что применит ядерное оружие только в целях обороны. Администрация Обамы заявила в плане пересмотра политики в отношении ядерного оружия, что она будет «вести двусторонний диалог на высоком уровне по вопросам стратегической стабильности, как с Россией, так и с Китаем, преследуя цель развития более устойчивых, гибких и прозрачных стратегических отношений».[665]

Чтобы подтолкнуть Пекин, профессор Стэнфордского университета Джон Льюис организовал двухдневную встречу американских и китайских ядерщиков в своем университете в 2009 году, соведущими на встрече были Шульц и Перри. Встреча, в которой приняли участие несколько крупных китайских специалистов-ядерщиков, закончилась ничем, но она хотя бы открыла новые неофициальные пути связи между двумя странами по техническим вопросам вооружений. Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн участвовали также в серии неофициальных закрытых встреч со своими партнерами в Китае, аналогично «второй дорожке» их переговоров с русскими. Рабочее мнение в кругах, связанных с ядерным оружием, заключается в том, что Китай вряд ли подключится к официальным обсуждениям по вопросу об ограничении ядерного оружия или его уничтожения, пока Соединенные Штаты и Россия не сократят свои численные показатели оперативных боеголовок до примерно 500 единиц с каждой стороны.

Индия и Пакистан имеют свои собственные проблемы, потому что напряженность между этими странами часто доходит до уровня кризиса, который может однажды вылиться в обмен ядерными ударами. По крайней мере, один раз они уже стояли на пороге ядерной войны, по поводу спорной территории Кашмира. Обе страны держат втайне от окружающих действия со своим ядерным оружием, даже от Соединенных Штатов, хотя Вашингтон передал Пакистану много рекомендаций и оборудования для поддержания безопасного хранения его оружия. С учетом политической лихорадки в Пакистане и присутствия террористических групп безопасность ядерного оружия в этой стране не может быть гарантирована.[666] Утечка высокообогащенного урана с правительственных объектов представляет собой даже еще большую опасность, чем та, о которой предупреждали тогдашний министр обороны Роберт Гейтс и американский посол в Исламабаде в 2009 году. Между тем в то время как американские чиновники беспокоятся о безопасности ядерного арсенала Пакистана, эта страна потихоньку производит все больше и больше боеголовок. По оценкам американской разведки за 2011 год, Пакистан, предположительно, будет вскоре иметь сотню или более того боевых зарядов, превзойдя Великобританию и став пятым обладателем ядерного оружия после России, Соединенных Штатов, Франции и Китая.

Пока Пакистан расширял свой арсенал, Соединенные Штаты и Индия реализовывали соглашение об атомном сотрудничестве в мирных целях. В соответствии с противоречивой договоренностью Вашингтон согласился разрешить отправку американского ядерного топлива и технологии в Индию, покончив тем самым с тридцатилетним мораторием, установленным из-за нежелания Дели подписать Договор о нераспространении ядерного оружия. В ответ Индия согласилась разграничить свои гражданские и военные ядерные программы и поставить свои гражданские операции под международные гарантии и инспекции. Она также согласилась продолжить мораторий на испытания оружия, улучшить охрану оружия и работать в направлении международного соглашения по запрещению производства расщепляющихся материалов для производства оружия. По оценкам, у Индии имеется от 60 до 80 единиц ядерного оружия.

Киссинджер и Перри посетили Индию в 2008 году для переговоров относительно своей ядерной инициативы и изучения возможности участия Индии в международных усилиях, направленных на сокращение ядерного оружия. Со временем Шульц и Дрелл рассчитывают уговорить Индию и Пакистан направить небольшие делегации специалистов по ядерному оружию в Стэнфорд для неафишируемых бесед в течение нескольких дней.

Перри является специальным уполномоченным группы по Северной Корее, поскольку имел дела с этой взрывоопасной страной во время своей работы в качестве министра обороны. Он поддерживает тесные контакты с двумя стэнфордскими коллегами Зигфридом Хекером и Джоном Льюисом, которые часто ездят в Северную Корею и внимательно отслеживают ее деятельность в ядерной области.[667] Они были первыми американцами, посетившими северокорейское предприятие по обогащению урана в 2010 году. Ядерные амбиции Северной Кореи, как и многое другое в этой закрытой стране, не имеют четких очертаний. Она на протяжении многих лет колебалась от открытых заявлений об отсутствии желания обладать ядерным оружием и предоставлением инспекторам МАГАТЭ доступа на свои ядерные объекты до реализации нелегальной программы производства ядерного оружия и испытания двух ядерных устройств. Ее ядерная программа, как представляется, была создана, по крайней мере частично, по планам и с использованием оборудования, приобретенного у пакистанского ученого-ядерщика А.-К. Хана. В свою очередь, Северная Корея перепродала свою ядерную технологию другим странам, включая Ливию и Сирию. При том что Китай, единственный международный друг Северной Кореи, не очень-то стремится взаимодействовать с соседней страной, перспективы подключения Северной Кореи к соглашению о разоружении выглядели малообещающими на момент сдачи этой книги в печать.

У Перри, Шульца и других их коллег не было ясности по Ирану. Они были согласны с тем, что иранская бомба стала бы страшным, если не смертельным ударом по их инициативе. Если Иран производит ядерное оружие, другие соседние страны, включая Сирию, Саудовскую Аравию и Турцию, которая как член НАТО служила в течение многих лет базой для американского ядерного оружия, могут захотеть того же самого. Свержение в 2011 году Хосни Мубарака в Египте и народные волнения в других ближневосточных странах могут погасить ядерные амбиции некоторых стран, но иранский ядерный арсенал будет, по всей видимости, дестабилизирующим фактором в этом регионе. К счастью, иранская программа производства ядерного оружия была замедлена в 2010 году американо-израильской тайной операцией, в результате которой был выведен из строя завод по обогащению урана в Иране при помощи заражения компьютеров вирусной программой «Стакснет». В январе 2011 года «Нью-Йорк таймс» сообщила, что программа «по-видимому, стерла данные примерно одной пятой ядерных центрифуг Ирана и помогла сдержать, если не уничтожить, способность Тегерана изготовить его первые ядерные вооружения».[668] К середине 2011 года иранцы, как представляется, преодолели созданные кибератакой проблемы, и производство обогащенного урана в Натанзе было восстановлено.

Перри опасается, что пересечение терроризма и ядерных программ в Северной Корее и Иране выведет ядерные угрозы из-под контроля. «Если не удастся удержать Иран и Северную Корею от создания ядерных арсеналов, – сказал он, – я полагаю, что мы перейдем ту красную черту, дойдем до переломного момента с последствиями, которые принесут такую опасность, степени которой люди даже не представляют».[669]

Оборонительные доктрины и военные силы, порожденные ядерным веком, являются мощными барьерами на пути к ядерному разоружению. Потребуются многие десятки лет для того, чтобы вновь провести операции с крупными капиталовложениями в ядерные вооружения, которые страны сделали во время холодной войны. Как и большинство экспертов по вопросам обороны, Роберт Гейтс не видит, как можно сделать так, чтобы не было ядерного оружия. Он не выступает против идеи уничтожения в принципе. «У меня нет негативного отношения к этому с философской точки зрения», – сказал он, еще занимая кресло министра в Пентагоне.[670] Не возражает он и против усилий Шульца, Киссинджера, Перри, Нанна и Дрелла. «Я считаю, что, определив перспективное видение, они в некотором роде предоставили как бы зонтик для более активных и настойчивых действий в плане нераспространения и сокращения вооружений».

Но он не может представить себе, как это будет работать. «На самом деле я, например, не вижу, как можно загнать джинна обратно в бутылку. И я не знаю, как можно быть вообще уверенным (а это должно быть непременным условием) в том, что какое-то другое государство-нация не сможет тайно создавать возможности, даже если другие отказались от этого».

Он с усмешкой добавил: «Хорошая новость в том, что мне не надо беспокоиться о претворении в жизнь этой идеи».

Генерал Кевин Чилтон, командовавший американскими стратегическими ядерными войсками с 2007 по 2011 год, вторил высказываниям многих офицеров, когда утверждал, что мир не обязательно станет безопасным местом при отсутствии ядерного оружия. «Столетие за столетием были свидетелями разрушительных войн, с неисчислимыми потерями человеческих жизней, с большими трагедиями, кульминацией чего можно считать Вторую мировую войну. Миллионы, десятки миллионов людей во всем мире были убиты или затронуты этим конфликтом. Но этого не происходит с появлением ядерного оружия. По сути, мы видим бо́льшую сдержанность. Это не значит, что военные действия прекратились, но мы видим бо́льшую сдержанность со стороны великих держав».[671]

Итак, через два десятилетия после распада Советского Союза американская оборонительная политика по-прежнему вращается вокруг идеи о том, что огромный ядерный арсенал является наилучшей гарантией против нападения. Хотя количество ракет и боеголовок сократилось, по сравнению с уровнем периода холодной войны, Пентагон продолжает считать, что Соединенные Штаты не могут обойтись без 1550 оперативных боеголовок, находящихся на боевом дежурстве, готовых выстрелить по первому требованию, с учетом того, что еще 3500 единиц находится в резерве. Это достаточная ядерная мощь, как сказал сенатор Ламар Алекзандер во время сенатских слушаний, чтобы «отправить любого нападающего на тот свет».

Соединенные Штаты по-прежнему опираются на триаду ядерных систем – ракеты, базирующиеся на суше, ракеты на подводных лодках и бомбардировщики дальнего радиуса действия – для доставки боевых зарядов к удаленным целям. Сохранение этой мощи с теоретической точки зрения сдерживает другие государства, обладающие ядерным оружием, от нанесения первого удара по Соединенным Штатам и заставляет задуматься противников, имеющих на вооружении биологическое или химическое оружие.

Генерал Чилтон выставил аргументацию: «Арсенал, который имеет сегодня Россия, по-прежнему представляет реальную угрозу Соединенным Штатам, – сказал он. – Кардинальным образом изменилось геополитическое столкновение идеалов времен холодной войны между двумя сторонами, между США и Советским Союзом, между коммунизмом и демократической формой правления. Но такая политическая перемена может измениться в одночасье. Поэтому не надо ставить все на кон, исходя из устойчивости политической структуры, которая может быстро измениться, если поступать опрометчиво в ходе проводимых сокращений».[672]

Но такого рода логика, как представляется, устарела. В редакционной авторской статье в конце 2010 года трое специалистов, тех, кто в прямом смысле работал в сердце комплекса производства ядерного оружия Америки – оперативные дежурные, ответственные за запуск на подземных ракетных бункерах, – метко описали сегодняшнюю доктрину ядерного сдерживания как «устаревшую стратегию, имеющую дело с устаревшей угрозой».[673]

Мы больше не зациклены на взрывоопасном противостоянии с другой сверхдержавой. Россия и Соединенные Штаты, возможно, не самые лучшие друзья, но они не собираются развязывать ядерную войну друг против друга. Китай является поднимающейся державой с ядерным арсеналом, но на сегодня с американской мощью может больше сравниваться его быстро растущая экономика, чем вооруженные силы. Неспособность тысяч единиц ядерного оружия предотвратить террористический акт стала болезненно очевидной 11 сентября 2001 года.

Один из высокопоставленных военных офицеров страны, человек, очень близко знающий американскую стратегию ядерного оружия, рассказал группе аналитиков и ученых в области обороны в 2010 году о том, что он мог бы представить совсем мало ситуаций, при которых Соединенные Штаты использовали бы даже малую толику своих ядерных вооружений. Он сказал, что не видит реальной угрозы Соединенным Штатам, равной Советскому Союзу, и не смог представить какого-либо сценария запуска сотен боеголовок. Даже применение нескольких штук представляется маловероятным вариантом. Это заставило нескольких влиятельных участников конференции задать ему вопрос. «Если вы ни при каких обстоятельствах не планируете использовать ядерное оружие, то зачем оно вообще вам?»[674]

Колин Пауэлл, который занимал посты председателя Объединенного комитета начальников штабов, советника по национальной безопасности, государственного секретаря, часто высказывает эту же точку зрения. «После стольких лет знакомства с вопросом применения ядерного оружия я убедился в одном – в их бесполезности, – сказал он. – Их нельзя применять».[675]

И тем не менее многие представители военного планирования и политики остаются поклонниками концепции ядерного сдерживания. Как говорили Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн, «сейчас уже прошло почти 20 лет, как кончилась холодная война, но многие руководители и представители общественности не могут воспринимать сдерживание иначе, как стратегию взаимного гарантированного уничтожения».[676]

Перри и Дрелл столкнулись с каменной стеной сопротивления в Вашингтоне в 2009 году на встрече экспертов в области обороны, которую созвали директора Национальных лабораторий в Лос-Аламосе и имени Лоуренса Ливермора. Как высказался Перри, «в этой и в других группах, в которых я принимал участие, мы, по моим наблюдениям, часто высказывались насчет чьих-либо выступлений». Большинство выступавших на встрече отстаивали необходимость сохранения гигантских сил ядерного сдерживания, а несколько человек косвенно критиковали инициативу его уничтожения. Один участник предложил, чтобы те в Пентагоне, кто определяет цели для нанесения ударов, четко определили необходимое количество американских боеголовок, имея в виду, что американскую оборонную политику и инструкции по ведению переговоров по вооружениям составляли бы военные офицеры, а не президент и не государственный секретарь и министр обороны.

Когда подошла очередь Перри выступать перед членами группы, он был очень возбужден, что ему было совсем не свойственно. Он редко демонстрировал гнев, но тут сказал: «Я услышал некоторые высказывания по поводу численности, и при этом на цели последующего сокращения были предложены тысячи единиц. Министр Гейтс сказал, что станет рассматривать лимит в 1500 единиц. Было указано, что определять количество должны не политики, а те, кто определяет цели для удара, наводчики. Я не согласен. Наводчики действуют на основе принятых политических решений, во имя всего святого!»[677]

Многолетнее преклонение перед теорией ядерного сдерживания проявилось на двухдневной конференции по этой теме, которую созвали Гуверовский институт и фонд ИЯУ, а провели Шульц, Дрелл и Джим Гудбай в конце 2010 года при участии Перри, Киссинджера и Нанна.[678] В числе участников конференции были в целом реформаторски настроенные эксперты в области сдерживания, но даже эта группа сопротивлялась давлению теории времен холодной войны. Патрик Морган, специалист по вопросам обороны из Калифорнийского университета (в Ирвайне), полушутя назвал доктрину как существо из кинофильма – «Оно». Джонатан Шелл сравнил выдвижение новой оборонительной системы воззрений с поиском выхода из лабиринта. Ричард Перл, один из яростнейших защитников ядерного кредо во время холодной войны, сказал на встрече, что он удивлен живучестью мышления времен холодной войны в этом помещении. Он утверждал, что это большая глупость – продолжать говорить о концепции запуска после предупреждения, о вопросе периода холодной войны. Он сказал, что прошли те дни, когда Соединенным Штатам нужно было волноваться о том, сколько единиц оружия сохранится после первого удара русских, и что упор на переговорах по сокращению вооружений является отвлечением внимания от насущной угрозы террористов, вооруженных ядерным оружием.

Харальд Мюллер, директор Франкфуртского института исследований мира, поставил вопрос на конференции в провокационном духе: «Сдерживание – это не просто стратегия, это социальные отношения, построенные на официально оформленном недоверии и расчете на худший вариант, допускающий существующую и потенциальную враждебность. Оно поддерживается разветвленной базисной и материально-технической инфраструктурой, которая воспроизводит сама себя и превращается в вечность разработкой теории о противниках у себя дома и о недоверии за границей».

Президент Обама натолкнулся на дебри ядерного сдерживания, когда его администрация провела переоценку ядерной политики и сил Соединенных Штатов. Пентагон, совсем не рассадник нового мышления в отношении ядерных сил, был первым на очереди.[679] Реализация этого исследования могла создать рамки новой политики для американских ядерных сил. Билл Перри и Сэм Нанн, работая с коллегами-демократами в Белом доме и Пентагоне, сделали все возможное для того, чтобы убедить администрацию пересмотреть ядерную политику. Их усилия были не слишком успешными. Обзор ядерной политики, как назвали доклад, очень ясно отразил компромиссы, требуемые для сохранения поддержки старой гвардии в ядерном вопросе.

В докладе были сделаны некоторые существенные коррективы. Обзор начинался с подчеркивания угрозы ядерного терроризма и распространения ядерного оружия и технологий, вопросов, которые не рассматривались так заметно в подобных обзорах предыдущими администрациями. В докладе говорилось следующее:

«Как ясно высказался президент Обама, сегодня самой непосредственной и чрезвычайной угрозой является ядерный терроризм. «Аль-Каида» и ее экстремистские союзники заняты поисками ядерного оружия. Мы должны исходить из того, что они использовали бы такое оружие, если бы им удалось им завладеть. Легкость, с какой большие запасы таких ядерных материалов могут быть выкрадены или захвачены во всем мире, и доступность чувствительного оборудования и технологий на ядерном черном рынке создают серьезные риски возможности приобретения террористами всего им необходимого для создания ядерного оружия.

Второй ключевой угрозой сегодня является ядерное распространение. Новые страны – особенно находящиеся в конфликте с Соединенными Штатами, их союзниками и партнерами и в более широком плане с международным сообществом – могут приобрести ядерное оружие».

В докладе также признавалось следующее: «Огромнейшие ядерные арсеналы, унаследованные нами со времен холодной войны и эры биполярной военной конфронтации, слабо подходят для решения проблем, создаваемых террористами-смертниками и недружественными режимами, стремящимися заполучить ядерное оружие. Таким образом, важно, чтобы мы лучше выстроили нашу ядерную политику и позицию в соответствии с самыми насущными потребностями, а именно: недопущением ядерного терроризма и ядерного распространения».

Составители обзора очень умно поступили, отойдя от делавшейся администрацией Буша излишне завышенной оценки значимости ядерного оружия как единственно возможного возмездия противнику, напавшему на Соединенные Штаты с применением химического или биологического оружия. И в более широком плане доклад осторожно двигался в направлении снижения американской зависимости от ядерного оружия для сдерживания нападений. Однако авторы не стали объявлять, что применение ядерного оружия резервируется только на случай ядерной атаки. Этот вопрос был причиной споров в самой администрации, и сторонники более прогрессивной политики, включая Билла Перри, должны были довольствоваться заявлением о том, что Вашингтон будет рассматривать применение ядерного оружия только в «чрезвычайных обстоятельствах» для защиты жизненно важных интересов Соединенных Штатов и их союзников.

В заключение в обзоре было сказано, что Вашингтон не применит и не будет угрожать применением ядерного оружия в отношении неядерных государств, которые выполняют положения Договора о ядерном нераспространении, – это является гарантией для большинства стран, но предупреждением, направленным против Северной Кореи и в перспективе против Ирана.

Однако обзор по-прежнему был перенасыщен рассуждениями периода холодной войны и не смог, в некоторых отношениях, зафиксировать цели уже освободившейся от этих предрассудков политики, которые Обама обрисовал в Праге в 2009 году.

Благодаря этому обзору почти все 450 оснащенных ядерными боеголовками ракет «Минитмен III» наземного базирования останутся на боевом дежурстве, а это означает, что они могут быть запущены в течение нескольких минут, если президент отдаст такой приказ. (С ракет сняли кассеты с разделяющимися боеголовками, эту операцию назвали демонтажем системы МИРВ.) Состояние боевого дежурства, возможно, было желательно, когда существовала вероятность войны с Советским Союзом, но сегодня трудно себе даже представить, когда бы Соединенным Штатам понадобилось запустить сотни ракет одномоментно. Когда такое количество ракет ощетинивается без необходимости, это ведет к сохранению баланса между Соединенными Штатами и Россией на грани фола и чревато риском случайного или несанкционированного запуска.

Если идея частично заключается в том, чтобы ракеты находились в боевой готовности для использования против цели, иной, чем Россия, статус боевого дежурства имеет даже еще меньше смысла. Один из политиков в сфере обороны сказал: «Нет таких необходимых нам целей, для достижения которых не надо было бы пролетать над территорией России, просто в силу ее физического расположения. Поэтому нам просто ничего не остается делать, как позвонить в Россию и сказать: «Эй, вы! Мы собираемся запустить пару сотен этих штуковин прямо на вас. Не беспокойтесь из-за этого, просто пригнитесь!»

Еще один анахронизм времен холодной войны состоит в том, что Вашингтон сохраняет трехцелевую ядерную оборону, опираясь на ракеты наземного базирования и ракеты, размещенные на подводных лодках, а также на бомбардировщики для доставки ядерного оружия в случае конфликта. Трудно поверить, но через 50 лет после того, как бомбардировщик «В-52» с ядерным оружием на борту угрожающе летал по экрану в фильме «Доктор Стрейнджлав», 76 неповоротливых самолетов, перестроенных за эти годы, остается на службе в качестве транспорта для ядерного оружия. ВМС сохраняет 14 подлодок класса «Огайо», морских бегемотов, которые снаряжены 24 ракетами «Трайдент» с ядерными боеголовками.

Оправдание поддержания триады представляется вступающим в противоречие с реалиями сегодняшних угроз, или такими, которые, по всей вероятности, могут возникнуть в предстоящие десятилетия. Генерал Чилтон, командующий стратегическими войсками, отстаивал эту систему. «Существование триады коренится в желании быть уверенными в том, что Советы, а сегодня любой потенциальный противник не подумал бы по ошибке, что они могут первым ударом разоружить Соединенные Штаты и не пострадать от разрушительного ответного удара». Он далее сказал: «В этом была цель триады, чтобы у вас была опора, которая выжила бы, и опора, которая легко смогла бы среагировать».[680]

Но какие другие страны сегодня, если Россия больше не является противником, обладают наступательной мощью, способной уничтожить ракеты земного базирования Америки? Ответ: таковых нет.

Чилтон утверждал, что запас большой мощности по триаде остается важным элементом американского планирования в области обороны. Он говорил: «Представьте себе, у вас возникла проблема с одной из опор вашей триады, например, с подводными лодками (не важно, с ракетами или с самими подлодками). Тогда вы сможете поставить на боевое дежурство «В-52» и, таким образом, сохраните одну опору выживания из вашей триады, которая сдержит противника и не позволит ему думать, что он может обезглавить все ваше высшее руководство или нейтрализовать вашу способность нанесения ответного удара».

Все это звучит так, будто холодная война и не кончалась никогда и будто Соединенные Штаты по-прежнему могут подвергнуться ядерному удару, который выведет из строя все военно-политическое руководство. Более того, предположение о том, что все подводные лодки типа «Огайо» или находящиеся на их борту ракеты «Трайдент» окажутся одновременно парализованными, представляется весьма странной.

Выпячивая триаду, Обзор состояния ядерного оружия за 2010 год подтвердил планы развития нового поколения подводных лодок с ракетами на борту и новых твердотопливных ракетных двигателей, способных нести будущие ракеты. Поддержание оборонно-промышленного комплекса на уровне с техническим прогрессом имеет определенный смысл, но у Пентагона есть талант швырять деньги на плохо проработанные и плохо выполняемые проекты, что не сулит ничего хорошего для дорогостоящих новых инвестиций в ядерные силы.

Если Соединенные Штаты когда-либо сбросят с себя пелену холодной войны, как они и другие страны смогут начать ядерный отсчет к нулевому варианту? А когда они придут к нему, как они смогут выдержать в безъядерном балансировании?

Понимая, что ответы на эти вопросы являются предпосылкой для ядерного разоружения, Шульц и его партнеры потратили много времени, пытаясь выйти с разумными предложениями по вопросам, которые специалисты-ядерщики называют условиями окончания операции.[681] Идеи, которые они исследуют, далеки от совершенства или всеохватности, однако они действительно предполагают, что существует путь продвижения вперед.

Пятерка наших героев начинает с поэтапного снижения американского и российского вооружений, которое в конечном счете приведет к подключению других стран – обладательниц ядерного оружия. Они предполагают, что оборонная стратегия будет пересмотрена с тем, чтобы она меньше зависела от ядерного оружия и положительно отнеслась к техническим мерам, при помощи которых можно проверять ход уничтожения ядерного оружия и сохранение безъядерного статуса.

Главная проблема заключается в приспособлении теории сдерживания к безъядерному миру. Бернард Броди, один из первых и самый влиятельный теоретик в области ядерного оружия, точно предсказал размеры ядерного сдерживания вскоре после капитуляции Японии в 1945 году. Он сказал: «До сегодняшнего дня главная цель нашей военной машины состояла в достижении победы в войнах. Отныне же наша главная цель будет состоять в их недопущении. У нее почти не будет никаких иных целей».[682]

И все же, как верно представлял генерал Чилтон, присутствие ядерного оружия стало препятствием для развязывания глобальной войны и сверхмощные американский и советский арсеналы помогали поддерживать мир в нелегкое время холодной войны, однако со времени изобретения атомной бомбы много крови было пролито в локальных и региональных военных конфликтах. Ядерное оружие не помогло предотвратить ни корейскую или вьетнамскую войны, ни советское вторжение в Афганистан или оккупацию Саддамом Хусейном Кувейта. Более того, ядерное сдерживание имеет силу только в той степени, в какой ядерное оружие может на самом деле быть использовано. Сегодня существует самый минимальный шанс того, что Соединенные Штаты выпустят свое оружие для самозащиты. И это выглядит действительно так с учетом природы нынешних угроз – попытка ответить против «Аль-Каиды» ядерным залпом лишена какого-либо смысла.

Это означает, что Соединенные Штаты остаются со сверхмощнейшим арсеналом оружия, для которого нет очевидной цели, и стратегией сдерживания, к которой нет доверия. Мы смахиваем на гиганта с чрезмерно развитой мускулатурой. Как отметили Шульц, Дрелл и Джим Гудбай, «многое изменилось за последние 20 лет, и все же основные концепции относительно срабатывания сдерживания совсем не изменились в понимании общественности и даже в ряде официальных заявлений о национальной политике. Общепринятые концепции относительно сдерживания требуют пересмотра в контексте специфических современных угроз, с которыми сталкивается наша страна. В противном случае политика национальной безопасности будет оторвана от реальности, на которую она предназначена оказывать влияние, что поставит под угрозу нашу национальную безопасность».[683]

Так что же делать? Шульц, Киссинджер, Перри и Нанн дали свой ответ в еще одной редакционной авторской статье в «Уолл-стрит джорнэл» в марте 2011 года. Как и в случае с тремя предыдущими статьями в этой газете, потребовались недели дискуссий и множество проектов, чтобы прийти к согласию. Они спорили две недели по поводу использования одного слова в своем труде перед тем, как определиться с окончательным вариантом, который можно было бы отправить в газету. Суть их оценки такова: «Страны должны идти вперед вместе, выполняя ряд смысловых и практических шагов в плане сдерживания, которые не основываются напрямую на ядерном оружии или на ядерных угрозах, с целью поддержания мира и безопасности».[684]

Шульц и его коллеги не вдавались в детали, но казалось логичным, что Соединенные Штаты и Россия должны сократить до самого скромного уровня количество своего оружия, соответствующего сегодняшним угрозам, и никогда больше не строить свою оборонную стратегию вокруг угрозы массированного ядерного возмездия. Обычные вооруженные силы Америки, даже если они и будут со временем сокращены, могут обеспечить большую огневую мощь для защиты страны и поддержания ее интересов за рубежом. А такие новые технологии, как сверхзвуковое оружие, которое может доставлять мощные обычные боеголовки к удаленным целям, уже находятся в проектных мастерских. Использование обычных межконтинентальных ракет для таких целей выглядит привлекательно на бумаге. Удар такой ракеты, к примеру, мог бы достичь укрытия, где Усама бен Ладен был обнаружен в 1998 году, чтобы убить его. Крылатая ракета, летящая с дозвуковой скоростью, которую выстрелили по приказу президента Клинтона, долетела слишком поздно. Однако запуск ракет дальнего радиуса действия чреват риском того, что Россия может подумать, что на нее напали, когда баллистические ракеты будут направлены в ее сторону.

Если заклятие ядерного сдерживания будет сломано, путь к ядерному разоружению будет выглядеть более пригодным для продвижения. Восстановление, судя по всему, станет главным элементом любого подхода. Уйма трудных вопросов связана с восстановлением. Один касается положений международного договора, который будет властвовать в нулевом мире, включая разрешенные предприятия по восстановлению ядерного оружия. Еще один вопрос состоит в том, как проверять ядерные арсеналы в процессе их сокращения до нуля и на нулевом уровне и как обеспечить работу оборудования по восстановлению арсеналов в установленных договором пределах. Еще могут быть секретные проблемы, которые изучают ученые типа Дрелла и которые становятся темами узкоспециализированных публикаций в таких изданиях, как журнал «Ньюклиэ уэпонз джорнэл» («Ядерное оружие»), выпускаемый Национальной лабораторией в Лос-Аламосе.

Научные основы мониторинга вооружений имеют богатый опыт с 1940-х и начала 1950-х годов, когда Соединенные Штаты направили управляемый самолет вдоль границ Советского Союза в надежде получить хоть какое-то представление о военных объектах внутри его границ. Самолет-шпион «У-2» давал Вашингтону возможность взглянуть глубже внутрь территории Советского Союза с 1956 по 1960 год. С того времени уже спутники-шпионы предоставляли поток информации на основе фотографирования и других технологий наблюдения во время орбитальных полетов. В последние годы применялись все более совершенные методы, в том числе проверки на местах на военных базах и ракетных предприятиях. Рональд Рейган никогда не уставал повторять фразу «Доверяй, но проверяй», когда обсуждал вопросы контроля над вооружениями.

Эдвард М. Иффт, бывший инспектор Государственного департамента по проверкам на местах и эксперт по этим вопросам, представляет четыре стадии наблюдения и проверки нулевого мира. На первой стадии должен подтверждаться начальный отсчет последнего сокращения – если количество боеголовок и носителей, с которых страна начинает сокращение, неизвестно, отсчет до нуля становится невозможным. Затем списывание и демонтаж боеголовок или, по крайней мере, отделение их от систем доставки типа ракет должны быть тщательно отслежены. Далее контролю подлежат вывоз и хранение или утилизация расщепляющихся материалов. И в заключение потребуется наблюдение для обеспечения того, чтобы работы по восстановлению – в оборонных лабораториях, на предприятиях по производству бомб, ракетных базах и т. п. – не превышали международные ограничения.

Соединенные Штаты и другие страны имеют некоторый опыт такого наблюдения, однако степень сложности будет гораздо выше, когда речь пойдет о начале отсчета к нулевому варианту, об оборудовании для восстановления и о материалах. Дрелл и Гудбай так описывали некоторые привлекаемые для этих целей технические средства: «Национальные технические средства (спутники), обмен данными, проверки на местах (как регулярные, так и вызванные какой-то проблемой), периметровый и центральный контроль, маркировки и печати, датчики и приборы обнаружения для контроля ядерной радиоактивности и конечного выброса радиоактивности, дистанционное наблюдение, как это уже проводится по линии Международного агентства по атомной энергии, и – что не менее важно – агентурная разведка или добрый старый шпионаж».[685]

В 2011 году Дрелл и Кристофер Стаббс, физик из Гарвардского университета, сделали гениальное предложение расширить воздушное наблюдение, которое уже проводилось в соответствии с положениями Договора об открытом небе 2002 года.[686] Дуайт Эйзенхауэр в 1955 году предлагал, чтобы страны открыли свое воздушное пространство для воздушной инспекции военных объектов другими странами, но Кремль быстро отверг эту идею. Она возродилась по окончании холодной войны. Имело место более 750 таких полетов, в которых участвовали десятки стран с 2002 года. В 2010 году Соединенные Штаты осуществили 14 полетов открытого неба над Россией, а Россия провела 6 полетов в американском воздушном пространстве. Пилоты и технический состав из обеих стран принимали участие в таких полетах в составе групп каждой стороны.

Дрелл и Стаббс предложили использовать эту практику для наблюдения за различными аспектами нулевого договора и деятельностью по восстановлению. Полеты, например, могли бы использоваться для забора образцов атмосферных газов и частиц, которые могут свидетельствовать о производстве расщепляющихся материалов. Воздушное наблюдение могло также обеспечивать снимками более высокого разрешения наземных сооружений, которые делают спутники-шпионы. Необычайные новые технологии наблюдения могут появиться в предстоящие годы, включая основанные на лазерной технике, для обнаружения урана и его соединений на далеком расстоянии.

Их работа точно соответствует подходу, который заняли Шульц, Киссинджер, Перри, Нанн и Дрелл со времени появления первой обзорной авторской статьи в «Уолл-стрит джорнэл». «Мы всегда настойчиво говорили: давайте проверять каждое предложение и смотреть, как оно на самом деле работает, смотреть, а может ли оно вообще работать, – говорил Киссинджер. – И мы еще никогда не оказывались в ситуации, когда кто-то говорит: а оно не работает. И это я считаю большим прогрессом».[687]

Приятным вечером ранней весной 2011 года Джордж Шульц, Билл Перри и Сэм Нанн добирались на Капитолийский холм, чтобы попасть на просмотр документального фильма «Ядерное оружие: переломный момент», который проводился в Библиотеке Конгресса.[688] Джеймс Биллингтон, уважаемый историк, возглавлявший библиотеку более 20 лет, пригласил членов Конгресса на встречу в изысканно украшенном Кабинете для членов Конгресса в здании Томаса Джефферсона, в квартале от Верховного суда. После просмотра Шульц, Перри и Нанн собирались ответить на вопросы законодателей.

Пришло всего два члена палаты представителей, и только один остался после просмотра. Шульц и Перри приехали из Калифорнии только для того, чтобы поучаствовать в этом мероприятии. Нежелание законодателей появиться на этом мероприятии – присутствовал десяток или около того сотрудников аппарата Конгресса – отражало наступивший сбой в развитии ситуации, которую так эффективно раскрутили Шульц и его партнеры за последние несколько лет. Перспективы ратификации Сенатом договора о запрещении испытаний выглядели в лучшем случае неопределенными. Белый дом рассматривал пути продвижения ядерной повестки дня Обамы за несколько месяцев до президентских выборов 2012 года. При отсутствии активности со стороны Сената в отношении договора о запрещении испытаний или ощутимого прогресса с Россией по следующему комплекту вопросов, связанных с сокращением ядерных вооружений, наиболее обещающей сферой деятельности было продолжение усилий по решению проблемы уязвимых расщепляющихся материалов за рубежом. Южная Корея в марте 2012 года проведет вторую встречу на высшем уровне по ядерным проблемам, направленную на укрепление усилий по достижению целей, поставленных конференцией 47 стран, которую провел Обама в Вашингтоне в 2010 году.

После мероприятия в Библиотеке Конгресса Шульц и его партнеры перегруппировались на обеде в отеле «Хей-Адамс», что расположен по другую сторону от площади Лафайета у Белого дома. Казалось, ничего не случилось. Для них очередной вехой стала майская конференция в Лондоне, организованная бывшим министром обороны Великобритании Десом Брауном, который возглавил работу по мобилизации европейской поддержки инициатива уничтожения ядерного оружия. Вместо уныния Шульц, Нанн и Перри провели коллективное обсуждение шагов с активистами фонда ИЯУ, которые они могли бы предпринять для стимулирования новых акций. Вернувшись на следующий день в Калифорнию, Шульц и Перри прямиком отправились из аэропорта в Стэнфорд для возобновления работы по своей ядерной инициативе.

Лондонская встреча придала новый импульс кампании за разоружение. Большая группа бывших и нынешних официальных представителей обороны и дипломатии из более чем десятка стран, включая Австралию, Великобританию, Германию, Данию, Индию, Италию, Китай, Пакистан, Россию, Соединенные Штаты и Японию, собрались в Доме Ланкастеров на двухдневную встречу. Фонд ИЯУ и Гуверовский институт стали соучредителями совместно с организацией Брауна, Европейской сетью руководства за многостороннее ядерное разоружение и нераспространение (ЕСР). Конференция была на тему: «Сдерживание. Прошлое и будущее».

Место проведения конференции – Большая галерея в Доме Ланкастеров – придавало дискуссии оттенок великолепия, когда два десятка с лишним участников заседали под сводчатым потолком и в окружении позолоченных колонн. Бывшие официальные лица обсудили широкий круг вопросов ядерной политики и практических шагов по уменьшению ядерных угроз, включая снятие большего количества американских и российских межконтинентальных ракет с боевого дежурства, сокращение ядерных арсеналов и обеспечение безопасного хранения расщепляющихся материалов.

Барьеры на пути разоружения были налицо, когда генерал Джеханджир Карамат, бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов вооруженных сил Пакистана, и генерал И. Р. Рагхаван, бывший высокопоставленный индийский офицер, вступили в устный спор по поводу своих национальных интересов и взаимной вражды. Отказ от ядерного оружия не являлся целью ни того, ни другого, которую они серьезно хотели бы реализовывать, но Нанн заметил во время перерыва в дискуссии, что собрать этих двух человек в одном помещении для разговора о ядерных вооружениях было уже отрадным шагом.

Малкольм Рифкинд, бывший министр иностранных дел и по делам Содружества Великобритании, выступил на обеде с воодушевляющей речью, отдав дань Шульцу, Киссинджеру, Перри и Нанну за возрождение интереса к делу ядерного разоружения. Когда встреча закончилась, Нанн отправился в Москву продолжить дискуссии с российскими официальными лицами.

В ходе своего осеннего курса лекций по вопросам технологий и национальной безопасности Билл Перри может начать волноваться, когда он рассказывает о своей карьере в Соединенных Штатах. Штаты он называет «страной, которую я так люблю и которой многим обязан».

Ему нравится, расставаясь со своими студентами, доносить до них на прощание какую-то важную мысль. Он называет это «благословением». Он начинает с цитаты из Джона Ф. Кеннеди:

«Слишком многие из нас считают, что распространение сдержать невозможно. Но это опасное и пораженческое убеждение. Оно ведет к конечной мысли о том, что ядерный терроризм и ядерная война неизбежны, что нас ухватили силы, которые мы не в состоянии сдержать.

Нам не следует принимать эту точку зрения. Наши проблемы созданы людьми, а посему и решать их должны сами люди».

Перри продолжает: «Я бы внес поправку в заявление Кеннеди, сказав только, что решения должны находить люди, будь то мужчины или женщины».

Потом он собирает свои бумаги и говорит: «Мое поколение ответственно за создание этого страшного ядерного арсенала. И мое поколение сейчас приступило к задаче его демонтажа. Но мы не сможем закончить эту работу. Поэтому мы должны передать эстафету вашему поколению».[689]

Перри мог бы добавить прощальную мысль от Киссинджера, который сказал: «Если когда-то будет использовано ядерное оружие, мы будем обязаны предпринимать меры глобального масштаба для недопущения этого. Поэтому кто-то из нас сказал: давайте спросим себя, если мы должны будем сделать это после его использования, то почему бы нам не начать это делать сейчас?»[690]

Благодарности

Написание книг является в одно и то же время самой уникальной и самой общественной из отраслей знаний. Уникальность в том, что между писателем и ручкой или клавиатурой нет посредника. Общественный характер это дело носит потому, что сбор информации для книги научного содержания, подобной этой, требует взаимодействия с сотнями людей, начиная с главных персонажей и кончая безымянными сотрудниками, которые исчезают в тихих уголках хранилищ исторических документов в поисках бесценного материала. Я не мог обойтись без ценного совета и совершенно необходимой помощи десятков людей в течение трех лет, пока работал над этой книгой.

Габриела Аун, мой научный сотрудник от начала до конца, была моим незаменимым партнером в этом деле. Она сразу же вышла на первое место в длинной очереди квалифицированных претендентов. Вежливо, но твердо отстаивая свои интересы, и такая же решимость оказалась одним из многих качеств, когда мы копались в карьерах Джорджа Шульца, Генри Киссинджера, Билла Перри, Сэма Нанна и Сида Дрелла. Габриела, выпускница Принстонского университета, оказывала важную помощь на всех стадиях этого проекта. Ее отличные исследовательские способности дали в результате десятки тщательно организованных связующих элементов, насыщенных историческим материалом, большая часть информации была добыта в течение многих часов пребывания среди архивных собраний. Ее научные сообщения по различным аспектам истории холодной войны и политики в отношении ядерного оружия были острыми и хорошо написанными. Ее содержательные советы по поводу формата и размера этой книги помогли дать четкое представление о том, каким должен быть этот пока еще не сформированный проект. Как только я начал писать, Габриела раскритиковала проекты глав своим проницательным взором за тематические аспекты и мелкие детали. В то же время она была неизменно позитивно настроена и преисполнена энергии. Великолепный характер и достоинства Габриелы сказывались на всем, что бы она ни делала.

Я признателен Джорджу Шульцу, Генри Киссинджеру, Биллу Перри, Сэму Нанну и Сиду Дреллу за сотрудничество в связи с научной работой Габриелы и моими исследованиями. Они находили время в своем загруженном графике для многочисленных интервью, приглашали меня на множество общественных и частных мероприятий и приглашали меня в несколько зарубежных поездок. Они с самого начала понимали, что я буду осуществлять единоличный контроль содержания книги, никогда не стремились нарушить этот принцип, даже когда было ясно, что работа над книгой потребует освещения исторических и политических дел, которые они предпочли бы не трогать. Шульц, Нанн и Дрелл обеспечили доступ к ранее закрытым личным архивам и другим историческим материалам, включая дело Нанна, изустную историю, которую он подготовил, когда его работа в Сенате близилась к завершению. Все это было богатейшим источником, который помог заполнить хронику событий в их карьерах.

Помощники каждого из пятерых мужчин были всегда готовы прийти на помощь. Среди них Сюзэн Шендел, работавшая с Шульцем; Дебора Гордон, административный помощник Перри; Бонни Роуз из канцелярии Дрелла, Джесси Лепорин из аппарата Киссинджера. Пейдж Мэтес, занимавшаяся в Гуверовском институте по большей части административной работой и документацией, связанной с инициативой по ядерному разоружению, помогала Габриеле и мне самыми разнообразными способами.

Коллеги Сэма Нанна по фонду Инициативы по уменьшению ядерной угрозы (ИЯУ) оказывали содействие на многих направлениях, включая воспроизведение встреч, бесед и переписки, которые привели к написанию в 2007 году авторской обзорной статьи в «Уолл-стрит джорнэл», давшей старт ядерной инициативе. Чарльз Кёртис, Джоан Ролфинг, Дебора Розенблюм, Стив Андреасен и Изабель Уильямс из фонда ИЯУ были всегда готовы помочь. Работавшая с Нанном много лет Кэти Гвин была, образно говоря, всегда рядом со мной на каждом шагу, открывая двери в Вашингтоне и Атланте, раскапывая историю Сената, информируя меня о новых поворотах в развитии событий и создавая благоприятные условия для моего присутствия на закрытых мероприятиях в Соединенных Штатах и за границей. Кэти – одна из самых способных и беспристрастных административных работников по связям с общественностью, с которыми я когда-либо имел дело на протяжении четырех десятков лет моей журналистской работы в Вашингтоне.

Я в долгу перед Вартаном Грегоряном, президентом Корпорации Карнеги в Нью-Йорке, который оказал важную финансовую поддержку. Вартан и Стивен Дель Россо, директор Международной программы за мир и безопасность Корпорации Карнеги, одобрили грант в критический момент, когда источники финансирования оказались почти исчерпанными. Фонд Карнеги также поддержал мою предыдущую книгу о спутниках-шпионах.

Мои коллеги по Стэнфордскому университету поддержали этот проект материальным и нематериальным способом. Чип Блэкер, директор Института международных исследований имени Фримена Споли (ИФС), посоветовал мне написать книгу и предоставил финансовую помощь, которая позволила получить полноценную исследовательскую поддержку. Джон Рейсиан, директор Гуверовского института, приглашал меня в Стэнфорд и вел работу с Чипом, чтобы помочь мне уладить все дела с ИФС.

Моим научным пристанищем в Стэнфорде последние три года был Центр международной безопасности и сотрудничества (ЦМБС), являющийся частью ИФС. Скотт Саган и Сиг Хекер, два директора ЦМБС, пригласили меня в Центр в качестве профессора-консультанта и предоставили рабочее место для Габриелы и меня. Это было чудесное место! ЦМБС полон экспертов в области ядерного оружия, начиная со Скотта, одного из ведущих ученых страны по политике в области ядерного оружия, и Сига, который много лет возглавлял Национальную лабораторию в Лос-Аламосе до приезда в Стэнфорд. Оба они делились со мной своими знаниями, и я чувствовал себя с ними, как дома. Тино Кьюлар, сменивший Скотта в качестве содиректора в 2011 году, подтвердил готовность и впредь оказывать гостеприимство. Линн Иден, руководитель научно-исследовательских работ ЦМБС и сама по себе эксперт в области ядерного оружия, делилась своим опытом и давала мудрые советы. Дэвид Холлоуэй, историк и специалист по политике в области ядерных вооружений, любезно подсказывал мне научные материалы и направлял меня в этом загадочном мире ядерных вооружений. Лиз Гарднер, которая, будучи руководителем административно-технического состава ЦМБС, следящим за нормальной работой центра, помогла мне спокойно перейти от журналистики к научной деятельности. Трейси Хилл помогла решить все вопросы материально-технического снабжения в ЦМБС. Я также благодарен многим другим коллегам по ЦМБС, предлагавшим руку помощи.

Мое возвращение в Стэнфорд после 40 лет работы в журналистике оказалось весьма приятным и продуктивным благодаря доброжелательности со стороны президента Стэнфордского университета Джона Хеннесси и проректора Джона Этчеменди. Герхард Каспер, работавший президентом в Стэнфорде в период с 1992 по 2000 год, сыграл главную роль в том, чтобы книжный проект был запущен и выполнялся в Стэнфорде.

Мне очень повезло найти трех отличных научных помощников по совместительству, которые работали периодически с Габриелой, в каждом случае по нескольку месяцев. Колби Хенсон, который сейчас работает по программе «Преподаватель из Америки», занимался ранним периодом жизни и службой в военное время Джорджа Шульца. Нико Милонопулос с головой уходил в историю с участием Генри Киссинджера во время разработки им политики в области ядерного оружия. А Джейсон Солтоун-Эбин тщательно обследовал Библиотеку имени Рейгана в поисках материалов, касающихся работы Джорджа Шульца в качестве государственного секретаря. Десятки интервью, которые были взяты для этого проекта, были записаны и расшифрованы Кристиной Синнотт.

Ряд бывших коллег в вашингтонском бюро «Нью-Йорк таймс» делились со мной информацией и своим представлением по тому или иному вопросу, в их числе Питер Бейкер, Элизабет Бумиллер, Хелен Купер, Марк Маццетти, Дэвид Сэнджер, Эрик Шмитт, Скотт Шейн и Том Шенкер.

Эта книга построена частично на основе исследовательской и аналитической работы многих мужчин и женщин, изучавших историю холодной войны и ядерный век задолго до того, как я приступил к этому проекту. Их книги и исследования отмечены в библиографии. Моя книга не получилась бы без их трудов. Среди тех, перед кем я в особом долгу, Ричард Родес, чья четырехтомная история ядерного века является отправной точкой для любого исторического исследования этого периода, а также Ричард Ривс, чьи книги о президентствах Кеннеди, Никсона и Рейгана наполнены познавательной информацией. Моя признательность также Бартону Бернстайну, историку из Стэнфорда, который подвиг меня на мое собственное путешествие по ядерной истории во время моего последнего курса в университете, когда я написал доклад для него о Роберте Оппенгеймере, научном руководителе Манхэттенского проекта.

Группа бывших и действующих правительственных официальных лиц находила время для рассмотрения вместе со мной истории холодной войны и более современных дел, а также для рассказа о своих собственных контактах с пятью главными персонажами этой книги. То же самое проделали многие специалисты, работавшие с Шульцем, Киссинджером, Перри, Нанном и Дреллом. Те, кто говорил для записи в протокол, отмечены в списке. Те, кто просил не называть их имен, поскольку обсуждалась чувствительная или секретная информация, или кто чувствовал, что не может говорить откровенно об этой пятерке для протокола, в списке не упомянуты. Собранная из всех интервью информация была важна для компоновки этой книги.

Архив национальной безопасности в Университете имени Джорджа Вашингтона хранит коллекцию рассекреченных правительственных документов, включая толстенные папки документов, затрагивающих принятие решений по вопросам национальной безопасности во время холодной войны. Директор архива Том Блэнтон и его коллеги направляли Габриелу и меня самого по собраниям архивных документов, многие из которых собираются и анализируются в хорошо продуманных электронных информационных бюллетенях. Уильям Бёрр, старший аналитик, издал несколько бесценных сборников о политике в области ядерного оружия во время холодной войны.

Несколько смелых экспертов в этой сфере согласились почитать черновые варианты глав моей книги или всю рукопись. Я благодарен им за их предложения и возможность, которую они мне дали, чтобы исправить ошибки и некоторые предположения. В эту группу входили Скотт Саган и Дэвид Холлоуэй из Стэнфорда, а также Бад Уиллон, руководитель-основатель научно-технического управления ЦРУ. Я впервые встретился с Бадом, когда занимался исследовательской работой при написании моей книги о спутниках-шпионах. Джозеф Мартц, старший научный сотрудник Лос-Аламосской Национальной лаборатории, просмотрел несколько глав на предмет точности с технической точки зрения. Я познакомился с Джо, когда он однажды оказался в ЦМБС в расположенном рядом с моим кабинете, в котором он провел год в качестве приглашенного научного сотрудника. Само собой разумеется, что любые оставшиеся в тексте ошибки сугубо на моей ответственности.

С самого момента нашей совместной работы на Клей Фелкер в «Эсквайре» в конце 1970-х годов Бинки Урбан была незаменимым гидом в издательский мир и проницательным рецензентом идей моих книг. Когда я в разговоре с Бинки впервые поднял тему этой книги в 2008 году, она элегантно вернула мне проект предложения с указанием начать все снова. И она была совершенно права. Но даже и в том не совсем точно определенном проекте Бинки увидела потенциал для книги и призвала меня заняться этим проектом. Никто не знает книжное дело лучше, чем Бинки, и я пользовался ее здравым советом и верной дружбой.

Тим Дагген из «Харпер Коллинз» с самого начала принял исправленное предложение о книге. Его энтузиазм в отношении этого проекта был заразительным. Стоило ему взглянуть на рукопись, как он сделал много достойных предложений, а его умелое редактирование улучшило книгу во множество раз и во многих отношениях, начиная со структуры повествования и биографических портретов пятерки и кончая анализом политики в области ядерного оружия. Я впервые узнал о Тиме, когда еще работал в «Нью-Йорк таймс». Его благожелательные пометки всегда поднимали настроение и открывали путь к полезному и приятному сотрудничеству. Коллега Тима Эмили Каннингэм была сама любезность, когда мы занимались редактированием и процессом выпуска книги.

Самым важным для данного проекта коллективом была моя семья. Мой брат Уильям Таубман, специалист по проблемам холодной войны и биограф, получивший Пулитцеровскую премию, щедро наполнял мой труд своими проницательными суждениями и информацией. Майкл и Грег Таубман, мои сыновья, оказывали мне постоянную поддержку. Фелисити Барринджер, моя жена вот уже 40 лет, была моим верным сторонником, рупором и проницательным советчиком. Ее предложения редакционного характера помогли мне сделать книгу более острой и доработанной. Фелисити терпеливо проводила многие выходные дни в одиночестве, когда я не принимал участия в отдыхе на природе на калифорнийском солнышке, занимаясь своей книгой. Мне нравится думать, что благодаря моему отсутствию в выходные дни она больше внимания уделяла своим тренировкам в велопробеге на многие сотни километров вдоль калифорнийского побережья от Кармила до Хирст Касла в Сан-Симеоне в сентябре 2011 года. В тот день я ехал следом на машине, благоговея перед ее силой и выносливостью.

Стэнфорд, Калифорния

Июнь 2011 года

Библиография

Интервью и устные истории

Список интервью

С Габриелой Аун

Лю Франклин, 18 декабря 2008 года, Стэнфорд, Калифорния

С Филипом Таубманом

Майкл Р. Анастасио, 9 октября 2009 года, Лос-Аламос, Нью-Мексико

Стив Андреасен, Кэти Гвин и Джоан Ролфинг, 23 марта 2010 года, Вашингтон, округ Колумбия

Джон Р. Басс, 18 ноября 2010 года, Тбилиси, Грузия

Эндрю Бьенявски, 25 сентября 2010 года, Варшава

Джеймс Бьёркен, 21 сентября 2009 года, Пало-Альто, штат Калифорния

Шломо Бром, 21 апреля 2009 года, Тель-Авив

Гарольд Браун, 8 июля 2009 года, Сан-Диего

Генерал Джеймс Картрайт, 11 марта 2010 года, Вашингтон, округ Колумбия

Генерал Кевин Чилтон, 9 августа 2010 года, Омаха, штат Небраска

Ричард Комз, 12 июля 2009 года, Три Реки, штат Калифорния

Чарльз Кёртис, 23 марта 2010 года, Вашингтон, округ Колумбия

Гилберт Деккер, 19 декабря 2008 года, Лос-Гатос, штат Калифорния

Пол Доути, 20 мая 2009 года, Кембридж, Массачусетс

Персис Дрелл, 3 октября 2008 года, Пало-Альто, Калифорния

Сидни Дрелл, 7 августа 2008 года, 12 августа 2009 года, 2 сентября 2009 года, 6 октября 2009 года, 14 февраля 2011 года, Стэнфорд, Калифорния

Глория Даффи, 2 февраля 2011 года, Сан-Франциско

Паскаль Фиас, 15 ноября 2010 года, Антверпен, Бельгия

Гидеон Франк, 22 апреля 2009 года, Тель-Авив

Лю Франклин, 10 декабря 2008 года, Стэнфорд, Калифорния

Ричард Гарвин, 25 ноября 2008 года, Скарсдэйл, штат Нью-Йорк

Роберт Гейтс, 7 августа 2009 года, Вашингтон, округ Колумбия

Марвин Голдбергер, 8 апреля 2009 года, Ла Джолла, Калифорния

Джеймс Гудбай, 1 июля 2009 года, Стэнфорд, Калифорния

Михаил Горбачев, 17 апреля 2009 года, Рим

Олли Хейнонен, 24 апреля 2009 года, Вена

Дэйв Хуэйцзэн’а, 12 июля 2010 года, Вашингтон, округ Колумбия

Аналитик разведки Сил обороны Израиля, 19 апреля 2009 года, Тель-Авив

Пол Камински, 28 января 2009 года, Фэйрфакс Стейшн, штат Виргиния

Макс Кэмпелман, 25 марта 2010 года, Вашингтон, округ Колумбия

Генри Киссинджер, 27 января 2009 года, Нью-Йорк

Мэир Литвак, 21 апреля 2009 года, Тель-Авив

Давид Махарадзе, 18 ноября 2010 года, Тбилиси, Грузия

Эдвард Мозес, 9 апреля 2009 года, Ливермор, Калифорния

Сэм Нанн, 18 ноября 2008 года, Атланта, штат Джорджия; 1 сентября 2010 года, Эль-Пасо, штат Техас

Александр Окиташвили, 17 ноября 2010 года, Тбилиси, Грузия

Арчил Павленишвили, 17 ноября 2010 года, Тбилиси, Грузия

Таня Пеетерс, 15 ноября 2010 года, Антверпен, Бельгия

Уильям Дж. Перри, 14 августа 2008 года, 10 ноября 2008 года, 22 февраля 2011 года, Стэнфорд, Калифорния

Эд Перри, 21 мая 2009 года, Брансуик (Брауншвейг), штат Мэн

Ли Перри, 4 марта 2009 года, Пало-Альто, Калифорния

Тарик Рауф, 24 апреля 2009 года, Вена

Генерал в отставке Робертас Ремкес, 4 ноября 2010 года, Эдентон, штат Северная Каролина

Бен Родес и Гэри Сэймор, 5 августа 2010 года, Вашингтон, округ Колумбия

Кондолиза Райс, 21 апреля 2010 года, Стэнфорд, Калифорния

Брент Скоукрофт, 23 марта 2010 года, Вашингтон, округ Колумбия

Джордж Шульц, 25 августа 2008 года, 1 июля 2009 года, 2 сентября 2009 года, 27 августа 2010 года, 3 февраля 2011 года, Стэнфорд, Калифорния

Том Саймонс, 19 мая 2009 года, Кембридж, штат Массачусетс

Эфраим Снех, 20 апреля 2009 года, Тель-Авив

Альберт «Бад» («Приятель») Уилон, 21 марта 2009 года, Монтесито, Калифорния

С авторами документального фильма «Ядерная последняя капля»

Генри Киссинджер, 14 марта 2010 года

Уильям Перри, 1 сентября 2010 года

Президентская библиотека и музей имени Ричарда Никсона, Проект устной истории Ричарда Никсона, Йорба Линда, Калифорния

Джордж Шульц с Тимоти Дж. Нафтали, 10 мая 2007 года, Стэнфорд, Калифорния

Университет Виргинии, Миллеровский Центр связи с общественностью, Программа президентской устной истории, Проект устной истории Рональда Рейгана, Шарлоттсвилль, штат Виргиния

Джордж Шульц со Стивеном Ноттом, Марком Селверстоуном и Джеймсом Янгом. 18 декабря 2002 года

Кабинеты фонда Инициативы ядерной угрозы, Вашингтон, округ Колумбия

Устная история Сэма Нанна, тт. 1 и 2, 3 и 5 сентября 1996 года, Вашингтон, округ Колумбия

Архивы и библиотеки

Университет Эмори, Библиотека рукописей, архивов и редких книг. Атланта, штат Джорджия

Гуверовский институт, Архивные собрания, Стэнфорд, Калифорния

Гуверовский институт, Документы по проекту о ядерной безопасности, Стэнфорд, Калифорния

Архив национальной безопасности, Университет имени Джорджа Вашингтона, Вашингтон, округ Колумбия

Принстонский университет, Библиотека рукописей имени Силли Дж. Мадд, Принстон, штат Нью-Джерси

Президентская библиотека имени Ричарда М. Никсона. Йорба Линда, Калифорния

Президентская библиотека имени Рональда Рейгана, Сими Иэлли, Калифорния

Книги

Alter, Jonathan. The Promise: President Obama, Year One. New York: Simon & Schuster, 2010.

Anderson, Martin, and Annelise Anderson. Reagan’s Secret War: The Untold Story of His Fight to Save the World from Nuclear Disaster. New York: Crown, 2009.

Aronstein, David C., and Albert C. Piccirillo. Have Blue and the F-117A: Evolution of the «Stealth Fighter». Reston, VA: American Institute of Aeronautics and Astronautics, 1997.

Bernstein, Jeremy. Plutonium: A History of the World’s Most Dangerous Element. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2007.

Burr, William, ed. The Kissinger Transcripts: The Top-Secret Talks with Beijing and Moscow. New York: New Press, 1998.

Cannon, Lou. Ronald Reagan: The Role of a Lifetime. New York: Touchstone/Simon & Schuster, 1991.

Carter, Ashton B., and William J. Perry. Preventive Defense: A New Security Strategy for America. Washington, DC: Brookings Institution Press, 1999.

Черняев Анатолий Сергеевич. «Шесть лет с Горбачевым». Изд. группа «Прогресс» – «Культура». 1993 год. Chernyaev, Anatoly. My Six Years with Gorbachev. University Park: Penn State University Press, 2000.

Christopher, Warren. Chances of a Lifetime. New York: Scribner, 2001.

Cirincione, Joseph. Bomb Scare: The History & Future of Nuclear Weapons. New York: Columbia University Press, 2007.

Cohen, Samuel. The Neutron Bomb: Political, Technological and Military Issues. Cambridge, MA: Institute for Foreign Policy Analysis, 1978. The Truth About the Neutron Bomb: The Inventor of the Bomb Speaks Out. New York: William Morrow, 1983.

Collins, Catherine, and Douglas Frantz. Fallout: The True Story of the CIA’s Secret War on Nuclear Trafficking. New York: Free Press, 2011.

Combs, Dick. Inside the Soviet Alternative Universe. University Park: Pennsylvania State University Press, 2008.

Cook, James F. Carl Vinson: Patriarch of the Armed Forces. Macon, GA: Mercer University Press, 2004.

Cooke, Stephanie. In Mortal Hands: A Cautionary History of the Nuclear Age. New York: Bloomsbury, 2009.

Dallek, Robert. Nixon and Kissinger. New York: Harper Collins, 2007.

Dobbs, Michael. One Minute to Midnight: Kennedy, Khrushchev, and Castro on the Brink of Nuclear War. New York: Knopf, 2008.

Добрынин А. Ф. «Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США» 1962–1986. 1996 год. Dobrynin, Anatoly. In Confidence: Moscow’s Ambassador to America’s Six Cold War Presidents 1962–1986. New York: Times Books, 1995.

Drell, Sidney D. In the Shadow of the Bomb: Physics and Arms Control. New York: American Institute of Physics, 1993. Nuclear Weapons, Scientists, and the Post—Cold War Challenge. Hackensack, NJ: World Scientific, 2007.

Drell, Sidney D., and James E. Goodby. A World Without Nuclear Weapons: End-State Issues. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2009.

Drell, Sidney D., and Sergei P. Kapitza, eds. Sakharov Remembered: A Tribute by Friends and Colleagues. New York: American Institute of Physics, 1991.

Enthoven, Alain C., and K. Wayne Smith. How Much Is Enough? Shaping the Defense Program 1961–1969. Santa Monica, CA: RAN D Corporation, 2005.

Finkbeiner, Ann. The Jasons: The Secret History of Science’s Postwar Elite. New York: Viking, 2006.

Fitzgerald, Francis. Way Out There in the Blue. New York: Simon & Schuster, 2000.

Frantz, Douglas, and Catherine Collins. The Man from Pakistan: The True Story of the World’s Most Dangerous Nuclear Smuggler. New York: Twelve, 2007.

Fubini, David G. Let Me Explain: Eugene G. Fubini’s Life in Defense of America. Santa Fe: Sunstone Books, 2009.

Gates, Robert. From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. New York: Simon & Schuster, 1996.

Ghamari-Tabrizi, Sharon. The Worlds of Herman Kahn: The Intuitive Science of Thermonuclear War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005.

Goldstein, Gordon M. Lessons in Disaster: McGeorge Bundy and the Path to War in Vietnam. New York: Times Books, 2008.

Goodby, James E. At the Borderline of Armageddon: How American Presidents Managed the Atom Bomb. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006.

Gorbachev, Mikhail. Memoirs. New York: Bantam, 1997.

Hersh, Seymour M. The Price of Power. New York: Summit Books, 1983.

Hinderstein, Corey, ed. Cultivating Confidence: Verification, Monitoring and Enforcement for a World Free of Nuclear Weapons. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2010.

Hoffman, David E. The Dead Hand: The Untold Story of the Cold War Arms Race and Its Dangerous Legacy. New York: Doubleday, 2009.

Holloway, David. Stalin and the Bomb. New Haven, CT: Yale University Press, 1994.

Hoover, Robert A. The MX Controversy: A Guide to Issues and References. Claremont, CA: Regina Books, 1982.

Horne, Alistair. Kissinger: 1973, The Crucial Year. New York: Simon & Schuster, 2009.

Isaacson, Walter. Kissinger. New York: Simon & Schuster, 1992.

Kahn, Herman. On Thermonuclear War. New Brunswick, NJ: Transaction, 2007.

Kaplan, Fred. The Wizards of Armageddon. Stanford, CA: Stanford University Press, 1983.

Kennedy, Robert F. Thirteen Days: A Memoir of the Cuban Missile Crisis. New York: Norton, 1971.

Kenney, Martin. Understanding Silicon Valley: The Anatomy of an Entrepreneurial Region. Stanford, CA: Stanford University Press, 2000.

Kissinger, Henry. Nuclear Weapons and Foreign Policy. New York: Norton, 1969.

Kissinger, Henry. The White House Years. Boston: Little, Brown, 2009. Years of Upheaval. Boston: Little, Brown, 1982.

Lamont, Lansing. Day of Trinity. New York: Atheneum, 1965.

Leebaert, Derek. Magic and Mayhem: The Delusions of American Foreign Policy from Korea to Afghanistan. New York: Simon & Schuster, 2010.

Leslie, Stuart W. The Cold War and American Science: The Military-Industrial-Academic Complex at MIT and Stanford. New York: Columbia University Press, 1993.

Lettow, Paul. Ronald Reagan and His Quest to Abolish Nuclear Weapons. New York: Random House, 2006.

Lindsey, Robert. The Falcon and the Snowman. Guilford, CT: Lyons Press, 2002.

Lowen, Rebecca S. Creating the Cold War University: The Transformation of Stanford. Berkeley: University of California Press, 1997.

Mann, James. The Rebellion of Ronald Reagan. New York: Viking, 2009.

Mann, Robert. The Walls of Jericho: Lyndon Johnson, Hubert Humphrey, Richard Russell, and the Struggle for Civil Rights. New York: Harcourt Brace, 1996.

Matlock, Jack F. Reagan and Gorbachev: How the Cold War Ended. New York: Random House, 2005.

McNamara, Robert S. The Essence of Security. New York: Harper & Row, 1968. In Retrospect: The Tragedy and Lessons of Vietnam. With Brian VanDeMark. New York: Times Books, 1995.

Muller, Richard A. Physics for Future Presidents: The Science Behind the Headlines. New York: Norton, 2008.

O’Hanlon, Michael E. A Skeptic’s Case for Nuclear Disarmament. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2010.

Panofsky, William K. H. Panofsky on Physics, Politics and Peace: Pief Remembers. New York: Springer, 2007.

Rabi, I. I. Science: The Center of Culture. New York: World, 1970.

Reagan, Ronald. An American Life. New York: Simon & Schuster, 1990. The Reagan Diaries. Edited by Douglas Brinkley. New York: HarperCollins, 2007.

Reed, Thomas C., and Danny B. Stillman. The Nuclear Express: A Political History of the Bomb and Its Proliferation. Minneapolis: Zenith Press, 2009.

Reeves, Richard. President Kennedy: Profile of Power. New York: Touchstone, 1993. President Nixon: Alone in the White House. New York: Simon & Schuster, 2002. President Reagan: The Triumph of Imagination. New York: Simon & Schuster, 2005.

Rhodes, Richard. Arsenals of Folly. New York: Knopf, 2007. Dark Sun: The Making of the Hydrogen Bomb. New York: Simon & Schuster, 1995. The Making of the Atomic Bomb. New York: Simon & Schuster, 1986. The Twilight of the Bombs: Recent Challenges, New Dangers, and the Prospects for a World Without Nuclear Weapons. New York: Knopf, 2010.

Rich, Ben R., and Leo Janos. Skunk Works: A Personal Memoir of My Years of Lockheed. Boston: Little, Brown, 1996.

Richelson, Jeffrey T. Defusing Armageddon: Inside NEST, America’s Secret Nuclear Bomb Squad. New York: Norton, 2009.

Sagan, Scott D., ed. Inside Nuclear South Asia. Stanford, CA: Stanford University

Press, 2009. The Limits of Safety: Organizations, Accidents and Nuclear Weapons. Princeton: Princeton University Press, 1993.

Sanger, David E. The Inheritance: The World Obama Confronts and the Challenges to American Power. New York: Crown, 2009.

Schell, Jonathan. The Fate of the Earth and The Abolition. Stanford, CA: Stanford University Press, 2000.

Schulzinger, Robert D. U. S. Diplomacy Since 1900. New York: Oxford University

Press, 2002.

Sheehan, Neil. A Fiery Peace in a Cold War: Bernard Schriever and the Ultimate Weapon. New York: Random House, 2009.

Shields, John M., and William C. Potter, eds. Dismantling the Cold War: U. S. and NIS Perspectives on the Nunn-Lugar Cooperative Threat Reduction Program. Cambridge, MA: MI T Press, 1997.

Shultz, George P. Ideas & Action. Erie, PA: Free to Choose Press, 2010. Shultz, George. Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. New York: Charles Scribner’s Sons, 1993.

Shultz, George P., Sidney D. Drell, and James E. Goodby, eds. Deterrence: Its Past and Future. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2011.

Snow, C. P. Science and Government. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961.

Suri, Jeremi. Henry Kissinger and the American Century. Cambridge, MA: Belknap Press, 2007.

Suskind, Ron. The One Percent Doctrine: Deep Inside America’s Pursuit of Its Enemies Since 9/11. New York: Simon & Schuster, 2006. The Way of the World: A Story of Truth and Hope in an Age of Extremism. New York: Harper, 2008.

Talbott, Strobe. Deadly Gambits: The Vivid Inside Story of Arms Control Negotiations. New York: Vintage Books, 1985.

Tenet, George. At the Center of the Storm: My Years at the CIA. With Bill Harlow. New York: HarperCollins, 2007.

Thompson, Kenneth W., ed. Sam Nunn on Arms Control. Lanham, MD: University

Press of America, 1987. Sidney Drell on Arms Control. Lanham, MD: University Press of America, 1988.

Thompson, Nicholas. The Hawk and the Dove: Paul Nitze, George Kennan and the History of the Cold War. New York: Henry Holt, 2009.

Van Overtveldt, Johan. The Chicago School: How the University of Chicago Assembled the Thinkers Who Revolutionized Economics and Business. Chicago: Agate, 2007.

Wasserman, Sherri L. The Neutron Bomb Controversy: A Study in Alliance Politics. New York: Praeger, 1983.

Woods, Jeff. Richard B. Russell: Southern Nationalism and American Foreign Policy.

Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2007.

Woodward, Bob. Obama’s Wars. New York: Simon & Schuster, 2010.

Wrong, Michela. In the Footsteps of Mr. Kurtz: Living on the Brink of Disaster in Mobuto’s Congo. New York: Perennial, 2002.

Younger, Stephen M. The Bomb: A New History. New York: HarperCollins, 2009.

Zoellner, Tom. Uranium: War, Energy, and the Rock That Shaped the World.New York: Viking, 2009.

Доклады

Annual Report to Congress on the Safety and Security of Russian Nuclear Facilities and Military Forces. Central Intelligence Agency, December 2004.

Bunn, Matthew. Securing the Bomb 2010: Securing All Nuclear Materials in Four Years. Project on Managing the Atom, Belfer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, Harvard University, Commissioned by the Nuclear Threat Initiative, April 2010.

Carter, Ashton B., Kurt Campbell, Steven Miller, and Charles Zraket. Soviet Nuclear Fission: Control of the Nuclear Arsenal in a Disintegrating Soviet Union. Cambridge, MA: Center for Science and International Affairs, Harvard University, November 1991.

Carter, Ashton B., Michael M. May, and William J. Perry. The Day After: Action in the 24 Hours Following a Nuclear Blast in an American City. Cambridge, MA: Preventive Defense Project, May 31, 2007.

Drell, Sidney D., and Charles Townes. The Report of the Nuclear Weapons Safety Panel. Committee on Armed Services, Hearing before the House of Representatives, December 18, 1990.

Drell, Sidney, et al. JASON Nuclear Testing Study: Summary and Conclusions. McLean, VA, MI TRE Corporation, August 3, 1995.

Drell, Sidney et al. Science-Based Stockpile Stewardship. McLean, VA: MI TRE Corporation, November 1994.

Drell, Sidney, John S. Foster, et al. The Report of the Panel on Nuclear Weapons Safety of the House Armed Services Committee, December 1990.

Evans, Gareth, and Yoriko Kawaguchi, cochairs. Eliminating Nuclear Threats: A Practical Agenda for Global Policymakers. Canberra/Tokyo: International Commission on Nuclear Non-Proliferation and Disarmament, November 2009.

Global Fissile Material Report 2009: A Path to Nuclear Disarmament. Fourth annual report of the International Panel on Fissile Materials. September 2009.

Nuclear Posture Review Report, Department of Defense, April 2010.

Nuclear Proliferation; Comprehensive U. S. Planning and Better Foreign Cooperation Needed to Secure Vulnerable Nuclear Materials Worldwide. Report of the Government Accountability Office, December 15, 2010.

Mowatt-Larssen, Rolf. Al-Qaeda Weapons of Mass Destruction Threat: Hype or Reality? Belfer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, Harvard University, January 2010.

Murphy, Paul Rt. Hon. Report into the London Terrorist Attacks on 7 July 2005. Intelligence and Security Committee, London, May 2006.

Nunn, Sam. Policy, Troops and the NATO Alliance. Report of Senator Sam Nunn to the Committee of Armed Services, April 2, 1974. Vietnam Aid—The Painful Options. Report of Senator Sam Nunn to the Committee on Armed Services, United States Senate, February 12, 1975.

Nunn, Sam, and Dewey F. Bartlett. NATO and the New Soviet Threat. Report of

Senator Sam Nunn and Senator Dewey F. Bartlett to the Committee on Armed

Services, United States Senate, January 24, 1977.

Perry, William J., and James R. Schlesinger. America’s Strategic Posture: The Final Report of the Congressional Commission on the Strategic Posture of the United States. Washington, DC: United States Institute of Peace Press, 2009.

Schwartz, Charlie, et al. Science Against the People: The Story of Jason—The Elite Group of Academic Scientists Who, As Technical Consultants to the Pentagon, Have Developed the Latest Weapon Against Peoples’ Liberation Struggles: «Automated Warfare». Scientists and Engineers for Social and Political Action, December 1972.

Статьи

«Acquisition Chief ’s Successor Named». Aviation Week & Space Technology, Sept. 28, 1987.

Andreasen, Steve. «Reagan was Right: Let’s Ban Ballistic Missiles». Survival 46, no. 1 (Spring 2006).

Apple, R. W. Jr. «Washington Talk; Remaking of Sam Nunn With ’92 in the Distance». New York Times, Dec. 20, 1990.

«Arms Control Today 2008 Presidential Exclusive: Democratic Nominee Barack Obama». Arms Control Today, Sept. 24, 2008, http://www.armscontrol.org/2008election.

Atkinson, Rick. «How Stealth’s Consensus Crumbled; As Costs Became Clearer, Political Climate and Priorities Changed». Washington Post, Oct. 10, 1989. «Stealth: From 18-inch Model to $70 Billion Muddle». Washington Post, Oct. 8, 1989. «Unraveling Stealth’s ‘Black World’; Questions of Cost and Mission Arise Amid Debate Over Secrecy». Washington Post, Oct. 9, 1989.

Baker, Russell. «U. S. Reconsidering Small-War Theory». New York Times, Aug. 11, 1957.

Bjorken, James. Foreword to published remarks by Sidney Drell. Beam Line 28, no. 2 (Summer 1998).

Broad, William. «New Advice on the Unthinkable: How to Survive a Nuclear Bomb». New York Times, Dec. 16, 2010.

Broad, William, John Markoff, and David E. Sanger. «Israeli Test on Worm Called Crucial in Iran Nuclear Delay». New York Times, Jan. 15, 2011.

Brown, Warren. «Senator Sam Nunn». Sky Magazine, Nov. 1983.

Bumiller, Elisabeth. «Gentle George & The Quiet Roar». Washington Post, Dec. 14, 1982.

Burr, William. «The Nixon Administration, the «Horror Strategy», and the Search for Limited Nuclear Options, 1969–1972». National Security Archive.

Carter, Ashton B., Michael M. May, and William J. Perry. «The Day After: Action Following a Nuclear Blast in a U. S. City». Washington Quarterly 30, no. 4 (Autumn 2007).

Corddry, Charles. «Star Wars: It’s Headed for Earth». San Diego Union-Tribune, Dec. 2, 1986.

Crowley, Michael. «The Stuff Sam Nunn’s Nightmares Are Made Of». New York Times Magazine, Feb. 25, 2007.

Deutch, John, and Harold Brown. «The Nuclear Disarmament Fantasy». Wall Street Journal, Nov. 19, 2007.

Deutch, John, Henry A. Kissinger, and Brent Scowcroft. «Test-Ban Treaty: Let’s Wait Awhile». Washington Post, Oct. 10, 1999.

Drell, Sidney D. Retirement remarks. Beam Line 28, no. 2 (Summer 1998).

Drell, Sidney D., Philip J. Farley, and David Holloway. «Preserving the ABM Treaty: A Critique of the Reagan Strategic Defense Initiative». International Security 9, no. 2 (Autumn 1984): 59–91.

«18 Guilty in Terror Trial in Belgium; 3 Linked to Plot on NATO». New York Times, Oct. 1, 2003.

Eliot, Frank. «Moon Bounce Elint». Studies in Intelligence, Spring 1967.

«Former US Policy Honchos Call for World Free of Nuclear Arms». Agence France-Presse, Jan. 4, 2007.

Froelich, Warren. «‘Star Wars’ proposal faulted; Ex-Defense aide sees Soviet buildup, arms treaty peril». San Diego Union-Tribune, Nov. 2, 1984.

Gailey, Phil. «Sam Nunn’s Rising Star». New York Times Magazine, Jan. 4, 1987.

Gedda, George. «Kissinger, Other Eminent Security Experts Urge «World Without Nuclear Weapons». Associated Press, Jan. 4, 2007.

Gorbachev, Mikhail S. «The Nuclear Threat». Wall Street Journal, Jan. 31, 2007.

Gordon Jackson, Michael. «Beyond Brinkmanship: Eisenhower, Nuclear War Fighting, and Korea, 1953–1968». Presidential Studies Quarterly 35, no. 1 (Mar. 2005).

Gordon, Michael R. «Reagan is Warned by Senator Nunn Over ABM Treaty». New York Times, Feb. 7, 1987.

Graham, Bradley. «U.S., Russia Reach Accord on Europe Treaty; Perry, Grachev Achieve «Meeting of the Minds» on Border-Area Conventional Forces». Washington Post, Oct. 29, 1995.

Isaacson, Walter, David Beckwith, and Dick Thompson. «Shultz: Thinker and Doer». Time, July 5, 1982.

Johnson, Thomas A. «300 Start a 5-Day Protest March in Georgia, Despite Plea by Maddox». New York Times, May 20, 1970.

Kampelman, Max M. «Bombs Away». New York Times, Apr. 24, 2006.

Kissinger, Henry A. «Arms-Control Fever». Washington Post, Jan. 19, 1988. «Cutting Defense: The Wrong Idea». Washington Post, Mar. 5, 1985. «The Dangers Ahead». Newsweek, Dec. 21, 1987. «A New Era for NATO». Newsweek, Oct. 12, 1987. «Our Nuclear Nightmare». Newsweek, Feb. 7, 2009. «Reagan was Right to Shun «Accords’ That Were Traps». Los Angeles Times, Oct. 19, 1986. «Sense, Sensibility, and Nuclear Weapons». New York Post, June 7, 1998.

Kitfield, James. «Lugar: Pass New START Now». National Journal, July 17, 2010.

Korson, Skip. «Georgia’s Sam Nunn». Macon Magazine, Summer 1988.

«Legends in the Law: A Conversation with Max Kampelman». Washington Lawyer, Feb. 2006.

Lubkin, Gloria B. «Protestors Harass Jason Physicists». Physics Today 25, no. 10 (Oct. 1972).

McFadden, Robert D. «Samuel T. Cohen, Neutron Bomb Inventor, Dies at 89». New York Times, Dec. 1, 2010.

«New Impetus for Test Ban Treaty». Strategic Comments (International Institute for Strategic Studies) 15, no. 06 (Aug. 2009).

Nixon, Richard M., and Henry A. Kissinger. «An Arms Agreement—On Two Conditions». Washington Post, Apr. 26, 1987.

Obama, Barack. «Breaking the War Mentality». Sundial 7, no. 12 (Mar. 10, 1983).

Oberdorfer, Don. «Carter, Kissinger Agree on Global Ills, Divide on Reasons». Washington Post, Apr. 11, 1980.

Perlez, Jane, David E. Sanger, and Eric Schmitt. «Wary Dance With Pakistan in Nuclear World». New York Times, Dec. 1, 2010.

Pincus, Walter. «Russian Tactical Nuclear Weapons Still an Issue after STAR T Treaty Ratification». Washington Post, Dec. 27, 2010.

Roberts, Charlie. «Senator Nunn, the Athlete». Atlanta Constitution, Nov. 10, 1972.

Sagan, Scott D., and Jeremi Suri. «The Madman Nuclear Alert». International Security 27, no. 4 (Spring 2003).

Sakharov, Andrei. «The Danger of Thermo-Nuclear War: An Open Letter to Dr. Sidney Drell». Foreign Affairs 61, no. 5 (Summer 1983).

Sanger, David E. «Obama Nuclear Agenda Only Gets Harder After Treaty». New York Times, Dec. 22, 2010.

Sanger, David E., and Eric Schmitt. «Pakistani Nuclear Arms Pose Challenge to U. S. Policy». New York Times, Jan. 31, 2011.

«Secretary of State’s Wife a Frequent Traveling Companion». Associated Press, Aug. 8, 1988.

Shultz, George P. «Shaping American Foreign Policy: New Realities and New Ways of Thinking». Foreign Affairs 63, no. 4 (Spring 1985): 705–722.

Shultz, George P., William J. Perry, Henry A. Kissinger and Sam Nunn. «How to Protect Our Nuclear Deterrent». Wall Street Journal, Jan. 20, 2009. «Toward a Nuclear-Free World». Wall Street Journal, Jan. 15, 2008. «A World Free of Nuclear Weapons». Wall Street Journal, Jan. 4, 2007.

«3 Groups Begin Public Relations Assault on «Star Wars» project». San Diego Union-Tribune, Oct. 23, 1986.

Wheelon, Albert D. «Corona: The First Reconnaissance Satellites». Physics Today, Feb. 1997.

Wicker, Tom. «Saving Nevada and Utah». New York Times, June 20, 1980.

Выступления, переписка, брошюры, видеозаписи

Beckett, Margaret. «A World Free of Nuclear Weapons?» Carnegie International Nonproliferation Conference, Washington, DC, June 25, 2007.

Bill Moyers’ Journal: The MX Debate. May 13, 1980, Public Broadcasting Service.

Vanderbilt Television Archive.

Bush, George H. W. «Address to the Nation on Reducing United States and Soviet Nuclear Weapons». Sept. 27, 1991, White House. UCSB American Presidency

Project. Letter to George Shultz, Mar. 7, 2007. Nuclear Security Project archives, Office of George Shultz, Stanford University.

Carter, Jimmy. Inaugural Address, Jan. 20, 1977. UCSB American Presidency Project.

«The Challenge of Peace: God’s Promise and Our Response». Pastoral Letter on War and Peace, National Conference of Catholic Bishops, May 3, 1983.

Churchill, Winston. Remarks upon receiving an honorary degree, Westminster College, Fulton, MO, Mar. 5, 1946.

The Colbert Report. Comedy Central, June 9, 2010.

Drell, Sidney. Remarks at Rumford Prize award ceremony, American Academy of Arts and Sciences, Boston, Oct. 12, 2008.

Einstein, Albert. Letter to Franklin D. Roosevelt, Aug. 2, 1939, Franklin D. Roosevelt Presidential Library Online Archives, Box 5, Alexander Sachs Folder.

Eisenhower, Dwight D. President’s News Conference on Mar. 16, 1955. UCSB

American Presidency Project. President’s News Conference on Mar. 23, 1955. UCSB American Presidency Project.

Gates, Robert. Statement from the Pentagon, June 5, 2008. Department of Defense website.

Goddard, Ben. Nuclear Tipping Point. Directed by Ben Goddard. Nuclear Security Project, 2010.

Gorbachev, Mikhail. Remarks at «Overcoming Nuclear Dangers» Conference, Rome, Apr. 16, 2009.

Hehir, Bryan J. «Ethical Considerations of Living in the Nuclear Age». Conference on Building a Safer 21st Century, Stanford University, Dec. 6, 1987. «The Politics and Ethics of Nonproliferation», Center for International Security and Cooperation’s Annual Drell Lecture. Stanford University, Dec. 6, 2005.

«Henry Kissinger on the Pakistan Meeting with Obama». On the Record with Greta Van Susteren. Fox News, May 19, 2009.

«Increasing Transparency in the U. S. Nuclear Weapons Stockpile». Department of Energy Fact Sheet, May 3, 2010.

Kampelman, Max. «The Power of the Ought». Remarks at Hoover Institution Conference: «Implications of the Reykjavik Summit on Its Twentieth Anniversary», Stanford University, Oct. 11, 2006.

Kennedy, John F. Speech before the United Nations General Assembly, Sept. 25, 1961. UCSB American Presidency Project.

Kissinger, Henry. Remarks at American Academy in Berlin, Feb. 3, 2010. Remarks at American Academy of Diplomacy, United States State Department, Washington, DC, Dec. 14, 2005. Remarks at Hoover Institution conference, «Deterrence: Its Past and Future», Stanford University, Nov. 11, 2010.

McCain, John. Remarks at University of Denver, May 27, 2008. John McCain campaign website [no longer exists]. «U. S. Foreign Policy: Where We Go From Here». Los Angeles World Affairs Council, Mar. 26, 2008.

Nunn, Sam. «The Mountaintop: A World Free of Nuclear Weapons». Remarks before the Council on Foreign Relations, June 14, 2007. «The Mountaintop: A World Free of Nuclear Weapons». Remarks in Oslo, Feb. 27, 2008.

«The Race Between Cooperation and Catastrophe». Remarks before the National Press Club, Mar. 9, 2005.

Obama, Barack. First Presidential Debate, Sept. 26, 2008, University of Mississippi, transcript at http://elections.nytimes.com/2008/president/debates/first-presidential-debate.html. Inaugural Address, Washington, DC, Jan. 20, 2009. UCSB American Presidency Project. Remarks by the President in the Oval Office, May 19, 2009. White House transcript. Remarks in Chicago: «A New Beginning», Oct. 2, 2007. UCSB American Presidency Project.

Remarks in Hradcany Square, Prague, Apr. 5, 2009. White House transcript. Remarks in Washington, DC: «The War We Need to Win», Aug. 1, 2007. UCSB American Presidency Project. Remarks in West Lafayette, Indiana, July 16, 2008. UCSB American Presidency Project. Remarks to Chicago Council on Global Affairs, Apr. 23, 2007. UCSB American Presidency Project.

Perry, William. Remarks at Millennium Hotel dinner, New York, Sept. 24, 2009. Remarks at Leadership Symposium, Stanford University, Apr. 7, 2009. Remarks at «Overcoming Nuclear Dangers» Conference, Rome, Apr. 16, 2009. Remarks at 2011 Robert McNamara Lecture on War and Peace, Harvard University, Feb. 24, 2011. Perry, William. Remarks before Management Science and Engineering 193 class, Stanford University, Oct. 27, 2009.

Perry, William J., and Brent Scowcroft. «U. S. Nuclear Weapons Policy: Independent Task Force Report No. 62». Council on Foreign Relations, 2009.

Reagan, Ronald. «Address at the Republican National Convention in Kansas City».

Aug. 19, 1976. UCSB American Presidency Project. «Address to the Nation on Defense and National Security». Oval Office, Mar. 23, 1983. UCSB American Presidency Project. Remarks at Annual Convention of the National Association of Evangelicals.

Orlando, FL, Mar. 8, 1983. UCSB American Presidency Project. Remarks at White House news conference in the Old Executive Office Building, Washington, DC, Jan. 29, 1981. UCSB American Presidency Project.

Schlesinger, James. Remarks at 2010 Strategic Deterrence Symposium, Strategic Command (STRA TCOM), Omaha, NE, Aug. 11, 2010.

Shultz, George. «Nuclear Weapons, Arms Control, and the Future of Deterrence». Remarks before the International House of Chicago and Chicago Sun-Times Forum, University of Chicago. U. S. State Department Bulletin, Jan. 1987. Press Conference from Iceland, CBS, Oct. 12, 1986. Ronald Reagan Presidential Library. Press Conference from Iceland, NB C, Oct. 12, 1986. Ronald Reagan Library. Remarks at Global Zero Summit, Paris, Feb. 2, 2010. Remarks at Hoover Institution conference, «Deterrence: Its Past and Future», Stanford University, Nov. 11, 2010. Remarks at Millennium Hotel dinner, New York, Sept. 24, 2009. Remarks at ninetieth birthday gala, San Francisco, Dec. 13, 2010. Remarks at «Overcoming Nuclear Dangers» Conference, Rome, Apr. 16, 2009. Remarks in Oval Office. May 19, 2009. White House transcript.

Thatcher, Margaret. TV Interview for BB C, Dec. 17, 1984. Retrieved from the Margaret Thatcher Foundation, http://www.margaretthatcher.org/document/105592.

Слушания и свидетельские показания

D’Agostino, Thomas P. «Statement of Thomas P. D’Agostino, Undersecretary for Nuclear Security and Administrator for National Nuclear Security Administration, U. S. Department of Energy on Reducing the Cost of the U. S. Nuclear Weapons Complex before the House Appropriations Committee Subcommittee on Energy and Water Development». Mar. 17, 2009.

Goss, Porter J. «Global Intelligence Challenges 2005: Meeting Long-Term Challenges with a Long-Term Strategy». Testimony Before the Senate Select Committee on Intelligence, Feb. 16, 2005.

Kissinger, Henry. «Statement of Dr. Henry A. Kissinger Before the Senate Foreign Relations Committee». May 25, 2010.

«Nominations of William James Perry and David Emerson Mann». Hearing before the Committee on Armed Services, U. S. Senate. Mar. 25, 1977.

«Nominations of William J. Perry, Harold W. Chase and George A. Peapples». Committee on Armed Services, United States Senate. Nov. 1, 1977.

Nunn, Sam. «Statement by Former Senator Sam Nunn, Co-Chairman, Nuclear Threat Initiative. The New STAR T Treaty. United States Senate Committee on Armed Services». July 27, 2010.

Perry, William J. «Statement of William J. Perry regarding submission of the New STAR T for consent and ratification». Senate Foreign Relations Committee, Apr. 29, 2010.

Визиты

Национальная лаборатория имени Лоуренса Ливермора, апрель 2009 года.

Лос-Аламосская Национальная лаборатория, октябрь 2009 года.

Польша, сентябрь 2010 года.

Республика Грузия, ноябрь 2010 года.

Полигон «Тринити» (Троица), штат Нью-Мексико, апрель 2009 года.

Примечания

1

George P. Shultz, William J. Perry, Henry A. Kissinger, and Sam Nunn, «A World Free of Nuclear Weapons», Wall Street Journal, Jan. 4, 2007.

2

Гарет Эванс и Ёрико Кавагучи, сопредседатели комиссии, тема конференции «Устранение ядерных угроз. Практическая повестка дня для глобальных политиков», Международная комиссия по нераспространению ядерного оружия и разоружению, ноябрь 2009 года. Билл Перри был членом этой комиссии.

3

Грубо говоря, имеется 2100 тонн складированных в разных частях мира расщепляющихся материалов, пригодных для изготовления тысяч единиц ядерного оружия. Большая их часть хранится в Соединенных Штатах и России, однако достаточное их количество, пригодное для изготовления десятков единиц оружия, остается на недостаточно хорошо охраняемых площадках в других странах.

4

Интервью Роберта Гейтса 7 августа 2009 года.

5

Henry Kissinger, «Our Nuclear Nightmare», Newsweek, Feb. 7, 2009.

6

В это понятие входят элитарные университеты и финансовые центры Северо-Востока США, такие штаты, как Массачусетс, Нью-Йорк, являющиеся в большинстве своем опорой республиканской партии. – Прим. перев.

7

Walter Isaacson, David Beckwith, and Dick Thompson, «Shultz: Thinker and Doer», Time, July 5, 1982.

8

В стихотворении говорится:

Ох, Уильям, завтра тебе доложат,

Кто из молодых людей встретится с твоим важничающим братом,

Юноша вступает в битву в самый ее разгар с улыбкой и

Отступает с копьем, покрытым кровью.

Цитируется по: Steve Coll, Ghost Wars: The Secret History of the CIA, Afghanistan, and Bin Laden, from the Soviet Invasion to September 10, 2011 (New York: Penguin, 2005), p. 10.

9

Федерация ученых-атомщиков сейчас называется Федерацией американских ученых.

10

Режиссером вышедшего в 1959 году фильма «На берегу» был Стэнли Крамер. Фильм «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» снял Стэнли Кубрик, он вышел на экраны в 1964 году.

11

«Вызов миру. Обещание Бога и наш ответ» – Пастырское послание о войне и мире в ядерный век, принятое Национальной конференцией католических епископов США 3 мая 1983 года.

12

Из выступления президента Джона Ф. Кеннеди на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций 25 сентября 1961 года. Американский проект президентства (президентский архив) Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

13

Договор о нераспространении ядерного оружия. Статья VI. http://www.state.gov/t/isn/trty/16281.htm.

14

Пресс-конференция Линдона Джонсона в Белом доме 1 июля 1968 года. Американский проект президентства (архив американских президентов) Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

15

Джимми Картер, инаугурационная речь, 20 января 1977 года. Американский проект президентства (архив президентов) Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

16

Президент Джон Ф. Кеннеди. Пресс-конференция, Вашингтон, округ Колумбия, 21 марта 1963 года. Президентская библиотека и музей Джона Ф. Кеннеди, http://www.jfklibrary.org/Research/Ready-Reference/Press-Conferences/News-Conference-52.aspx.

Несколькими днями ранее министр обороны в администрации Кеннеди Роберт Макнамара подготовил памятную записку для президента, в которой были обрисованы его ожидания на предмет расширения ядерных стран. В список вошли страны, в отношении которых Макнамара и его помощники полагали, что они могли бы стать государствами, обладающими ядерным оружием в предстоящие годы. Наиболее вероятными в этом отношении странами были Египет, Западная Германия, Израиль и Китай. Как менее вероятные рассматривались Австралия, Бельгия, Бразилия, Индия, Италия, Канада, Нидерланды, Норвегия, Швеция, Швейцария и Япония. Памятная записка министра обороны США Роберта Макнамары президенту Джону Ф. Кеннеди «Распространение ядерного оружия при наличии и без соглашения о запрещении испытаний» от 12 февраля 1963 года. Цифровой Архив национальной безопасности (ЦАНБ), документ № NP00941.

17

Виктор Гюго. Точная цитата такова: «Все армии мира не смогут справиться с идеей, время которой пришло».

18

Барак Обама. Высказывания президента в Овальном кабинете 19 мая 2009 года. Стенографический отчет Белого дома.

19

Барак Обама. Высказывания на Совете Безопасности ООН по вопросу о нераспространении и ядерном разоружении, 24 сентября 2009 года. Стенографический отчет Белого дома.

20

Высказывание Сэма Нанна автору 20 декабря 2010 года.

21

Письмо Джорджа Г. У. Буша Джорджу Шульцу, 7 марта 2007 года, Архивы Проекта ядерной безопасности, канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

22

Высказывания Джорджа Шульца на обеде в отеле «Миллениум» в Нью-Йорке 24 сентября 2009 года.

23

Высказывания Уильяма Дж. Перри на обеде в отеле «Миллениум» в Нью-Йорке 24 сентября 2009 года.

24

Высказывания Джеймса Шлезингера на Симпозиуме по стратегическому сдерживанию, 2010 год, Стратегическое командование (Стратком), Омаха, штат Небраска, 11 августа 2010 года.

25

John Deutch and Harold Brown, «The Nuclear Disarmament Fantasy», Wall Street Journal, Nov. 19, 2007.

26

Интервью Джорджа Шульца 25 августа 2008 года.

27

Как в свое время сказал Макджордж Банди отцу Брайану Дж. Хехиру, что впоследствии процитировал Хехир в своих высказываниях на ежегодных Дрелловских чтениях в Центре международной безопасности и сотрудничества на тему «Политика и этика нераспространения», Стэнфордский университет, 6 декабря 2005 года.

28

Высказывание Сэма Нанна из фильма «Ядерное оружие: переломный момент», режиссер и автор сценария Бен Годдард, Проект ядерной безопасности, 2010 год.

29

Высказывания Уильяма Дж. Перри на занятиях в 193-й группе по «Теории управления и инженерного дела» Стэнфордского университета 27 октября 2009 года.

30

Интервью Альберта «Бада» («Друга») Уилона 21 марта 2009 года. Точная цитата из Джонсона выглядит так: «Когда человек знает, что через две недели его повесят, это замечательно способствует концентрации мыслей». Босуэлл Джеймс. Жизнь Сэмюэла Джонсона. М. Текст, 2003.

31

Канцелярия премьер-министра подтвердила, что встреча между премьер-министром Кэмероном и канцлером казначейства Осборном имела место.

32

Интервью Джеймса Гудбая 1 июля 2009 года.

33

George P. Shultz, Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State (New York: Charles Scribner’s Sons, 1993), p. 780.

34

Высказывания Джорджа Шульца на вечере по случаю своего 90-летия, Сан-Франциско, 13 декабря 2009 года.

35

Высказывание Генри Киссинджера в Американской академии в Берлине 3 февраля 2010 года.

36

Интервью Гудбая 1 июля 2009 года.

37

Высказывания Джорджа Шульца на встрече на высшем уровне по вопросу о «Глобальном ноле», Париж, 2 февраля 2010 года.

38

Интервью Гарольда Брауна 8 июля 2009 года.

39

Интервью Джорджа Шульца 1 июля 2009 года.

40

Интервью Уильяма Дж. Перри 22 февраля 2010 года.

41

Интервью Гудбая 1 июля 2009 года.

42

Интервью Генри Киссинджера, взятое авторами фильма «Ядерное оружие: переломный момент» 14 мая 2010 года, фонд Инициативы уменьшения ядерной угрозы.

43

Интервью Брауна 8 июля 2009 года.

44

Интервью Перри 22 февраля 2011 года.

45

Интервью Джорджа Шульца 27 августа 2010 года.

46

Заявление Нанна автору 20 декабря 2010 года.

47

Интервью Киссинджера 27 января 2009 года.

48

Интервью Гудбая 1 июля 2009 года.

49

Интервью Сидни Дрелла 14 февраля 2011 года.

50

Центр позже был переименован в Центр международной безопасности и сотрудничества. Дрелл вышел из центра в 1989 году после отказа университета дать ему полномочия по назначению преподавателей.

51

Высказывания Генри Киссинджера на обеде по случаю организованной Гуверовским институтом конференции на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее», Стэнфордский университет, 11 ноября 2010 года.

52

Phil Gailey, «Sam Nunn’s Rising Star». New York Times Magazine, Jan. 4, 1987.

53

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

54

Стивен Кольбер и Сэм Нанн в передаче «Отчет Кольбера» на американском кабельном телеканале «Комеди Централ» 9 июня 2010 года.

55

Роджерс была партнершей Фреда Астера в нескольких фильмах. – Прим. перев.

56

Richard M. Nixon and Henry A. Kissinger, «An Arms Agreement – On Two Conditions», Washington Post, Apr. 26, 1987.

57

Anatoly Dobrynin, In Confidence: Moscow’s Ambassador to America’s Six Cold War Presidents 1962–1986 (New York: Times Books, 1995), p. 548.

58

Henry Kissinger, Years of Upheaval (Boston: Little, Brown, 1982), p. 81.

59

Интервью Шульца 1 июля 2009 года.

60

Высказывания Шульца во время обеда по случаю организованной Гуверовским институтом конференции на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее», Стэнфордский университет, 11 ноября 2010 года.

61

Высказывания Генри Киссинджера во время обеда по случаю организованной Гуверовским институтом конференции на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее», Стэнфордский университет, 11 ноября 2010 года.

62

Michael R. Gordon, «Reagan is Warned by Senator Nunn Over ABM Treaty», New York Times, Feb. 7, 1987.

63

Интервью Шульца 27 августа 2010 года.

64

Интервью Нанна 1 сентября 2010 года.

65

Elisabeth Bumiller, «Gentle George & The Quiet Roar», Washington Post, Dec. 14, 1982.

66

Комментарий Джорджа Шульца автору 11 декабря 2010 года.

67

Билл Клинтон назначил Уильяма Дж. Перри министром обороны вместо Леса Эспина после того, как его первый выбор, которым был бывший директор Агентства национальной безопасности и заместитель директора ЦРУ адмирал Бобби Рэй Инман, снял свою кандидатуру.

68

Интервью Уильяма Дж. Перри 22 февраля 2011 года.

69

Электронное письмо от Сэма Нанна от 24 октября 2008 года. Автор получил копию.

70

Комментарий Дрелла автору, апрель 2008 года.

71

Высказывания Сэма Нанна «Гонка между сотрудничеством и катастрофой» в Национальном пресс-клубе 9 марта 2005 года.

72

Отчет о проекте бомбы для Хиросимы был взят в 2009 году из Истории Манхэттенского проекта Министерства энергетики США, http://www.cfo.doe.gov/me70/manhattan/hiroshima.htm. Эта страница больше недоступна на веб-странице Минэнерго.

73

Высказывания Барака Обамы на Градчанской площади в Праге 5 апреля 2009 года, Стенографический отчет Белого дома.

74

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года.

75

Ashton B. Carter, Michael M. May, and William J. Perry, «The Day After: Action Following a Nuclear Blast in a U. S. City», Washington Quarterly, Autumn 2007, pp. 5–6.

76

Интервью Перри 14 августа 2008 года.

77

Интервью Перри 14 августа 2008 года.

78

William J. Broad, «New Advice on the Unthinkable: How to Survive a Nuclear Bomb», New York Times, Dec. 16, 2010.

79

Matthew Bunn, Securing the Bomb 2010: Securing All Nuclear Materials in Four Years, Project on Managing the Atom, Belfer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, Harvard University; commissioned by the Nuclear Threat Initiative, Apr. 2010, p.v.

80

Michael Krepon, «When Terrorists were West Germans», Arms Control Wonk, Feb. 11, 2010, http://krepon.armscontrolwonk.com/archive/2623/when-terrorists-were-west-germans.

81

Sara A. Daly, John V. Parachini, and William Rosenau, «Aum Shinrikyo, Al Qaeda, and the Kinshasa Reactor: Implications of Three Case Studies for Combating Nuclear Terrorism», RAND Corporation, Santa Monica, CA, 2005, http://www.rand.org/pubs/documented_briefings/DB458.

82

David Albright, «Al Qaeda’s Nuclear Program: Through the Window of Seized Documents», Special Forum 47, Nautilus Institute, Berkeley, CA, Nov. 6, 2002; Bunn, Securing the Bomb 2010, p. 13.

83

Rolf Mowatt-Larssen, «Al-Qaeda Weapons of Mass Destruction Threat: Hype or Reality?» Belfer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, Harvard University, Jan. 2010, pp. 5–6.

84

Интервью, взятое автором у американских представителей спецслужб в Вашингтоне, округ Колумбия, 11 ноября 2008 года.

85

Интервью Роберта Гейтса 7 августа 2009 года. Гейтс покинул свой пост в июле 2011 года, его сменил Леон Панетта.

86

Douglas Frantz and Catherine Collins, The Man from Pakistan: The True Story of the World’s Most Dangerous Nuclear Smuggler (New York: Twelve, 2007), pp. xv—xvi.

87

Интервью Роберта Гейтса 7 августа 2009 года.

88

Интервью Перри 22 февраля 2011 года.

89

Брифинг в ЦРУ по сути вопроса; имена официальных представителей в принципе не упоминаются, 24 апреля 2008 года.

90

Сравнительно чистая форма плутония, Pu-239, предпочтительно используемая для производства ядерного оружия, получается в ядерных реакторах в то время, как высокообогащенный уран, который снабжает топливом реакторы, распадается во время работы реактора.

91

Интервью, взятое автором у правительственных специалистов по анализу разведданных 20 ноября 2008 года.

92

Полный отчет об этой схеме может быть найден в: Lawrence Scott Sheet’s April 2008 story for The Atlantic, «A Smuggler’s Story», and in a 2008 report by Michael Bronner, «100 Grams (and Counting…): Notes from the Nuclear Underworld», published by the Managing the Atom Project, Harvard University.

93

Интервью с Арчилом Павленишвили 17 ноября 2010 года.

94

Интервью, взятое автором у правительственных специалистов по анализу разведданных 20 ноября 2008 года.

95

«Ежегодный отчет конгрессу о безопасности и надежности российской атомной промышленности и военных ядерных объектов». ЦРУ, декабрь 2004 года, с. 5.

96

Porter J. Goss, «Global Intelligence Challenges 2005: Meeting Long-Term Challenges with a Long-Term Strategy», Testimony Before the Senate Select Committee on Intelligence, Feb. 16, 2005.

97

Интервью с Павленишвили 17 ноября 2010 года.

98

Письмо от Альберта Эйнштейна Франклину Д. Рузвельту от 2 августа 1939 года, Сетевой архив Библиотеки президента Франклина Д. Рузвельта, ящик 5, папка Александра Сакса.

99

Интервью с Паскалем Фиасом 15 ноября 2010 года.

100

Заявление Роберта Гейтса из Пентагона 5 июня 2008 года, веб-страница Министерства обороны США.

101

Интервью Гейтса 7 августа 2009 года.

102

Отчет о деятельности Национальной администрации по ядерной безопасности (НАЯБ) в Польше был сделан после поездки автора в эту страну в сентябре 2010 года с рядом официальных представителей НАЯБ.

103

Феноменальная взрывная сила оружия на основе расщепляющихся материалов происходит из распада атомов в процессе расщепления. Совсем немного специально выделенных изотопов таких определенных тяжелых элементов, как природный уран-235 (U-235) или искусственный плутоний-239 (Pu-239), способны давать подобный результат. В каждом случае, когда сердцевина атома, или его ядро, расщепляется, элементарные частицы, известные как нейтроны, выскакивают из ядра. Они, в свою очередь, ударяют и раскалывают другие ядра в последовательной цепной реакции. Каждый раз при распаде атома небольшое количество его массы превращается в энергию. По мере быстрого моментального ускорения цепной реакции происходит огромнейший выброс энергии. Движение было зафиксировано в формуле Эйнштейна E=mc^2. Она гласит, что небольшой кусочек материи, умноженный на скорость света в квадрате, равняется огромному количеству энергии. Высокообогащенный уран, очищенная форма природного урана, оказывается расщепляющимся веществом, идеально подходящим для поддержания цепной ядерной реакции деления. Он производится путем обогащения изотопа U-235 в природном уране, самом тяжелом элементе природы. Уран в его природной форме не опасен и не пригоден для использования в производстве ядерного оружия. Путем процесса, известного как обогащение, U-235 может быть превращен в уран. При более высоком уровне обогащения он становится веществом, из которого можно изготовить оружие. Водородная бомба, которую никто не может себе представить произведенной террористической группой, по сути, является результатом двух стадий изготовления ядерного оружия, производящихся последовательно одним приемом. Детонация во время первой стадии, названная первичной, вызывает ядерные силы, которые активируют вторую стадию, известную как вторичная. От происходящего на второй стадии деления выделяется много энергии, обратный процесс деления ядра. В оружии, в основе которого положен процесс расщепления, легкие ядра, такие, как изотопы водорода, соединяются и создают более тяжелый атом в процессе, который также высвобождает какое-то количество энергии, поскольку этот более тяжелый атом имеет несколько меньшую массу, чем изначальные изотопы водорода.

104

Matthew Bunn, Securing the Bomb: Securing All Nuclear Materials in Four Years, Project on Managing the Atom, Belfer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, Harvard University, commissioned by the Nuclear Threat Initiative, Nov. 2008, p. 6. Original source: U. S. Congress, Office of Technology Assessment, Nuclear Proliferation and Safeguards (Washington, DC: OTA, 1977).

105

Практически все исследовательские реакторы находятся под управлением государства или университетов. 20 или около того американских университетов имеют исследовательские реакторы, и до недавнего времени многие из этих устройств плохо охранялись. С помощью Министерства энергетики США 17 американских университетских реакторов, которые работали на высокообогащенном уране, были переоборудованы для работы на низкообогащенном уране. Реакторы в Массачусетском технологическом институте и в Университете Миссури стоят в очереди на переоборудование.

106

Еще один польский реактор «Ева» был выведен из строя в 1995 году.

107

Большая часть работы касалась огромных военных запасов, а не сравнительно небольших количеств материала, пригодного для изготовления ядерного оружия, найденного в таких исследовательских реакторах, как в Польше. Когда Советский Союз развалился, тонны пригодного для изготовления ядерного оружия расщепляющегося материала оказались доступными для вероятного воровства или переадресации. Ядерная безопасность была в неудовлетворительном состоянии в России, которая унаследовала большую часть советского арсенала. Около 3200 единиц ядерного оружия и большое количество урана, из которого можно произвести бомбы, охранялись ненадлежащим образом в новых независимых государствах – Украине, Беларуси и Казахстане. Подталкиваемый Сэмом Нанном, а позднее Биллом Перри, среди прочих, Вашингтон предоставил финансовую помощь и техническое содействие для того, чтобы помочь четырем странам повысить безопасность, демонтировать вооружения и поддерживать трудоустройство ученых-ядерщиков. По одной очень примечательной программе высокообогащенный уран из боеголовок советской эпохи продается Соединенным Штатам, где он превращается в топливо для атомных станций. Примерно 10 процентов электроэнергии Америки сегодня производится на уране, прежде находившемся в советских боеголовках, нацеленных на Соединенные Штаты.

108

«Nuclear Proliferation; Comprehensive U. S. Planning and Better Foreign Cooperation Needed to Secure Vulnerable Nuclear Materials Worldwide», report of the Government Accountability Office, Dec. 15, 2010. 104.

109

Данные предоставлены Национальной администрацией по ядерной безопасности США.

110

Интервью Эндрю Бьенявского Джофу Бламфилу из Национального общественного радио 24 сентября 2010 года.

111

Вымышленный персонаж телесериала в жанре «космическая опера». – Прим. перев.

112

Jane Perlez, David E. Sanger, and Eric Schmitt, «Wary Dance With Pakistan in Nuclear World», New York Times, Dec. 1, 2010.

113

Описание полигона «Тринити» («Троица») сделано автором на основе собственных наблюдений во время поездки 4 апреля 2009 года.

114

«День после Троицы», документальный фильм режиссера Джона Элса (Санта-Моника, Калифорния, студия «Пирамида филмс», 1980 год).

115

Richard Rhodes, The Making of the Atomic Bomb (New York: Simon & Schuster, 1986), p. 672. Original source: I. I. Rabi, Science: The Center of Culture (New York: World, 1970), p. 138.

116

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2002 года.

117

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

118

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

119

Интервью Сидни Дрелла 7 августа 2008 года.

120

Интервью Генри Киссинджера 27 января 2009 года.

121

Высказывания Уинстона Черчилля при получении им почетной степени, Вестминстерский колледж, Фултон, штат Миссури.

122

Позднее в тот же день в Белом доме сказали: «Президент хочет дать со всей определенностью понять, чтобы не было недопонимания в отношении его ответов на вопросы на сегодняшней пресс-конференции относительно применения атомной бомбы. Естественно, имело место рассмотрение этой темы с начала возникновения боевых действий в Корее, точно так же, как имело место рассмотрение применения всех видов оружия военного назначения во всех случаях ведения нашими войсками боевых действий. Рассмотрение вопроса о применении любого оружия всегда связано с самим фактом обладания таким оружием. Тем не менее следует подчеркнуть, что по закону только президент может отдать приказ об использовании атомной бомбы, а такого приказа отдано не было. Если и когда такой приказ будет отдан, военное командование в действующей армии будет уполномочено заниматься оперативной доставкой указанного оружия. Короче, ответы на вопросы на сегодняшней пресс-конференции не свидетельствуют о каком-то изменении этого положения». Пресс-конференция Гарри Трумэна. Здание Исполнительного управления президента, 30 ноября 1950 года. Американский проект (президентский архив) Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

123

Фактические данные, предоставленные автору министерством энергетики «Растущая транспарентность складов ядерного оружия США», 3 мая 2010 года.

124

James E. Goodby, At the Borderline of Armageddon: How American Presidents Managed the Atom Bomb (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006), p. 80. Original source: Robert S. McNamara, The Essence of Security (New York: Harper & Row, 1968), p. 166.

125

Государственный секретарь Джон Фостер Даллес сформулировал эту доктрину в своей речи в 1954 году.

126

Fred Kaplan, The Wizards of Armageddon (Stanford, CA: Stanford University Press, 1983), p. 223.

127

Kaplan, The Wizards of Armageddon, p. 223.

128

Для полного представления см.: David E. Hoffman, The Dead Hand: The Untold Story of the Cold War Arms Race and Its Dangerous Legacy (New York: Doubleday, 2009).

129

Albert D. Wheelon, «Corona: The First Reconnaissance Satellites», Physics Today, Feb. 1997, p. 24.

130

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года. Во время одного из значительных столкновений во время войны артобстрел и торпеды с британских кораблей повредили немецкое судно, которое успешно атаковало торговый корабль в Южной Атлантике в начале 1939 года. После приказа линкору «Адмирал граф Шпее» отправиться в более безопасные воды в порту Монтевидео и ошибочного решения, что судно столкнулось с громадной британской флотилией, капитан судна Ганс Лангсдорф поспешно увел «Граф Шпее» в устье реки Ла-Плата. Гитлер был вне себя от гнева от такого решения, и через несколько дней капитан Лангсдорф покончил с собой. Министерство военно-морского флота США, Военно-морской исторический центр, Битва у реки Плата, декабрь 1939 года.

131

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

132

Интервью Эдварда Перри 21 мая 2009 года.

133

Интервью Эда Перри 21 мая 2009 года.

134

Неопубликованные мемуары Эдварда Перри, с. 7.

135

Интервью Ли Перри 4 марта 2009 года.

136

Интервью Эда Перри 21 мая 2009 года.

137

Интервью Ли Перри 4 марта 2009 года.

138

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

139

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

140

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

141

Интервью Сидни Дрелла, 12 августа 2009 года. Другие биографические комментарии Дрелла в этой главе сделаны в этом же интервью.

142

По словам Дрелла, он видел Эйнштейна гуляющим по территории Принстонского университета, но никогда не встречался с ним.

143

Сидни Дэнкофф умер от рака в 1950 году, через год после получения Дреллом степени кандидата экономических наук.

144

Замечание Гарриет Дрелл автору. 2009 год.

145

Интервью Перси Дрелл 3 октября 2008 года.

146

Джулиан Швингер разделил Нобелевскую премию по физике за 1965 год с Ричардом Фейнманом.

147

ЦРУ провело 24 полета «У-2» над советской территорией с 4 июля 1956 года до 1 мая 1960 года, когда один из самолетов и его пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс были сбиты усовершенствованной советской зенитной ракетой.

148

Интервью Пола Камински 28 января 2008 года.

149

Связь Стэнфорда с оборонными исследованиями и собственные секретные исследовательские проекты университета стали основными темами для участников антивоенных протестов на территории университетского городка во время вьетнамской войны.

150

Интервью Лью Франклина 10 ноября 2008 года.

151

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

152

Интервью Альберта Уилона 19 марта 2009 года.

153

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

154

Интервью Альберта Уилона 19 марта 2009 года.

155

Высказывания Уильяма Перри в Стэнфордском университете 18 января 1999 года.

156

Высказывания Уильяма Перри на конференции на тему «Преодоление ядерных опасностей», Рим, 16 апреля 2009 года.

157

Предисловие Джеймса Бьёркена к опубликованным высказываниям Сидни Дрелла в: Beam Line 28, no. 2 (Summer 1998): 2–3. «Бим лайн» («Канал синхронного излучения») – внутреннее периодическое издание Национальной лаборатории ускорителя Стэнфордского центра линейного ускорителя (СЦЛУ).

158

Интервью Сидни Дрелла 12 августа 2009 года.

159

Wolfgang K. H. Panofsky, Panofsky on Physics, Politics and Peace: Pief Remembers (New York: Springer, 2007), pp. 60–63.

160

Для более детальной истории «Ясонов» см.: Ann Finkbeiner, The Jasons: The Secret History of Science’s Postwar Elite (New York: Viking Penguin, 2006).

161

Интервью Сидни Дрелла 9 сентября 2009 года.

162

Интервью Уильяма Перри 22 февраля 2011 года.

163

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года.

164

Sidney Drell, Nuclear Weapons, Scientists and the Post—Cold War Challenge (Hackensack, NJ: World Scientific, 2007), p. 41.

165

Sidney Drell, «Reminiscences of Work on National Reconnaissance», in Nuclear Weapons, Scientists and the Post—Cold War Challenge (Hackensack, NJ: World Scientific, 2007), pp. 39–44.

166

Интервью Альберта Уилона 19 марта 2009 года.

167

Drell, Nuclear Weapons, Scientists and the Post—Cold War Challenge, pp. 39–44.

168

Альварес был удостоен Нобелевской премии по физике в 1968 году за труды в области физики элементарных частиц.

169

Интервью Уилона 19 марта 2009 года.

170

Высказывания Сидни Дрелла на церемонии вручения премии Рамфорда, Американская академия наук и искусств, Бостон, 12 октября 2008 года.

171

Высказывания Сидни Дрелла при выходе в отставку. Опубликованы в Beam Line 28, no. 2 (Summer 1998): 8–9.

172

Father Bryan J. Hehir, «Ethical Considerations of Living in the Nuclear Age», Conference on Building a Safer 21st Century, Stanford University, Dec. 6, 1987.

173

Интервью Сидни Дрелла 26 апреля 2011 года.

174

Интервью Сидни Дрелла 7 августа 2008 года. Пастырское послание гласит: «Сдерживание – это недостаточная стратегия как долгосрочная основа мира; это переходная стратегия, оправдываемая только в соотношении с твердой решимостью добиться контроля над вооружениями и разоружения». «Вызов миру. Обетования Божьи и наш ответ», Пастырское послание о войне и мире Национальной конференции католических епископов США, 3 мая 1983 года.

175

Интервью Сидни Дрелла 7 августа 2008 года.

176

Интервью Сидни Дрелла 20 мая 2011 года.

177

Интервью Гилберта Деккера 19 декабря 2008 года.

178

Интервью Уильяма Перри 10 ноября 2008 года.

179

Секретность проекта спутников была нарушена двумя сотрудниками Крыла тактической разведки, продавшими техническую информацию о проекте Советам. Рассказ об этом дискредитирующем эпизоде изложен Робертом Линдси в: The Falcon and the Snowman (New York: Simon & Schuster, 1979).

180

Frank Eliot, «Moon Bounce Elint», Studies in Intelligence (Spring 1967): 59–65.

181

Интервью Деккера 19 декабря 2008 года.

182

Высказывания Уильяма Перри на Симпозиуме руководителей, Стэнфордский университет, 7 апреля 2009 года.

183

Подробности о ранних годах Киссинджера из: Walter Isaacson, Kissinger (New York: Simon & Schuster, 1992) and Robert Dallek, Nixon and Kissinger (New York: HarperCollins, 2007).

184

Isaacson, Kissinger, p. 26. Original source: Bernard Law Collier, «The Road to Peking», New York Times Magazine, Nov. 14, 1971.

185

Isaacson, Kissinger, p. 29. Первоисточник: интервью с Исааксоном 14 мая 1988 года.

186

Isaacson, Kissinger, pp. 47–55.

187

Isaacson, Kissinger, pp. 74–75.

188

Интервью Генри Киссинджера 27 января 2009 года.

189

Isaacson, Kissinger, p. 82. Сам Киссинджер дал несколько отличный отчет о своей встрече с Артуром Шлезингером-младшим. Выступая на обеде в Стэнфорде 11 ноября 2010 года, он сказал: «Я писал о дипломатии XIX столетия, когда гулял под дождем на территории Гарварда, а он только что получил письмо от Тома Финлеттера, который был министром ВВС, выступавшим за доктрину массированного возмездия. Он дал мне это письмо и спросил: что ты думаешь по этому поводу? Поэтому я написал ему памятную записку о том, что я думаю по этому поводу. До того я много не задумывался над этим, но он вынудил меня поразмышлять над этим вопросом. Он потом отправил это письмо в «Форин афферз». Это была первая статья, которую я напечатал».

190

Henry Kissinger, Nuclear Weapons and Foreign Policy (New York: Norton, 1969), p. 14.

191

Isaacson, Kissinger, pp. 88–89. Первоисточник: Russell Baker, «U. S. Reconsidering «Small-War» Theory», New York Times, Aug. 11, 1957.

192

Высказывания Генри Киссинджера во время обеда по случаю конференции в Гуверовском институте на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее». Стэнфордский университет. 11 ноября 2010 года.

193

Интервью Джорджа Шульца 2 ноября 2009 года.

194

Подробности ранних детских лет Джорджа Шульца в интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года и в: George Shultz, Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State (New York: Charles Scribner’s Sons, 1993).

195

Американский раб, негр, боролся за признание его свободным человеком в связи с проживанием в штате Иллинойс, в котором рабство было отменено. Дред Скотт начал процесс в 1846 году, был освобожден при содействии одного из сменявших друг друга хозяев только в 1858 году. – Прим. перев.

196

Джордж Шульц не уверен в точности даты свадьбы своих родителей, у него нет официального документа о дате свадьбы.

197

«Тигры» – названия ряда спортивных команд Принстонского университета. – Прим. перев.

198

Elisabeth Bumiller, «Gentle George & The Quiet Roar», Washington Post, Dec. 14, 1982.

199

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года.

200

Позже Шульц учредил стипендии, обеспечивающие финансирование стажировок студентов последнего курса и аспирантов Принстонского университета и для выпускников Массачусетского технологического института и Стэнфордского университета.

201

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года.

202

George Shultz, Turmoil and Triumph, p. 26.

203

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года.

204

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года.

205

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года.

206

«Secretary of State’s Wife a Frequent Traveling Companion», Associated Press, Aug. 8, 1988.

207

Высказывания Джорджа Шульца на конференции в Гуверовском институте на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее». Стэнфордский университет. 11 ноября 2010 года.

208

Shultz, Turmoil and Triumph, 27–28.

209

Johan Van Overtveldt, The Chicago School: How the University of Chicago Assembled the Thinkers Who Revolutionized Economics and Business (Chicago: Agate, 2007), p. 324.

210

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 28.

211

«Мисс Элизабет Кэннон выходит замуж за мистера Сэма А. Нанна», Архив Сэма Нанна, Университет Эмори, ряд 2, ящик 1, неизвестная газета.

212

Warren Brown, «Senator Sam Nunn», Sky Magazine, Nov. 1983. Сэму Нанну-старшему было фактически 50 лет, когда Нанн родился.

213

«Некролог Самуэлю Августу Нанну». 16 августа 1965 года, Архив Сэма Нанна, Университет Эмори, ряд 3, ящик 3.

214

Charlie Roberts, «Senator Nunn, the Athlete», Atlanta Constitution, Nov. 10, 1972.

215

Roberts, «Senator Nunn, the Athlete».

216

Skip Korson, «Georgia’s Sam Nunn». Macon Magazine, Summer 1988.

217

Korson, «Georgia’s Sam Nunn».

218

Brown, «Senator Sam Nunn».

219

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

220

Из письма Сэма Нанна своим родителям, без даты. Архив Сэма Нанна, Университет Эмори, ряд 2, ящик 5.

221

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

222

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

223

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

224

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

225

Atlanta Journal-Constitution, June 11, 1978, Архив Сэма Нанна, Университет Эмори, ряд 2, ящик 4, анонимная статья.

226

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

227

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года. Thomas A. Johnson, «300 Start a 5-Day Protest March in Georgia, Despite Plea by Maddox», New York Times, May 20, 1970.

228

Письмо Ричарда Б. Рэя Ирвину Гудрою 13 января 1971 года, Архив Сэма Нанна, Университет Эмори, ряд 4, ящик 3.

229

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

230

James F. Cook, Carl Vinson: Patriarch of the Armed Forces (Macon, GA: Mercer University Press, 2004), p. 350.

231

Korson, «Georgia’s Sam Nunn».

232

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

233

«Senate Foes Square Off», United Press International, Архив Сэма Нанна, Университет Эмори, ряд 2, ящик 2, не вручено.

234

Джо Байден-младший от штата Делавэр был самым молодым кандидатом в возрасте 30 лет. Он и Нанн оба попали в Сенат в 1973 году.

235

Warner-Robins Journal, July 12, 1972.

236

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

237

Джордж Макговерн получил 25 процентов голосов в штате Джорджия.

238

George Shultz, Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State (New York: Charles Scribner’s Sons, 1993), pp. 8–9.

239

Национальная программа США по профессиональному обучению «трудных» и бедных молодых людей в возрасте 16–24 лет проводилась по линии Министерства труда США с 1964 года. – Прим. перев.

240

Walter Isaacson, David Beckwith, and Dick Thompson, «Shultz: Thinker and Doer», Time, July 5, 1982.

241

Ричард Никсон, Джон Дин и Боб Холдеман. Место положения: Овальный кабинет. «Вы не можете игнорировать Налоговое управление», 15 сентября 1972 года, 5:24–6:17, Овальный кабинет. Пленки записей Белого дома. Программа президентских звукозаписей, Центр общественных связей Миллера, Университет Виргинии, http://whitehousetapes.net.

242

Президент, Холдеман и Эрлихман, 9–44–10:40, Овальный кабинет 3 августа 1972 года: Президент и Эрлихман, 17–17:30, Здание Исполнительного управления. Stanley I. Kutler, ed. Abuse of Power: The New Nixon Tapes (New York: The Free Press, 1997), p. 112–119.

243

Высказывания Джорджа Шульца на конференции в Гуверовском институте на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее». Стэнфордский университет. 11 ноября 2010 года.

244

Высказывания Джорджа Шульца на конференции в Гуверовском институте на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее». Стэнфордский университет. 11 ноября 2010 года.

245

Джордж Шульц с Тимоти Дж. Нафтали 10 мая 2007 года, Стэнфорд, Калифорния. Президентская библиотека и музей Ричарда Никсона, Проект устной истории Ричарда Никсона, Йорба-Линда, штат Калифорния.

246

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года.

247

William Burr, «The Nixon Administration, the «Horror Strategy», and the Search for Limited Nuclear Options, 1969–1972», Journal of Cold War Studies 7, no. 3 (Summer 2005): 41.

248

Фактические данные, предоставленные автору Министерством энергетики США, «Повышение транспарентности запасов ядерного оружия США», 3 мая 2010 года.

249

Личный состав Совета национальной безопасности США, «Вопросы стратегии», циркуляр от 1 февраля 1969 года, Электронный информационный бюллетень Архива национальной безопасности № 173, док. 2. Первоисточник: Национальные архивы, Проект «Президентские материалы Никсона», досье канцелярии Генри А. Киссинджера, ящик 3, папка: Вопросы стратегии.

250

Burr, «The Nixon Administration, the «Horror Strategy», and the Search for Limited Nuclear Options, 1969–1972», p. 34. Для цитирования первоисточника см.: «Заседание СНБ – 19 февраля 1969 года» в Национальных архивах, Проект «Президентские материалы Никсона», собственные досье Совета национальной безопасности, H-109, Оригиналы протоколов Совета национальной безопасности за 1969 год, с. 1.

251

Burr, «The Nixon Administration, the «Horror Strategy», and the Search for Limited Nuclear Options, 1969–1972», p. 48.

252

Burr, «The Nixon Administration, the «Horror Strategy», and the Search for Limited Nuclear Options, 1969–1972», p. 49. Для цитирования первоисточника см.: «Заметки о заседании СНБ 14 февраля 1969 года» в Национальных архивах, Проект «Президентские материалы Никсона».

253

Интервью Киссинджера 27 января 2009 года.

254

Интервью Киссинджера 27 января 2009 года.

255

Сеймур М. Херш разоблачил план «Утиный клюв» в своей книге The Price of Power (New York: Summit Books, 1983). Уильям Бёрр, старший аналитик в Архиве национальной безопасности, и Джеффри Кимболл, профессор истории Университета Майами, дали полный отчет, основанный на рассекреченных записях администрации Никсона, в: William Burr and Jeffrey Kimball, «Nixon’s Secret Nuclear Alert: Vietnam War Diplomacy and the Joint Chiefs of Staff Readiness Test, October 1969», Cold War History 3, no. 2 (Jan. 2003): 113–156.

256

Scott D. Sagan and Jeremi Suri, «The Madman Nuclear Alert», International Security 27, no. 4 (Spring 2003): 159.

257

«Nixon White House Considered Nuclear Options Against North Vietnam, Declassified Documents Reveal», edited by William Burr and Jeffrey Kimball, National Security Archive Electronic Briefing Book No. 195, July 31, 2006. Original source: Jeffrey Kimball, Nixon’s Vietnam War, 163.

258

Memorandum from Tony Lake and Roger Morris, NSC Staff, to Captain [Rembrandt] Robinson, Subject: Draft Memorandum to the President on Contingency Study, 29 September 1969, NSA Electronic Briefing Book No. 195, Doc. 1. Original source: folder 4: VIETNAM: (General Files), Sep 69 – Nov 69, Box 74, National Security Council Files: Subject Files, Nixon Presidential Materials Project, National Archives.

259

«Memorandum for the President from Henry A. Kissinger, Subject: Contingency Military Operations Against North Vietnam, 2 October 1969, Attachment: «Important Questions», NSA Electronic Briefing Book No. 195, Document 2I. Original source: Top Secret/Sensitive Vietnam Contingency Planning, HA K, Oct. 2, 1969 [2 of 2], Box 89, NS C Files: Subject Files, Nixon Presidential Materials, National Archives.

260

Sagan and Suri, «The Madman Nuclear Alert», p. 162. Цитирование Никсона по первоисточнику может быть найдено в: Richard Nixon, The Real War (New York: Warner Books, 1980), pp. 254–56. Последующая информация в отношении «стратегии сумасшедшего», проводимой Никсоном, и ее осуществления в 1969 году получена из статьи С. Сагана и Дж. Сури, которая основана преимущественно на рассекреченных документах, приобретенных Архивом национальной политики.

261

Diary Entry, Friday, October 17, H. R. Haldeman Diary, NSA Electronic Briefing Book No. 81, Doc. 8. Original Source: Nixon Presidential Materials Project, Special Files, Hand-written Journals and Diaries of Harry Robbins Haldeman.

262

Henry Kissinger, Years of Upheaval (Boston: Little, Brown, 1982), p. 580.

263

Robert Dallek, Nixon and Kissinger (New York: Harper Collins, 2007), p. 530. Original source: National Archives. Richard Nixon Presidential Library and Museum. Henry A. Kissinger Telephone Conversation Transcripts (Telcons). Chronological File. Box 23. Oct. 24, 1973.

264

Dallek, Nixon and Kissinger, p. 531. For a copy of the message, see the National Security Archive’s «The October War and U. S. Policy», «Nixon to Brezhnev, 25 October 1973, delivered to Soviet Embassy, 5:40 a.m»., Doc. 73.

265

Henry Kissinger, Years of Upheaval (Boston: Little, Brown, 1982), pp. 594–595.

266

Dallek, Nixon and Kissinger, p. 530. Для ознакомления с записями бесед 24 октября 1973 года между Киссинджером и Хейгом см. Архив оцифрованных материалов по национальной безопасности «The Kissinger Telephone Conversations: A Record of U. S. Diplomacy, 1969–1977», Documents KA11413 and KA11416.

267

Интервью Генри Киссинджера 27 января 2009 года.

268

Высказывания Генри Киссинджера на конференции в Гуверовском институте на тему «Сдерживание. Прошлое и будущее», Стэнфордский университет, 11 ноября 2010 года.

269

Интервью Брента Скоукрофта 3 марта 2010 года.

270

Интервью Генри Киссинджера 27 января 2009 года.

271

Интервью Генри Киссинджера 27 января 2009 года.

272

Интервью Генри Киссинджера 27 января 2009 года.

273

James E. Goodby, At the Borderline of Armageddon: How American Presidents Managed the Atom Bomb (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2006), p. 93.

274

Памятная записка Ричарда Гарвина от 2 декабря 1969 года, из личного досье Сидни Дрелла.

275

Письмо Сидни Дрелла Дональду Хорнигу от 30 декабря 1967 года, из личных досье Сидни Дрелла.

276

Интервью Джеймса Бьёркена 21 сентября 2009 года.

277

Ann Finkbeiner, The Jasons: The Secret History of Science’s Postwar Elite (New York: Viking, 2006), pp. 90–117.

278

Общепринятое название сборника «Американо-вьетнамские отношения, 1945–1967: Исследование», предназначенного для внутриведомственного использования. – Прим. перев.

279

Finkbeiner, The Jasons, pp. 90–117.

280

Finkbeiner, The Jasons, p. 93.

281

Gloria B. Lubkin, «Protestors Harass Jason Physicists», Physics Today 25, no. 10 (Oct. 1972): 62–63.

282

Charlie Schwartz et al. «Science Against the People: The Story of Jason—The Elite Group of Academic Scientists Who, As Technical Consultants to the Pentagon, Have Developed the Latest Weapon Against Peoples’ Liberation Struggles: «Automated Warfare», Scientists and Engineers for Social and Political Action, Dec. 1972, http://socrates.berkeley.edu/~schwrtz/SftP/Jason.html.

283

Интервью Сидни Дрелла 6 октября 2009 года.

284

C. P. Snow, Science and Government (The Godkin Lectures at Harvard University, 1961) (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961). Science and Government: C. P. Snow, Science and Government (The Godkin Lectures at Harvard University, 1961) (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1961).

285

Интервью Сидни Дрелла 6 октября 2009 года.

286

Интервью Мёрфа Голдберга 8 июня 2009 года.

287

Документы Сидни Дрелла от 5 августа 1971 года, из личного досье Сидни Дрелла.

288

Интервью Ричарда Гарвина 25 ноября 2008 года.

289

Памятная записка Сидни Дрелла, из личного досье Сидни Дрелла.

290

Интервью Ричарда Гарвина 25 ноября 2008 года.

291

Интервью Пола Доти 20 мая 2009 года.

292

Памятная записка Сидни Дрелла «Темы для разговора с д-ром Дэвидом» от 23 сентября 1970 года, из личного досье Сидни Дрелла.

293

Интервью Пола Доти 20 мая 2009 года.

294

Интервью Пола Доти 20 мая 2009 года.

295

Интервью Ричарда Гарвина 25 ноября 2009 года.

296

Интервью Ричарда Гарвина 25 октября 2009 года. Интервью и последующий краткий очерк о Киссинджере, который сделала Фаллачи, включали видеоматериал с секретными документами Белого дома, что вызвало большое огорчение у Киссинджера, когда передачу дали в эфир. Киссинджер описывает это интервью и выражает сожаления по поводу высказываний в своей книге The White House Years (Boston: Little, Brown, 2009), pp. 1409–140.

297

Письмо Джека Руины группе Доти от 28 декабря 1969 года, из личного досье Пола Доти.

298

Walter Isaacson, Kissinger (New York: Simon & Schuster, 1992), p. 322.

299

Интервью Генри Киссинджера 27 января 2009 года.

300

Интервью Сидни Дрелла 6 октября 2009 года.

301

Ученые из Лаборатории Белла Уиллард С. Бойл и Джордж Э. Смит получили Нобелевскую премию по физике за 2009 год за развитие полупроводниковых приборов.

302

Аббревиатура FROG (Film Readout GAMBIT) означает Систему СПСГ, т. е. считывания пленки со спутника «Гамбит» (на смену спутникам «Солнечная корона» пришли спутники «Гамбит-1» с фотокамерой КН-7, «Гамбит-3» КН-8 и «Гексагон» КН-9). – Прим. перев.

303

President’s Foreign Intelligence Advisory Board, Memorandum for President’s File, Subject: President’s Foreign Intelligence Advisory Board Meeting with the President, June 4, 1971, National Security Archive Electronic Briefing Book: Science Technology and the CIA, Doc. 32. Original source: National Archives, Nixon Presidential Materials, President’s Office Files.

304

Интервью Пола Доти 20 мая 2009 года.

305

«Письмо Сахарова Дреллу от 3 февраля 1983 года» в: Kenneth W. Thompson, ed., Sidney Drell on Arms Control (Lanham, MD: University Press of America, 1988), p. 97.

306

Интервью Сидни Дрелла 6 октября 2009 года.

307

Указанная цитата содержится в работе А. Д. Сахарова «О стране и мире», Москва, июнь 1975 года. – Прим. перев.

308

Sidney Drell and Sergei P. Kapitza, eds., Sakharov Remembered: A Tribute by Friends and Colleagues (New York: American Institute of Physics, 1991), p. 118.

309

Высказывания Сидни Дрелла в Стэнфордском университете 21 февраля 1980 года и в Национальной академии наук 13 ноября 1988 года, Архивы Гуверовского института, досье Сидни Дрелла.

310

Описание поездок Сидни Дрелла, 6 августа 1976 года, Архивы Гуверовского института, досье Сидни Дрелла.

311

Описание поездок Сидни Дрелла, 6 августа 1976 года, Архивы Гуверовского института, досье Сидни Дрелла.

312

Высказывания Сидни Дрелла в Рокфеллеровском университете 1–2 мая 1981 года, Архивы Гуверовского института, досье Сидни Дрелла.

313

Andrei Sakharov, «The Danger of Thermo-Nuclear War: An Open Letter to Dr. Sidney Drell», Foreign Affairs 61, no. 5 (Summer 1983).

314

Письмо Сидни Дрелла Андрею Сахарову от 20 сентября 1983 года, Архивы Гуверовского института, досье Сидни Дрелла.

315

Письмо Андрея Сахарова Сидни Дреллу от 8 декабря 1980 года, Архивы Гуверовского института, досье Сидни Дрелла.

316

Письмо Сидни Дрелла Андрею Сахарову от 23 декабря 1986 года, Архивы Гуверовского института, досье Сидни Дрелла.

317

Drell and Kapitza, eds., Sakharov Remembered, p.x.

318

Устная история Сэма Нанна, фонд Инициативы уменьшения ядерной угрозы, т. 1, с. 63.

319

Устная история Сэма Нанна, т. 1, с. 71.

320

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

321

Устная история Сэма Нанна, т. 1, с. 85.

322

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

323

Устная история Сэма Нанна, т. 1, с. 72.

324

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

325

Sam Nunn, «Policy, Troops and the NA TO Alliance», Report of Senator Sam Nunn to the Committee of Armed Services, Apr. 2, 1974, p. 3, Lexis-Nexis Congressional Record.

326

Став в 1974 году председателем подкомитета по личному составу вооруженных сил, он активно проявил себя по многим вопросам военной службы, включая переход от воинской повинности к наемным вооруженным силам, который начался в 1973 году. Когда Джимми Картер представил в Сенат договор с отказом от американского контроля над Панамским каналом с 1999 года, Нанну необходимо было выбрать между планом Картера и преобладающей точкой зрения в штате Джорджия о том, что Вашингтону следует сохранить этот контроль. «Был год выборов, и это, несомненно, было самое изменчивое и взрывоопасное голосование, которое должен был провести, конечно, такое, какое я должен был провести в год выборов», – вспоминал он. При наличии нескольких других демократов, готовых последовать за Нанном, его голос в пользу ратификации был решающим для одобрения договора, который был ратифицирован небольшим перевесом голосов – 68:32 17 марта 1978 года. (Устная история Нанна, т. 1, с. 6.).

327

«Vietnam and Cambodia». Washington Special Actions Group Meeting, Jan. 7, 1975. Digital National Security Archive.

328

Sam Nunn, «Vietnam Aid—The Painful Options», Report of Senator Sam Nunn to the Committee on Armed Services, United States Senate, Feb. 12, 1975, p. 15, Lexis-Nexis Congressional Record.

329

Nunn, «Vietnam Aid—The Painful Options», p. 9.

330

Sam Nunn and Senator Dewey F. Bartlett, «NATO and the New Soviet Threat», Report of Senator Sam Nunn and Senator Dewey F. Bartlett to the Committee on Armed Services, United States Senate, Jan. 24, 1977, p. 1.

331

Интервью Ли Перри 4 марта 2009 года.

332

David Fubini, Let Me Explain (Santa Fe: Sunstone Press, 2009), p. 248.

333

Интервью Гарольда Брауна 14 августа 2008 года.

334

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года.

335

«Назначения Уильяма Джеймса Перри и Дэвида Эмерсона Манна», слушания в Комитете по делам в вооруженных сил Сената США 25 марта 1977 года.

336

Интервью Перри 14 августа 2008 года.

337

«Назначения Уильяма Джеймса Перри, Гарольда У. Чейза и Джорджа А. Пиэпплза», слушания в Комитете по делам вооруженных сил Сената США 1 ноября 1977 года.

338

William J. Perry and Ashton B. Carter, Preventive Defense (Washington, DC: Brookings Institution Press, 1999) pp. 179–180.

339

Интервью Брауна 8 июля 2009 года.

340

Интервью Брауна 8 июля 2009 года.

341

Интервью Пола Камински 28 января 2009 года.

342

Самолет «SR-71» никогда не выполнял полеты в советском воздушном пространстве.

343

David C. Aronstein. Have Blue and the F-117: Evolution of the «Stealth» Fighter (Reston, VA: American Institute of Aeronautics and Astronautics, 1997), p. 20.

344

Ben R. Rich and Leo Janos, Skunk Works: A Personal Memoir of My Years of Lockheed (Boston: Little, Brown, 1996), p. 26.

345

Rick Atkinson, «Stealth: From 18-inch Model to $70 Billion Muddle», Washington Post, Oct. 8, 1989.

346

Atkinson, «Stealth».

347

Устная история Нанна, т. 2, с. 194.

348

Система, созданная компанией «Боинг», известна как АВАКС: авиационный комплекс радиообнаружения и управления. У самолета был корпус самолета «Боинг-707» с встроенной радиолокационной системой на носу.

349

Интервью Перри 14 августа 2008 года.

350

Интервью Брауна 8 июля 2009 года.

351

Название было официально изменено в 1981 году и стало звучать как Командование воздушно-космической обороны Североамериканского континента (НОРАД).

352

Интервью Уильяма Перри с авторами документального фильма «Ядерная угроза: последняя капля» 1 сентября 2010 года. Материалы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

353

Перри изначально вспоминал о том, что причиной неполадок является то, что кто-то в НОРАД по ошибке поставил тренировочную запись в компьютерную систему. Такое случалось во время аналогичного сигнала ложной тревоги в 1979 году, но этого не было посреди ночи. См.: Scott Sagan, The Limits of Safety: Organizations, Accidents and Nuclear Weapons (Princeton: Princeton University Press, 1993), p. 228.

354

Robert D. McFadden, «Samuel T. Cohen, Neutron Bomb Inventor, Dies at 89», New York Times, Dec. 1, 2010.

355

Устная история Сэма Нанна, 3 сентября 1996 года, т. 1, с. 138.

356

Don Oberdorfer, «Carter, Kissinger Agree on Global Ills, Divide on Reasons», Washington Post, Apr. 11, 1980. В 1981 году Рейган одобрил выпуск 700 нейтронных боеголовок, и в Соединенных Штатах были складированы три типа боевых зарядов. Последние виды вооружений были сняты с эксплуатации в 1992 году и демонтированы к 2003 году.

357

Распоряжение Министерства обороны о выделении ассигнований на 1979 финансовый год, слушания в Комитете по вооруженным силам Сената США по вопросу об исследованиях и разработках S. 2571, часть 9:5, 10, 11, 13, 14, 20 апреля; 20 мая 1978 года.

358

Robert A. Hoover, The MX Controversy: A Guide to Issues and References (Claremont, CA: Regina Books, 1982), pp. 12–27.

359

Прибрежные подводные лодки гораздо меньше по размеру в сравнении с глубоководными океанскими сестрами и могли бы нести по две ракеты МХ, прикрепленные к корпусу параллельно бортам лодки. Ракеты могли бы вращаться до установки в вертикальное положение после их запуска.

360

Tom Wicker, «Saving Nevada and Utah», New York Times, Jun. 20, 1980.

361

«Headline: Bill Moyers’ Journal: The MX Debate», May 13, 1980, Public Broadcasting Service, Vanderbilt Television Archive.

362

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года. В 1982 году президент Рейган решил разместить сотню ракет МХ в ста находящихся близко друг от друга сверхукрепленных пусковых шахтах в штате Вайоминг.

363

Dana Fradon, New Yorker, June 1, 1981.

364

Высказывания Уильяма Перри в группе 193 теории управления и инженерного дела Стэнфордского университета 27 октября 2009 года.

365

Интервью Перри 14 августа 2008 года.

366

Интервью Джорджа Шульца 3 февраля 2011 года.

367

Интервью Джорджа Шульца 2 сентября 2009 года.

368

Paul Lettow, Ronald Reagan and His Quest to Abolish Nuclear Weapons (New York: Random House, 2006), pp. 3–5.

369

Lettow, Ronald Reagan and His Quest to Abolish Nuclear Weapons (New York: Random House, 2006), pp. 21–23. Этими двумя помощниками были Эд Миз и Каспар Уайнбергер.

370

Ronald Reagan, «Address at the Republican National Convention in Kansas City», Aug. 19, 1976, UCSB American Presidency Project.

371

Ronald Reagan, An American Life (New York: Simon & Schuster, 1990), p. 257.

372

Высказывания Рональда Рейгана на пресс-конференции в Белом доме, в старом здании Исполнительного управления президента, Вашингтон, округ Колумбия, 29 января 1981 года, Проект американского президентства (Архив президентов) Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

373

Обращение президента Рейгана к членам британского парламента 8 июня 1982 года. Проект американского президентства Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

374

Рональд Рейган, высказывания на ежегодном съезде Национальной ассоциации евангелистов, Орландо, штат Флорида, 8 марта 1983 года, Проект американского президентства Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

375

Директивное решение № 75 Совета национальной безопасности от 17 января 1983 года, Библиотека имени Рональда Рейгана, личная канцелярия президента в Белом доме, досье Пола Томпсона, ящик 52, Директивные решения Совета национальной безопасности – Журнал П (ДРСНБ 75–83).

376

Lou Cannon, Ronald Reagan: The Role of a Lifetime (New York: Touchstone/Simon & Schuster, 1991), p. 259.

377

Martin Anderson and Annelise Anderson, Reagan’s Secret War: The Untold Story of His Fight to Save the World from Nuclear Disaster (New York: Crown, 2009), p. 50. Первоисточник: журнал Ричарда Пайпса, цитируется по письму Пайпса Аннелизе Андерсон от 2 ноября 2002 года.

378

Книга Джонатана Шелла «Судьба Земли», серия статей в трех частях в «Нью-Йоркере». Книга получила премию газеты «Лос-Анджелес таймс» и была номинирована на Пулитцеровскую премию.

379

Reagan, An American Life, pp. 550–551.

380

James Mann, The Rebellion of Ronald Reagan (New York: Viking, 2009), p. 14. Original source: Memo to President-elect Ronald Reagan from Richard Nixon, Nov. 17, 1980, Richard Nixon Library.

381

George Shultz, Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State (New York: Charles Scribner’s Sons, 1993), p. 119.

382

Интервью Джорджа Шульца 25 августа 2008 года.

383

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 501.

384

Интервью Джеймса Гудбая 1 июля 2009 года.

385

Lettow, Ronald Reagan and His Quest to Abolish Nuclear Weapons, p. 19.

386

Shultz, Turmoil and Triumph, pp. 261–262.

387

Заседание Постоянной группы Национальной системы связи/Национальной безопасности, протоколы за 1981–1989 годы, 3 декабря 1981 года, Зал заседаний Кабинета министров, Библиотека имени Рональда Рейгана.

388

Интервью Шульца 3 февраля 2011 года.

389

Интервью Шульца 3 февраля 2011 года.

390

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 250.

391

Michael R. Gordon, «Reagan is Warned by Senator Nunn over ABM Treaty», New York Times, Feb. 7, 1987.

392

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 250.

393

Рональд Рейган, «Обращение к нации по вопросам обороны и национальной безопасности», Овальный кабинет, 23 марта 1983 года, Проект американского президентства Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

394

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 263.

395

Sidney D. Drell, In the Shadow of the Bomb: Physics and Arms Control (New York: American Institute of Physics, 1993), p. 217.

396

Sidney Drell, Philip J. Farley, and David Holloway, «Preserving the ABM Treaty: A Critique of the Reagan Strategic Defense Initiative», International Security 9, no. 2 (Autumn 1984): 89.

397

Warren Froelich, «Star Wars’ proposal faulted; Ex-Defense aide sees Soviet buildup, arms treaty peril», San Diego Union-Tribune, Nov. 2, 1984.

398

Charles Corddry, «Star Wars: It’s Headed for Earth», San Diego Union-Tribune, Dec. 2, 1986.

399

Henry Kissinger, «Cutting Defense: The Wrong Idea», Washington Post, Mar. 5, 1985.

400

George Shultz, Turmoil and Triumph, p. 250. Ричард Бёрт сейчас является председателем «Глобального нуля», еще одной организации, выступающей за полное уничтожение ядерного оружия.

401

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 376.

402

Shultz, Turmoil and& Triumph, p. 466.

403

Shultz, Turmoil and& Triumph, p. 505.

404

Заседание Постоянной группы Национальной системы связи/Национальной безопасности, протоколы за 1981–1989 годы, «Стратегическая оборонная инициатива» 30 ноября 1983 года, 11.00–12.04, Зал заседаний Кабинета министров, досье Постоянной группы по Национальной безопасности 0071, ящик 91306, Библиотека имени Рональда Рейгана.

405

Интервью Джорджа Шульца 27 августа 2010 года.

406

James Mann, The Rebellion of Ronald Reagan, p. 43. В интервью 19 мая 2009 года Том Саймонс изложил автору это же самое мнение с небольшими изменениями в высказывании Шульца. Фактически Рейган победил в 49 штатах, а не в 48.

407

George P. Shultz, «Shaping American Foreign Policy: New Realities and New Ways of Thinking», Foreign Affairs 63, no. 4 (Spring 1985): 705–722.

408

Margaret Thatcher, TV interview for BB C, Dec. 17, 1984, retrieved from the Margaret Thatcher Foundation, http://www.margaretthatcher.org/document/105592.

409

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 532.

410

Расхождения заставили Шульца относиться с настороженностью к сообщениям разведки, и он часто высказывается с пренебрежением об американских разведывательных учреждениях. Роберт Гейтс, возглавлявший аналитическое подразделение ЦРУ во времена президентства Рейгана и являвшийся специалистом по Советскому Союзу, отплатил ему тем же в своих мемуарах. Он сказал, что «Шульц не был командным игроком, он должен был бы быть тренером, капитаном или основным нападающим, не иначе. В отличие от Хейга он, однако, всегда помнил, кто является владельцем команды». Robert Gates, From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War (New York: Simon & Schuster, 1996), p. 279.

411

Самая известная книга Сюзанны Мэсси: Land of the Firebird: The Beauty of Old Russia (New York: Simon & Schuster, 1980).

412

«Union of Soviet Socialist Republics—United States: Documents from the Geneva Summit, November 21, 1985», U. S. Department of State Bulletin 86, no. 2106 (Jan. 1986): 7–11.

413

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 602.

414

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 700.

415

Jack F. Matlock, Reagan and Gorbachev: How the Cold War Ended (New York: Random House, 2005), p. 207.

416

«Dear Mr. President», Mikhail Gorbachev letter to Ronald Reagan, Sept. 15, 1986, Reykjavik File, National Security Archive, George Washington University, Washington, DC, NSA Electronic Briefing Book No. 203, edited by Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton, Document 1.

417

«Gorbachev’s Goals and Tactics at Reykjavik», National Security Council (Stephen Sestanovich), Oct. 4, 1986, Reykjavik File, National Security Archive, George Washington University, Washington, DC, NSA Electronic Briefing Book No. 203, edited by Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton, Document 6.

418

Интервью Джорджа Шульца 27 августа 2010 года.

419

Jack F. Matlock, Reagan and Gorbachev: How the Cold War Ended. (New York: Random House, 2005), p. 211. Original source: Anatoly Chernyaev, My Six Years with Gorbachev (University Park: Penn State University Press, 2000), p. 81.

420

Gorbachev’s instructions for the group preparing for Reykjavik, October 4, 1986, Reykjavik File, National Security Archive, George Washington University, Washington, DC, NSA Electronic Briefing Book No. 203, edited by Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton, Document 5.

421

USSR CC CPSU Politburo session on preparations for Reykjavik, Oct. 8, 1986, Reykjavik File, National Security Archive, George Washington University, Washington, DC, NSA Electronic Briefing Book No. 203, edited by Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton, Document 8.

422

Mikhail Gorbachev, Memoirs (New York: Doubleday, 1996), p. 189.

423

NCS/NS PG Meeting: 1981–1989 Minutes, «U. S. – Soviet Relations», 2:00–2:45 p.m., Situation Room, June 12, 1986. Ronald Reagan Library.

424

Memorandum to the President, Secretary of State George Shultz, «Subject: Reykjavik», Oct. 2, 1986, Reykjavik File, National Security Archive, George Washington University, Washington, DC, NSA Electronic Briefing Book No. 203, edited by Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton, Document 4.

425

В Рейкьявике было немного гостиничных мест, а круизный корабль «Георг Отс» также обеспечивал больше безопасности и предоставлял частные помещения для советской делегации.

426

Этот отчет о встрече в верхах основывается на записях, сделанных во время встреч между Рейганом и Горбачевым записывающими с американской и советской сторон. Советская запись переговоров была обнародована Фондом Горбачева в 1993 году и опубликована в журнале «Мировая экономика и международные отношения». Записи были затем переведены на английский язык Информационной службой иностранного радиовещания и опубликованы 30 августа 1993 года. Оба комплекта доступны в Архиве Национальной безопасности: Рейкьявикское досье, Архив Национальной безопасности, Университет имени Джорджа Вашингтона, Вашингтон, округ Колумбия, Электронный информационный журнал АНБ № 203, под редакцией Светланы Савранской и Томаса Блэнтона.

427

Shultz, Turmoil and Triumph, p. 762.

428

Shultz, Turmoil and& Triumph: My Years as Secretary of State (New York: Charles Scribner’s Sons, 1993), pp. 760–762.

429

Ronald Reagan, An American Life (New York: Simon & Schuster, 1990), p. 676.

430

Reagan, An American Life, p. 677.

431

Reagan, An American Life, p. 679.

432

Пресс-конференция Джорджа Шульца из Исландии, Национальная радиовещательная корпорация Эн-би-си, 12 октября 1986 года, и пресс-конференция Джорджа Шульца из Исландии, Коламбиа бродкастинг систем Би-си-эс, 12 октября 1986 года, Библиотека имени Рональда Рейгана.

433

Gorbachev, Memoirs, p. 419.

434

Интервью Саймонса 19 мая 2009 года.

435

В ходе разных публичных выступлений на протяжении ряда лет, в том числе и во время разговора с автором, Шульц так описывал эту встречу с премьер-министром Тэтчер.

436

George Shultz, Turmoil and Triumph, p. 774.

437

Интервью Джорджа Шульца 3 февраля 2011 года.

438

George Shultz, Turmoil and Triumph, p. 775.

439

George Shultz. «Nuclear Weapons, Arms Control, and the Future of Deterrence», remarks before the International House of Chicago and Chicago Sun-Times Forum, University of Chicago, U. S. State Department Bulletin, Jan. 1987.

440

Интервью Джорджа Шульца 3 февраля 2011 года.

441

Memorandum for the President, John M. Poindexter, «Subject: Guidance for Post-Reykjavik Follow-up Activities», Nov. 1, 1986, Reykjavik File, National Security Archive, George Washington University, Washington, DC, NSA Electronic Briefing Book No. 203, edited by Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton, Document 24.

442

«Meeting with the Joint Chiefs of Staff, Alton G. Keel [Executive Secretary of the National Security Council], 18 December 1986», Reykjavik File, National Security Archive, George Washington University, Washington, DC, NSA Electronic Briefing Book No. 203, edited by Svetlana Savranskaya and Thomas Blanton, Document 29.

443

Henry Kissinger, «Reagan was Right to Shun «Accords» That Were Traps», Los Angeles Times, Oct. 19, 1986.

444

Richard M. Nixon and Henry A. Kissinger, «An Arms Agreement—On Two Conditions», Washington Post, Apr. 26, 1987.

445

James Mann. The Rebellion of Ronald Reagan (New York: Viking, 2009), p. 53. Первоисточник: Richard Nixon, «Memorandum to the File, Meeting with President Reagan at the White House, 5 p.m., April 28, 1987».

446

Mann, The Rebellion of Ronald Reagan, p. 254. Первоисточник: Memo to President-elect Ronald Reagan from Richard Nixon, Nov. 17, 1980, Richard Nixon Library.

447

Henry A. Kissinger, «A New Era for NATO», Newsweek, Oct. 12, 1987.

448

Henry A. Kissinger, «The Dangers Ahead», Newsweek, Dec. 21, 1987.

449

Henry A. Kissinger, «Arms-Control Fever», Washington Post, Jan. 19, 1987.

450

Letter from George Shultz to Henry Kissinger, Jan. 19, 1988, Hoover Institution archives, George Shultz papers, Box 535.

451

Letter from Henry Kissinger to George Shultz, June 22, 1988, Hoover Institution archives, George Shultz papers, Box 535.

452

Интервью Джеймса Гудбая 1 июля 2009 года.

453

В конечном счете Соединенные Штаты и Советский Союз ликвидировали в общей сложности 2692 ракеты ближнего и среднего радиуса действия. Советский Союз уничтожил 889 своих ракет среднего радиуса действия и 957 оперативно-тактических ракет, а США уничтожили, соответственно, 677 и 169. «The INF Treaty and the Washington Summit: 20 Years Later». Electronic Briefing Book No. 238, Digital National Security Archive. http://www.gwu.edu/~nsarchiv/NSAEBB /NSAEBB 238/index.htm.

454

Интервью Шульца 27 августа 2010 года.

455

Интервью Шульца 3 февраля 2010 года.

456

NSC/NS PG Meeting: 1981–1989 Minutes, «United States Arms Control Positions», Sept. 8, 1987, 1.15 p.m. – 2.15 p.m., Situation Room, NS PG folder 0165, box 91309, Ronald Reagan Library.

457

NSC/NS PG Meeting: 1981–1989 Minutes, «United States Arms Control Positions», Sept. 8, 1987, 1.15 p.m. – 2.15 p.m., Situation Room, NS PG folder 0165, box 91309, Ronald Reagan Library.

458

Устная история Сэма Нанна, т. 2, с. 158.

459

Устная история Сэма Нанна, т. 2, с. 159.

460

Сенатор Лугар сейчас работает в качестве члена совета директоров фонда ИЯУ, он остается тесно связанным с проблемами ядерного оружия, являясь высокопоставленным республиканцем в Комитете по международным отношениям. Однако он не согласен с призывом Нанна к уничтожению ядерного оружия. Он сказал «Нэшнл джорнэл» в 2010 году: «Я разговаривал с Сэмом Нанном и всеми остальными, кого вы упоминали, на эту тему мира без ядерного оружия. Они говорят о концепции, как будто вы у основы горы, скрытой в облаках, пытаетесь сформулировать стратегию подъема на вершину, хотя вы ее и не видите. Поэтому я не обвиняю их или президента Обаму за разговоры о мире без ядерного оружия, но я и не считаю, что это, в частности, хорошая идея, когда объясняют процесс вот таким образом. Честно говоря, было достаточно сложно и трудно довести пределы количества боеголовок до 1500 в соответствии с новым договором СНВ. Говорить «нет» ядерному оружию также значит дать повод выступить против тех, кто видит все это как признак слабости тех, у кого не хватает смелости и твердости характера, чтобы увидеть мир таким, как он есть. Я не считаю такую критику справедливой, но она имеет место. Поэтому, как мне кажется, более практичный путь состоит в том, чтобы двигаться вперед поэтапно, демонтируя поочередно боеголовки с ракет, постепенно укрепляя доверие и прозрачность в процессе, который делает недоразумения менее вероятными». James Kitfield, «Lugar: Pass New START Now», National Journal, July 17, 2010, p. 9.

461

Sidney Drell and Charles Townes, «The Report of the Nuclear Weapons Safety Panel», Committee on Armed Services, Hearing before the House of Representatives, Dec. 18, 1990.

462

Устная история Сэма Нанна, т. 2, с. 147.

463

Ashton B. Carter, Kurt Campbell, Steven Miller, and Charles Zraket, «Soviet Nuclear Fission: Control of the Nuclear Arsenal in a Disintegrating Soviet Union», Center for Science and International Affairs, Harvard University, Nov. 1991.

464

Ashton B. Carter and William J. Perry, Preventive Defense (Washington, DC: Brookings Institution Press, 1999), p. 71.

465

Rhodes, Richard. Twilight of the Bombs: Recent Challenges, New Dangers, and the Prospects for a World Without Nuclear Weapons (New York: Knopf, 2010), pp. 104–105.

466

George H. W. Bush, «Address to the Nation on Reducing United States and Soviet Nuclear Weapons», Sept. 27, 1991, White House, UCSB American Presidency Project.

467

Устная история Сэма Нанна, т. 2, с. 167.

468

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года.

469

Интервью Глории Даффи 2 февраля 2011 года.

470

Carter and Perry, Preventive Defense, p. 77.

471

Высказывания Уильяма Перри на Симпозиуме руководителей, Стэнфордский университет, 7 апреля 2009 года.

472

Интервью Глории Даффи 2 февраля 2011 года.

473

Carter and Perry, Preventive Defense, pp. 1–2.

474

Carter and Perry, Preventive Defense, p. 7.

475

Bradley Graham, «U.S., Russia Reach Accord on Europe Treaty; Perry, Grachev Achieve «Meeting of the Minds» on Border-Area Conventional Forces», Washington Post, Oct. 29, 1995.

476

Для более детального описания данной операции см.: Rhodes, The Twilight of the Bombs: Recent Challenges, New Dangers, and the Prospects for a World Without Nuclear Weapons. New York: Knopf, 2010, pp. 148–154.

477

Для новейших данных см.: Оценочный лист Нанна – Лугара на официальном сайте сенатора Ричарда Лугара: http://lugar.senate.gov/nunnlugar/index.html.

478

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

479

Банк «Хамбрехт и Квист» позже был приобретен «Чейз Манхэттен банком», и сейчас он является частью банка «Джи. Пи. Морган Чейз».

480

Carter and Perry, Preventive Defense, p. 8.

481

Интервью Брента Скоукрофта 3 марта 2010 года.

482

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года.

483

Henry A. Kissinger, «Sense, Sensibility, and Nuclear Weapons», New York Post, June 7, 1998.

484

Письмо по электронной почте от Сэма Нанна Максу Кэмпелману 15 марта 2007 года, документы фонда Инициативы уменьшения ядерной угрозы.

485

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

486

Интервью Макса Кэмпелмана 3 марта 2010 года.

487

«Legends in the Law: A Conversation with Max Kampelman», Washington Lawyer, Feb. 2006, получено: http://www.dcbar.org/for_lawyers/resources/legends_in_the_law/kampelman.cfm.

488

Интервью Макса Кэмпелмана 3 марта 2010 года.

489

Интервью Нанна 1 сентября 2010 года.

490

Памятная записка президенту Джорджу У. Бушу от Ричарда Лугара, Сэма Нанна, Пита В. Доменичи и др. «Инициатива Буша и Путина о борьбе с терроризмом как с бедствием» от 18 декабря 2001 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

491

Интервью Нанна 1 сентября 2010 года.

492

John Deutch, Henry Kissinger, and Brent Scowcroft, «Test-Ban Treaty: Lets Wait Awhile», Washington Post, Oct. 10, 1999.

493

Интервью Джорджа Шульца 25 августа 2010 года.

494

Интервью Сидни Дрелла 7 августа 2008 года.

495

Оранжевый, черный цвета и тигр – символы Принстонского университета. – Прим. перев.

496

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

497

Интервью Джорджа Шульца 25 августа 2010 года.

498

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

499

Памятная записка от Сэма Нанна Джорджу Шульцу «Ключевые моменты по вопросу о ядерном оружии/РЭНД», 28 июля 2003 года, документы Проекта национальной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

500

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

501

Памятная записка Джорджа Шульца Кондолизе Райс «Памятная записка об уменьшении опасности ядерного оружия и улучшении безопасности ядерных материалов», 14 августа 2003 года, документы Проекта национальной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

502

Письмо Джорджа Шульца президенту Джорджу У. Бушу от 14 августа 2003 года, документы Проекта национальной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

503

Интервью Нанна 1 сентября 2010 года.

504

Имеется в виду Кондолиза Райс. – Прим. перев.

505

Интервью Джорджа Шульца 27 августа 2010 года.

506

Памятная записка аппарата ИЯУ Чарльзу Кёртису от 8 ноября 2004 года «Очередные шаги по проекту относительно стратегических сил», документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

507

Андреасен не был единственным представителем аппарата фонда ИЯУ, знавшим Дрелла. Джоан Ролфинг, старший вице-президент, ответственная за программы в то время, провела год в Стэнфорде в конце 1980-х годов в качестве студентки старшего курса Университета Иллинойса в Урбана-Шампани. Когда Дрелл посещал студенческий городок, где он работал над своей кандидатской диссертацией, она брала у него интервью для студенческой радиостанции. Сейчас Ролфинг является президентом фонда ИЯУ.

508

Совместное письмо Дрелла и Андреасона было возражением на статью в журнале «Форин афферз» Джона Дёйча, бывшего директора ЦРУ и заместителя министра обороны. Дёйч в статье, судя по резюме в «Форин афферз», утверждал следующее: «Ядерная угроза со времен холодной войны претерпела изменения, однако ядерная платформа Вашингтона не изменилась в ответ. Соединенным Штатам следует сократить свои арсеналы, сохранив возможность проведения ограниченных ядерных испытаний для формирования своих ядерных сил для укрепления нераспространения без подрыва сдерживания». «Форин афферз», январь – февраль 2005 года. Андреасен и Дрелл возражали против утверждения Дёйча о том, что подземные ядерные испытания должны были быть возобновлены, и против его призыва пересмотреть Договор о полном и всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний. В их письме в «Форин афферз» (март – апрель 2005 года) говорилось следующее:

«Джон Дёйч в своей статье «Ядерная политика сегодня» (январь – февраль 2005 года) делает правильный вывод о том, что Соединенным Штатам не хватает веской аргументации для структурирования своих нынешних ядерных сил и для курса, определяющего управление их ядерным арсеналом. Он правильно утверждает, что противодействие распространению ядерного оружия должно стать такой же первоочередной задачей, как и сдерживание ядерных ударов. И тем не менее, хотя Дёйч прав в своем предложении существенного сокращения размещенного ядерного арсенала Соединенных Штатов, он ошибается, отстаивая возможность новых ядерных испытаний или изменение условий Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ)».

Во время недавней президентской кампании Джордж У. Буш обозначил распространение ядерного оружия и их возможное использование террористами как самую серьезную угрозу нации. Для усиления действия Договора о нераспространении ядерного оружия и обуздания ядерного распространения Бушу следует продолжать сохранение США моратория на ядерные испытания, инициировать работу обеих партий с сенатом для того, чтобы добиться ратификации им ДВЗЯИ, и добиваться ратификации этого договора другими ключевыми государствами.

509

Письмо от Макса Кэмпелмана Стиву Андреасену от 22 марта 2005 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

510

Steve Andreasen, «Reagan Was Right: Let’s Ban Ballistic Missiles», Survival 46, no. 1 (Spring 2006): 117–130.

511

Стив Андреасен, интервью сотрудников фонда ИЯУ, 23 марта 2010 года.

512

Стив Андреасен, интервью сотрудников фонда ИЯУ, 23 марта 2010 года.

513

Джоан Ролфинг, интервью сотрудников фонда ИЯУ, 23 марта 2010 года.

514

Высказывания Сэма Нанна в Национальном пресс-клубе на тему «Гонка между сотрудничеством и катастрофой».

515

Концептуальный документ, подготовленный Стивом Андреасеном для Макса Кэмпелмана, «К-1» от 4 июля 2005 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

516

Электронное письмо Макса Кэмпелмана Стиву Андреасену от 13 июля 2005 года, «Переиздано: Концептуальный документ по ядерному вопросу: К-3 проект», документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

517

Проект обзорной статьи, подготовленный Стивом Андреасеном для Макса Кэмпелмана «Ноль для оружия массового поражения», 20 ноября 2005 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

518

Интервью Нанна 1 сентября 2010 года.

519

Интервью Кэмпелмана 3 марта 2010 года.

520

«Отчет о встрече Кэмпелмана с вице-президентом Чейни 16 ноября», документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

521

Интервью Дрелла 7 августа 2008 года.

522

Интервью Шульца 25 августа 2008 года.

523

Интервью Гудбая 1 июля 2009 года.

524

Интервью Перри 14 августа 2008 года.

525

Записка Макса Кэмпелмана Сидни Дреллу и Джорджу Шульцу от 15 февраля 2006 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

526

Интервью Макса Кэмпелмана 3 марта 2010 года.

527

Письмо от Джорджа Шульца Максу Кэмпелману 31 марта 2006 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы. Книга Андерсона была опубликована в 2009 году. Martin and Annelise Anderson, Reagan’s Secret War: The Untold Story of His Fight to Save the World from Nuclear Disaster (New York: Crown, 2009).

528

Интервью Джорджа Шульца 27 августа 2010 года.

529

Max Kampelman, «Bombs Away», New York Times, Apr. 24, 2006.

530

Мартин Лютер Кинг использовал сравнение между «следует» и «должен» в своей книге «Сила любить». Такое странное разделение, такой мучительный водоворот между понятиями «следует» и «должен» представляет собой трагическую тему юдоль земная человека». Martin Luther King Jr., Strength to Love (Cleveland: First Fortress, 1981), p. 40.

531

Электронное письмо от Сидни Дрелла Стиву Андреасену 25 апреля 2006 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

532

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

533

Интервью Чарльза Кёртиса 23 марта 2010 года.

534

Памятная записка Стива Андреасена Сэму Нанну «Встреча 27 июня с государственным секретарем Шульцем, д-ром Перри и Сидом Дреллом», 16 июня 2006 года, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

535

Интервью с Джорджем Шульцем 25 августа 2008 года.

536

Интервью Кёртиса 23 марта 2010 года.

537

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

538

«Ядерное мировоззрение и что может быть сделано в этом плане». Документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

539

Интервью Нанна 1 сентября 2010 года.

540

Памятная записка Сэма Нанна Джорджу Шульцу «Замечания по поводу твоей записки о ядерном мировоззрении», 13 июля 2006 года. Документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

541

Интервью Джорджа Шульца 25 августа 2008 года.

542

Высказывания Генри Киссинджера в Американской дипломатической академии, Государственный департамент, Вашингтон, округ Колумбия, 14 декабря 2005 года.

543

Интервью Кэмпелмана 3 марта 2005 года.

544

Интервью Генри Киссинджера с авторами документального фильма «Ядерное оружие: переломный момент» 14 марта 2010 года. Документы фонда Инициативы уменьшения ядерной угрозы.

545

Интервью Киссинджера 27 января 2009 года.

546

Стив Андреасен, Хронология Проекта ядерной безопасности, документы фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

547

Макс Кэмпелман, «Сила Надо», высказывания на конференции в Гуверовском институте на тему «Последствия рейкьявикского саммита в его 20-ю годовщину», Стэнфордский университет, 11 октября 2006 года.

548

Стив Андреасен, интервью сотрудников фонда Инициативы по уменьшению ядерной угрозы 23 марта 2010 года.

549

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года.

550

Проект Стива Андреасена «Проблема, видение, шаги», 13 октября 2006 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

551

Интервью Шульца 25 августа 2008 года.

552

Джоан Ролфинг, интервью сотрудников фонда Инициативы уменьшения ядерной угрозы 23 марта 2010 года.

553

Интервью Нанна 18 ноября 2008 года.

554

Письмо Сэма Нанна Джорджу Шульцу от 15 ноября 2006 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

555

Записка от Сида Дрелла Стиву Андреасену 29 ноября 2006 года, документы фонда Инициативы уменьшения ядерной угрозы.

556

Письмо Сэма Нанна Джорджу Шульцу от 8 декабря 2006 года. Документы фонда Инициативы уменьшения ядерной угрозы.

557

Интервью Кёртиса 23 марта 2010 года.

558

Никто из вовлеченных в подготовку этой статьи не смог припомнить историю возникновения идеи о том, что Нанн, а позднее Киссинджер одобрили устремления, начертанные в этой статье, но не подписались в качестве ее соавторов. Джордж Шульц сказал, что такое предположение могло бы быть сделано после октябрьской конференции в Гуверовском институте для того, чтобы оправдать факт неучастия Нанна и Киссинджера в этой встрече.

559

Ролфинг, интервью сотрудников фонда Инициативы уменьшения ядерной угрозы 23 марта 2010 года.

560

Интервью Нанна 1 сентября 2010 года.

561

Интервью Киссинджера 27 августа 2010 года.

562

Факс от Генри Киссинджера Джорджу Шульцу от 26 декабря 2006 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

563

Интервью Шульца 27 августа 2010 года.

564

Интервью Нанна 18 ноября 2008 года.

565

Интервью Шульца 29 августа 2010 года.

566

George P. Shultz, William J. Perry, Henry A. Kissinger, and Sam Nunn, «A World Free of Nuclear Weapons», Wall Street Journal, Jan. 4, 2007. В приложении к обзорной статье отмечалось, что следующие лица, принимавшие участие в конференции в октябре 2006 года, посвященной 20-й годовщине Рейкьявика в Гуверовском институте, также одобрили обзорную статью: Мартин Андерсон, Стив Андреасен, Майкл Армакост, Уильям Кроуи, Джеймс Гудбай, Томас Грэм-мл., Томас Хенриксен, Дэвид Холлоуэй, Макс Кэмпелман, Джэк Мэтлок, Джон Маклафлин, Дон Обердорфер, Розанн Риджуэй, Генри Роуэн, Роальд Сагдеев и Абрахам Софаер.

567

Странно, но отдел новостей «Уолл-стрит джорнэл» не смог обратить внимание на сенсационную статью, появившуюся на страницах газеты, предназначенных для редакционных статей. Редакционная полоса, со своей стороны, на следующий день поместила желчное письмо в адрес редактора от Джона Л. Сорга, читателя из МакКордсвиля, штат Индиана. Заголовок гласил: «Четыре неисправимых оптимиста Апокалипсиса». Сорг писал: «Я не политический деятель, как четыре автора, и все же меня тянет сказать о том шоке, который я испытал в связи с их радужными взглядами, схожими с героиней Г. Портер Полианной, и откровенной наивностью. Но на самом деле я удивился всего лишь Джорджу Шульцу. Он работал с Рональдом Рейганом в качестве государственного секретаря, и он должен был бы понимать необходимость «Мира через Силу», по крайней мере настолько, насколько ему понятно молитвенное слово «Кумбайя». John L. Sorg, «Four Pollyannas of the Apocalypse». letter, Wall Street Journal, Jan. 5, 2007.

568

George Gedda, «Kissinger, other eminent security experts urge «world without nuclear weapons», «Associated Press, Jan. 4, 2007.

569

«Former US Policy Honchos Call for World Free of Nuclear Arms», Agence France-Presse, Jan. 4, 2007.

570

Интервью Джорджа Шульца 25 августа 2008 года.

571

Генри Киссинджер в «Ядерное оружие: переломный момент», автор сценария и режиссер Бен Годдар (Проект ядерной безопасности, 2010 год).

572

Mikhail S. Gorbachev, «The Nuclear Threat», Wall Street Journal, Jan. 31, 2007.

573

Деятельность после публикации статьи основывается на документах Проекта ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

574

«Предвидение Рейкьявика. Стратегия движения к миру, свободному от ядерного оружия». 1 марта 2007 года. Фонд Инициативы по уменьшению ядерной угрозы. Переработанный вариант памятной записки от 1 марта был завершен 15 марта.

575

Интервью Уильяма Перри 14 августа 2008 года.

576

Электронное письмо Джеймса Гудбая Сиду Дреллу «Идеи Макса Кэмпелмана», 16 мая 2007 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

577

Интервью Макса Кэмпелмана 25 мая 2010 года.

578

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

579

David E. Sanger. The Inheritance: The World Obama Confronts and the Challenges to American Power (New York: Crown, 2009), pp. 412–413.

580

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

581

Интервью Шульца 25 августа 2008 года.

582

Бен Родес в интервью Бена Родеса и Гэри Сеймура 4 августа 2010 года.

583

Barack Obama, «Breaking the War Mentality», Sundial 7, no. 12 (Mar. 10, 1983). David E. Sanger and William J. Broad mentioned the article in «The Long Arc of a Nuclear-Free Vision», New York Times, July 5, 2009.

584

Высказывания Барака Обамы на Чикагском совете по глобальным делам 23 апреля 2007 года, Проект американского президентства, Калифорнийский университет в Санта-Барбаре.

585

Высказывания Барака Обамы в Вашингтоне, округ Колумбия, «Война, которую мы обязаны выиграть», 1 августа 2007 года, Проект американского президентства, Калифорнийский университет в Санта-Барбаре.

586

Высказывания Барака Обамы в Чикаго «Новое начало», Университет Депол, Чикаго, 2 октября 2007 года.

587

Бен Родес в интервью Родеса и Сеймура 4 августа 2010 года.

588

Высказывания Барака Обамы в Чикаго «Новое начало», 2 октября 2007 года.

589

Письмо Нэнси Рейган Джорджу Шульцу от 4 октября 2007 года. Документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

590

Памятная записка Сэма Нанна Шульцу, Киссинджеру, Перри и Дреллу 31 октября 2007 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

591

Интервью Шульца 25 августа 2008 года.

592

George P. Shultz, William J. Perry, Henry A. Kissinger, and Sam Nunn, «Toward a Nuclear-Free World», Wall Street Journal, Jan. 15, 2008. Обозначенные в статье шаги включали, говоря словами авторов, следующее: расширить ключевые положения Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений 1991 года.

Предпринять меры по увеличению времени предупреждения и принятия решения для запуска всех баллистических ракет, оснащенных ядерными боеголовками, и тем самым по уменьшению рисков случайного или несанкционированного нападения.

Отказаться от всех существующих оперативных планов массированных нападений, которые все еще сохраняются со времен холодной войны.

Провести переговоры по совместному развитию многосторонних систем противоракетной обороны и раннего оповещения, как предлагалось президентами Бушем и Путиным на их встрече на высшем уровне в Москве в 2002 году.

Ускорить работу по обеспечению как можно более высоких стандартов безопасности для ядерного оружия, а также для ядерных материалов где бы то ни было в мире с целью недопущения обретения террористами ядерной бомбы.

Начать диалог, в том числе внутри НАТО и с Россией, по объединению ядерного оружия, предназначенного для передового базирования, с целью усиления его безопасности, и, как первый шаг, для тщательного его учета и последующего уничтожения.

Усилить средства контроля в соответствии с Договором о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) как противовес глобальному распространению передовых технологий. Ускорить процесс вступления в силу Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний, что усилит ДНЯО и поможет международному контролю за ядерной активностью.

593

Сэм Нанн, «Вершина горы. Путь к миру, свободному от ядерного оружия», высказывания перед Советом по международным отношениям, 14 июня 2007 года.

594

Электронное письмо Макса Кэмпелмана Джиму Гудбаю 18 декабря 2007 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

595

Сэм Нанн, «Вершина горы. Путь к миру, свободному от ядерного оружия», высказывания в Осло, Норвегия, 27 февраля 2008 года.

596

Интервью Шульца 25 августа 2008 года.

597

Со временем фонд ИЯУ установил партнерские отношения с 13 международными организациями с целью оказания помощи в продвижении инициативы в области разоружения и промежуточных шагов, направленных на уменьшение ядерных угроз. Эти организации были расположены в Австралии, Аргентине, Великобритании, Германии, России, Швеции и Японии среди прочих стран.

598

В состав руководства «Глобального ноля» входят Барри Блечман, сооснователь Центра имени Генри Л. Стимсона, беспартийного мозгового центра в Вашингтоне, и Мэтт Браун, бывший секретарь штата Род-Айленд. Ричард Бёрт, бывший посол в Германии и помощник государственного секретаря, также играл руководящую роль.

599

Интервью Шульца 25 августа 2008 года.

600

Письмо Сэма Нанна Брюсу Блэйру 22 апреля 2008 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

601

Проект письма Шульц и K°. сторонникам Проекта ядерной безопасности, 10 июля 2008 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

602

«Ядерное оружие: переломный момент», сценаристом и режиссером фильма выступил Бен Годдар, продюсером фильма был фонд Инициативы по уменьшению ядерной угрозы. Бесплатные цифровые видеодиски распределялись через: www.nucleartippingpoint.org. Сценаристом и режиссером фильма «Отсчет до нуля» была Люси Уокер, продюсером – Лоуренс Бендер. Его короткое время показывали в кинотеатрах по всей стране, а также на кинофестивалях «Сандэнс» в Парк-Сити (штат Юта) и в Каннах.

603

«The Challenge of Peace: God’s Promise and Our Response», Pastoral Letter on War and Peace by the National Conference of Catholic Bishops, May 3, 1983.

604

Список протестантских пасторов, поддерживающих эти усилия, включает Лейта Андерсона, президента Национальной ассоциации евангелистов, и Рональда Дж. Сайдера, президента Общества евангелистов за общественные действия. Полный список сторонников см.: http://twofuturesproject.org/endorsers.

605

Высказывания Барака Обамы в Западном Лафайете, штат Индиана, 16 июля 2008 года, Проект американского президентства, Калифорнийский университет в Санта-Барбаре.

606

John McCain, «Foreign Policy: Where We Go From Here», Los Angeles World Affairs Council, Mar. 26, 2008.

607

Высказывания Джона Маккейна в Университете Денвера 27 мая 2008 года, Интернет-страница Джона Маккейна (больше не существует).

608

«Arms Control Today 2008 Presidential Q&A: Democratic Nominee Barack Obama», Arms Control Today, Sept. 24, 2008, сенатор Маккейн не ответил на вопросы «АКТ». http://www.armscontrol.org/system/files/Obama_Q-A_FINAL_Dec10_2008.pdf.

609

First Presidential Debate, Sept. 26, 2008, University of Mississippi, transcript at http://elections.nytimes.com/2008/president/debates/first-presidential-debate.html.

610

Интервью Джорджа Шульца 1 июля 2009 года.

611

Бен Родес в интервью Бена Родеса и Гэри Сеймура 4 августа 2010 года.

612

Инаугурационная речь Барака Обамы, Вашингтон, округ Колумбия, 20 января 2009 года. Проект американского президентства, Калифорнийский университет в Санта-Барбаре.

613

Интервью Сэма Нанна 18 ноября 2008 года.

614

Письмо от Шульца, Киссинджера, Перри и Нанна президенту Обаме от 22 января 2009 года, документы по проекту ядерной безопасности, Канцелярия Джорджа Шульца, Стэнфордский университет.

615

Интервью Джорджа Шульца 9 февраля 2009 года.

616

Интервью Бена Родеса и Гэри Сеймора 3 августа 2010 года.

617

Выступление Барака Обамы на Градчанской площади в Праге 5 апреля 2009 года, запись Белого дома.

618

Интервью Джорджа Шульца 1 июля 2009 года.

619

Гэри Сеймор в интервью Родеса и Сеймора 3 августа 2010 года.

620

Высказывания Джорджа Шульца на конференции «Преодоление ядерных опасностей», Рим, 16 апреля 2009 года.

621

Выступление Михаила Горбачева на конференции «Преодоление ядерных опасностей», Рим, 16 апреля 2009 года.

622

Высказывания Уильяма Дж. Перри на обеде по случаю конференции «Преодоление ядерных опасностей», Рим, 16 апреля 2009 года.

623

Интервью Шульца 1 июля 2009 года.

624

Высказывания Джорджа Шульца в Овальном кабинете 19 мая 2009 года, запись Белого дома.

625

Интервью Шульца 1 июля 2009 года.

626

«Henry Kissinger on the Pakistan Meeting with Obama», On the Record with Greta Van Susteren, Fox News, May 19, 2009.

627

Автор ехал вместе с ними в аэропорт.

628

Автор присутствовал на Мюнхенской конференции по безопасности в 2010 году вместе с Шульцем, Киссинджером, Перри и Нанном.

629

Автор участвовал в просмотре фильма.

630

Автор посетил Национальную лабораторию в Лос-Аламосе в Нью-Мексико 8 октября 2009 года.

631

Замечание Расти Грея автору в Лос-Аламосе.

632

Sidney Drell et. al. Science-Based Stockpile Stewardship (McLean, VA: MITRE Corporation, Nov. 1994).

633

Ученые и инженеры в Лос-Аламосе и других национальных лабораториях также изобретают и создают новые технологии для обнаружения и помощи в предотвращении распространения ядерного оружия и материалов.

634

В промежутке между 1945 и 1991 годами Соединенные Штаты произвели 1051 ядерное испытание. 215 из них были произведены в атмосфере (подводные испытания в том числе) и 836 были подземными испытаниями. Советский Союз/Россия осуществили 715 ядерных испытаний за этот же период, 219 из них в атмосфере (в том числе подводные) и 496 – подземные. См.: Robert Standish Norris and Thomas B. Cochran, «United States Nuclear Tests, July 1945 to 31 December 1992». National Resources Defense Council, Feb. 1, 1994, pp. 1–2; and Pavel Podvig, ed. Russian Strategic Nuclear Forces (Cambridge: MI T Press, 2001), pp. 439–440.

635

George P. Shultz, William J. Perry, Henry A. Kissinger, and Sam Nunn, «How to Protect Our Nuclear Deterrent», Wall Street Journal, Jan. 20, 2009.

636

Во время посещения Дрелл и Перри работали в правительственных ведомствах, которые курируют управление ливерморской и лос-аламосской лабораториями. Перри вышел в отставку в октябре 2010 года, став членом консультативного совета Министерства энергетики США.

637

Эта программа предназначена для переделки шахт для некоторых более старых боеголовок, когда это представляется необходимым. Шахта – это сферическая камера, содержащая плутоний, являющийся сердцевиной современной боеголовки.

638

Интервью Сэма Нанна 1 сентября 2010 года.

639

Jonathan Schell, The Fate of the Earth and The Abolition. (Stanford: Stanford University Press, 2000), p. 153.

640

Michael E. O’Hanlon, A Skeptic’s Case for Nuclear Disarmament (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2010).

641

Интервью Джорджа Шульца 3 февраля 2011 года.

642

Название встречи в верхах было: Саммит по ядерной безопасности. Он проходил 12 апреля 2010 года.

643

Конференция участников Договора о нераспространении ядерного оружия состоялась 3–28 мая 2010 года.

644

Считающееся независимым Агентство МАГАТЭ, созданное в 1957 году как продукт Программы «Атом для мира» президента Эйзенхауэра, ежегодно отчитывается перед Генеральной Ассамблеей Организации Объединенных Наций, а иногда и перед Советом Безопасности. Инспекторы МАГАТЭ отвечают за контроль над соответствием договоренностям по безопасности, согласно которым страны типа Ирака и Ирана соглашаются ограничивать такую свою ядерную активность, как обогащение урана, мирными целями. Инспекторы МАГАТЭ верно информировали накануне американского вторжения в Ирак в 2003 году о том, что программа производства ядерного оружия Саддама Хусейна сходит на нет. Однако полномочия МАГАТЭ довольно ограничены, и страны подобные Северной Корее, которые настаивают на создании оружия, могут просто запретить инспекторам агентства осуществлять контроль над их ядерными объектами. ООН может установить санкции в таких случаях и попытаться не допустить транспортировку связанного с ядерными делами оборудования в изолированные страны, но нет никаких гарантий того, что программы создания ядерного оружия могут быть остановлены.

645

David E. Sanger, «Obama Nuclear Agenda Only Gets Harder After Treaty», New York Times, Dec. 22, 2010.

646

Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой, также известный как Договор о частичном запрещении испытаний, был подписан 5 августа 1963 года. Договор о запрещении подземных ядерных испытаний был подписан 3 июля 1974 года, однако он не вступал в силу до 31 марта 1976 года. 28 мая 1976 года Соединенные Штаты и Советский Союз подписали Договор о подземных ядерных взрывах в мирных целях.

647

Sidney Drell, et al. JASON Nuclear Testing Study: Summary and Conclusions (McLean, VA: MI TRE Corporation, Aug. 3, 1995).

648

Интервью Уильяма Перри 22 февраля 2011 года.

649

Выступление Барака Обамы на Градчанской площади, Прага, 5 апреля 2009 года, запись Белого дома.

650

«New Impetus for Test Ban Treaty», Strategic Comments (International Institute for Strategic Studies) 15, no. 6 (Aug. 2009).

651

Организация по Договору о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ОДВЗЯИ) существует под другим именем, которое останется до вступления этого договора в силу: Подготовительный Комитет Организации по Договору о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний.

652

Автор посетил Лазерный комплекс имитации ядерных испытаний 9 апреля 2009 года.

653

Интервью Уильяма Перри 22 февраля 2011 года.

654

Оценка уровня экономики взята из Всемирной книги фактов ЦРУ.

655

Четвертая встреча, запланированная на декабрь 2009 года в Вашингтоне, была отменена по просьбе администрации Буша после вооруженного конфликта между Россией и Грузией несколько ранее в том году.

656

Готтемёллер также приняла участие в конференции, которую организовали участники группы в Гуверовском институте в 2010 году по вопросу о переосмыслении роли ядерного сдерживания в американской оборонной стратегии. Будучи руководителем департамента Белого дома в администрации Клинтона, занимающегося Россией, Украиной и евразийскими делами, Готтемёллер тесно сотрудничала с Перри по вопросу о безъядерном статусе Украины, Казахстана и Беларуси.

657

Walter Pincus, «Russian Tactical Nuclear Weapons Still an Issue after START Treaty Ratification», Washington Post, Dec. 27, 2010.

658

Высказывания Уильяма Перри во время демонстрации фильма «Ядерное оружие: переломный момент», Библиотека Конгресса США, Вашингтон, округ Колумбия, 8 марта 2011 года.

659

«18 Guilty in Terror Trial in Belgium; 3 Linked to Plot on NATO», New York Times, Oct. 1, 2003.

660

Интервью генерала Робертуса Ремкеса 4 ноября 2007 года.

661

Высказывания Сэма Нанна на 28-м пленарном заседании Совета взаимодействия, Хиросима, 18 апреля 2010 года, фонд Инициативы по уменьшению ядерной угрозы.

662

William J. Perry and George P. Shultz, «How to Build on the Start Treaty», New York Times, Apr. 10, 2010.

663

Ограниченная противоракетная оборона, в отличие от мечты Рейгана о противоракетном щите, предназначалась бы для перехвата небольшого количества ракет, не десятков или сотен. В итоге такая ограниченная система не нейтрализует американские или российские ядерные силы, поскольку обе страны движутся в направлении сокращения своих арсеналов.

664

Данная Инициатива была выдвинута и поддержана Фондом Карнеги за международный мир. Другими сопредседателями, помимо Нанна, являются Вольфганг Ишингер бывший заместитель министра иностранных дел ФРГ и посол в Соединенных Штатах, и Игорь Иванов, бывший министр иностранных дел России. Сопредседателем рабочей группы по противоракетной обороне, наряду со Стивеном Хэдли, является Вячеслав Трубников, отставной советский дипломат и бывший директор Службы внешней разведки России.

665

«Nuclear Posture Review Report», Department of Defense, Apr. 2010, Executive Summary.

666

David E. Sanger and Eric Schmitt, «Pakistani Nuclear Arms Pose Challenge to U. S. Policy», New York Times, Jan. 31, 2011.

667

Зигфрид Хекер был директором Лос-Аламосской Национальной лаборатории в 1986–1997 гг. и является одним из директоров Стэнфордского центра международной безопасности и сотрудничества. Джон Льюис является специалистом по китайской политике и американо-китайским отношениям в отставке в Стэнфордском университете.

668

William Broad, John Markoff, and David E. Sanger, «Israeli Test on Worm Called Crucial in Iran Nuclear Delay», New York Times, Jan. 15, 2011.

669

Высказывания Уильяма Перри во время лекции о войне и мире, посвященной Роберту Макнамаре, Гарвардский университет 24 февраля 2011 года.

670

Интервью Роберта Гейтса 7 августа 2010 года.

671

Интервью генерала Кевина Чилтона 9 августа 2010 года.

672

Интервью Чилтона 9 августа 2010 года.

673

Bruce Blair, Damon Bosetti, and Brian Weeden, «Bombs Away», New York Times, Dec. 6, 2010.

674

Автор принял участие в этой конференции.

675

Колин Пауэлл в фильме «Ядерное оружие: переломный момент», режиссер Бен Годдар (Проект национальной безопасности, 2010 год).

676

Henry Kissinger, William J. Perry, Sam Nunn, and George P. Shultz, «A World Free of Nuclear Weapons», Wall Street Journal, Jan. 4, 2007, p. A15.

677

Высказывания Уильма Дж. Перри на конференции по стратегическим вооружениям в XXI веке, созванной совместно национальными лабораториями имени Лоуренса Ливермора и Лос-Аламосской, Вашингтон, округ Колумбия, 29 января 2009 года.

678

Тема конференции «Сдерживание: прошлое и будущее». Она прошла в Гуверовском институте Стэнфордского университета 11 и 12 ноября 2010 года.

679

Nuclear Posture Review Report, Department of Defense, Apr. 2010, p. viii.

680

Интервью Чилтона 9 августа 2010 года.

681

Сид Дрелл и Джим Гудбай описывали некоторые из них в: A World Without Nuclear Weapons: End-State Issues (Stanford: Hoover Institution Press, 2009). Ряд других исследований и работ рассматривали такой же набор вопросов. В их числе: The Abolition by Jonathan Schell (Stanford: Stanford University Press, 2000); «Abolishing Nuclear Weapons», by George Perkovich and James M. Acton (London: Routledge for The International Institute for Strategic Studies, 2008); «Shared Responsibilities for Nuclear Disarmament: A Global Debate», by Scott D. Sagan (Cambridge: American Academy of Arts and Sciences, 2010); and «A Skeptic’s Case for Nuclear Disarmament» by Michael E. O’Hanlon (Washington, D.C: Brookings Institution Press, 2010).

682

Bernard Brodie, Frederick Sherwood Dunn, and Arnold Wolfers, The Absolute Weapon: Atomic Power and World Order (New York: Harcourt race, 1946).

683

Приглашение из Гуверовского института на конференцию о ядерном сдерживании, врученное 13 сентября 2010 года.

684

Kissinger et al., «A World Free of Nuclear Weapons». Шульц, Перри и Нанн предпочитали говорить о «шагах к сдерживанию, которые не основываются только на ядерном оружии». Киссинджер, не желая слишком сильно полагаться на полное списывание ядерного оружия, настаивал на «шагах к сдерживанию, которые не опираются только на ядерное оружие».

685

Drell and Goodby, A World Without Nuclear Weapons, p. 15.

686

Бюро по вопросам контроля над вооружениями, проверки и соблюдения соглашений по вопросам безопасности в евроатлантических делах Государственного департамента США.

687

Генри Киссинджер в фильме «Ядерное оружие: переломный момент».

688

Автор присутствовал при демонстрации фильма.

689

Высказывания Уильяма Перри в группе 193 теории управления и инженерного дела Стэнфордского университета 27 октября 2009 года.

690

Киссинджер в фильме «Ядерное оружие: переломный момент».

Content

Филип Таубман
Солдаты холодной войны

Вступление

Часть I Перед лицом угрозы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть II Путь к власти

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть III Как создавался американский ядерный арсенал

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть IV Нулевой вариант

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Благодарности

Библиография

Интервью и устные истории Список интервью

Архивы и библиотеки

Книги

Доклады

Статьи

Выступления, переписка, брошюры, видеозаписи

Слушания и свидетельские показания

Визиты

Примечания