Богдан Сушинский

Остров обреченных

Часть І

Женщина должна восходить лишь на те «костры инквизиции», которые сама же и разводит. Никакие другие костры ни сжечь женщину, ни, тем более, очистить ее душу не способны.

Богдан Сушинский

1

Четыре корабля странной, невесть куда направлявшейся эскадры уже были готовы к отплытию. Они стояли у причалов Гавра, и влажный порывистый ветер, зарождавшийся где-то в лесистых холмах Нормандии, мерно покачивал мачты громадин, способных внушить уважение и самым опытнейшим морякам королевского флота, и прожженному портовому отребью, по большинству из которого давно тосковали городские эшафоты и судные реи этих же кораблей.

Другие суда приходили, принимали груз, ремонтировались и уходили, а эти стояли уже почти месяц, и каждый день солдаты Нормандского полка погружали на них тяжелые бочки, ящики, корзины и какие-то увесистые свертки из рогожи, но никто так толком и не знал, когда же в конце концов эта эскадра будет окончательно снаряжена, кто ею командует и какой курс она изберет.

– …А почему ты решил обратиться именно ко мне? – хрипло пророкотал плечистый детина с рваной отметиной у левого виска, рубец которой еще не успел окончательно очерстветь, а потому при каждой вспышке ярости этого человека наливался бунтующей кровью.

– Потому что вы знаете обо всем, что происходит в этом порту, мсье Дюваль.

– Кто тебе это сказал?!

– Торговец ножами, чья лавка…

– Жюкен… – почти с презрением оскалился Дюваль. – Болтливая скотина. Самая святая правда, источенная из уст этой твари, тотчас же превращается в ложь. Как и все, к чему притрагиваются его руки. Единственное, что ему все еще не удалось испоганить, так это его ножи. Ибо это лучшие ножи на всем побережье от Кале до Бордо. Тысячи моряков, чьи кости дотлевают сейчас по всем отмелям мира сего, успели испытать это на себе.

– Но меня интересует эскадра, а не ножи господина Жюкена, – сдержанно, хотя и достаточно твердо, напомнил ему собеседник.

– Я сам стольких его ножами отправил на тот свет, – не сменил Дюваль ни тона, ни позы, – что твоего Жюкена давно следовало бы вздернуть вместе со мной. А возможно, чуточку раньше.

– Лично он предпочитал бы позже, мсье.

Дюваль понял, что этот рослый, самоуверенный юнец откровенно дерзит, но вместо того чтобы выдернуть его из-за стола и вышвырнуть в тускло темнеющее у него за спиной окно, медленно оторвал руки от краев стола, плеснул себе в кружку вина и только потом как можно вежливее спросил:

– Ты кто такой, гниль якорная?

– Послушай, гасконец, – перехватил его собеседник проходившего мимо официанта. – Принеси-ка нам еще бутылку «Бордо» и побольше телятины. У нас с этим господином задушевный разговор.

– Но разговор с господином Дювалем обычно начинается со второй бутылки, – на ходу бросил официант.

– Тогда два «Бордо». Я, – вновь обратился пришелец к Дювалю, – моряк, который…

– Ты никогда не был моряком, – прервал его завсегдатай таверны. – Судя по произношению и манерам, ты – парижанин, никогда в жизни не видевший моря. А то, что ты во что бы то ни стало желаешь попасть на один из кораблей… – Дюваль неожиданно снизил тон и, пригнувшись к столу так, что чуть было не уперся своим орлиным носом в зеленое стекло бутылки, – эскадры адмирала де Роберваля, то это мне и так понятно, сударь.

– Значит, это и есть та эскадра, которой будет командовать адмирал де Роберваль?

– Заткнись, – зло проворчал Дюваль, так что ворчание его напомнило Рою д’Альби нечто среднее между стоном и рычанием. А по тому, как слывший бесстрашным головорезом Дюваль молниеносно метнул взгляд на соседний стол, за которым сидел какой-то безликий тип, парижанин понял, что произносить имя адмирала вслух здесь почему-то не принято и, очевидно, небезопасно.

– Понимаете, я всего лишь…

– …Должен знать, что судьба этой эскадры окутана туманом, как самый мрачный из богом проклятых Оркнейских островов, – явно понизил голос Дюваль. – Ты ведь, приятель, околачиваешься здесь уже второй день. И видишь, что, кроме тебя, в портовых кабаках просаживает последние су добрая сотня морских бродяг. Как думаешь, что привело их сюда из Руана, Дьепа, Канна? Надежда попасть матросом на один из кораблей. Наш король, конечно же, лучший из королей, но будь я распят на ржавом якоре, если кому-то не ясно, что благословенная богом Франция явно поотстала от англичан, испанцев, голландцев и даже португальцев. Ибо те уже давно обживают целый континент, огромную, открытую досточтимым Америго Веспуччи, землю по ту сторону Великого Океана, а мы все чего-то ждем, некоего перста небесного.

– Так вы считаете, что эскадра пойдет к берегам Америки? – насторожился шевалье д’Альби.

С ответом Дюваль не спешил. Он выждал, пока худощавый господин из-за соседнего столика расплатится с официантом и уберется восвояси, а на столе между ним и его собеседником появятся две бутылки вина и два подноса с жареной телятиной. И только потом, налив себе и шевалье д’Альби вина, Дюваль расщедрился на дальнейший рассказ:

– Разопни меня дьявол на ржавом якоре, если хоть один матрос из этой эскадры с точностью знает, куда именно поведет адмирал свои корабли. Команду «Дракона» убеждают, что эскадра пойдет к берегам Италии. Хотя не понятно, почему ее готовят здесь, а не в Тулоне или, на худой конец, в Марселе. А моряки с «Ажена» и «Ла Рошеля» под большим секретом сообщат вам, что адмирал собрался потрошить англичан у берегов Ирландии. В то время как шкипер с «Нормандца» под занесенной над ним секирой палача готов поклясться, что все корабли пойдут в сторону Восточной Африки. Хотелось бы еще знать, что будут твердить офицеры из «Короля Франциска»… Не удивлюсь, если они станут уверять тебя, что намерены идти в Вест-Индию.

– Но корабля «Король Франциск» – в гавани нет.

– Уже нет. Или пока что.

– На рейде его тоже не видно.

– Он появлялся здесь неделю назад. Новый, мощный, вооруженный шестьюдесятью орудиями, фрегат, которому, наверное, нет равных на всех морях, от Швеции до Корсики. Трое суток его днем и ночью загружали, а потом, в сопровождении двух военных кораблей, отправили в море посмотреть, что он представляет собой под ветрами Английского канала и Биская[1]. Завтра он должен вернуться, чтобы взять на борт еще добрую сотню бочонков с провизией и ящиков с мечами, пистолями и аркебузами. И вообще, большая часть всего того груза, которым забиты трюмы эскадры, – это арбалеты, порох, свинец, аркебузы, мечи и кортики. Даже если учесть, что на каждом из кораблей, кроме команды, будет по отряду солдат Нормандского полка, такое количество оружия им не понадобится.

– Значит, оно кому-то будет продано, – все так же вполголоса предположил Рой д’Альби.

– Оно понадобится тем солдатам и поселенцам, – назидательно объяснил ему Дюваль, – которые будут доставлены на берег вслед за эскадрой адмирала де Роберваля.

Какое-то время они молча потягивали вино и заедали телятиной, вымачивая ее в наваристом соляном соусе.

Ветер за стенами таверны «Викинг» как-то неожиданно утих, и сквозь высокие готические окна в помещение начали пробиваться пока еще несмелые лучи июньского солнца, обещавшего впредь оставаться приветливым, ярким и по-летнему теплым.

– Я, действительно, только вчера под вечер прибыл из Парижа, – мрачно признался Рой д’Альби, польщенный откровенностью штурмана. – И дальше островов Сены, мои плавания не распространялись. Но поверьте, мсье, мне очень нужно попасть на один из этих кораблей. Лучше всего, конечно, на «Короля Франциска», который, как я понял, станет адмиральским.

– По всей вероятности, станет, разопни тебя дьявол на ржавом якоре. Но только поменьше распространяйся об этом по портовым кабачкам. Иначе можешь оказаться на одной из рей «Нормандца», в капитанской каюте которого обитает командор Бути. Или, если уж очень повезет, – ухмыльнулся Дюваль – на рее «Короля Франциска». Не далее как вчера одного такого любопытного солдаты уже увели из таверны «Веселая корова», и больше его в окрестностях порта не видели. Поговаривают, что любопытство его оплачивалось из королевской казны по ту сторону Ла-Манша.

– Можете положиться на слово, мсье, что мое любопытство оплачивается разве что моим отцом, бывшим капитаном Реймского полка, который из-за тяжелого ранения так и не смог дослужиться хотя бы до полковника.

– Реймский полк… – уважительно кивнул Дюваль, потряс поднятым вверх кулаком кому-то из вошедших в таверну бродяг и повторил: – Ну, конечно же… Реймский полк! Отличившийся когда-то в битве при Мариньяно, и даже при слишком уж неудачной для нашего короля битве при Павии. Кстати, один из офицеров отряда «нормандцев», посаженного на «Ажен», тоже какое-то время служил в Реймском полку. Вряд ли он помнит вашего батюшку, поскольку еще молод, но уж во всяком случае замолвить о вас словечко перед капитаном «Ажена» он сможет.

– Мне бы лучше…

– Да, помню-помню, – поморщился Дюваль – … На «Короля Франциска», поближе к адмиралу. Хотя тот, кто когда-либо выходил в море с адмиралом де Робервалем, всю оставшуюся жизнь пытается держаться от него подальше. К тому же команда уже набрана. И набирали ее, в основном, из королевского флота да из солдат, опасаясь, как бы туда не проникли бродяги, познавшие вольницу «Веселого Роджера»[2]. Главное, приятель, попасть в эскадру. А там уж… Кстати, что это вас так влечет к эскадре Роберваля? В порту сейчас еще как минимум шесть кораблей, которые в эскадру не входят. Еще несколько виднеется на рейде.

– Говорят, адмирал неплохо платит своим матросам.

– Допустим… – неохотно согласился Дюваль после некоторого колебания. То есть он, конечно, знал, что в «королевской эскадре» – как ее называли сейчас в Гавре – действительно, платят неплохо. Однако не считал это убедительным объяснением.

– И вы не станете отрицать, – уловил его сомнение Рой д’Альби, что в эскадре хватает провизии. И она достаточно вооружена, чтобы не опасаться пиратов.

– Спасибо за угощение, приятель, – словно пушечными ядрами, грохнул кулаками по столу Дюваль, давая понять, что не поверил ни одному ему слову. – Ты пришел за советом, приятель, и я тебе его даю, – молвил он, видя, что Рой д’Альби тоже поднимается со своего места. – В городе есть вербовщики с эскадры, попей вина с ними.

– Я ведь не мог обратиться к вам, не обратившись прежде к одному из вербовщиков, лейтенанту Жанелю, который, обитает в отеле «Самаритянин» и занимается отбором людей для эскадры. Но, узнав, что до сих пор я ни одного дня не провел в море, он попросту отказал мне.

– Жанель?! – рассмеялся Дюваль, самодовольно похлопывая себя руками по груди. – Так, значит, с Жанелем ты все же виделся? Но это и есть тот самый лейтенант, который когда-то служил в Реймском полку. Видно, приятель, тебе, и в самом деле не повезло.

– Но вы могли бы замолвить за меня. Лейтенант вас знает и будет полагаться на ваше слово.

– А на чье слово должен полагаться я? На твое?

Шевалье замялся. Дюваль прав: с какой это стати он должен рекомендовать Жанелю человека, которого видит впервые?

– И на мое – тоже, – с трудом нашелся Рой. – Помня, что это слово дворянина.

– Разопни меня дьявол на ржавом якоре! Много оно стоит в море – это твое «слово дворянина»!

– Извините, штурман, не согласен: слово дворянина – оно и в море – слово дворянина.

– Убирайся вон, приятель, – холодно обронил Дюваль. – Будем считать, что я тебя никогда не видел. Но, на всякий случай, запомни: в море ценится только… «слово моряка». И никакое иное.

2

Отшагав по гулким коридорам королевского дворца, адмирал Роберт де Роберваль решительно вошел в кабинет личного секретаря Франциска I. Не дожидаясь, пока тот оторвется от бумаг, с которыми собирался на доклад к королю, адмирал гортанным басом человека, привыкшего отдавать команды так, чтобы его мог расслышать даже матрос, оказавшийся в разгар шторма на вершине мачты, пророкотал:

– Герцог де Роберваль, адмирал Его Величества! Его Величество должен принять меня без промедления.

– «Должен»? – не оставил не замеченным этот его пассаж аббат Готье, который не стушевался бы, даже если бы пред ним предстал папа римский. – Поскольку так считает «адмирал Его Величества»?

– Прошу немедленно доложить, что я в приемной, – ничуть не смутился адмирал. – По очень важному государственному делу.

Готье было под пятьдесят. В худосочной, затянутой в сутану фигуре его все казалось одинаково тощим, хилым и невыразительным: согбенная спина, запавшая грудь, тощая, с четко выпирающим кадыком шея… Но тот, кому когда-либо приходилось иметь дело с секретарем короля, никогда не распылялся на созерцание безликой фигуры аббата Готье, поскольку прекрасно знал, что все, что может быть достойно внимания в этом человеке, заключено в выражении пергаментно-худощавого и столь же безликого лица. Бездушно строгое, высокомерно презрительное, оно напоминало ритуальную маску инквизитора, на котором выражение естественного превосходства и обличительной ненависти никогда не появлялось и не исчезало, а навечно запечатлелось в каждой черточке, каждой складке иконостасных морщин; во взгляде никогда не загоравшихся бесцветных глаз…

– Понимаю, что именно так и должен вести себя в приемной короля всякий великий мореплаватель, – голосом иезуитского проповедника признал Готье. – И мы, конечно же, будем надеяться, что когда-нибудь вы и в самом деле станете им, герцог. – И не давая адмиралу возможности ни осмыслить сказанное, ни, тем более, должным образом отреагировать, все тем же ровным, будничным тоном поведал: – Его Величество – в «храме воина». После возвращения из плена, он все больше времени проводит там, – в «храме воина». – Готье оторвал взгляд от бумаги, устало прошелся по застывшему напротив него адмиралу и, ничего не сказав, тенью проскользнул в бесшумно отворившуюся позади и чуть левее его кресла дверь.

Де Робервалю не надо было объяснять, что стоит за очередным посещением королем «храма воина». Это значит, что вскоре он поведет войска на еще одну из Итальянских войн. Когда в 1525 году, после битвы при Павии, Франциск I вместе с остатками своей разгромленной армии оказался в плену у Священной Римской империи, многим эта война представлялась последней из когда-либо затеянных воинственным, но бездарным королем-полководцем. Тем более, что в Париже вообще-то не были уверены, что его и в самом деле удастся выкупить из плена. И уж тем более не ожидали, что, едва вернувшись в 1527 году во Францию, он вновь решится возобновить боевые действия против Испании и Священной Римской империи. «Рим – да падет под мечом Франции!» – вот священный девиз, который, после Франциска I вполне мог бы стать родовым девизом династии Валуа.

Однако Рим не только не падал, но, наоборот, порождал сильных и влиятельных врагов Франции в облике венецианцев, испанцев, войск «Священной Лиги»… И адмирал, которому, по воле короля, тоже не раз приходилось вступать в битвы то у берегов Испании, то у берегов Генуи, и даже Венеции, отлично понимал: до конца дней своих от «итальянского зуда», от реванша за позорное пленение при Павии, Франциск I уже не откажется. Хотя и сам он давно убедился, что ничего, кроме истощения армии и казны, Итальянские войны[3] ему не сулят. В то время как его соперникам – испанцам, англичанам, португальцам и даже голландцам, значительно больше выгод и богатств приносит постепенная колонизация относительно огромных, а главное, почти мирно приобретаемых территорий.

Вот он и решил, что, если сегодня на эту вселенскую ярмарку колоний он опоздает, завтра каждый клочок их земли, каждый островок придется завоевывать такой же кровью, каковой достается сейчас каждый клочок вожделенной Италии.

3

Готье появился также бесшумно, как и несколько минут тому исчез. Остановившись у стола, он положил на стол какой-то свиток и задумчиво пожевал верхнюю губу.

– Так король ждет меня? – напористо напомнил о своем существовании адмирал, чувствуя, что аббат вот-вот уйдет в себя, в тайные мысли и греховные молитвы.

– Вынужден огорчить вас, адмирал: он ждет не вас, он ждет Новой Франции.

– Что значит «Новой Франции»?! – рыкнул де Роберваль.

– Так будет называться земля, – развернул он свиток, – которую вы положите к ногам Его Величества. Взгляните на карту, на которой должен появиться флаг Франции и которая отныне должна называться Новой Францией.

Адмирал обошел стол и взглянул на то место на карте, в которое уперся костлявый палец аббата. Он нацелился на север континента, открытого почти сорок лет назад флорентийцем Америго Веспучче или кем-то там еще.

– Будем надеяться, адмирал, что голландцы, испанцы и сыны Португалии удовлетворятся своим Новым Светом[4], а посему претендовать на земли Новой Франции не станут. А вот что касается англичан… Боюсь, что с ними придется сражаться и на полях этого континента.

– И пусть не рассчитывают, что у берегов Новой Франции они будут чувствовать себя увереннее, нежели у берегов Старой, – воинственно объявил адмирал, считая, что инициатива не обязательно должна исходить от англичан, он и сам готов навязать им битву в любой части Великого Океана.

– Отныне карта – ваша, адмирал. Она тайно срисована с одной из лучших карт венецианцев, которые, как нам известно, обладают самыми точными описаниями этой земли. И поверьте, чертеж этот стоил немалых денег.

Адмирал вновь высокомерно взглянул на аббата, давая понять, что в его присутствии говорить о расходах, связанных с этой экспедицией, неблагоразумно, но в то же время осторожно, благоговейно свернул увешанный сургучными печатями пергаментный свиток.

– Меня интересует другое, господин аббат: почему о том, что эскадра должна направиться в северную часть Нового Света, я узнаю только сейчас, когда она снаряжена?

– А вы и сейчас не знаете, куда именно и для каких целей она снаряжена, – жестко парировал аббат. – Вы и сейчас не знаете этого… адмирал Его Величества! И храни вас Господь от того, чтобы хоть кто-либо из команды узнал об истинной цели экспедиции раньше, чем корабли достигнут северной оконечности Африки. Вы отправляетесь в Африку, адмирал! И все то оружие, которое имеется на кораблях, понадобится для войск наших колоний. Вам ведь не хочется прибыть в Новую Францию с эскортом англичан? Да и пираты, которые уже наверняка знают о столь долго и тщательно готовящейся экспедиции, тоже должны весьма смутно представлять себе, куда именно отправляется эскадра адмирала де Роберваля.

– Ну, если такова воля короля…

– Не сомневайтесь: она именно такова. Кстати, до берегов Африки вас будут сопровождать два военных корабля королевского флота, которые действительно отправятся к нашим африканским колониям. Значительную часть пути они будут усиливать и прикрывать вас, а в случае необходимости постараются отвлечь пиратов. Даже ценой своей гибели. И это тоже… воля короля.

– Все же мне, лично мне, о цели экспедиции король мог бы сообщить, – обиженно проворчал де Роберваль. – Что это за адмирал, которому король не доверяет тайны, от коих зависит судьба Франции?

– А он, возможно, сообщил бы. Если бы я, ну, скажем так, посоветовал ему сообщить об этом.

– Так почему же не посоветовали? – густые рыжеватые брови адмирала поползли к спадающей на лоб проседи.

– Я-то как раз и не советовал ему делать этого. Что это за король, который станет доверять своим адмиралам тайны, от которых зависит судьба Франции?

– Слушая вас, – злобно ухмыльнулся де Роберваль, – можно подумать, что подготовкой к столь грандиозно задуманной Его Величеством экспедиции к Новому Свету, именно вы и командуете.

Прежде чем оторваться от бумаги, аббат передернул подбородком и только потом с грустной усталостью взглянул на Роберта де Роберваля.

– Хотите, я сообщу вам самую главную тайну этой экспедиции, адмирал? Она, милейший мой, заключается в том, что… Его Величество командует операцией, столь грандиозно задуманной… его аббатом. Улавливаете разницу в толковании ситуации?

– Не понимаю… Это что, ваш замысел?!

– Да, адмирал, да. Это по моему настоянию и утвержден замысел экспедиции, и выделена вам столь колоссальная сумма денег, о которой до вас ни одному французскому адмиралу и слышать никогда не приходилось, и уже никогда и не придется услышать.

И адмирал не мог не согласиться с ним: щедрость, с которой финансировался его морской поход, давно поражала герцога де Роберваля, подогревая интерес к ее истинной цели.

– Вы правы, аббат, – только и мог сказать адмирал.

– Кстати, насколько я помню, чин адмирала королевского флота вы получили всего за месяц до того, как вам было предложено возглавить сию экспедицию. Я не ошибся, ад-ми-рал?

– Д-да, что-то около этого, – ошалело признал де Роберваль.

– Так вот, повысить вас с командора до адмирала Его Величеству посоветовал тот же человек, который затем предложил вашу кандидатуру на командующего эскадрой. И пусть для вас останется неразгаданной тайной, кто именно этот человек, – тонкие, бескровные уста аббата едва заметно передернула ироническая ухмылка.

– Вот оно в чем дело!.. – мрачно подытожил этот весьма странно складывавшийся разговор де Роберваль. – «Оказывается, своей морской карьерой я обязан человеку, который за всю свою жизнь вряд ли удосужился спустить на воду хотя бы шлюпку в пригородном пруду! А ведь ты настроен был против этого святоши, считая, что именно он своими советами может воспрепятствовать королю выделить вторую обещанную часть средств и оружия, чтобы таким образом окончательно завершить подготовку эскадры к выходу в океан»!

– Его Величество ждет вас, ад-ми-рал, – вдруг сухо напомнил о себе аббат, врываясь в его размышления. – И пусть хранит вас Господь не столько от океанских штормов, сколько от тех сомнений, с которыми несколько минут назад вы вошли в этот кабинет. – Уже не скрываясь, пригрозил аббат. И адмирал понял: это и есть то предупреждение иезуита, пренебречь которым – все равно что, стоя под реей, набросить петлю себе на шею.

«Храмом воина» назывался один из небольших залов дворца, соединенных с угловой башней. Вдоль стен его стояли закованные в доспехи фигуры рыцарей, а сами стены были увешаны мечами, саблями, арбалетами, морскими тесаками, луками, кинжалами и аркебузами. Адмирал знал, что в этом «храме» находилось только то оружие, которое король-воитель Франциск I добывал на полях выигранных им сражений. Король сам был неплохим фехтовальщиком и, по слухам, дважды выходил победителем из поединков на поле битвы. Кроме того, он метко стрелял из лука и аркебузы, а во время битвы при Мариньяно, – того, первого сражения, которым он руководил уже в мантии короля, – даже умудрился довольно удачно выстрелить из мортиры. Но, оказывается, для короля мало быть неплохим фехтовальщиком и уж совсем необязательно упражняться в пальбе из мортир. А вот что ему непременно следует познать, так это азы полководческого искусства, имея к нему хоть какое-то призвание.

– Мне сообщили, что новое судно вы решили назвать «Король Франциск».

– Это верно, Ваше Величество. Дань справедливости. Обещаю, что первым в бухте Новой Франции бросит якорь именно этот корабль. Сейчас он проходит испытания. Но и без них видно, что это – отличный корабль, лучший в королевском флоте.

Услышав название земли, которую адмиралу предстоит преподнести в дар его короне, Франциск I понял, что аббат успел посвятить его в тайну этой экспедиции, и недовольно передернул плечами. По замыслу короля, адмирал должен был узнать о цели похода лично от него.

– Поначалу я собирался направить этот корабль к берегам Италии. Как и всю вашу эскадру, адмирал. Но времена меняются. Оказывается, огромные территории можно завоевывать, имея всего полк солдат и несколько команд быстроходных судов. Даже голландцы, и те каким-то образом сумели обзавестись колониями в Новом Свете.

– Что совершенно невероятно, – согласно проворчал адмирал. Само упоминание об успехах голландцев вызвало у него чувство горькой иронии.

Король оставил в покое персидский меч, с коротким широким лезвием, – тяжелый и неудобный в бою, которым, очевидно, пытался фехтовать, развеивая собственное одиночество, – и уселся за низкий походной столик. Приземистый, худощавый, он мало походил на истинного воина, больше напоминая аскетического вида мечтательного юношу из провинции. Охотничьи ботфорты и короткая куртка из бычьей кожи лишь дополняли этот явно некоролевский образ.

Придворным давно было известно, что процесс облачения в одежды являлся для короля мучительным. Он терпеть не мог пышностей и всегда тяготился придворными церемониалами. Очевидно, этот король и в самом деле создан был для тягот походов. Вот только сотворила его природа воином, но отнюдь не полководцем. Впрочем, войны за итальянское наследство все еще не завершены, и кто знает…

– Завтра прибудут еще полсотни храбрецов, – вновь заговорил король. – Из тех, что охраняли корабли во время походов к берегам Сицилии. У них есть опыт абордажных боев, все они проверены морем, привыкли к качкам и штормам. Еще несколько дней назад я приказал перебросить их сюда со Средиземного моря, из Тулона.

Оставшийся стоять адмирал вежливо склонил голову: ему нетрудно было представить себе, скольких сомнений стоило королю снять эту сотню проверенных морем опытных солдат с эскадры, которой предстоит перебрасывать новые полки к берегам Италии. Как понимал и то, с какими душевными муками он снаряжает столь мощную эскадру к необетованным, неведомым землям, вместо того чтобы направить их к землям своего лютого врага – Рима.

– Как только достигнете берегов Новой Франции, – продолжал наставлять его Франциск I, – немедленно приступайте к строительству форта и направляйте экспедиции внутрь материка. Местных вождей подкупайте. Всех, кто не поддается подкупу, – истреблять! Нам нужны земля и золото, как можно больше земли и как можно больше золота. Те, кто обладал ими до сих пор, нас не интересуют. И запомните: эта территория навечно должна стать частью нашего королевства.

– Цель экспедиции мне понятна, сир.

– В таком случае будем ждать вестей. Два корабля, которые через несколько месяцев после прибытия в Новую Францию вы отправите в Гавр, должны принести такие вести, которые бы успокоили наших кредиторов. Как видите, Готье сумел убедить нуворишей, что, оснащая эту экспедицию, скупиться не следует – продолжал король, как-то странно взглянув на герцога. Но как долго смогут они пребывать в этом убеждении?

– Готье?! – не удержался адмирал.

– Это ведь и в самом деле вклад в их будущее, в будущее Франции. – Не отреагировал на его удивление король. – Конечно, я не думаю, чтобы все они прониклись заботой о будущем нашего государства, но уж о своем собственном будущем заботиться они умеют.

– Я не стану тянуть с отправкой двух кораблей с усиленными экипажами во Францию, сир, – заверил адмирал, молвив себе при этом: «Что Францией правит король – это известно каждому. Далеко не каждому известно, кто правит королем. Так вот, теперь, адмирал, ты знаешь, кто этот человек. И это облегчит тебе жизнь».

– Когда же вы намерены выйти в море? – настороженно взглянул на де Роберваля правитель Франции. И адмиралу показалось, что он вычитал его мысли.

– Не раньше, чем через неделю.

– Никаких пышных проводов не будет. Мы не должны привлекать внимание наших врагов. Всякого, кто будет заподозрен в шпионаже, – вешать. Всякого, кто осмелится нарушать дисциплину, попытается или хотя бы задумает вывесить на одном из кораблей «Веселый Роджер», – вешать.

– Моя твердость известна всему флоту, сир. Эскадра выйдет в море на рассвете, без каких-либо проводов, и весь Гавр будет знать, что она отправляется к нашим колониям в Африке. Всякий корабль, осмелившийся приблизиться к ней, будет отправлен на дно.

– Нам нравится ваша решительность, адмирал. И можете не сомневаться, что ваша услуга короне не будет забыта. Пусть залогом успеха станет мужество, с которым вы сражались у берегов Корсики, где, кажется, были ранены.

– У меня шесть ранений, сир, – вызывающе напомнил старый моряк. – Одно из них, кажется, действительно случилось у берегов Корсики.

Король поднялся и медленно обошел свой музей-арсенал, заставляя адмирала, пусть всего лишь взглядом, сопровождать его.

– Мы, французы, утратили воинский дух, адмирал. Победы даются нам слишком большой кровью, а поражения слишком глубоко и надолго ранят нас.

«Особенно такие, как поражение при Павии, – не без злорадства продлил нить его рассуждений адмирал. – Где вы, король, не только потерпели сокрушительное поражение от германского императора Карла V, но и оказались у него в плену. Освобождение же ваше стоило Франции потери всех ранее завоеванных территорий в Италии, которые французским рыцарям приходилось добывать такой колоссальной ценой».

Когда-нибудь он выскажет все это королю вслух. Он, герцог Генрих де Роберваль, в венах которого французская кровь густо замешана на крови германцев, никогда, в отличие от своего брата Николя де Роберваля, не был ни почитателем, ни хотя бы снисходительным сторонником короля Франциска I. И если до сих пор он не оказался в стане его открытых врагов, то лишь потому, что слишком дорожил репутацией своего рода – рода Робервалей. А главное, давно мечтал получить чин адмирала, войдя при этом в число великих мореплавателей Франции. И вот сейчас эта мечта его сбывается.

– Ваши завоевания, адмирал, должны вернуть Франции и французам величие их былого духа. Династия Валуа должна стать для Франции тем же, чем для Германии стала династия Каролингов[5].

– Да и для Франции – тоже, – грубовато заметил де Роберваль, вспомнив, что и его род кровно соединен с этой династией; что и в нем тоже течет воинственная кровь ее, о чем он никогда не давал забывать ни себе, ни своему окружению. – Позволю себе заметить, сир, что мы, Робервали, принадлежим к тем старинным родам, которые еще помнят, что они породнены с династией Каролингов.

Стоявший в это время спиной к нему король едва заметно вздрогнул и весь напрягся, словно бы ожидал коварного удара предателя. Переборов в себе почти мистический страх перед покушением, Франциск ² снял со стены парадный королевский меч и, положив его на обе ладони, протянул адмиралу.

Чуть замешкавшись от неожиданности, де Роберваль несмело ступил навстречу королю.

– Впредь вы должны помнить только о том, что меч этот, как и адмиральский чин, получили из рук короля династии Валуа. Пусть этот меч станет тем «жезлом примирения» между нашими династиями, который на любом клочке суши позволит вам чувствовать себя верным воином, – адмирал сразу же обратил внимание, что король сказал «воином», а не «слугой», – короля Франции, его представителем; рыцарем, исполняющим его волю.

4

Когда адмирал вернулся в кабинет королевского секретаря, Готье стоял за столом и внимательно изучал морскую карту, которую раньше де Роберваль у него не видел.

– Я всегда буду признателен вам, аббат, – хрипло выдохнул он, и в самом деле ощущая волнение, возникшее при новой встрече со столь много сделавшим для него человеком.

– Будем надеяться, что у вас и в самом деле хватит благоразумия оставаться… признательным мне, – проговорил аббат, не отрывая взгляда от карты. При этом адмирал заметил, что взгляд его нацелен именно на тот клочок земли, к которому ему предстоит вести эскадру.

– Когда моим кораблям удастся вернуться оттуда с золотом…

– Они должны вернуться оттуда с территорией, адмирал, огромной территорией Королевства Франции. Как на этих территориях изыскивать золото, – даже если обнаружится, что его там никогда не водилось, – об этом мы в свое время подумаем.

– Хотелось бы как-то отблагодарить вас, аббат.

– Вот именно, адмирал, почему бы вам не отблагодарить меня? Достойно отблагодарить, – невозмутимо поддержал его Готье, лишь искоса взглянув на «жезл примирения», тускло мерцавший в руке воинственного адмирала. – Времена меняются, короли, к сожалению, тоже, – только теперь Готье отвлекся от карты и пристально взглянул в глаза герцога де Роберваля. – Не утверждаю, что это будет легко сделать, но я позабочусь, чтобы именно вы стали вице-королем новой колонии. Или хотя бы ее губернатором. Говорю «нелегко», поскольку найдется несколько более близких к королю людей, которым захочется получить титул вице-короля, в расчете на то, что злополучное «вице» вскоре как-то само собой исчезнет.

– Ход ваших мыслей, аббат, мне понятен.

– Не совсем, адмирал. Пока ваши корабли достигнут берегов Новой Франции, я стану епископом. Вы же как вице-король обратитесь к королю Франции и папе римскому с просьбой прислать вам епископа Готье, предварительно возведя его в сан кардинала. Ибо совершенно справедливо будет, если во главе церкви вице-королевства окажется священник в сане кардинала.

– Который со временем может стать во главе церкви всего королевства.

– Соединяя этот пост с должностью первого министра Франции, – вполголоса, вкрадчиво, как бы размышляя вслух, уточнил Готье. – И будем считать, что наша беседа внесла полную ясность и в те отношения, которые предшествовали встрече, и в те, которые станут определяться уже после вашего прибытия в Новую Францию.

Разговор был исчерпан. Адмирал чувствовал, что должен еще раз поблагодарить аббата и попрощаться. Однако, опершись обеими руками о рукоять меча, он все еще медлил, что-то все еще оставалось невыясненным для него, что-то заставляло не торопиться с уходом.

– Понимаю, адмирал, вас интересуют мои отношения с вашим братом, пэром Франции и приближенным короля, герцогом Николя де Робервалем.

– В том-то и дело, ваша святость. Насколько мне известно, в последнее время ваши отношения резко обострились. Более того, вас считают непримиримыми врагами.

– Именно так и считают, – все с той же иезуитской невозмутимостью признал личный секретарь короля. – И, не скрою, это мешает мне, поскольку, зная о нашей вражде, все мои враги – даже те из них, которые терпеть не могут ни вас, ни вашего брата, – начинают группироваться вокруг него, что, в свою очередь, дает королю возможность, принимая те или иные решения, выбирать между «партией Готье» и «партией Робервалей». Вот почему мне и в самом деле понадобится ваша поддержка, чтобы сделать ту единственную карьеру, которую я, несомненно, способен сделать, и к которой тянется моя душа – то есть церковную.

– Почему же вы не попытались помириться с моим братом?

– Вы же прекрасно знаете, что это невозможно.

– Признаю, характер у Николя еще более вздорный, нежели у меня.

– Характер Робервалей… – едва заметно ухмыльнулся аббат. – Это у вас наследственное. Ни одного из вашего рода ни достаточно сдержанным, ни, уж извините адмирал, достаточно благоразумным не назовешь. Вот в чем вам никак не откажешь, так это в безумной храбрости.

Услышав о храбрости, адмирал, который уже готов был вспыхнуть, как-то сразу присмирел и успокоился. Признание храбрости было высшей похвалой, в обмен на которую Роберт де Роберваль готов был простить признавшему ее любую дерзость.

– И все же вам следовало бы предпринять хоть какую-то попытку привлечь на свою сторону этого одного из влиятельнейших пэров Франции.

– А я и предпринял, – осклабил свои, на удивление, белые зубы тридцатипятилетний аббат. – Вначале посоветовал королю дать вам, брату моего яростного, но приближенного к монарху противника, чин адмирала и назначить его командующим эскадрой. И у короля не было причин возражать против подобного назначения, которое, к его великому удивлению, не только не давало очередного повода для столкновений между партиями Готье и Роберваля, – а они уже порядком надоели монарху, – но и примиряли их. Затем предложил назначить вас командующим эскадрой, которой предстоит заложить основы зарождения Великой Французской империи.

– Но этим своим шагом вы вряд ли сумеете заполучить в лице пэра Франции Николя де Роберваля не то чтобы своего друга, но хотя бы сочувствующего!

– Поскольку и между вами, родными братьями, отношения простыми не назовешь, – мстительно ухмыльнулся Готье. – Дважды вас еле удерживали от дуэлей.

– Вам известна даже эта семейная тайна?

– И не только эта, адмирал; не тешьте себя… А что касается Николя де Роберваля… Этим шагом я даже не пытался привлечь его в лагерь своих друзей или хотя бы союзников.

– Тогда что же вы?.. Впрочем, исходя из нашего разговора, вы сделали ставку на будущее.

И тут аббат не выдержал и рассмеялся. Де Роберваль мгновенно нахмурился и все еще держа левую руку на эфесе меча, правой ухватился за рукоять шпаги. Набыченно уставившись на Готье, он ожидал объяснений.

– Не обижайтесь, адмирал. Но то, что я вынужден буду сказать вам, говорить я уже не должен был. Вы обязаны уяснить это для себя без лишних объяснений.

– Я моряк, а не придворный интриган, – отрезал де Роберваль. Однако на аббата это не произвело абсолютно никакого впечатления.

– Что еще раз утверждает нас обоих в уверенности, что там, в Новой Франции, вам как вице-королю понадобится опытный в придворных интригах личный секретарь, влиятельный глава церкви и твердый, холодный как айсберг первый министр вашего правительства.

«О первом министре и личном секретаре раньше речи не шло», – успел заметить адмирал.

– Нет, я не собираюсь один занимать все эти должности. Но у меня есть два брата.

– Теперь понятно, – по-простецки ответил адмирал.

– Что же касается Робервалей, то я, действительно, не сумел усмирить гнев пэра Николя де Роберваля, зато получил в союзники адмирала Роберта де Роберваля, что вполне компенсирует все те финансовые и душевные затраты, которые приходится нести в борьбе с не столь уж могущественным пэром.

– Увы, я еще менее могущественен. Меня ведь не приближают ко двору, к трону, а отсылают в океан.

– Когда я делал на вас ставку, о вашем могуществе не могло быть и речи, – резко уточнил аббат. – Но теперь вы сами убедились, что я предпринял все возможное, чтобы превратить вас, почти неизвестного мне человека, в самого могущественного подданного Его Величества. Ибо могущество Франции, а следовательно, и наше личное, следует зарождать не при королевском дворе, и даже не на европейских полях сражений, а именно там, в океане. И, пока мы, адмирал и вице-король Новой Франции, вместе, мы – непобедимы! Тут уж можете мне поверить.

– Вы правы, аббат, – выдохнул Роберваль, пораженный столь дальновидной и мудрой комбинацией, задуманной человеком – как считают многие при дворе – совершенно случайно и незаслуженно оказавшимся в числе секретарей короля, и вообще, в числе приближенных к нему. Возможно, поэтому его брат, Николя де Роберваль, оставался одним из самых яростных противников этого чиновника.

– Удачного плаванья, адмирал, – молвил аббат, когда де Роберваль был уже у проема двери.

– Знаете, что меня поразило, аббат? – повернулся к нему мореплаватель. – Что в моем присутствии вы так ни разу и не произнесли имя Господа.

– В самом деле? – равнодушно переспросил Готье.

– Видит Бог.

– Но ведь и вы в моем присутствии тоже ни разу не рискнули произнести свое любимое: «Всех на рею, христопродавцы эшафотные!»

И только теперь адмирал по-настоящему понял, что ему еще только предстоит постигать истинную науку общения с людьми; совершенно далекую от той, которую он с юных лет своих постигал, предаваясь стихии моря и матросских кубриков.

5

…Она все еще слышала рыкоподобный крик отца, но уже не желала ни выслушивать его, ни, тем более, – оправдываться. Единственное, чего она опасалась, – чтобы кто-либо из подосланных отцом слуг или наемников не убил Роя д’Альби. Она знала: когда отец в ярости – а Николя де Роберваль обладал способностью приходить в сие дичайшее состояние по всякому поводу, – он может прибегнуть к любой гнусности, в том числе и к убийству. Из предусмотрительности, Маргрет уже послала гонца в Сен-Дени, дабы предупредить шевалье д’Альби, что тайна их обручения отцу уже известна и что ему следует всячески остерегаться. Однако гонец почему-то до сих пор не вернулся, а терпеть дикие выходки отца она больше не могла.

Ворвавшись в хозяйский двор, Маргрет кликнула старшего конюшего и приказала седлать охотничью лошадь, а еще – приготовить арбалет и охотничью шпагу.

– Но мы не готовились к охоте, – робко осмелился возразить слуга. – К тому же ваш отец…

– Вы получили распоряжение не от моего отца, а от меня, – твердо напомнила ему Маргрет. Рослая, статная, с широкими, аристократически развернутыми и чуть-чуть приспущенными плечами, она телосложением напоминала своего крепко скроенного отца, а смуглым, с правильными римскими чертами, лицом – мать, в жилах которой текла кровь византийки.

– Но никогда раньше вы не выезжали на охоту сами, без отца или дяди. И потом, вы не в охотничьем платье. А еще нужны слуги, которые бы…

– Ты, – прервала старшего конюшего Маргрет, указав пальцем на одного из молодых конюших, – да-да, ты… поедешь со мной.

– Слушаюсь, госпожа герцогиня.

– Куда бы я ни поехала.

– Как прикажете, госпожа герцогиня.

– Кажется, ты был солдатом.

– Что совершенно справедливо, госпожа герцогиня. Меня зовут Клод. Когда-то я служил бомбардиром.

– И умеешь стрелять из аркебузы.

– Вы хотели сказать «Из арбалета».

– Я хотела сказать «Из аркебузы».

– Но это не женское оружие. Оно слишком тяжело, его сложно заряжать и потом, при выстреле…

– А вам что, известно даже такое оружие – «женское»? – осадила его Маргрет, презрительно смерив отставного солдата с ног до головы.

– Не известно, госпожа герцогиня. Все оно, в самой сути своей, мужское.

– Но аркебуза… Стрелять из нее, да к тому же из седла…

– Будешь многословен, станешь первой моей мишенью.

Отставной солдат зачем-то взглянул на свою изувеченную глубоким шрамом правую руку, из-за которой, очевидно, вынужден был оставить воинскую службу, и растерянно улыбнулся:

– Если потерпите несколько лишних минут, принесу лучшую из аркебуз, которая имеется в арсенале герцога де Роберваля. С дворецким потолкую, ссылаясь на вас, госпожа герцогиня.

Спустившись к речке, Маргрет остановилась у старинной, давно онемевшей водяной мельницы и, присев на камень, молча уставилась на переливающийся под солнцем водопад. Она понимала, что решение обручиться с Роем д’Альби, сыном бывшего капитана, а ныне совершенно разорившегося и почти спившегося лавочника, имевшего всего лишь всеми позабытый титул шевалье, для нее, герцогини из древнего рода Каролингов, было чистым безумием. Но иначе она поступить не могла.

Узнав, что отец намерен выдать ее замуж за сорокапятилетнего генерала – вдовца Удо Верлена, она поначалу пыталась воздействовать на него через мать. Но это оказалось бессмысленным: отец давно перестал считаться с волей своей жены, которую и женой-то считал только потому, что так было записано в церковной книге, пером венчавшего их священника.

6

Воспоминания Маргрет были прерваны появлением отставного бомбардира, который вел двух лошадей, оседланных и навьюченных охотничьими подсумками и оружием. На луки, пистолеты и охотничьи тесаки Маргрет внимания не обратила. Еще во время минувшей охоты, на которую она выходила с другом семьи и тайным любовником матери маркграфом де Мовеллем, – благодаря которому она, собственно, и познакомилась с Роем д’Альби, – ее привлекла аркебуза. Ни зарядить, ни, тем более, выстрелить из нее граф так и не позволил, сказав, что подходить к подобной ручной мортире женщине непозволительно. Кажется, он не понимал, что таким образом лишь подзадорил Маргрет. И мать очень тонко уловила это.

– Напрасно вы сказали так, маркграф, – рассмеялась она. – Теперь прекраснейшая из моих дочерей…

– … Из дочерей Франции, – успел уточнить маркграф.

– … Не успокоится, пока не опробует все аркебузы, какие только найдутся в арсенале герцога де Роберваля. Да и вашем – тоже.

В таком воинственном роду не может быть женщины-невоительницы, – подыграла ей Маргрет, и все же получила право подержать в руках сие тяжелое и страшное оружие, удивив маркграфа де Мовеля уже хотя бы тем, что сумела довольно спокойно удержать это сотворение германцев. Он-то опасался, что девушка сразу же уронит его на ноги.

Войдя на мельницу, Маргрет быстро, чем на сей раз очень удивила теперь уже отставного бомбардира, переоделась в брючный костюм амазонки и довольно шустро, без его помощи, забралась в седло.

– Вам бы стоило быть мужчиной, госпожа герцогиня.

– Я должна воспринимать это как похвалу или как оскорбление?

Конюший растерянно покряхтел; не столь ловко, как того ожидала Маргрет, уселся в седло, и, размяв свою вечно ноющую руку, заметил:

– Будь вы мужчиной, с вами проще было бы говорить, госпожа герцогиня. И, кто знает, возможно, тогда я сделал бы из вас настоящего солдата.

– Настоящего генерала, – вскинула подбородок Маргрет. – Забываете, с кем говорите… солдат.

А ей вдруг вспомнилось, как беззаботно и почти счастливо смеялась ее мать, когда граф безуспешно пытался научить ее стрелять из лука. То ли эта, как любил называть ее маркграф, «красавица в мавританском стиле» и в самом деле представала перед миром в образе полнейшей неумейки, то ли герцогине нравилось – в присутствии воинственного, мужественного и необычайно сильного, слывшего просто-таки богатырем маркграфа – играть такую роль… Это уже не имело значения.

Маргрет не знала, насколько далеко зашли их отношения, но заметила, что мать строго пресекала все попытки дочери оставить их где-нибудь в лесу наедине, предпочитая видеть ее в качестве свидетеля и гаранта своей верности де Робервалю. Как заметила и то, что жизнерадостной и счастливой герцогиня становилась только тогда, когда рядом появлялся маркграф де Мовель. Ради этих встреч герцогиня охотно выезжала летом в свой небольшой, доставшийся в наследство в виде приданого, замок в пятидесяти лье от Парижа, которого герцог де Роберваль просто терпеть не мог; ради этого она потакала неуемной охотничьей страсти маркграфа де Мовеля, глубоко убежденного в том, что истинный аристократ в перерывах между войнами должен охотиться, а в перерывах между охотой непременно воевать. Хотя, как представлялось самой Маргрет, избранник матери был создан скорее для веселья в обществе женщин, нежели для сражений на полях битв.

Да, маркграф был именно таким. И герцогиня-мать любила его именно такого, а посему Маргрет оставалось лишь иронично созерцать увлеченность этих двух людей, коим по возрасту их – как она себе представляла – давно следовало бы забыть, что такое флирт, любовь и все такое прочее… Но коль уж в природе и душах этих людей все происходило не так, как должно было бы, то Маргрет оставалась признательной им, особенно графу, уже хотя бы за то, что время от времени вырывают ее из парижского дворца, позволяют насладиться свободой, приучают познавать жизнь леса, жизнь природы; таинства жизни и таинства смерти.

Вот и через несколько дней герцогиня-мать вновь собиралась отправиться в свой замок – келью. Куда, конечно же, немедленно прибудет маркграф. Что до Маргрет, то, из детского озорства, она собиралась прибыть туда с… собственной аркебузой. И ошеломить маркграфа метким выстрелом.

– На кого будем охотиться? – вырвал ее из потока мечтаний отставной бомбардир.

– На любого зверя, который окажется в здешних лесах.

– Тогда на зайца или перепела. Косули теперь заходят сюда редко. Медведей истребили еще сто лет назад. Давайте свернем вон туда, по изгибу реки. Там – узкая коса, и первые выстрелы на ней можете сделать, не опасаясь, что перестреляете половину житилей пригородного селения.

– Какой же вы мерзавец, Клод, как низко вы цените мои охотничьи способности!

Едва они успели свернуть на косу, как на холме, который они только что оставили, показались два всадника. Один из них заметил Маргрет и ее спутника и тотчас же затрубил в охотничий рог.

– А ведь он просигналил: «Конец охоты! Возвращаться!» – с удивлением расшифровал конюший.

– Возвращаться?! – возмутилась Маргрет. – С какой стати?! Кто они такие? Возможно, они ошиблись, и это касается не нас.

– Да нет, не ошиблись. Наверняка выполняют приказ герцога. Сами командовать герцогиней они бы не решились.

– В таком случае мы не поняли их сигнала, – жестко определилась Маргрет.

– Но он прозвучал, – пожал плечами Клод. – И если уж…

– Вы не обратили на него внимания, – прервала отставного солдата. – А я попросту не поняла. Спешиваемся. Показывайте, как следует заряжать это германское чудо. И не суетитесь.

Она прекрасно понимала, что те двое слуг – посланы отцом. И что приказ у них короткий: «Догнать и вернуть!» Однако подчиняться не собиралась.

Достигнув ближайшей поляны, Маргрет сошла с коня, добыла аркебузу и установила на входящей острием в землю подставке. Подробно объяснив девушке, как следует заряжать это оружие, поджигать фитиль и производить выстрел, Клод предоставил ей возможность проделать всю эту операцию самой, но при этом предусмотрительно отошел.

Едва гонцы герцога достигли окраины опушки, как Маргрет развернула аркебузу и, почти не целясь, выстрелила. Оловянная пуля отсекла большую ветку, упавшую позади коня первого гонца и заставившую встать на дыбы коня второго.

– Герцогиня, это мы, ваши слуги! – в страхе закричал один из всадников. – Не стреляйте, нас послал герцог!

– К сожалению, второй выстрел сделать не успею, – обронила Маргрет. – Послушайте, бомбардир, а нет ли какого-либо оружия, которое бы стреляло быстрее и весило хотя бы в половину меньше? – гонцов для нее, словно бы не существовало.

– Пока не смастерили, госпожа герцогиня.

– Когда смастерят, скажешь. Я вернусь с этой аркебузой в замок де Робервалей. Охране это покажется пострашнее нашествия гуннов. Ни одно осадное орудие не производило в нем столько разрушений, сколько произведу я. – Умолкнув, она с удивлением уставилась на бомбардира. – Чем вы хотели утешить меня, господа?! – обратилась она к слугам.

– Герцог просит вас немедленно вернуться домой.

– И уже не просит, а требует, – уточнил тот, которого чуть не задело срезанной веткой. – Он злой и требует вернуться, поскольку вообще не разрешал вам оставлять замок.

Маргрет несколько мгновений смотрела куда-то вдаль, решая как себя вести. Ей-то казалось что, в конце концов отец угомонился. Трое суток подряд он бушевал, угрожал лишить наследства, изгнать, отдать в монастырь. Сегодня утром он окончательно остановился на монастыре, но Маргрет решила для себя, что в монастырь она не пойдет. О чем твердо и ясно заявила ему. Поэтому сейчас она изводила себя вопросом: «Что же он придумал на сей раз?»

– Послушайте, бомбардир, дайте-ка мне еще один заряд.

– Но…

– Вы слышали, что я вам сказала?!

– Давайте я заряжу.

– Не надо, сама.

Понаблюдав, как довольно уверенно герцогиня заряжает свое грозное оружие, гонцы поспешно развернули коней и разлетелись в разные стороны поляны. Только страх перед герцогом, приказавшим без Маргрет не возвращаться, удерживал их от позорного бегства из леса.

На сей раз она выстрелила прямо с рук, но пуля ушла куда-то вверх, в крону могучего дуба, в поднебесье; а сама аркебуза грохнулась на землю.

– Но ведь солдаты же стреляют с рук? – как ни в чем не бывало, спросила она конюшего.

– Только не так, как пытались стрелять вы. Аркебузу нужно прижимать к плечу или ставить на подставку.

– Вот видите, – обратилась она к слугам. – Возвращайтесь к герцогу и передайте, что прибуду, как только выстреляю все заряды. Сколько их у нас, Клод?

– Еще семь.

– Слышали? Их еще семь. Заряжаю третий.

– Но, герцогиня! – угрожающе прокричал один из слуг. – Вам ведь было приказано!..

– Этот выстрел получится у меня более метким.

– Если вы не пожелаете, мы вынуждены будем… привезти вас в замок силой.

– Вот и привозите… силой! – решительно ответила Маргрет, вновь заряжая свою аркебузу.

7

Как Маргрет и предполагала, в замке ее ждал генерал Верлен. Приземистый, почти на голову ниже Маргрет, не в меру располневший и с землистым, морщинистым лицом, – он представлялся молодой герцогине человеческой руиной, за которую она не вышла бы замуж, даже если бы стояла перед выбором: этот супруг или костер инквизиции.

Впрочем, судя по тому, с какой суровостью встретили ее в замке родители, не говоря уже о возмущенном генерале, до костра было не так уже и далеко. По крайней мере, суд святой инквизиции был в полном составе. Присутствовал даже престарелый епископ Роже – давний знакомый ее отца, Николя де Роберваля, которому, как поговаривают, герцог был обязан приближением к королю. По крайней мере, епископу дважды удавалось удачно выступать в качестве посредника между грубоватым, вспыльчивым герцогом и Франциском I.

– О, дочь достойных родителей своих, герцога Николя де Роберваля и герцогини Алессандры де Роберваль, – торжественным тоном проповедника начал свою речь епископ, как только все присутствующие на этом «суде» расселись полукругом в овальной гостиной дворца, оставив Маргрет стоять посреди нее в гордом одиночестве. – Вы нарушили святую традицию церкви и народа нашего. Прежде чем обручиться, вам, конечно же, следовало получить благословение родителей своих. Вы же, пойдя против их воли, тайно обручились с человеком, вашей семье неизвестным, – при этих словах и епископ, и Маргрет мельком взглянули на герцогиню Алессандру, которая, дабы скрыть смущение, а вместе с ней и правду, приложила к глазам платочек.

Значительно дольше юная герцогиня задержала свой взгляд на прислоненной к стене аркебузе. Теперь она чувствовала себя увереннее, поскольку знала, как следует заряжать это грозное оружие и как из него стрелять.

– Своим решением, – продолжил тем временем епископ, – вы навлекли на себя праведный гнев отца вашего, который отказывается признать ваше обручение и требует, чтобы вы венчались с человеком вашего круга и вашего достоинства.

Епископ как-то странно обвел взглядом всю гостиную, словно бы пытался отыскать человека «ее круга и ее достоинства», но так и не обнаружив его, лишь в последнее мгновение повернулся лицом в сторону генерала де Верлена.

– Позвольте, я уже обручена, – заметила Маргрет, чувствуя, как к горлу ее подступает комок обиды и растерянности. – Не посмеете же вы, столь высокое духовное лицо…

– Посмею, дочь моя, посмею. Если на исповеди вы раскаетесь в содеянном, объяснив свое действие тем, что на вас нашли слабость и затмение разума; что вас похитили или принудили; и наконец, что вероятнее всего – на вас воздействовали колдовством. Вот именно, колдовством! – воодушевленно ухватился епископ за эту мысль, которая только сейчас посетила его. – Разве не так дочь моя?..

– Какое еще колдовство, ваша святость? Колдовство – это больше по моей части.

Услышав это, герцогиня Алессандра побледнела и раздосадованно всплеснула руками. Она прекрасно знала, что такое настоящий суд инквизиции.

– Мне ведомо, – продолжал Роже, что шевалье де Альби обучается премудростям лекаря, но… где грань между врачеванием и сатанинством? Однако не будем сейчас об этом, – взглянул он на Алессандру. – Я как лицо высокого духовного сана смогу отпустить вам этот грех, Маргрет де Роберваль, и избавить вас от обета, данного при обручении.

«А ведь стоит мне признать, что обручение состоялось по непонятным мне причинам или что на меня наслано колдовство, как эти ироды и впрямь отправят моего медикуса на костер инквизиции!» – ужаснулась Маргрет.

– Меня никто не принуждал, святой отец, – твердо заявила она. – Это, скорее, я принуждала студента-лекаря Роя д’Альби. – Мать тихонько охнула и схватилась рукой за горло. Как всегда, когда она волновалась, у нее начинались спазмы гортани.

– Повторяю, – еще упрямее молвила Маргрет, – обручение состоялось по моей воле. Мы решили, что станем мужей и женой и что через год обвенчаемся. И ни я, ни мой избранник от решения этого не отступимся.

– Стоит ли отвечать так сразу и столь необдуманно? – смутился епископ, с опаской поглядывая то на набыченно сидящего в высоком венецианском кресле генерала, то на герцога де Роберваля.

– Я готов публично простить вам вашу ошибку, Маргрет, – первым заговорил генерал де Верлен, сославшись при этом на прощение его преосвященства и нерасчетливость молодости. – Разумеется, после того как епископ избавит вас от таинства обручения.

– Я сама избрала этого человека, господин генерал. Я глубоко уважаю его, он мне мил. Если это «нерасчетливость молодости», то дай Бог, чтобы и вы в своей… старости – она налегла на слове «старости» – оставались столь же нерасчетливыми.

Епископ даже не пытался скрыть своей ухмылки. Возможно, он действительно не одобрял ни ее решения, ни действия кюре Сонеля. Однако же и согласиться с выбором герцога тоже не мог – Маргрет знала об этом со слов матери, с которой епископ как ее исповедник всегда был значительно откровеннее, нежели она с ним.

– Это ваше окончательное решение, Маргрет де Роберваль?! – громогласно вопросил герцог.

– Да, окончательно.

– Но погодите, Николя! – взмолилась мать. – Дайте девушке успокоиться и обдумать свой поступок. Вспомните, что в молодости все мы…

– Кроме нее, – прервал свою супругу герцог. – Поскольку она уверена, что мудрее всех нас. Она сама решает, как ей быть, с кем жить и даже – какому богу молиться. Наше решение, Маргрет де Роберваль, таково: я лишаю вас своего отцовского благословения, лишаю приданого, лишаю какой-либо отцовской поддержки и, что само собой разумеется, лишаю наследства. Кроме того, я требую, чтобы вы немедленно покинули мой дом и отправились в монастырь.

– В монастырь? – как-то совершенно спокойно переспросила Маргрет. – Ну нет, в монастырь я не пойду. Отправляйтесь-ка вы туда сами.

В зале воцарилась тягостная, заупокойная тишина. Глаза герцогини Алессандры были широко открыты и преисполнены ужаса.

– В таком случае, – холодно взорвался герцог, – я требую, чтобы вы завтра же покинули мой дом.

В ту же минуту дверь отворилась, и слуга произнес:

– Господин герцог, к нам прибыл…

– К нам прибыл я, – небрежно, то ли отстранил, то ли попросту отшвырнул его от двери адмирал Роберт де Роберваль. – Что вы безмолвствуете? Покажите же, как вы все рады моему появлению.

– О да, конечно, – спазматически выдохнула Алессандра.

– Я только что от Его Величества. Через три дня эскадра выходит в море. Я получил все, что мне надлежало, и теперь Великий Океан – мой! Он мой, Николя! – грохнул адмирал кулаком по столу так, что, казалось, тот должен был разлететься. – И Великий Океан и Новый Свет – мой. Кстати, что здесь у вас происходит? – на полуслове запнулся он, остановившись возле Маргрет.

– Меня пытаются постричь в монахини, – объяснила юная герцогиня с таким спокойствием, словно речь шла о ком-то другом, а она всего лишь присутствует при этом семейном скандале.

– В монахини? Стричь? Прямо сейчас? – Хохотнул адмирал. – С какой стати? Никто замуж не берет? Что ты молчишь? – Сурово обратился он к брату.

– Разве тебе не известно, в какой позор ввергла всех нас, весь род Робервалей эта… – не нашел нужного слова Николя де Роберваль, кивнув в сторону дочери.

Чувствуя, что внимание владельца замка переключено на адмирала, епископ Роже попытался незаметно покинуть зал, но услышав грозное: «Останьтесь, епископ, вы нам еще понадобитесь!», вынужден был трусливо отказаться от этой попытки.

– Она что, так и не отступилась от своего нищего студента? – презрительно поинтересовался мореплаватель.

– Нет, конечно же. Даже не взирая на просьбы епископа и обещание снять с нее данный ею обет.

– И что в этой ситуации вы намерены делать? – появились в голосе адмирала какие-то вкрадчиво-садистские интонации. – Как намерены поступить, брат мой?

– Придется изгнать ее из дому.

– На вашем месте я поступил бы точно так же.

– Не удивляюсь! О вашей жестокости давно ходят самые мрачные слухи, – отомстила ему Маргрет. – И даже легенды.

– Что? – побагровел адмирал. – О моей жестокости?! Они еще только будут ходить, эти слухи и легенды! Впрочем, что ты можешь знать об истинной жестокости? Жаль, что ты не выйдешь со мной в море. Ибо до сих пор я был добр и кроток, как агнец. Там бы ты познала, что такое истинная жесткость. И ты, и твой нищий неуч.

– А ты, действительно, возьми ее… туда, в Новый Свет, – вдруг ухватился за эту мысль Николя де Роберваль.

– То есть как? – опешил адмирал. – Как я могу взять ее? В качестве кого?! Женщина на борту…

– Но ведь это не обычная эскадра. Вы уходите в океан, чтобы обживать новые земли Франции. Так вот, пусть она и станет первой поселенкой Франции. И, если ей удастся найти там человека достойного рода де Робервалей…

– Это среди моих-то висельников?! – вновь по-гусиному гоготнул адмирал. – Эшафотных христопродавцев?

– Пусть не сразу, со временем… – смутился своей оплошности пэр Франции.

– Когда вслед за вами, – вдруг несмело подала голос герцогиня Алессандра, понимая, что это путешествие может спасти ее дочь и от гнева отца, и от брака с шевалье, а главное, от монастырской кельи, – прибудут дети французских аристократов, получившие там земли и должности.

Молвив это, хозяйка замка обратила свой взор на епископа.

– Вы правы, ваше высочество, – неохотно подключился к их разговору Роже. – Путь, конечно, долгий и опасный, но… Даже самой заблудшей душе нужно дать возможность искупить свой грех, свою вину и ступить на путь истинный.

– Всегда ли вы столь «милосердны» к своим прихожанам, епископ? – въедливо поинтересовалась Маргрет. – Не вы ли слывете одним из самых яростных сторонников инквизиции? Не на вас ли как на приближенного папы римского полагаются все местные иезуиты?

– Я приказываю вам замолчать! – рявкнул Николя де Роберваль. – Не смейте в моем присутствии высказывать эти свои гнусности!

– Теперь все мы убедились, что эта девица неисправима! – взорвался адмирал. – Если она останется здесь, то будет мутить народ, позорить род Робервалей своими рубищами нищенки и в конце концов все же угодит туда, куда непременно должна угодить – то есть на костер. Так лучше и в самом деле увезти ее из Парижа, из Франции. А там, авось, поумнеет.

Робервали и епископ переглянулись. В зале наступила такая звенящая тишина, что, казалось, под сводами его вот-вот запоют ангелы. Однако все ждали не их пения, а окончательного решения хозяина замка.

– Когда уходит эскадра? – спросил Николя де Роберваль.

– Через трое суток. Как только я прибуду в Гавр.

– Маргрет должна отбыть вместе с вами.

– В таком случае немедленно снаряжайте карету и отправляйте ее под охраной гвардейцев. Пусть только доставят ее на корабль – там она сполна познает и что такое крест простолюдина, и что такое истинное сопереживание.

Поняв, что судьба ее решена, Маргрет все же нашла в себе мужество смерить адмирала презрительным взглядом и, не спеша, преисполненная достоинства, направилась к выходу. Только теперь Роберт де Роберваль, появившийся в этом доме после нескольких лет скитаний по морям и портам, обратил внимание, насколько красива фигура его племянницы, за которой он, как и любой другой мужчина, будет иметь теперь право поухаживать. И встревоженная герцогиня Алессандра не могла не обратить внимания на то, каким плотоядным взглядом провожал адмирал ее дочь до самой двери. И как потом, когда Маргрет уже вышла, продолжал смотреть на дверь, словно бы мысленно провожая девушку длинной мрачной прихожей.

– Но вы, Николя, понимаете, – неожиданно обратился адмирал к своему брату, – что на борт она может взойти лишь как дочь пэра Франции и племянница командующего эскадрой; которая сама, по собственной воле, решила ступить на землю Новой Франции…

– Эта земля будет называться Новой Францией? – совершенно некстати удивилась герцогиня.

– Но только вы, Алессандра, названия этого не слышали, ибо сие есть личная тайна короля. Так вот, она должна ступить на корабль как особа, приближенная к королю, как символ Франции. Иначе моряки попросту растерзают ее. Мне и так придется жестко пресекать все их заигрывания. А чего от них ожидать? Моряки в океане. В Великом Океане, где они несколько месяцев вообще не будут видеть женщины. Понятно, что эти ублюдки звереют. Кстати, с ней обязательно должна быть гувернантка. Только не из молодых – смазливых. Ну, и, конечно же, ваша дочь должна быть обеспечена всем необходимым для длительного путешествия.

– Сейчас же отдам необходимые приказания, – заверил его Николя.

– Утром карета должна тронуться в путь.

– Как?! – неожиданно сдали нервы у отца Маргрет. – Уже утром?!

– Не стану же я из-за нее задерживать всю эскадру, – проревел Роберт де Роберваль. – У меня приказ короля.

Герцогиня Алессандра попыталась что-то произнести, но в очередной раз астматически задохнулась и, сжав пальцами горло, бросилась к двери. И никто из братьев Робервалей не поспешил за ней, не нашел ни слова, чтобы хоть как-то успокоить ее.

8

Приготовления к отъезду продолжались весь остаток дня и всю ночь. Однако саму Маргрет к ним не допускали. Этим занималась ее гувернантка – пятидесятилетняя корсиканка Бастианна, и еще несколько слуг.

Попытка юной герцогини хоть ненадолго оставить замок, чтобы в последний раз пройтись его окрестностями, а значит, и окрестностями Парижа, тоже немедленно была пресечена двумя вооруженными стражниками. Поняв, что отец превратил ее в узницу замка, Маргрет выставила из отведенных ей двух комнат охранника, закрылась и до утра никого к себе не впускала и на обращения не откликалась.

Что только она ни пережила за эту ночь: слезы горестной обиды и прощания с Парижем; негодование по поводу жестокости отца и дяди и презрительную жалость к бессилию матери; тоску по возлюбленному, который вот уже вторую неделю не подает о себе никаких вестей, и бунт души, жажду отмщения… Единственное, о чем она старалась не думать, так это о предстоящем путешествии на край Земли. Она, конечно, понимала, что даже представить себе не может, насколько долгим, трудным и совершенно невероятным оно в действительности окажется. Но в то же время как натура твердая и по складу характера своего авантюрно-романтическая Маргрет уже загоралась предчувствием увлекательного, преисполненного приключениями и риском путешествия.

Уже поздно вечером Бастианна пересказала то, что услышала от гонца, посланного ею в Сен-Дени, к родительскому дому Роя. Тот сообщал, что прошлой ночью в дом к спившемуся, болеющему отставному полковому лекарю д’Альби ворвались трое, которые заявили, что они из полиции, и потребовали сказать, где сейчас находится его сын. При этом они твердили, что Рой уличен в черной магии и противных Господу медицинских экспериментах и за это должен предстать перед судом инквизиции.

Маргрет сразу же поняла, что это и есть те люди, которые,  независимо от того, кем они были на самом деле, посланы в Сен-Дени ее отцом. Что еще раз подтверждало то, о чем хорошо знали и в замке, и далеко за его пределами: герцог де Роберваль слов на ветер не бросает; каждую свою угрозу он непременно пытается воплотить в жуткую реальность. Единственное, что ее утешало, что шевалье д’Альби сказал этим людям, будто бы Рой отбыл в Гасконь, к родственникам своей матери, чтобы оттуда перебраться в Испанию.

Поверили наемники его словам или нет – это уже особого значения не имело. Главное, что отец не направил их в Гавр, а значит, у Роя д’Альби есть несколько дней, чтобы попытаться осуществить их общий план и наняться матросом на один из кораблей эскадры адмирала Роберта де Роберваля. А ведь если бы ему это удалось, тогда все не так уж плохо складывалось бы в этой ее мерзкой житейской ситуации, в положении изгнанницы.

Маргрет, конечно же, ни за что не согласилась бы уплывать к каким-то неведомым землям, через весь океан, а тем более – на судне, которым будет командовать ее дядя. Но так уж странно складывалась ее судьба. По какому-то роковому стечению обстоятельств она сама подготовила для себя эту ловушку… уже хотя бы тем, что предложила Рою наняться на какой-либо корабль эскадры адмирала де Роберваля. Ей-то и в сонном бреду не могло примерещиться, что она тоже окажется «матросом» адмиральского корабля. Да, еще сегодня утром… даже предположить… Но именно так все и произошло. Само провидение влечет ее в океан вслед за возлюбленным. Такое не может быть случайностью. Такое – нет. Это рок. Они сотворены друг для друга, и Господь, вмешиваясь в волю и деяния людей, ценой каких-то невероятных жертв и лишений самих возлюбленных все же дарует ей, Маргрет де Роберваль, возможность, которую до сего времени, очевидно, не даровал ни одной другой женщине: оставив замок, уйти в океан вместе с человеком, с которым тайно обручена.

И если это так, если все исходит от Господа, а не от сатаны, значит, ни епископ, ни отец с матерью не правы! Господу угодно, чтобы они – Маргрет и Рой – были вместе!

Если бы она точно знала, где именно Рой д’Альби пребывает в Гавре и на какой корабль нанимается, то, конечно же, нашла бы способ убежать, прежде чем ее доставят в порт. Она сумела бы вырваться из-под опеки стражников то ли по пути в Гавр, то ли в самом городе. Но зачем все так усложнять? Она не может раскрывать инкогнито Роя. Адмирал не должен заподозрить, что «нищий студент» оказался в команде его эскадры. И потом… каково же будет удивление Роя, когда он узнает, что его герцогиня тоже плывет в Канаду. И если к тому же удастся попасть на одно и то же судно. Во всяком случае там, в Канаде, они смогут наняться на какую-либо службу, построить себе дом… Конечно же, они долго и смертельно будут тосковать по Франции, по Парижу. Но ведь, в конце концов, они с Роем окажутся там не одни. Таких, как они, аристократов, коим выпало сотворить Новую Францию на далеких канадских берегах, окажется сотни. Что же касается ее и Роя д’Альби, то когда-нибудь они обязательно вернутся во Францию… счастливыми и состоятельными.

* * *

Тройной стук в дверь. Это опять Бастианна. Когда ей исполнится пятьдесят, они уже целую неделю будут в море. Несмотря на столь почтенный возраст, выглядит эта, некогда жгучая брюнетка, все еще довольно молодо и даже смазливо; седина ее еще только несмело пробивается сквозь коротко, по-мужски стриженые волосы, а фигура сохранилась настолько, что на улицах Парижа мужчины порой ускоряли шаг, стремясь поскорее поравняться с ней, наивно полагая увидеть, если уж не девушку, то, по крайней мере, женщину лет тридцати.

– Я узнала: кучером у нас будет Клод – отставной бомбардир, вместе с которым ты чуть было не перестреляла половину наших слуг.

– Отставной бомбардир?! – грустно обрадовалось Маргрет. – Это хорошо. Кажется, ему можно доверять. В Гавре мы попытаемся задержать его при себе, пусть поищет Роя д’Альби.

– Так он в Гавре? – подбоченясь, передернула плечами непомерно грудастая Бастианна.

– Где же еще?!

– И ты молчала?

– Но я вынуждена была скрывать это от всех, и от тебя – тоже.

– Я давно знала, что женщины, когда они влюбляются, хоть немножко, но все же мудреют. А вот у мужчин все наоборот, они… Э, да ты, никак, плачешь? – прервала она себя на полуслове.

– Мне страшно, Бастианна. Море, корабль, сотни полупьяных матросов, пираты…

– О да, особенно пираты… – беззаботно рассмеялась Бастианна. – Хотелось бы мне увидеть их в морском сражении.

– Кого? – не поняла Маргрет. – Наших моряков?

– Почему моряков? Пиратов, конечно же!

Маргрет умолкает, промокает платочком слезы и почти с ужасом смотрит на гувернантку.

– Послушай, тебя что, совершенно не огорчает, что нам придется покинуть Париж, выйти в океан и плыть к какому-то далекому неведомому острову?

– А почему меня это должно огорчать? Париж мне давно осточертел. Как и ваш замок, вы уж простите меня, герцогиня. – Они всегда обращались друг к дружке то на «ты», то на «вы», в зависимости от настроения.

– Но такого не может быть.

– А я тебе говорю: совсем не огорчает! – еще более решительно раскачивает свое туловище Бастианна, по-прежнему пытаясь разговаривать с Маргрет так, как привыкла разговаривать с ней, когда та еще была девчонкой. Каждое слово произносит полушутя-полуигриво, словно бы поддразнивая свою воспитанницу и приглашая порезвиться-позабавиться.

– Вдруг мы пристанем к какому-то дикому острову. И нам придется жить там, как туземцам или как в тюрьме.

– «Как на острове» и «как в тюрьме» у меня прошла большая часть жизни, проведенной в замке де Робервалей, герцогиня. Здесь вам и остров, и тюрьма, и всякая, какая только возможна, дикость. Вплоть до туземцев.

– Ну, я-то подобным образом рассуждать не могу.

– Вы – нет. Это я буду так рассуждать. И потом, стоит ли пугать морем и островом меня, корсиканку, все предки которой выросли на острове, у самой кромки моря? Это, наверное, из-за меня ты окажешься в океане. Это моя судьба: кончить дни свои на каком-то из необитаемых островов и быть повешенной на одной рее с пиратами.

– Господи, Бастианна!.. О чем ты?

– О своей судьбе.

– Никогда бы не подумала, что приговор Робервалей ты воспримешь с таким спокойствием.

– С таким же спокойствием я приму и приговор королевского суда, – смеется Бастианна. – Ты кто? Ты – дочь герцога. А я – дочь корсиканского пирата. Его тоже звали Бастианном. Бастианн Безбожник… Когда-то это имя гремело на всю Корсику. Моего отца боялись и уважали. Под его командованием находилось три пиратских корабля. Но все знали, что на корсиканцев он не нападет; богатых мавров, сицилийцев, генуэзцев, французов – этих да, этих он не жалел.

– И что же с ним в конце концов произошло?

– То же, что и со всеми остальными людьми его ремесла. Для того, чтобы попасть на Небеса, пирату сначала следует попасть на морское дно. Не знаю, где и когда это произошло, но что прошел он именно этот путь свой судный, – в этом можно не сомневаться.

– Почему же ты никогда раньше не рассказывала о нем?

– Дочери герцога? О том, что я – дочь пирата? Если бы твоя матушка или твой распутный папенька узнали об этом, они выставили бы меня на следующий же день.

– А как же ты попала к нам?

– Как попала, как попала… А черт его знает, как я попала?! Да еще к вам. Однажды, когда отец уже, очевидно, сгинул в морской пучине где-то возле Геркулесовых Столбов, на наш поселок напали солдаты, прибывшие с французской эскадрой. Он считался пиратским – и это была святая правда. Вряд ли у нас отыскалась бы семья, в которой бы кто-нибудь да не выходил в море под пиратским флагом, не продавал душу этому богоугодному ремеслу. Даже если при этом выдавал себя за правоверного рыбака. Так вот, французы решили раз и навсегда уничтожить это пиратское гнездо. Всех мужчин, которые не были в море или не успели уйти в горы, они перебили. Старух и детей – тоже. Ну а мне было семнадцать. Меня и еще около двадцати девушек и молодых женщин они взяли с собой на борт.

– Зачем?!

Бастианна как-то загадочно и в то же время снисходительно улыбнулась и, ничего не ответив, вышла на балкон. Ночь была теплой и душистой. Яркий полумесяц нимбом охватывал крест на вершине собора, образуя символ новой веры. На старой мельнице томно рыдала сова, в которую, как гласит молва, воплотилась душа какой-то парижской блудницы.

– Ласковая ночь, дарованная нам для ласковых мужчин, – сладострастно потянулась корсиканка.

– А что, разве и в таком, в твоем, возрасте женщина все еще мечтает о мужских ласках? – настороженно поинтересовалась Маргрет, на несколько минут забыв о том, что готовит им обеим гаврское утро.

– Дочь моя, только в этом возрасте мы, женщины, и начинаем по-настоящему бредить этими самыми мужскими телами и мужскими ласками. Потому что только в этом возрасте начинаем по-настоящему ценить то, что даровано нам Господом от утех земных. Ибо только в этом возрасте каждого мужчину воспринимаешь как последнего в твоей жизни и воздаешь ему за труды его, тоже… как последнему в твоей жизни, и прощаешься с ним как с последним мужчиной в твоей распроклятой жизни, – с тоской и горечью. И стоит ему только оглянуться и позвать…

– Вот как? – изумленно выдохнула Маргрет. – Я даже предположить не могла, что это длится так долго, что эта страсть…

– О страсти вам лучше потолковать с герцогиней Алессандрой, «красавицей в мавританском стиле». Впрочем, не будем об этом. Одно только плохо, в этом моем возрасте…

– Что именно?

– Сказать?

– Конечно.

– Честно? Как женщина женщине?

– Я тебя не выдам.

– Да что тут выдавать? А главное кому? Так вот одно в «нашем» – моем возрасте женском плохо: что мужчины наши, увы, стареют вместе с нами. И, что самое страшное, многие даже значительно раньше нас. А все остальное, как и в твои девятнадцать.

Она обняла Маргрет, и они рассмеялась, как две юные заговорщицы; и старая сводница-луна столь же каверзно и греховно ухмылялась им в ответ.

– Ладно, заговорилась я тут с тобой. Пойду прослежу, чтобы не забыли погрузить на повозки все, что нам понадобится в дороге. Герцог поначалу распорядился дать нам карету и всего лишь одну повозку для багажа. Я настояла, чтобы дали две. Как думаешь, если утром попросить третью, удар его не хватит?

– А по-моему, двух достаточно.

– Нет, все-таки попрошу третью. Из вредности своей корсиканской. К тому же потребую, чтобы дали тебе денег, драгоценностей. Ну, пусть не в виде приданого, а просто так. Надо же тебе с чего-то начинать на той, далекой, невесть кем, когда и для чего сотворенной земле! Герцогиня, правда, небольшую шкатулку с драгоценностями уже дала. Но для нас с вами, Маргрет, этого мало, – вновь воинственно подбоченилась Бастианна. – Если уж завоевывать Новый Свет, то завоевывать, как подобает парижанкам.

Бастианна вернулась в комнату и направилась к двери, но Маргрет попыталась остановить ее.

– Ты же так и не рассказала, зачем вас захватил французский корабль, и что там с вами происходило, а главное, каким образом оказалась в нашем доме. Я уже несколько раз спрашивала тебя об этом, но всякий раз ты отмалчиваешься.

– И не стану рассказывать.

– По-че-му? – притворно обиделась Маргрет.

– Потому что тебе этого пока что не понять.

– Мне уже девятнадцать, Бастианна. Я обручена, и мы с Роем уже даже… – приложила она палец к губам.

– Вот об этом тебе, бесстыдница, лучше помолчать, – вполголоса усовестила ее корсиканка. – Даже со мной. Пока что, – тут же спохватилась она. – А вот на корабле расскажешь поподробнее. Уж что-что, а я такие истории люблю. Кстати, о том, что происходило со мной, тоже узнаешь на корабле. Потому что, только побывав на палубе неделю – другую, увидев совершенно озверевших без женщин, осатанело мечущихся в тоске от борта к борту мужчин, в состоянии будешь понять, что они вытворяли с нами там, в море, после того как корабли отошли подальше от берегов Корсики.

9

Шпиль собора освещался уже не месяцем, а яркими лучами утреннего солнца, когда трубач на привратной башне протрубил свою прощальную мелодию, ворота замка открылись и карета изгнанницы выкатилась на устланную древним булыжником мостовую, ведущую вдоль крутого берега речушки на север, к развилке дорог, одно из ответвлений которой уводило к Парижу, другое – на север, в сторону Гавра.

Поскольку Маргрет из замка изгоняли, герцог запретил устраивать какие бы то ни было проводы, и даже матери ее разрешил попрощаться только в виде благословения на далекий и нелегкий путь, которое молодая изгнанница получила и из уст епископа Роже. Сам же герцог Николя де Роберваль лишь сквозь зубы процедил:

– Когда станешь благоразумной и поведешь себя в Новой Франции, как подобает дочери пэра, герцога де Роберваля, через три года я, возможно, сумею простить тебя и даже решусь принять в своем замке. Но не раньше.

– Три года – слишком малый срок, чтобы я… сумела простить вас, герцог де Роберваль, – холодно ответила Маргрет, поправляя наброшенную на плечи черную дорожную накидку. – А потому советую запастись терпением.

Если при прощании мать и сумела сдержать слезы, то только потому, что слез этих у нее уже не было. Алессандра проплакала всю ночь, и лицо ее распухло так, что в ближайшие две недели показаться на глаза своему возлюбленному маркграфу де Мовелю она вряд ли решится.

Чтобы подчеркнуть, что лично он провожать дочь не собирается, герцог ушел со двора, поднялся на выходящий к воротам балкон и только тогда приказал выпустить обоз юной герцогини. Не решаясь ослушаться грозного мужа, Алессандра, сама помнившая о любовном грехе своем, робко последовала за герцогом. Однако Маргрет простила ей это. Ей, все еще остающейся в этом мрачном замке, она могла только посочувствовать.

– Вам-то за что такое наказание, досточтимая донья Бастианна? – сочувственно спросил Отставной Бомбардир, помогая замешкавшейся служанке сесть в карету.

– Это для Маргрет – наказание, – беззаботно ответила корсиканка. – Меня же спроси, за что мне такое… помилование.

Усевшись на переднее сиденье, чтобы герцогине оставалась вся задняя часть кареты, она сияла от радости. Едва осмотревшись в уютной, оббитой шерстяной тканью карете, она тотчас же приоткрыла окошечко, чтобы лучше видеть окрестности. Маргрет почувствовала, что корсиканка действительно истосковалась по дороге, по воле, по морю; что она и в самом деле прирожденная путешественница, и никакими дальними странствиями ее не запугаешь. И эта бесшабашность Бастианны, ее уверенность в себе постепенно передавались Маргрет.

– Ей вы, душегубы! – прикрикнула корсиканка на вооруженных конных слуг, которые сопровождали их обоз. – Не пылите тут. И вообще, держитесь подальше, чтобы герцогиня, а уже тем более я, видели ваши полупьяные личика как можно реже.

Всадники тотчас же разделились, и двое из них ускакали вперед, двое стали держаться позади обоза. Карета тронулась в путь. Замок, разные места, Париж, все это уже оставалось в прошлом. Не прошло и часа, как у какой-то деревушки все четверо слуг вновь оказались у кареты.

– Клод! – прокричал старший из них. – Нас догоняет группа всадников, человек пять.

– Всего лишь? – ответил тот. – С возницами повозок нас семеро. И все вооружены. Кстати, герцогиня, для вас я тоже кое-что припас.

Приоткрыв рундук своего передка, он на глазах у выглянувшей из кареты Маргрет извлек оттуда аркебузу. По странному готическому узору на ложе ее Маргрет сразу же определила, что это и есть та самая, из которой только вчера она училась стрелять. Теперь она приняла это оружие у Отставного Бомбардира, – она так и решила называть Клода – как ценнейший дар. – И еще, вот, пистолет, – не переставал удивлять ее Клод. – И мешочек, в котором тридцать зарядов к аркебузе и десять к пистолету.

– Вы что, на войну собрались? – изумилась Бастианна. – Или, может, вздумали вместе с герцогиней захватить корабль, чтобы поднять черный флаг?

– Начну с корабля и черного флага, – пообещала Маргрет. – И еще подумаю, взять ли тебя в команду. Клод, ты согласен захватить один из кораблей адмирала де Роберваля и поднять черный флаг? – О приближающихся всадниках она старалась не думать. Это ведь могли быть и случайные проезжие.

– Если вам понадобится лучший из бомбардиров Франции, можете рассчитывать на меня.

– Что это вы так веселитесь, словно собрались на королевскую охоту, а не в изгнание?! – изумился старший стражник, худощавый, аскетического вида сержант лет тридцати пяти. – Мне два года пришлось прослужить в гарнизоне крепости на одном из Нормандских островов. Так это было то же самое, что два года провести в тюремном подземелье.

– Это потому, наш сержант, что рядом с вами не оказалось нас, – озорно просветила его Бастианна.

Тревога оказалась ложной. Это в сопровождении вооруженных слуг проезжал какой-то молодой дворянин. Узнав от возницы задней повозки, что с обозом в Гавр направляется молодая герцогиня да Роберваль, прыщеватый, похожий на хорька, повеса решил засвидетельствовать герцогине свое почтение. Но когда, склонившись с коня, он приоткрыл дверцу кареты, в грудь ему уперся ствол аркебузы.

– Это в-вы, г-герцогиня? – заикаясь, спросил дворянин, опешив от такой встречи.

– Я, как видите, мсье.

– Позвольте представиться: виконт де Визель.

– Можете считать, что уже представилось, виконт. Закройте дверцу и уводите своих воинов. Моя служанка терпеть не может, когда рядом с каретой кто-то пылит.

– Прошу прощения, герцогиня. Я удивлен, что, кроме слуг, вас никто не сопровождает. Ни одного аристократа.

– Сейчас герцогиня выстрелит, виконт, – жестко предупредил наглеца Отставной Бомбардир. – Двоих своих женихов она уже застрелила.

– Странно, что она сразу же не пальнула, – невозмутимо поддержала его неистовая корсиканка.

Поверил им виконт или нет, этого Маргрет знать уже было не дано. Но она видела, как побледнело лицо парня и как, отшатнувшись от все еще наставленного на него ствола аркебузы, он пришпорил коня.

* * *

Гостиница, в которой они остановились на ночь, называлась именно так, как и должна была называться гостиница, приютившая изгнанницу: «Одинокий путник». Маргрет заказала себе лучший номер, какой только мог выделить ей хозяин – тощий, болезненного вида англичанин, и, поужинав прямо в номере и, взяв себе в провожатые только Клода, отправилась бродить по городку. Узнав об этом, хозяин опешил:

– Как?! Молодая леди, на ночь глядя, отправляется бродить по незнакомому городку, взяв себе в провожатые всего лишь одного слугу?!

– Если бы вы знали, кто эта леди, вы удивились бы еще больше, – успокоила его Бастианна. – Или, наоборот, вообще и надолго перестали бы удивляться.

Англичанин передернул подбородком и на какое-то время застыл, уложив этот свой костлявый подбородок на не менее костлявое плечо. Однако поинтересоваться, кто же именно посетил его гостиницу, не решился. Тем более что он видел, что те четверо стражей, которые сопровождали обоз, тоже хотели сопровождать Маргрет, но Бастианна так прикрикнула на них: «Не сметь! Она – свободный человек, и это последний город Франции, с которым герцогиня имеет возможность достойно попрощаться!», что они мгновенно успокоились и, выпив еще по полбутылки вина, уже за счет герцогини, завалились спать.

Вооруженный заряженными пистолетами и тесаком, Отставной Бомбардир деликатно держался в нескольких шагах от Маргрет. Каким-то образом ему удавалось тенью следовать за ней, ничем особо не напоминая о себе.

Ночь выдалась светлой, лунное сияние голубоватым половодьем затапливало узкие улочки городка, освещало его площади, придавало таинственности и без того таинственным храмам. Маргрет жадно всматривалась в очертания строений, в силуэты памятников; прислушивалась к гортанному пению подвыпивших завсегдатаев трактиров. Знакомство с этим шумным, вольнолюбивым городком странным образом соединялось с прощаньем с Францией, и это придавало ее ночной прогулке какой-то особой, ностальгической чувственности.

Ей почему-то чудилось, что и там, в далекой Новой Франции, судьба ее сложится как-то по-особому; что и там, среди сотен искателей приключений, загнанных туда солдат и жаждущих поправить свои дела поселенцев, она будет чувствовать себя отвергнутой. А ведь еще ее ждали одиночество, тоска, какие-то не только ей, но и вообще до сих пор никому из французов неведомые условия жизни…

«Все твои самые страшные предчувствия будут связаны только с плаванием на корабле, – пыталась успокоить себя герцогиня. – Но и там ты окажешься не в одиночестве, а в окружении нескольких сотен людей. И рядом будет Бастианна. А, возможно, если тебе очень уж повезет, то и Рой д’Альби. Ну а в Канаде… В Канаде люди адмирала определят какое-то более-менее подходящее местечко и прямо на берегу заложат город- порт; соорудят памятник королю Франциску Первому и обязательно построят собор, очень похожий на знаменитый Нотр-Дам де Пари…»

Увидев в столь поздний час девицу, офицер конной гвардии остановил своего коня и нагнулся, чтобы получше разглядеть ее.

– Не теряйте времени, мсье, вы и так слишком задержались, – решительным тоном охладила ее любопытство герцогиня. – Задержкой на службе это уже не объяснить.

– Возможно, мне стоит провести вас?..

– Герцогиня де Роберваль – тотчас же подсказал Клод.

– …Герцогиня.

– Спасибо, мсье. Мне достаточно и одного рыцаря.

– Какая храбрость! – не удержался гвардеец.

К гостинице Маргрет вернулась к полуночи. Зайдя в трактир, она уплатила хозяину за то, чтобы он выпроводил двух засидевшихся выпивох, и заказала вина и мяса. Еще около часа они сидели вдвоем с Отставным Бомбардиром, как два закадычных друга, и Маргрет была уверенна, что это и есть ее официальное прощание и с городком, и с Парижем, и с самой Францией.

Однако события последующих дней развивались совершенно не так, как ей представлялось.

Началось с того, что утром она непростительно долго для изгнанницы задержалась в постели.

Номер ее был обставлен в аристократическом стиле, со старинными вычурными светильниками, венецианскими креслами и мавританским туалетным столиком. Это был номер, достойный герцогини де Роберваль, дочери пэра Франции; и Маргрет вдруг окутала та великосветско-аристократическая нега, которая требовала от нее властности и своеволия, своеволия и властности. А широкая семейная кровать, с периной и горой подушек, была тем последним всплеском домашней роскоши, который следовало прожить так, чтобы прочувствовать и запомнить каждую минуту, каждое свое движение, каждый вздох. И когда вошедшая в номер Бастианна не то чтобы испуганно, а как-то слишком уж раздосадованно сообщила, что прибыли люди адмирала де Роберваля, которые требуют, чтобы она немедленно поднималась и трогалась в путь, Маргрет не придала этому известию никакого значения.

– Пошли-ка ты к черту адмирала, его людей и их эскадру, – настоятельно посоветовала она Бастианне. – И никому не позволяй тревожить меня.

– Но это не спальня в родовом замке, герцогиня, – как можно вежливее напомнила ей Неистовая Корсиканка, – а местечковый отель, и нам действительно пора в путь. Коль уж мы решили отправляться в Новый Свет с эскадрой адмирала.

– «Пора» будет тогда, когда решу я, – разнеженно объяснила ей Маргрет. Но в то же мгновение дверь отворилась, служанку грубо оттолкнули, и в номере возник какой-то верзила в синем плаще поверх панциря.

– Вам приказано вставать! – рявкнул он. – Нам пора двигаться. Эскадра не станет ждать, пока вы будете нежиться по заезжим дворам всех городков – от Парижа до Гавра!

– Вы кто такой?! По какому праву врываетесь в спальню дамы, в спальню герцогини?! – С холодным презрением поинтересовалась Маргрет.

– Я не врываюсь. Но мне приказано. Вы теряете слишком много времени…

– Я спросила, кто вы такой.

– Я – лейтенант Гарден. Вторая рота Вермского полка. Адмирал де Роберваль приказал встретить вас и доставить в порт Гавра.

– Так вот, лейтенант, я поднимусь, когда захочу, и тронусь в путь, когда у меня возникнет такое желание. А вы можете возвращаться к своему адмиралу и доложить, что вас попросили не беспокоиться.

– Извините, но…

– Извините, «госпожа герцогиня»… – поправила его Маргрет.

– …Но мне приказано вернуться с вами.

– Когда вы понадобитесь, господин лейтенант, вас позовут.

– Но, черт возьми!..

– Бастианна.

– Да, госпожа герцогиня, – в демонстративном реверансе поклонилась гувернантка.

– Позови Отставного Бомбардира и его людей. И пусть они спустят этого наглеца с лестницы.

Буквально через минуту Клод и двое других возниц, вооруженные пистолетами и ножами, стояли у двери ее номера. Поняв всю опасность происходяшего, лейтенант подозвал тех четверых солдат, что сопровождали его, но тогда вмешались и четверо стражников, сопровождавших Маргрет из Парижа. Возможно, они остались бы безучастными, но кто-то из солдат лейтенанта успел нагрубить одному из стражников, и еще там, во дворе, у них чуть было не дошло до схватки.

У двери номера герцогини тоже, очевидно, разгорелась бы настоящая битва, но перепуганный хозяин отеля потребовал, чтобы все они, кроме Отставного Бомбардира, с которым он уже раззнакомился, оставили второй этаж, а еще лучше – вообще убрались из его гостиницы. В противном случае он немедленно пошлет слугу за городской стражей.

Сообразив, что все здесь против него, Гарден приказал своим солдатам покинуть отель, но пригрозил, что, если через полчаса Маргрет не спустится вниз и не сядет в карету, он поднимется вновь и силой заставит ее подчиниться.

– Как вы смеете так обращаться с герцогиней де Роберваль, лейтенант?! – чопорно возмутился хозяин-англичанин. – Перед вами – дочь герцога, пэра, одна из высокороднейших леди Франции.

– Да, но доставить эту леди в порт мне приказал не менее высокородный господин, герцог, да к тому же ее родной дядя адмирал де Роберваль. Так что прикажете делать?

– Подчиняться требованием леди, – не задумываясь, ответил хозяин, как и должен был ответить истинный англичанин.

И далее упорствовать Маргрет не стала только потому, что не желала, чтобы это привело к конфликту между солдатами лейтенанта и ее слугами; не дошло до крови. Довольно быстро, с помощью служанки, совершив утренний туалет и одевшись, она спустилась в трактир и заказала завтрак себе и всем, кто сопровождал ее из Парижа.

Вместо того чтобы последовать ее примеру: сесть за стол самому и угостить своих солдат, лейтенант начал нервные переговоры с четверкой слуг герцогини, исполнявших роль стражников. Именем герцога де Роберваля, он потребовал, чтобы они немедленно оставили обоз и вернулись в замок, поскольку дальнейшую охрану герцогини он, лейтенант Гарден, берет на себя.

И саксонец, который был старшим среди стражников, подчинился этому приказу. Выпив по кружке вина и наспех перекусив, он и его солдаты извинились перед герцогиней, вскочили в седла и умчались. После этого лейтенант сразу же почувствовал себя хозяином положения. Он, конечно, рад был бы таким же образом избавиться от Клода и двух других извозчиков, но сие оказалось невозможным. Карету и повозки следовало вернуть назад, в замок де Робервалей, а вернуть их можно было только без вещей и провианта герцогини, и сделать это могли только люди герцога.

Если Маргрет и затянула этот испорченный лейтенантом завтрак, то лишь из принципа, из желания хоть как-то насолить Гардену и его покровителю-адмиралу. Но как только обоз тронулся в путь, она и в самом деле оказалась во власти своего краснорожего тюремщика. Только с его разрешения они могли останавливаться на привал, только он выбирал место и устанавливал время отдыха. Маргрет уже решила, что так и будет продолжаться до самого прибытия в Гавр, и даже попыталась смириться с участью «полуарестованной герцогини», как не без горести называла ее теперь Бастианна, но в последний день, когда до Гавра оставалось каких-нибудь двадцать миль, вдруг все решительно изменилось.

10

Маргрет казалось, что лейтенант вообще намерен был двигаться всю ночь, чтобы к утру быть в Гавре. Однако она и ее слуги резко воспротивились этому. Особенно досаждала ему Бастианна, которая позволяла себе говорить лейтенанту все, что ей вздумается, и тот попросту не знал, как вести себя с ней, поскольку высказывания ее были слишком уж едкими. К тому же она успела подружиться со всеми его солдатами, которые, очевидно, не подозревая об истинном ее возрасте, уже откровенно пытались заигрывать с ней.

Поняв, что без привала не обойтись, лейтенант приказал добраться до ближайшего селения и там заночевать. Но впереди был лес, и еще несколько часов тащиться ночью, по лесной дороге – такого желания у Маргрет не было.

На берегу озерца, мимо которого они проезжали, чернела бревенчатая сторожка. К ней-то Маргрет и приказала свернуть. Лейтенант попробовал было возразить, но тут возмутились все его солдаты. И Гардену пришлось сдаться.

Треугольником выстроив перед входом в это строение три крытые повозки и карету, Маргрет и Отставной Бомбардир, образовали идеальный походной лагерь, за «стенами» которого можно было противостоять любым налетчикам.

Когда все еще возмущавшийся лейтенант увидел, насколько уютным стало выглядеть пристанище между озерцом и родником и какой черной стеной представал оставшийся непройденным лес, он покаянно смирился, благоразумно забрался на устланный прошлогодним сеном чердак строжки и буквально через несколько минут громогласно захрапел.

– Теперь нам нужно развести костер и приготовить еду. Так ведь? – обратилась Маргрет к Отставному Бомбардиру.

– Не ваша это забота, герцогиня. Это дело слуг. Сейчас мы все сделаем.

– Нет, Бомбардир, на сей раз костер я буду разводить сама. И пищу готовить тоже

– Вы?! – хохотнул солдат.

– А ты научишь, как это правильно делать.

– Но зачем вам это?

– Ты что забыл, куда направляется эскадра?

Отставной Бомбардир поскреб ногтями щеку, внимательно посмотрел на крепкие, но аристократически «непорочные» руки герцогини и согласился:

– В общем-то… да.

– Тогда с чего начнем?

– С выбора места. Откуда ветер? Со стороны озера? Значит, костер надо закладывать вон на той возвышенности, чтобы дым не шел на лагерь. А вообще-то, для безопасности, костер всегда разводят в середине лагеря. Тогда, выставив охрану, можно всю ночь просидеть возле него, не опасаясь внезапного нападения.

– Считайте, что первый урок усвоила.

– Теперь надо срубить две рогатинки. А найти их попытаемся вон в этой рощице.

Уже начало основательно темнеть, когда они нашли подходящие ветки, и Маргрет собственноручно срубила их небольшим походным топориком. Затем сама же срубила и поперечину.

– Мы захватим их с собой, на корабль, – молвила она, почувствовав, что рубка отняла у нее немало сил, заставив натереть и поцарапать руки.

– Зачем?

– Как «зачем»? Неужели ты думаешь, что я стану рубить рогатины и поперечину на каждом привале?

– Но для этого существуют слуги и просто мужчины. Вы ведь не собираетесь в этой вашей Новой Франции жить отшельницей?

– В общем-то, нет. Хотя… как знать. В любом случае рогатины я все же прихвачу. Первые срубленные мною. Как воспоминание о Франции.

– Как воспоминание – да. На чужбине, – как говаривал один священник, из славян, – и осиновый кол священным кажется.

Предоставив Клоду возможность отнести рогатины к костровищу, Маргрет поднялась на возвышенность, где сержант из охраны устроил наблюдательный пункт и куда, как она заметила, направилась Бастианна.

То ли она поднималась слишком бесшумно, то ли сержант и корсиканка слишком увлеклись своим весельем, но только случилось так, что она наткнулась на них, когда те вовсю занимались плотской любовью.

– Ты с ума сошла, Бастианна! – только и могла произнести Маргрет, растерянно пятясь назад.

– Это не я, это плоть моя сошла с ума, – все еще лежа и, кажется, ничуть не смутившись, томно ответила Бастианна, цепко удерживая поднявшегося на колени сержанта от попытки отвлечься от страстной игры тел и воображений. – И, если хочешь знать, мне и в молодости никогда не было так хорошо, как сейчас.

Осуждающе покачав головой, Маргрет вдруг рассмеялась и побежала вниз. Случись это раньше, она, конечно же, отреагировала бы резче, изумилась бы такой вольности нравов, возмутилась. Но ей вспомнился первый их с Роем вечер тайного обручения. Маргрет так и не поняла, то ли кучер сам догадался оставить их в карете вдвоем, то ли д’Альби заранее договорился с ним. Но только то, что раньше обычно заканчивалось страстными объятиями и поцелуями, на сей раз нашло свое продолжение. Множество раз Маргрет фантазировала по поводу того, где и как это произойдет, кто будет этим ее «первым мужчиной», и что она при этом будет чувствовать. Но какая гадалка способна была нагадать, что случится это в старой извозной карете, на засаленном сиденьи, на пустыре за часовенкой, в которой их будут тайно обручать?

Конечно, она почувствовала себя слегка разочарованной: то, что с ней происходило во время бурной встречи с ее «первым мужчиной» мало соответствовало тому, как она себе это представляла, и уж совершенно не соответствовало тому, о чем она мечтала в своих грезах. А ведь были еще и романтические иллюзии, навеянные чтением куртуазных романов, беседами со сверстниками и фривольностями, подслушанными из бесед женщин опытных и много повидавших…

Впрочем, немного поостыв от страстей, мечтательности и разочарований, герцогиня принялась оправдывать и свою несдержанность и его, Роя д, Алби, неумелость. Прежде всего, ясно, что они оба были слишком возбуждены и слишком неопытны. К тому же в последнее мгновение, когда Рой оголил ее, Маргрет инстинктивно начала сопротивляться, страшно опасаясь, как бы эта их горячность не завершилась беременностью еще до того, как они обвенчаются. Потом, правда, Рой пытался успокаивать ее, что между ними ничего такого, собственно, не произошло. То есть, вроде бы, кое-что все же произошло, но как бы не совсем по-настоящему, а потому бояться ей нечего.

Сама же разобраться в этом герцогиня не могла. Растерянная и подавленная натиском мужчины, Маргрет вообще с трудом воспринимала и ласки его, и слова, и все то, что там происходило. В частности, толком и не поняла: так все-таки состоялось ли там то самое тайное, что может быть между мужчиной и женщиной, или все же не состоялось?

Она верила своему «величайшему из лекарей», но в то же время пыталась верить и самой себе. Может, все происходило не так, не настолько «хмельно», как должно случаться в первую брачную ночь, но все-таки что-то же происходило! Несмотря на то, что страсть ее после этого натиска совершенно не угасла, что она не ощущала никакого удовлетворения, а желание познать мужчину возрождалось в ней все последующие ночи с новой, неуемной силой, заставляя бредить своим возлюбленным, стремиться к нему, его телу, его силе…

…Кустарник был рядом, а потому слуги и солдаты довольно быстро успели насобирать кучу хвороста и принести два котелка с водой, однако право разжечь костер Маргрет все же оставила за собой. Внемля советам Отставного Бомбардира и двух других слуг, она училась мастерить из тонких сухих прутьев и нарезанных ножом щепочек некое подобие шалашика; постигала премудрости трута и кресала. Однако все эти страсти по первобытному человеку не мешали ей замечать то, чего замечать ей сейчас просто не стоило. А посему она видела, что сержант пришел один, без корсиканки, и что, пошептавшись с ним, двое его солдат поспешили к дозорному холму. Со временем туда же заторопился еще один солдат.

Когда основательно «вздремнувший» лейтенант спустился со своего сеновала, любвеобильная корсиканка наконец-то появилась. Шла она неуверенно и как-то слишком уж хмельно пошатываясь. Не сообразив, что тут происходило без него и решив, что служанка слегка подвыпила, лейтенант прошелся руками по ее груди, но, ко всеобщему удовольствию, корсиканка отвесила ему такую тяжелую мужскую пощечину, что грузный лейтенант отшатнулся и сгоряча чуть было не схватился за шпагу.

– Время любви кончилось, лейтенант! – Это говорю вам я, неистовая корсиканка и дочь пирата! – Настало время раскаяний и воспоминаний. И поверьте мне на слово, что в океане сотни мужчин будут молиться на эту слегка поувядшую, но все еще любовно поющую, грудь, как на неувядающий плод райского сада.

– Еще бы, – хмыкнул кто-то из недавних пользователей этой груди, однако Бастианна простила ему эту некорректность.

Величественно пройдя мимо опешившей Маргрет, она по очереди приблизилась к каждому из слуг, включая и Клода, чопорно чмокая их кого в лоб, кого в щеку.

– Это я к тому, – объявила она, – чтобы вы вспоминали старую, щедрую и мудрую Бастианну. Ибо кто из вас ни любил меня, и кого ни любила я, ненасытная, похотливая, но совершенно безгрешная?! Что вы здесь – на этом пепелище греха, делаете, Маргрет? – обратилась к своей хозяйке, пытавшейся прутиком подзадорить несмелое пламя.

– Развожу костер, как видите, леди… – съязвила герцогиня.

Бастианна не наигранно, а совершенно искренне расхохоталась. Кто-то из мужчин, очевидно, и в самом деле дал ей отхлебнуть из своей потайной солдатской фляги.

– Костер, в котором сгорают эти презренные сучья, должны разводить сучьи дети – мужчины. Женщинам же следует разводить костер, в котором, как сучья, должны сгорать сами эти презренные сучьи дети.

– Что-то незаметно, чтобы они сгорели, – вполголоса проворчала Маргрет, давая понять, что не одобряет ее загула. – Сгорела все же, кажется, ты.

– Это только так кажется. Я впитала их дух, их плоть, их силу. И теперь никакой океан меня не страшит. Так что не то «пламя» вы раздуваете, герцогиня, не то! Кстати, – взяла она Маргрет под руку, чтобы отвести в сторонку. – Твой возлюбленный вряд ли окажется на одном судне с тобой. А матросам доверять нельзя. Как говаривал мой батюшка, – чтоб ему легко виселось на рее, – относительно женщин на всех кораблях действует закон пиратов: «Или всем, или никому!». И учти, что мужчины хвастливы. Ослабнешь перед одним, остальные нападут и растерзают. И даже твой свирепый адмирал не спасет тебя, ибо его тоже… растерзают.

– Ты о чем это, Бастианна?

– О чем, о чем?! Сама видела… о чем! С лейтенантом ты, конечно, не должна из вредности: пусть знает, как гасить костры, не разжигая их. А вот Клод… Как по мне, так это вполне приличный парень: рослый, крепкий, а главное, выносливый. Сама трижды в этом убеждалась.

– Ты?! И с ним… тоже?

– Если будешь так пялить глаза, изображая удивление, я проболтаюсь относительно того, сколько раз домогался меня твой родной батюшка.

– Сейчас же замолчи! – Не то чтобы зло, а как бы игриво попыталась прервать ее Маргрет, однако корсиканская пиратка и не думала угомониться. Что-то на нее сегодня нашло, она явно была в ударе.

– А знаешь, как я попала к вам в служанки? Я, корсиканка? Благодаря твоему дядюшке – адмиралу. Только тогда он был всего лишь лейтенантом королевского флота. Корабль, команда которого захватила нас, целый табун корсиканских девушек, был потоплен каким-то другим испанским кораблем. И спасти испанцам удалось лишь шестерых корсиканок, одной из которой была и я. Что они там вытворяли с нами, эти проклятые испашки, никакими страшносудными рассказами не передать, хотя вспомнить иногда приятно. Не понимаю тех девиц, одна из которых там же, на судне, спятила, хотя и было от чего, а две бросились за борт. Вместо того чтобы заставить броситься за борт мужчин.

– Так они, эти испашки, что, оказались страшнее пиратов? – не удержалась Маргрет.

– Почему страшнее?! – не поняла или же не пожелала понять ее Бастианна. – Симпатичнее и пылче. Но только их было около сотни, а нас всего шестеро. И потом, пираты щадили нас, поскольку надеялись выгодно продать в гаремы мавров. А испанцам щадить не было смысла. Правда, уже через неделю на этот корабль напали два корабля французов, на одном из которых оказался лейтенант де Роберваль. Да-да, ваш достопочтимый дядюшка. Я тогда сразу же обратила внимание на то, с каким почтением относилась к нему вся команда, в том числе и капитан. Как оказалось, он один среди них был из высокородных аристократов. На военных кораблях это ценится. И хотя я оказалось старше него, он сразу же приметил меня и сначала присвоил, а потом, как говорят, выкупил у всей остальной команды.

– Господи, неужели все так и было?! Мне-то и в голову не приходило связывать твое появление у нас с адмиралом де Робервалем.

– Ну, как там было на самом деле, об этом я уже тебе рассказывать не могу. Ибо рассказывать такое не могу даже я. Но любовником он был пылким, хотя и свирепым. Я боялась его больше, чем всей команды пиратского корабля, где по каждому, заметь, тосковала виселица и где каждый был просто-таки отпетым головорезом.

– И долго это продолжалось?

– У них на судне?

– Ну да.

– К сожалению, недолго.

– К сожалению?!

– Ну что ты цепляешься к словам?

– Ладно, не буду. Значит, это длилось недолго?

– Это ведь не пираты. На военных кораблях долго содержать девиц, пусть даже в виде трофея, не положено. По прибытии в порт капитан, по настоянию команды, еще несколько дней скрывал, кто у него на борту. Но в конце концов вынужден был расстаться с нами. Что случилось с остальными корсиканками – не знаю. А вот меня лейтенант де Роберваль переправил в виде рождественского подарка в Париж, своему братцу. Но не в замок. Какое-то время я жила в одной из городских квартир твоего отца. Как я понимаю, тайно. С твоей матерью он познакомил меня лишь тогда, когда на свет появился твой старший брат, царство ему небесное, и понадобилась няня. До этого герцогине Алессандре беременеть почему-то не случалось.

– И тогда герцогиня обо всем узнала?

– Ну что ты?! О нашем давнем знакомстве Николя приказал молчать. Кое о чем догадывалась – это да.

– Почему же никогда раньше ты не была со мной столь откровенной?! – поразилась Маргрет.

– Откровение требует свободы. А свобода – откровенности. У нас с тобой было всего-навсего три дня, из всей нашей жизни, когда мы могли позволить себе и свободу, и откровенность.

С минуту они молчали, как бы привыкая к своему новому состоянию – свободы и откровенности.

– Расскажи мне немного о себе – попросила Маргрет. – А то ведь, кроме того, что твой отец был пиратом, я ничего больше не знаю. У тебя что, все в роду были пиратами?

– Нет, почему же… Мой прапрадед, говорят, был довольно богатым дворянином. Но ему, видите ли, захотелось приключений. Он стал пиратом и погиб во время поножовщины. Мой прадед был уже бедным дворянином, но упорно цеплялся за отцовское ремесло и погиб на виселице. Мой дед был капитаном пиратского корабля и умер от лихорадки. Но до конца дней своих он помнил, что предки его были дворянами, и гордился этим. А вот мой отец уже даже не вспоминал о том, что предки его были дворянами, зато всегда помнил, что они были пиратами, и оч-чень этим гордился. Я же старалась не вспоминать ни о том, что предки мои и по отцовской, и по материнской линии были дворянами, такими же, как твой шевалье Рой д’Альби; ни о том, что они же, по отцовской и по материнской линии были пиратами. Да и зачем мне было помнить все это? Все равно ведь к прежнему достоинству вернуться я уже не могла. Ни к одному, ни к другому. А вот что касается того, что я – женщина, об этом я никогда не забывала. И не позволяла забывать ни одному мужчине из своего окружения.

– Но ведь когда-то ты была замужем?

– Была, конечно, – хитровато ухмыльнулась Бастианна. – Целую неделю.

– Всего лишь?!

– Почему «всего лишь»? Я ведь сказала: «Целую».

– И кем был твой муж?

– Понятно, кем – пиратом.

– И где он теперь?

– Понятно где – как всякий пират, он родился в море и в море погиб. И сын у меня тоже был, с матерью моей остался. А может, и есть, если только не погиб в одном из абордажных боев. Замуж меня взяли, когда мне еще не исполнилось даже пятнадцати. Впрочем, на Корсике это не редкость.

Теперь уже пылало два костра. На одном из них готовили себе еду солдаты, на другом – слуги во главе с Клодом.

Луна заливала берег и часть озера серебристым сиянием, под сенью которого все казалось эфирным, бестелесным, преисполненным ночных тайн и навеянным ночными духами.

– Как думаешь, Бастианна, там, в Канаде, такая же земля, как и здесь?

– Если это земля, она должна быть такой же, как везде. И люди такими же: добрыми, злыми, алчными и похотливыми. Но какой бы она ни была, все равно тянуть нас будет сюда, во Францию. На землю предков, землю юности, землю наших «первых мужчин». Особенно вас, герцогиня.

Маргрет ничего не ответила, повернулась и хотела уйти к костру, но корсиканка бесцеремонно придержала ее за рукав плаща-накидки.

– Я тихонько отзову Клода. Не волнуйся, предупрежу, чтобы был осторожен, не забывая, что он тебе не муж, а всего лишь любовник на час. Но парень он порядочный и в деле этом сведущий, не то что твой медикус.

– Да что ты знаешь про моего медикуса?!

– Все, что мне положено знать. Хотя бы то, что после всех своих страстей ты как девственницей была, так и осталась. Если бы ты с этим райским недоразумением рассталась, я бы по одежде заметила, такое не скроешь.

– Но…

– Да сам он и признался, куда ему было деться? Когда тайно приходил, а я ему записку передавала. Я его так прямо и спросила. Так он ведь не только с девушкой обращаться, он и врать-то по-человечески не умеет. Чему их только учат, медикусов этих, по их университетам?!

– Неужели признался?

– Еще бы!

– Но как ты осмелилась говорить с ним о таком?

– О чем же с ним еще говорить? Проще, конечно, было бы вообще ничего не говорить, а попросту завалить где-нибудь на сеновале… Не волнуйся, для твоей же пользы.

– Ну, Бастианна, тебя и впрямь следовало бы вздернуть на рее, как самого отпетого пирата.

– А что, впереди – океан. Может, еще и вздернут, – вновь игриво и совершенно некстати подбоченилась корсиканка. Опьянение и усталость, с которыми она вернулась со сторожевого холма, уже проходили, и Бастианна вновь готова была морочить голову всем подряд. – Послушай меня, старую интриганку. Теперь тебе придется жить самой, вне стен замка, в дикой стране, среди сотен одичавших мужчин, перед которыми следует представать знающей что к чему, а главное… когда и как. Иначе погубят они тебя, растерзают, исполосуют; родами, выкидышами в могилу загонят, как загнали уже не одну высокородную.

– Но ведь Рой… Я обещала принадлежать только ему.

– Вы, герцогиня де Роберваль… обещали кому-то там принадлежать?! Это не вы, Маргрет, это вам должны принадлежать – и медикус ваш, и эти солдаты, и их генералы, а еще – Париж, Рим, обе – Старая и Новая Франции…Боже, кого же я столько лет, как дворянка дворянку, воспитывала?!

– Что-то я тебя не пойму, – помассировала виски Маргрет. – Неужели ты не осознаешь, что вводишь меня в блуд? Не могу же я, как ты, в один вечер переспать с целым взводом королевской гвардии…

– Ну, во-первых, это не гвардейцы, – помахала рукой Бастианна, – прошу не путать. А во-вторых, кто из нас, женщин, знает истинную цену себе? Рота, полк… С вечера о таком обычно не говорят, но под утро-то еще и не такое замаливают.

Маргрет тяжело вздохнула и покачала головой. Перед ней была совершенно не та гувернантка, которую она знала там, в замке. И как могло случиться, что в гувернантки ей определили именно эту корсиканскую пиратку – этого она понять не могла.

– И все же ни Клода, ни кого бы то ни было другого звать не надо, – предупредила она Бастианну.

– Опрометчивое решение, – по-своему истолковала ее решение корсиканка.

* * *

Маргрет засыпала у себя, на заднем сиденьи кареты, когда корсиканка выскользнула из их пристанища и исчезла в сумраке ночи. Луна к этому времени спряталась за тучи, костры погасли, даже цикады – и те приумолкли, словно бы прислушиваясь к медленно приближающемуся рассвету.

«Опять пошла соблазнять воинство адмирала!» – ухмыльнулась про себя герцогиня, чувствуя, что уже не осуждает корсиканку; после всего того, что услышала сегодня от нее и о ней, – не осуждает. И вообще, оказывается, жизнь совершенно не такая, каковой она представлялась ей, окруженной нянями, слугами и учителями, затворнице герцогского замка. Она, эта самая жизнь, значительно грубее, низменнее и в то же время проще. Маргрет вдруг открыла для себя, что великое множество людей живет по совершенно иным, каким-то своим законам, принципам и традициям, которые мало согласуются с той моралью, которую ей проповедовали, которую ей прививали и которую пытались возводить в ее сознании в некий абсолют. Это был тот самый мир взрослых людей – жестокий и циничный, который ей еще только предстояло постигать.

Маргрет снился луг, открывшийся из окна ее комнаты, и корабль – такой, каким она видела его когда-то проплывающим по Сене; только этот, во сне, представал со сломанными мачтами и порванными парусами. Сломанные мачты и порванные паруса что-то там, конечно же, символизировали, очевидно, нечто тревожное, трагическое. Но вот что именно – этого она ни во сне, ни уже потом, наяву, понять так и не смогла.

А еще ей снилась стая огромных черных птиц, молча проносящихся над ней… теперь уже почему-то погибельно привязанной к одной из мачт!

И это видение тоже, несомненно, было вещим и страшным, ибо то и другое она каким-то образом осознала еще во сне, и уже там, во сне, пыталась разгадать смысл происходящего. Вот только это ей никак не удавалось.

А просыпаться Маргрет начала оттого, что чья-то рука, возможно, Роя д’Альби, коснулась ее лодыжки и медленно поползла вверх, согревая и взбадривая своим теплом, возбуждая интимной нежностью, вторгаясь туда, куда даже рука возлюбленного вторгаться вообще-то не должна бы…

Еще во сне, перехватив эту руку, Маргрет на какое-то мгновение задержала ее, приподнялась, рванулась вверх по спинке сиденья, и только тогда, окончательно прозрев ото сна, ощутила возле себя и где-то над собой запах мужского тела, человеческого и лошадиного пота, запах выделанной кожи, несвежей одежды и еще чего-то такого, что напоминало ей только одного мужчину – Клода-Бомбардира, могучего, русоволосого нормандца, которого еще недавно она откровенно побаивалась, но в которого в то же время тайно, по-девичьи, была влюблена. И если бы она была настолько откровенной с собой, как это умеет и позволяет себе Бастианна, то призналась бы, по крайней мере самой себе, что первым мужчиной, которого она в своих девичьих грезах возжелала, и первым мужчиной, который вызвал у нее страстное влечение – был именно он, этот некогда лучший бомбардир полка, которого между собой они так и называли Отставным Бомбардиром.

– Не сопротивляйтесь, Маргрет, – почти шепотом и почти умоляюще попросил он. – Предоставьте все мне, я сам… Только не сопротивляйтесь.

И опять эта рука, только еще более напористая и бесстыжая…

– Прекратите же это свое рукоблудие, Клод! – задохнулась она, вскрикнув от неожиданности и от нахлынувшего на нее чувства сексуальной страсти. – Как вы можете?! Кто вам позволил?! Сейчас же уйдите. Где Бастианна?

– В озере.

– Что?

– И солдаты, и слуги… Все в озере. Теплая, душная ночь, теплая вода… Корсиканка, как ведьма, соблазнила их и повела в камыши, в воду.

Только теперь до слуха Маргрет начали доноситься возбужденные возгласы, визг корсиканки и ее колкие замечания, которыми она то ли отбивалась от наседавших на нее мужчин, то ли, наоборот, завлекала, разжигая свой очередной «костер», в котором должны были сгорать такие опостылые и в то же время такие сладострастные мужчины.

– Они не придут… – шептал Клод-Бомбардир, свободной рукой обхватив ее за талию и стаскивая вниз и в сторону, на сиденье. – Бастианна не пустит их сюда…

– Так она знает, что вы?!

– Конечно, конечно. Она-то и попросила меня…

– Проклятая сводня! Значит, вы с ней сговорились? – уже совершенно упавшим голосом спросила Маргрет. И Клод понял: слуг и солдат звать на помощь она не станет.

– Просто, она знает, что вы увлечены мною.

– Я – вами?!

– И что я точно так же безумно влюблен в вас, хотя, конечно же, и мечтать не смел о том, чтобы…

– А вы и не должны сметь. За одну эту попытку вас должны вздернуть на мачте… Или прямо здесь, на ближайшем дереве.

– Вы правы. Именно так они и поступят, если только узнают об этом от вас, – признал Отставной Бомбардир.

Маргрет сразу же ощутила, что хватка его ослабла, руки поникли, и вообще, все тело мужчины, доселе напряженное и страстное, как-то странно увяло.

Это успокоило герцогиню, придало уверенности ее словам и движениям. Отстранив обе его руки, она в то же время не отшвырнула их и даже не изменила позы. При свете пробивавшегося из-за тучи лунного сияния она видела тускло освещенные колени свои и непростительно оголенное левое бедро, платье на котором хотела тотчас же поправить, но… замерла:

– Маргрет! Госпожа герцогиня! – окликал ее лейтенант Гарден. – Где вы?

– Ответьте, – едва слышно прошептал Отставной Бомбардир. – Немедленно ответьте.

– Я здесь! – ей и самой голос показался слишком слабым и неуверенным, поэтому, опасаясь, как бы лейтенант не застал их обоих во время столь странного свидания, уже увереннее и резче повторила: – Я здесь, в карете! И не смейте приближаться ко мне, иначе я подниму слуг!

– Можете звать, но знайте, что они развлекаются с вашей служанкой. Как, впрочем, и мои «бессмертные». – Произнося это, лейтенант все приближался и приближался к карете, и это приводило Маргрет в ужас и ярость.

– Я сказала вам: не смейте подходить! Только посмейте притронуться к дверце, буду стрелять!

– Это вы уж слишком, герцогиня! – замешкался лейтенант буквально в трех шагах от кареты. – Мне и в голову не приходило… Всего лишь предосторожность. Я ведь купался вместе со всеми. А мой часовой…Словом, обычные меры предосторожности.

– Меня это не интересует! Ни ваши меры предосторожности, ни все вы.

– Почему бы вам не присоединиться к купающимся?

– Вы грубиян, лейтенант!

– Нет, я имел в виду, что вы будете поодаль от вашей знойной корсиканки и моих солдат. Под моим поручительством.

– Я сплю, лейтенант. Дайте мне возможность отдохнуть. Все ваши глупости выскажете завтра моему дяде, адмиралу де Робервалю.

– Черт, – простодушно признал лейтенант, – я совсем забыл, что вы не только дочь пэра де Роберваля, но и племянница адмирала де Роберваля, которого в эскадре побаиваются, как дьявола. – Простодушно рассуждал Гарден. – Приношу свои извинения, мадемуазель. Будем считать, что ничего не происходило. Если что – зовите. Спокойной ночи, госпожа герцогиня.

– Спо-кой-ной но-чи… – отчеканила Маргрет, давая понять, что это последние слова, которыми она удостоила какого-то там лейтенантишку.

Отдернув занавеску, Клод проследил, как лейтенант еще с минутку постоял у входа в сторожку, полусонно потянулся и исчез в черном проеме двери.

– По вашей милости, – прошептала Маргрет, – я чуть было не оказалась в очень глупом положении.

– Вот уж действительно… Откуда только взялся этот чертов лейтенант?!

– Тихонько выбирайтесь через левую дверцу и уходите.

Из груди Клода вырвалось что-то похожее на предсмертный стон обреченного. Без всякого стыда, скорее сочувственно, Маргрет проследила, как рука мужчины вновь скользнула по ее оголенному бедру вверх. Она чувствовала, как эта рука дрожит, и как все тело мужчины пронзила дрожь напряжения. Она почти физически осязала то, как страстно желает ее Клод, еще острее и яростнее, нежели сама она желает этого мужчину. Но что-то очень важное в этом его натиске, в этом тайном свидании, в котором ни он, ни тем более она, Маргрет, уже не способны были разжечь костер любви, было утеряно.

– Но вас же двое, вы что, с ума сошли?! – донесся от озерца хохот неунывающей, жизнелюбивой корсиканки, правнучки всех корсиканских пиратов. – Я же одна, вы меня растерзаете. Хвалите Господа, что я здесь, а потому вода в озере, как в котле. Что вы все льнете ко мне?!

Уже приоткрыв дверцу, Клод вдруг подался к девушке и по-детски уткнулся лицом в ее грудь. И на сей раз Маргрет не отторгла его – замерла, затаила дыхание, прониклась каким-то женственно-материнским сладострастием.

– Может, еще увидимся, Клод. Когда-нибудь увидимся, – шептала она. – Я стану взрослее и мудрее, как Бастианна, и тогда все у нас будет по-другому. Как когда-то было у вас с Бастианной.

Услышав это, «как когда-то было у вас с Бастианной», Клод вполголоса прорычал, потерся о ее грудь и буквально вывалился из кареты.

– Остудитесь в озере, Клод, – без какого-либо ехидства, посоветовала Маргрет. – Вам это позволительно. Только не подходите слишком близко к этой сводне – корсиканке. Она способна заморочить голову кому угодно. Даже нам с вами.

Прорычав что-то в ответ, Отставной Бомбардир пробрался между каретой и повозкой и, выкрикивая на ходу нечто грозное и невнятное, понесся к озеру.

Маргрет выглянула из кареты, уловила взором очертания его фигуры и по-доброму позавидовала: как бы ей хотелось оказаться сейчас в водах озера. Пришла бы эта знойная мерзавка Бастианна да завлекла.

11

– «В море ценится только слово моряка, – повторил Рой д’Альби, оказавшись вне таверны «Викинг», – и никакое иное! Что ж, спасибо за науку… приятель».

Несмотря на то, что беседа с Дювалем закончилась его, Роя, изгнанием из таверны, кое-какую информацию он все же сумел получить. Эскадра идет то ли в Африку, то ли к берегам Америки. Она прекрасно вооружена и снабжена, финансирует ее, вроде бы, сам король. Словом, все выглядит неплохо.

Единственное, что смущало и сдерживало д’Альби, так это то, что командует эскадрой адмирал из рода Робервалей, который, конечно же, наслышан о скандале в семействе его брата, Николя де Роберваля.

«И если он узнает, что на борту одного из его кораблей оказался тот самый шевалье д’Альби… – подумал студент, – рея с канатной петлей покажется мне спасением».

И все же шевалье направился к отелю «Самаритянин». Деваться уже было некуда. Все деньги, которые он сумел выпросить у отца, пошли на дорогу до Гавра и на то, чтобы нанять комнатушку в одном из его предместий. С теми, что остались, он продержится еще два-три дня. Что дальше? Разве что приобщиться к какой-нибудь из шаек грабителей? Поэтому надо было рискнуть. Еще раз попытаться наняться на один их кораблей эскадры, независимо от того, куда она уходит. Подзаработает денег, вернется в Париж, отучится еще один год в университете… И, кто знает, может, после этого он станет лекарем королевского флота, или, как некогда его отец, полковым хирургом.

Рой уже настроился на трудный разговор с лейтенантом Жанелем, обдумывая, как бы на сей раз все же убедить его. Но в вестибюле отеля, за отдельной конторкой, которую, как ему сказали, используют почти все вербовщики матросов, сидел какой-то другой, незнакомый ему человек.

– А… где лейтенант Жанель? – робко поинтересовался д’Альби.

– Тебе ведь, бродяга, нужен корабль, а не лейтенант Жанель, – хрипловатым, клокочущим каким-то голосом прохрипел коренастый моряк, с кровянистым левым глазом и полуотсеченным, зависшим левым ухом.

– Именно так, господин…

– Плесси. Впрочем, фамилию мою вспоминают, только когда записывают в команду или объявляют наказание. Еще когда я рыбачил, кто-то прозвал меня Кашалотом. Это-то благословенное прозвище и осталось на мне, как родимое пятно на дьяволе. Но во все века, причем даже после большой пьянки, боцмана называют просто… боцманом. И боже тебя упаси, вякнуть при этом «господин».

– Как повелите, боцман. Я хотел бы наняться на корабль, – уже несколько смелее повел свою речь д’Альби. – Но штурман Дюваль сказал, что здесь сидит лейтенант Жанель, только поэтому…

– Дюваль, – проклокотал Кашалот. – Мы с ним три года проходили на одном судне. И молния мне в глотку, если на всем северном побережье Франции найдется еще хоть один такой заядлый драчун и такой отличный штурман. Не было дня, когда бы он не затеял потасовки, и не было такой таверны, стены которой не содрогались бы от тел, которые расшвыривал вокруг себя Дюваль. Если бы он знал, что я подменил лейтенанта Жанеля, который пошел попрощаться с семьей, он, конечно же, прислал бы тебя, палубный, ко мне.

– Считайте, что именно к вам он меня и послал. Господин Дюваль просит, чтобы…

– Дюваль не просит. Дюваль дает дельный совет: записать тебя в команду. Но ты, конечно же, захочешь попасть на «Короля Франциска», чтобы оказаться поближе к адмиралу, а значит, и поближе к эскадренной кассе.

– На любой из кораблей.

– На любой?

– Да.

– Тогда поступай на «Нормандию». Подойди поближе, палубный. Согни руку, удиви мышцами… А что, ничего… – словно клешнями прошелся по мышцам, по кисти рук. – Вполне подойдешь. Знаешь, чем «Нормандия» отличается от всех остальных кораблей?

– Нет, боцман.

– Тем счастливым обстоятельством, что боцманом там я. Поэтому там всегда будет такой порядок, что мертвые на дне океана содрогнутся.

– Порядок – да… – промямлил Рой. – Мне это подходит. Меня зовут Жан Сориак. Я – из Парижа. Мой отец служил в аптеке, сам я был извозчиком. Но всегда мечтал стать моряком.

– Так ты что, ни разу не выходил в море?!

– Честно говоря…

– Что значит «честно говоря»? – подергал себя за изрубленное ухо Кашалот. – Со мной все и всегда говорят только честно или же навсегда умолкают.

– Но ведь все же когда-то выходили в море впервые, так ведь? – почти взмолился Рой, чувствуя, что удача вновь изменяет ему. – Дайте же и мне такую возможность.

– Когда-то, да, все впервые. Но только не на эскадре адмирала де Роберваля, которой придется идти туда, куда ни один порядочный кашалот от берегов Франции никогда не доходил. «Впервые» обычно выходят на рыбацких шаландах да купеческих барках, курсирующих между Гавром и Дюнкерком, не отходя дальше двух миль от спасительного берега. Так что мне теперь делать с тобой, палубный?

– Записать на «Нормандию», – вдруг нашла на д’Альби рисковая отвага – боцман которой – лучший боцман королевского флота.

– Ну и наглец же ты! – грохнул кулаком по лежащему перед ним пергаменту боцман, а немного поколебавшись, грохнул еще раз: – Ладно, запишу. Но только потому, что на «Нормандии» ты будешь под присмотром. К тому же приставлю тебя к опытному матросу. Однако помни: струсишь, взбираясь на мачту, или волком взвоешь во время шторма – пеняй на себя. Ополаскивать штаны придется, протягивая под килем. Вот так-то, тля трюмная! Как тебя, говоришь?..

– Жак Сориак. Двадцать три года. Из Парижа.

– Можешь считать, Жак Парижанин, что тебе повезло. Оставь-ка здесь вот отпечаток пальца и получай свои золотые в виде аванса. Один можешь пропить, другой оставь. Сохрани до конца плаванья. Как талисман. Такова морская традиция, Жак Парижанин. А еще передай Дювалю, что твое крещение парусами обойдется ему в две пинты хорошего рома.

– Так и передам, боцман, – увековечивал «новокрещенный» Жак свой найм оттиском большого пальца. – Кстати, почему Дюваль до сих пор не записан ни на один из кораблей?

Боцман удивленно взглянул на Жака Парижанина и, откинувшись на высокую троноподобную спинку дубового стула, мрачно подергал себя за огрызок уха.

– Дюваль… – проклокотал он. – Дюваль – это тебе не какая-то тля трюмная, это штурман.

– Но и вы ведь тоже неплохой боцман.

– Ты прав, Парижанин, я хороший боцман. И все же найти хорошего боцмана значительно легче, нежели даже плоховатого штурмана. Особенно для такого трудного плавания. Может быть, меня это слегка и задевает, но море требует справедливости.

– Море требует справедливости, – эхом отозвался Рой д’Альби, восхищаясь мудростью сказанного, которое, как он почувствовал, навсегда останется в его памяти и его душе. – «Море требует справедливости. Как просто, а значит, священно».

– Так вот, справедливость моря говорит мне, старой тле трюмной, что Дюваль – не просто штурман, он – великий штурман. Он – из той касты штурманов, которые ценятся во все века, на всех морях и во всех портах мира. И это я, боцман Кашалот, могу прийти на поклон к вербовщику матросов. Это я, когда якорь воткнется мне в одно место, могу согласиться выйти в море не боцманом, а старшим палубным матросом или бомбардиром. Но только не Дюваль. Нет, Дюваль, конечно же, спит и видит себя штурманом одного из кораблей адмирала. Но скорее он превратится в портового нищего, чем снизойдет до того, чтобы напрашиваться на эту должность. Все, кому нужен хороший штурман, понимают, что в Гавре есть только один по-настоящему хороший штурман, прекрасно знающий нрав Великого Океана, – это Дюваль. И так же хорошо понимают, что Дюваль не терпит мелкого каботажа, то есть он не будет мельтешить на суденышке вдоль берегов Франции, от порта к порту, где любой сведущий капитан спокойно может обойтись и без штурмана. И еще Дюваль не может долго ходить на одном судне и одним курсом. Это истинный странник морей. Он тяготится всем, что уже пройдено им, что ему известно. Если мы тоскуем по знакомым берегам, то он наоборот, тоскует по берегам, на которые еще никогда не ступал. На которые вообще не ступала нога француза, нога белого человека; по берегам, которые никогда не слышали молитвы.

– Спасибо, боцман, мне очень важно было знать, кто таков Дюваль на самом деле. С ним и с вами я готов идти к любой земле, которая до сих пор не слышала молитв. И, сжав в кулаке золотые монеты, Жак Парижанин ликующе потряс ими в воздухе. «Знала бы Маргрет, как бешено мне повезло!»

– Да, адмирал и в самом деле обещает хорошо заплатить из корабельной казны – по-своему истолковал его ликование Кашалот. – А кроме того, выделить каждому матросу его долю из всего, что будет добыто «на земле без молитв». Так что слава адмиралу де Робервалю! – провозгласил он уже не столько для Жака Парижанина, сколько для тех двух полуоборванцев, которые, выдыхая похмельную гарь, ввалились в вестибюль «Самаритянина», чтобы и самим испытать счастье.

«Теперь-то я наконец смогу написать письмо Маргрет. Теперь мне есть о чем писать: я ухожу в море! Я вернусь небедным, а возможно, и вполне состоятельным человеком, и мы поженимся, как только я ступлю на этот орошенный слезами и молитвами берег Франции, – вот что я напишу ей! И очень жаль, что она не в Гавре, и мы не сможем повидаться. Прощание перед выходом в Великий Океан! Это же так прекрасно!»

– Эй, Парижанин! – остановил его боцман уже в проеме двери. – Ты помнишь, что теперь ты уже нанят?

– Конечно.

– Тогда немедленно бери свои пожитки и отправляйся на корабль! А пока что вот, возьми… Покажешь вахтенному вот этот кусок пергамента с печатью адмирала. Это тебе в виде пропуска в ад.

12

Ранним утром обоз герцогини вновь тронулся в путь.

Сосновый лес полусонные путники преодолели как-то незаметно для себя: Маргрет дремала в карете, склонившись на плечо безмятежно спящей Бастианны; кучера дремали на передках, а лейтенант и его «бессмертные» – в седлах.

Возможно, в таком, полувнятном состоянии они и достигли бы предместий Гавра, которые уже просматривались отсюда, с высоты плато, в далекой низине, если бы вдруг не прозвучали выстрелы.

– Нас кто-то догоняет! – появился у кареты сержант, составлявший с одним из солдат арьергард обоза. – Их целая кавалькада. Они стреляют, очевидно, требуя остановиться. Что будем делать, господин лейтенант?

– Что будем делать, герцогиня? – тотчас переадресовал этот вопрос все еще не проснувшийся до конца лейтенант.

– Двигаться, как прежде, – приказала Маргрет, с подножки кареты осматривая группу – человек двадцать всадников, довольно бойко приближающихся к обозу. При этом несколько из них явно вырвались вперед, чтобы объявить свои условия. – Клод, зарядите-ка мне аркебузу и оба пистолета. А вы, лейтенант, прикажите своим бессмертным быть готовыми к схватке.

– Вы и в самом деле достойны своего дяди – адмирала, – обронил лейтенант, оценив ее спокойствие, и тотчас же приказал сержанту и солдатам подтянуться к карете и приготовиться к бою.

– Это карета герцогини де Роберваль?! – наконец догнал обоз самый прыткий из преследователей.

– Да, разрази меня гром! – воинственно ответил лейтенант, вопросительно поглядывая на притаившуюся в карете Маргрет. – А кто вы, и по чьему приказу преследуете нас?!

– Из полка маркграфа де Мовеля! Я – капитан Камен! Герцогиня, вы здесь?!

Маргрет приказала Клоду остановиться и, приоткрыв дверцу, вновь ступила на подножку. Увидев у нее в руках тяжелую аркебузу, все замерли от удивления.

– Герцогиня де Роберваль – это я. Что вам угодно? Где сам маркграф де Мовель? И что привело его сюда?!

– Маркграф де Мовель – с нами! Мы скакали всю ночь, – замусоленным платочком вытирал пот со лба капитан. – Очень боялись, что не успеем, и вас посадят на корабль.

– И все же я ничего не понимаю.

– Тогда скажу коротко, – хрипло взревел тучный капитан, увидев, что еще трое его солдат из дозорной группы поравнялись с последней повозкой обоза. – Именем маркграфа де Мовеля, вы, герцогиня, объявляетесь свободной! Вы пребываете на земле маркграфа, и он берет вас под свое покровительство, не желая, чтобы вы оказались изгнанницей в какой-то там далекой дикой Канаде…

– То есть он похищает меня?

– Наоборот, освобождает! Но вам лучше подождать и лично услышать все из уст маркграфа.

– Капитан, я не позволю командовать моими людьми и герцогиней де Роберваль, – наконец-то окончательно пришел в себя лейтенант Гарден. – Адмирал де Роберваль приказал доставить герцогиню на корабль «Король Франциск», и я выполню этот приказ.

– Если только не последует приказа маркграфа де Мовеля доставить вас, лично вас, лейтенант, в подземелье его замка, – схватился за шпагу капитан. – И можете не сомневаться, что этот приказ мы выполним с удовольствием.

– Господа, оставьте в покое оружие, – властно молвила Маргрет, – и прекратите спорить. Давайте подождем маркграфа де Мовеля и спокойно послушаем его.

– Но мы теряем время, герцогиня – все еще нервничал Гарден. – Адмирал вынужден будет ждать нас.

– В таком случае не герцогиня, а адмирал теряет время, – напыщенно пробасил капитан, вновь промокая лицо и шею совершенно влажным от пота платком. Он уже успел пробиться к дверце кареты, демонстрируя, что герцогиня и в самом деле находится под его личной защитой.

– Я так и не пойму: то ли нас вновь арестовывают, то ли окончательно освобождают, – проворчала Бастианна. – Но то, что здесь появился наш общий друг маркграф де Мовель, – уже становится романтичным.

А вот маркграф явно не спешил. Он уже чувствовал себя хозяином положения, и теперь аристократично демонстрировал это и герцогине, и лейтенанту Гардену.

– Несказанно рад видеть вас, герцогиня, – наконец-то достиг он обоза и, сойдя с седла, распростер объятия так, словно это не он догонял обоз и карету, а сама герцогиня прибыла к нему в гости.

– Я тоже, господин маркграф.

Де Мовель был одним из самых рослых людей, которых Маргрет когда-либо приходилось видеть: настоящий гигант, гора мышц, преисполненная достоинства и уверенности в себе. Герцогиня понимала мать: в присутствии такого любовника она, Маргрет, тоже чувствовала бы себя уверенно и защищенно.

– Неужели это правда, что герцог Николя де Роберваль изгнал вас из дома и приказал сослать в Канаду?!

– Именно так, господин маркграф. Он приказал своему брату, адмиралу, переправить меня на эту далекую землю под охраной и лишил при этом наследства и благословения, – спокойно уточнила Маргрет.

– Значит, все-таки правда! Но я-то этого не допущу. Герцогиня, в присутствии всех этих господ объявляю, что отныне вы являетесь моей гостьей и пробудете в моих владениях столько, сколько пожелаете. При этом постоянно будете пребывать под моей личной опекой и охраной, и что, само собой разумеется, вам будет выделено одно из моих имений, которым вольны будете распоряжаться по собственному усмотрению. – Пока он произносил все это, его люди окружили и мгновенно обезоружили солдат и самого лейтенанта Гардена, избежав при этом не только кровопролития, но и какой бы то ни было стычки.

– Вы так щедры, маркграф, – хмельно улыбнулась Бастианна, смерив де Мовиля сугубо женским оценивающим взглядом.

– И пусть только кто-нибудь посмеет властвовать над вами, оскорбить или хотя бы попытается обидеть каким-либо намеком…

– Постойте-постойте, маркграф… – пришла в себя Маргрет. – Попросите, чтобы все удалились и оставили нас одних. – Когда это требование было выполнено и всадники удалились от кареты, Маргрет без каких-либо обиняков спросила: – Насколько я поняла, вас послала герцогиня Алессандра?

– Нет. Клянусь честью своего родового герба. Я совершаю это по своей собственной воле.

– Но она хотя бы знает о том, что вы тронулись в путь, чтобы догнать меня?

– Я послал гонца и завтра она, конечно же, об этом узнает. Как, впрочем, и этот… слов не нахожу, чтобы выразить свое возмущение… ваш отец, герцог Николя де Роберваль.

– Но вы хоть понимаете, маркграф, что Робервали никогда не простят вам такого вмешательства в дела их рода?

– Меня это не остановит. У них уже и так есть повод ненавидеть меня, – саркастически ухмыльнулся он.

– Робервали соберут людей, они объявят, что вы похитили меня и силой заточили в свой замок. Между вами возникнет настоящая война, какая уже не раз возникала между аристократическим родами Франции.

– Это меня тоже не остановит, – молвил маркграф, но уже не столь уверенно, как прежде. – Тем более что вы сможете подтвердить, что силой я вас не захватывал и никуда не заточал, а всего лишь восстановил справедливость. В доказательство этого вы сможете выйти замуж за вашего избранника, шевалье д’Альби, и жить в моем имении так долго, сколько понадобится.

– Так вы уже знаете о шевалье д’Альби?! Впрочем… – сокрушенно покачала головой, Маргрет. – И все же… Все не так просто. Очевидно, вы плохо представляете себе, что за человек мой отец, и уж совершенно не представляете себе моего дядюшку, адмирала де Роберваля. Они сплетут против вас такой заговор…

– Остановитесь, Маргрет, – воинственно улыбнулся де Мовель. – А то у меня создается впечатление, что вы пытаетесь запугать меня.

– Уберечь, господин маркграф. И спасти.

– Тогда кто тут в роли спасителя?

– Они и в самом деле настроят против вас короля и весь двор. Они не захотят, чтобы мое отлучение от рода Робервалей и изгнание стали известны всей Франции. Отправив меня в Канаду, они в тайне надеются, что в высшем свете это будет воспринято как мое чудачество или как серьезная попытка начать новую жизнь в Новой Франции. И что там я выйду замуж, обзаведусь семьей, а тем временем здесь, во Франции, обо мне попросту забудут.

– Какой же он мерзавец, этот Николя де Роберваль! Не будь он вашим отцом…

– Но он все же мой отец, и вам, маркграф де Мовель, придется с этим считаться. И потом, вы еще не предугадали самого страшного.

Маркграф вопросительно взглянул на герцогиню. Он и так был подавлен ее логикой, и даже стал задумываться: не следует ли ему остановиться? Не принесет ли его поспешность и горячность еще больше неприятностей и Маргрет, и ему самому?

– Что вы имеете в виду, герцогиня?

– Как только Робервалям станет известно, что вы похитили… пардон, освободили меня из-под стражи лейтенанта Гардена, вам навсегда, слышите, навсегда, будет запрещено бывать в замке пэра де Роберваля, а герцогине Алессандре де Роберваль – под страхом заточения в монастырь и официального обвинения в супружеской измене, которое может привести даже к суду инквизиции… под страхом всего того, что моя матушка вряд ли способна будет пережить… – ей будет запрещено встречаться с вами. Уж не знаю, как для вас, но для герцогини Алессандры это будет настоящей трагедией.

Маркграф нервно дернул эфес шпаги, швырнул свое бесполезное в данном случае оружие назад в ножны, и раздосадованно прошелся вдоль кареты.

«Она права! – сказал он сам себе. – Весь ужас в том, что герцогиня действительно права. Превратив Робервалей в своих официальных врагов, я лишу Алессандру последней возможности хоть изредка видеться со мной».

Люди маркграфа, а также слуги и солдаты лейтенанта Гардена все еще держались поодаль и молча наблюдали за тем, что происходит у кареты. Все ждали решения герцогини, понимая, что только от ее согласия или несогласия зависит развитие дальнейших событий.

– Что же вы в таком случае предлагаете, герцогиня? – измученно спросил де Мовель, вконец разуверившись в мудрости и своего решения, и своей решимости.

– Я признательна вам, маркграф, за это вторжение в мою жизнь. И останусь признательной на всю жизнь. Уже хотя бы потому, что вы – единственный в этом мире, кто хотя бы попытался вступиться за меня.

– Вот именно: «попытался вступиться», герцогиня, – почти в отчаянии развел руками маркграф. – Но, как видите…

– Нет, маркграф, я не права. Не просто пытались, вы и в самом деле храбро и решительно вступились. Ибо то, что вы сделали, не осталось словами или пустыми обещаниями. Это было действие, отчаянное и мужественное. И не ваша вина, что я не позволила развить ваш план спасения.

– Да, предлагаете воспринимать мое поражение именно так?

– Вы остались верным своему слову и своему долгу маркграф. Это я не согласилась получить свободу из ваших рук. Но в то же время я освобождаю вас и от вашего долга, и от угрызения совести.

– Я благодарен вам, Маргрет, – кажется, только теперь по-настоящему осознал де Мовель, на какой грани общественного порицания, на какой грани вражды с родом Робервалей, и, наконец, на какой грани общественного противостояния с королем сумела остановить его эта мужественная женщина. – Я… благодарен вам, – почти шепотом повторил он. – Вы также мудры и так же благородны, как и ваша матушка, герцогиня Алессандра.

– Кажется, мы прекрасно поняли друг друга.

– Весьма сожалею, что слишком поздно познакомился с вами. Близко познакомился. И мне бы очень хотелось…

– Уверена, у нас еще будет такая возможность. Не собираюсь же я пробыть там, за океаном, целую вечность. Однако я бы не допустила, чтобы вместо моей матушки вы влюбились… в меня, – озорно улыбнулась Маргрет.

Маркграф тоже улыбнулся, но как-то слишком уж уныло. Это была шутка, которая, увы, могла оказаться сумбурной правдой.

– Что я могу сделать для вас, герцогиня? Чем облегчить вашу участь?

– Помочь вернуться в карету, – вежливо напомнила Маргрет, ставя ногу на подножку экипажа.

– О, да, простите… – подал ей руку маркграф. – Но в самом деле… что-то же я должен, что-то же могу сделать для вас?..

Прикажите своим людям вернуть лейтенанту и его «бессмертным» оружие. Этого будет вполне достаточно.

– Эй вы, бездельники! Верните лейтенанту Гардену его шпагу! Солдатам – тоже. Прошу прощения, лейтенант, произошло недоразумение, которое, как вы сами видели, удалось уладить после соответствующих разъяснений герцогини.

– Будьте мудры, лейтенант, – жестко предупредила Гардена Маргрет.

– Извинение принимается, – поспешно заверил Гарден, безмерно радуясь тому, что и задание адмирала он выполнит, и чести своей перед герцогиней и солдатами не уронит. А главное, обойдется без схватки, а значит, и крови.

– Что-то еще? – вновь подал голос маркграф, стоя у кареты.

– Можете сопровождать меня до Гавра. – Не попросила, а великодушно позволила Маргрет. – И даже до порта. Что с пониманием будет воспринято и адмиралом де Робервалем, и, естественно, моим отцом, который наконец-то проникнется искренним уважением к вам.

– «Наконец-то»? – переспросил де Мовель?

– Можете считать, что оговорилась.

– Но провожать вас в изгнание!.. Как это с моей стороны будет выглядеть?

– Мило, – улыбнулась Маргрет. – Очень уважительно и очень мило.

– А почему вдруг в изгнание? – неожиданно подала голос доселе терпеливо молчавшая Бастианна, которая все это время оставалась в карете, где, притаившись на переднем сиденьи, за занавеской, слышала весь разговор герцогини с маркграфом. О ней-то все попросту забыли. Но корсиканка понимала, что имеет в виду Маргрет, описывая страдания, которые могут постичь ее мать, поскольку хорошо знала, каковы отношения маркграфа и Алессандры. Сама не раз передавала гонцу или принимала от него записки, чтобы затем… – Кто об этом знает, об этом изгнании? И почему они должны об этом знать? Насколько я понимаю, эскадра адмирала идет в Новую Францию, чтобы завоевывать новые территории. Так пошлите, господин маркграф, своих людей в город, пусть еще до прибытия обоза объявят, что герцогиня Маргрет де Роберваль изъявила желание отправиться вместе с эскадрой и первой ступить на землю Новой Франции! Она будет первой высокородной аристократкой, ступившей на эту территорию. Адмирал побудет там и уведет свою эскадру назад, во Францию, а герцогиня останется в новой провинции как дочь пэра Франции, представительница королевского двора. Королевой Новой Франции – вот кем она там останется!

Монолог Бастианны был выслушан молча и с восхищением. Как монолог выдающейся актрисы. Даже когда она умолкла, де Мовель все еще какое-то время стоял с приоткрытым ртом, ожидая то ли продолжения ее напутствия, то ли выхода «на бис».

– Только не смейте, маркграф, произносить слова «королевой Новой Франции». Ни мне, ни вам этого не простят, – тотчас же исправила герцогиня горячность корсиканской пиратши.

– Тогда – вице-королевой – столь же убежденно уточнила Бастианна. – А все присутствующие здесь рыцари, – обвела она взглядом солдат и слуг, – никогда ни о каком изгнании не слышали. Я верно вас поняла, господа рыцари?!

– Именно так, – за всех подтвердил лейтенант.

– Семейное недоразумение – да и только, – поддержал его сержант.

– Но пока что, действительно, обойдемся без королевских титулов, – согласился маркграф. – Хотя ваша служанка подала очень мудрую мысль. Почему бы родовой позор изгнания не превратить в триумф проводов герцогини де Роберваль, добровольно рискнувшей освятить своим присутствием новые земли Франции?! Думаю, что и сам король будет растроган.

– Насколько мне известно, адмирал все еще пытается держать в тайне то, куда направляется его эскадра, – продолжала осторожничать Маргрет.

– Вот как? – замешкался де Мовель. – В самом деле? Это что, очередная королевская тайна?

– Следует полагать.

Но ситуацию неожиданно спас лейтенант Гарден.

– Адмирал действительно пытался сохранять сие в тайне, – объявил он, поняв, о чем идет речь. – Но это ему не удалось. Полгорода знает, что корабли уходят в Канаду, что моряки и солдаты покидают Францию на долгие месяцы. И увидите, каким трогательными будут их проводы в порту.

Это сообщение лейтенанта оказалось решающим. Маркграф немедленно приказал части своих людей мчаться в Гавр, проехаться по улицам и где только можно огласить, что из Парижа прибывает герцогиня Маргрет де Роберваль, которая решила быть первой высокородной француженкой, дочерью пэра, ступившей на землю Новой Франции.

– Уверен, что горожане, знающие цену мужеству моряков, оценят и мужество решившейся на это плавание герцогини, – заключил он, напутствуя своих гонцов.

* * *

Обоз, теперь уже в сопровождении маркграфа и нескольких его воинов, вновь двинулся в путь.

Бастианна была очень довольна, что все закончилось именно так, как она предложила, что к ее мнению всерьез прислушались. И хотя она и не высказывала своего удовольствия вслух, тем не менее какое-то время ехала, держа, как знак поддержки, руку Маргрет в своей руке; как делала это в детстве, желая унять ее боль, успокоить, придать ей уверенности.

И лишь, когда Отставной Бомбардир объявил, что они въезжают в предместье Гавра, корсиканку неожиданно прорвало:

– То, что на берег Новой Франции ступит герцогиня де Роберваль, Старая Франция, несомненно, узнает. А вот узнает ли она, что среди первых на берег Новой Франции ступит и некая почтенная корсиканка?

– Успокойся, Бастианна, об этом узнает вся Корсика.

– Ну, когда об этом узнают на Корсике, – притворно вздохнула Бастианна, – там этой новости никто не удивится. Ибо твердо знают, что на каждой из земель, когда-либо открытых испанцами, португальцами, французами или венецианцами, корсиканские пираты побывали как минимум за полстолетия до их первооткрывателей. Так кого способно удивить появление в Новой Франции старой корсиканской пиратки Бастианны?!

Несмотря на усилия гонцов маркграфа, въезд герцогини де Роберваль в Гавр все же остался почти незамеченным. Однако де Мовеля это не обескуражило. Он приказал всем своим людям обойти вечером кабаки, отели и заезжие дворы и вновь ненавязчиво, как бы между прочим, объявить все то, что им было велено.

Отправиться в тот же день на корабль Маргрет, естественно, отказалась. Но и остановиться в какой-либо из гостиниц маркграф ей тоже не позволил. В Гавре жил его родственник, который был чем-то обязан маркграфу, у него-то де Мовель и снял для герцогини весь второй этаж довольно большого особняка «на столько дней, на сколько понадобится». Понятно, что от такой услуги Маргрет отказаться не могла. После нескольких дней пути она вновь оказалась в уютном, прекрасно обставленном доме; вновь почувствовала сама и напомнила всем окружающим, кто она, из какого рода происходит и к каким королевским династиям восходят ее предки.

Для начала, с помощью Бастианны, она устроила себе роскошную ванну, в которой нежилась добрых полтора часа до полного изнеможения. И, растирая ее тело, Бастианна, с подобострастием лесбиянки не могла налюбоваться красотой ее плеч, очертаниями бедер; на удивление крепкими, если учесть ее воспитание и образ жизни, икрами ног.

– Ты – божественна! – приговаривала она, в третий раз меняя воду в широком медном тазу, – жаль, что такую прелесть приходится упрятывать под всевозможными одеяниями. Если бы тебе позволили появиться на королевском балу в костюме Евы, ты затмила бы всех красавиц Франции.

– Ничего, туземцы Канады вдоволь смогут насладиться и моими телесами, и твоими рекомендациями, – отшутилась Маргрет.

– А что, поговаривают, что среди них случаются очень даже приличные мужчины, не чета некоторым нашим трактирным пропойцам. И потом, среди офицеров, которые высадятся с кораблей адмирала, тоже ведь могут оказаться холостые и состоятельные. Не говоря уже о прочих добродетелях.

– Посмотрим, Бастианна, посмотрим… – задумчиво молвила Маргрет, и служанка поняла, что мысли ее сейчас далеки и от Канады, и от офицеров.

– Как думаешь, удастся людям маркграфа найти среди матросов эскадры Роя д’Альби?

– А разве его будут искать? – удивилась служанка.

– Я попросила об этом маркграфа как о последней, но совершенно секретной услуге.

– Кажется, ты становишься мудрой, – изрекла Бастианна.

– Еще бы! Каждый день воспринимать такие уроки старой корсиканской пиратки…

Они рассмеялись и прислушались. Шаги за дверью были скрытными и явно женскими. Очевидно, кто-то из служанок решил подсмотреть за поведением оголенной герцогини или же подслушать, о чем она беседует со своей няней. Появление этой любопытной заставила заговорщиц вести себя осмотрительнее и, для начала, хотя бы понизить голос.

– Не боишься, что адмирал вдруг вспомнит фамилию твоего возлюбленного? Кто-то ведь обязательно донесет ему, что одним из матросов усиленно интересуются какие-то люди. А тут еще саму цель похода эскадры велено считать тайной; вдруг он шпионит.

– Маркграф заверил, что ознакомится со списками команд, якобы в поисках сбежавшего слуги, который может наняться на один из кораблей в попытке избежать наказания за какие-то свои прегрешения.

– Оказывается, и маркграф тоже не глуп. Я-то считала, что все французские мудрецы рождаются на Корсике. С чего бы это?

К позднему вечеру маркграф уже мог сообщить Маргрет, что ни на одном их четырех кораблей, со списками команд которых удалось – за солидную плату, естественно, – ознакомиться его людям, ни шевалье д’Альби, ни студента-медика под другой фамилией, ни даже парня по имени Рой обнаружено не было. Правда, оставалась последняя надежда – команда «Короля Франциска», командовать которым будет сам адмирал. Но и эта надежда представала слишком иллюзорной, поскольку команда его была полностью набрана еще две недели назад. Тем более, что корабль только вчера вернулся в порт и новых людей на борт его боцман не принимал. Разве что шевалье д’Альби объявится там завтра утром.

У Маргрет были все основания огорчиться, однако впадать в уныние маркграф ей не позволил. Он вообще вел себя как бескорыстный покровитель, стараясь, как только можно, скрашивать последние дни и часы пребывания герцогини на земле старой доброй Франции.

13

Веселье в таверне «Викинг» было в разгаре, когда туда заглянул тучный офицер в наброшенном на левое плечо плаще и с двумя пистолетами за широким ремнем.

Мельком осмотревшись, он подошел к столу штурмана Дюваля и, не обращая внимания на двух других матросов, которым давно пора было оставить сие богоугодное заведение, спросил, может ли он поговорить с ним наедине.

Дюваль окинул его оценивающим взглядом, понял, что это человек, с которым стоит иметь дело, и, поднявшись, ухватил обоих матросов-пропойц за шивороты. Еще через несколько мгновений они вместе со стульями были втиснуты между матросами, восседавшими за соседним столиком, и широким жестом вежливого хозяина штурман пригласил офицера за стол.

– Капитан Камен, – представился тучный господин. Имя мое в этом городе пока что никому ничего не говорит, зато говорит имя моего хозяина, чьи интересы я здесь представляю, – маркграфа де Мовеля.

– Понятия не имею, кто это такой, – отрубил Дюваль, но смею предположить, что такой господин, как вы, не станет представлять интересы человека недостойного, – изрек он самую изящную из фраз, какую только способен был сотворить, сидя здесь, в «Викинге», после бессчетного количества выпитого и сказанного!

– Завтра на корабле «Король Франциск» окажется одна особа…

– Одна особа… – кивнул штурман, глядя куда-то в сторону, мимо капитана.

– Которая будет нуждаться в вашей защите.

– В защите… – механически повторил штурман, но потом вдруг, сладострастно икнув, спохватился. – Особы, нуждающиеся в защите, на кораблях оказываться не должны. Ибо всякий нуждающийся в защите еще здесь, на берегу, попадая на корабль, очень скоро оказывается за его бортом.

– Этого-то маркграфу как раз и не хотелось бы, – терпеливо прояснил свою и его, штурмана, задачу капитан. – Тем более, что особа эта – женского пола, и слишком молода, чтобы спокойно воспринимать даже самое изысканное палубное общество.

– То есть вы хотите сказать, что на борту окажется девица?!

– Весьма высокородная, скажем так, юная дама.

– Но какого черта, разопни меня дьявол на ржавом якоре?! Какому идиоту может прийти в голову?..

Капитан Камен откинулся на спинку кресла и набыченно уперся руками в колени: если удалось расшевелить этого морского бродягу, значит, разговор пойдет.

– Терпение, приятель… Слишком ты скор на слово. И давайте не торопиться с выяснением имени того самого идиота.

– Вот оно что… Тогда скажите, эта дама…

– Вы совершенно правы, – уже более вежливо подхватил его догадку капитан. – Человека, который может себе позволить отвести для юной герцогини каюту на борту «Короля Франциска», идиотом лучше не называть, а уж назвав, вежливо удержаться от произнесения вслух его имени.

– Адмирал? – едва внятно прогундосил Дюваль, делая несколько глотков вина.

Камен молча, выразительно кивнул и тут же оглянулся, нет ли кого-либо поблизости.

– Но, боги-заступники, нельзя ее на корабль!.. Моряки попросту взбунтуются. Это же пытка женскими прелестями, которая похлеще протягивания под килем. Если уж брать женщин, то хотя бы с десяток.

– На то он и адмирал, чтобы мог позволить себе даже такое.

– Вы не правы, сударь, существуют суровые законы моря…

– Но только не на корабле адмирала де Роберваля – все же произнес это имя капитан. – Тем более, что герцогиня Маргрет де Роберваль – родственница короля, дочь пэра Франции и племянница адмирала. И сегодня вечером в честь нее в Гавре устраивается званый ужин, на котором будут выпиты лучшие вина этого города и произнесены самые изысканные тосты и комплименты местных, достойных мира сего, господ.

– Но если такое решение принял адмирал, то от кого ее нужно будет защищать?! – изумился штурман.

– То есть вы согласны наняться штурманом на «Короля Франциска»? – пропустил мимо ушей его возглас капитан Камен.

– Вот только пока что меня туда никто не приглашал, – как-то сразу же потускнел взор Дюваля.

– Хотя всем известно, что у адмирала до сих пор нет ни стоящего штурмана на «Короле Франциске», ни стоящего старшего штурмана эскадры. Да и вообще, выходить без такого штурмана, как вы, в Великий Океан, чтобы следовать курсом на Канаду, – чистое безумие. Вот почему многие задаются вопросом: «Почему, собственно, адмирал тянет? Словно не догадывается, что лучший штурман северного побережья с утра до ночи просиживает в нескольких кабельтовых от кормы его корабля?»

– И почему же он… тянет? Может, вы, умник, знаете ответ и на этот вопрос?

Камен выдержал надлежащую паузу, прокашлялся и с тоской взглянул на опустевшую бутылку рома. Нет, сегодня он должен быть трезв, как перед рождественской исповедью. Однако же и штурман не прав. Он ведь запросто может оказаться забытым эскадрой, так что его, капитана Камена, должен воспринимать как вестника Божьего.

– Я и в самом деле есть тот единственный, кто это знает, – не очень охотно нарушил свое «молчание обиды» капитан, – в этом можете не сомневаться. Адмирал ждет, что из Марселя прибудет штурман Мадарини.

– Мадарини?! – был буквально сражен этим сообщением Дюваль. Ему и в голову не приходило, что адмирал может прибегнуть к услугам этого чужестранца. Думал, что, возможно, тот наймет Кореля или Свирепого Быка – знатока северных морей. Но прибегнуть к услугам Мадарини!

– Да, представьте себе… Мадарини. Согласен: заносчивый и туповатый венецианец, который, говорят, тоже кое-как научился читать морские карты и даже каким-то непонятным образом сумел уяснить для себя, как пользоваться секстантом. Но есть важное обстоятельство: в свое время, когда Роберт де Роберваль был еще лейтенантом, они с Мадарини служили на одном корабле.

– И все же в Гавр этот венецианец почему-то не прибудет? – с надеждой взглянул Дюваль на капитана.

– Это будет зависеть от того, сумеем ли мы с вами договориться. В город он должен прибыть завтра на рассвете. Но очень может случиться, что по дороге его задержат… некоторые обстоятельства.

– Вот именно: обстоятельства… – не скрывая своего волнения, молитвенно вознес руки к небу Дюваль.

– Но об обстоятельствах, которые случатся завтра, адмирал должен будет узнать уже сегодня.

– Уж не вы ли тот мудрец-висельник, что решится открыть сию провидческую тайну адмиралу де Робервалю? Которого даже самые отпетые пройдохи – капитаны, которые и сами не раз развешивали по реям весь цвет своих команд, называют «взбесившейся скотиной».

– Прежде я хочу услышать ваше согласие.

– Но вы его уже услышали.

– Как-то слишком уж невнятно оно произнесено, любезнейший. Но будем считать, что оно и в самом деле произнесено. Причем очень даже внятно. А потому не станем терять времени. Сегодня же постараюсь поговорить с командором Блэком, лично занимающимся комплектацией офицерского корпуса эскадры.

– Командор Блэк?.. С этим, пожалуй, можно и потолковать. Он хоть и англичанин…

– Нормандец полуанглийских кровей, – уточнил капитан.

– Он хоть и англичанин-полукровок, – еще презрительнее произнес Дюваль, в который раз удивляясь информированности этого сухопутного служаки. – Однако согласен: служба во флоте короля Франции благоприятно сказалась даже на нем.

Довольный ходом переговоров, капитан поднялся и хотел было попрощаться, но Дюваль вдруг спохватился.

– Вы так и не сказали, от кого именно мне следует защищать это эфирное создание. Я имею в виду не трюмную плесень, а офицеров.

– Ну, от вас, как от, скажем так, третьего лица на корабле, будет зависеть многое…

– Вы не поняли меня: если речь идет о матросах, то я зажму их так, что…

– Адмирал зажмет их без вас. Вопрос в том, чтобы точно так же, намертво, зажать… самого адмирала.

Дюваль как-то неестественно выпрямился, так что слегка согбенный позвоночник его чуть было не распался, и, приоткрыв рот, удивленно уставился на капитана, как на портового мессию.

– Н-не понял.

– …Которому герцогиня, напомню, приходится племянницей – окончательно добил его Камен, и, оставшись довольным собой, чинно зашагал к выходу. Он, капитан, свое дело сделал, остальное предоставлял Дювалю.

14

В тот же вечер в номер гостиницы, в котором остановился командор Брэд, не спешивший перебираться на корабль, вежливо постучали, и некий тучный господин попросил разрешения отнять у него несколько минут драгоценного времени. Нет-нет, исключительно по просьбе маркграфа де Мовеля.

Имя маркграфа было хорошо известно командору, а потому, вежливо склонив голову, он пригласил капитана Камена в прихожую. По запаху женских пряностей капитан без труда определил, что явился он явно не вовремя, о чем покаянно сообщил командору, добавив при этом, что только служба да обязательства перед маркграфом де Мовелем заставляют его…

– Не будем расточаться в излишних объяснениях, – вежливо прервал его Брэд.

– В таком случае я окончательно умолкаю, и пусть говорит маркграф де Мовель, – вручил ему капитан письмо маркграфа.

Командор бегло прочел его, и, сохраняя внешнюю невозмутимость, медленно, величественно покачал головой:

– Мадарини задержан полицией! Этого следовало ожидать. Я давно считал, что непозволительно пользоваться услугами венецианца в качестве штурмана. Тем более, что речь идет об освоении новых территорий, о том, в чем у нас нет более серьезного соперника, нежели венецианцы.

– Маркграф такого же мнения, сэр, – почтительно молвил капитан. – Хотя и знает что Мадарини уже немало прослужил во французском флоте.

– А этот штурман Дюваль… В общем-то, я немало наслышан о нем, но лично… Да и согласен ли он будет…

– С ним уже переговорили. Он согласен. Завтра поутру прибудет на «Короля Франциска».

– Предварительно мне хотелось бы обменяться с ним несколькими словами еще здесь, а не на борту.

– Что значительно упрощает мою миссию. Через час он явится к вам.

– Через два.

– Именно это я и имел в виду: через два. И можете не сомневаться, что в лице старшего штурмана Дюваля вы получите на борту флагманского корабля и во всей эскадре преданнейшего вам офицера. Лично вам… преданнейшего.

– Но ведь вы согласитесь, что, выходя в Великий Океан под командованием такого адмирала, как де Роберваль, это немаловажно: полностью полагаться на третье лицо в эскадре.

– Маркграф де Мовель такого же мнения. Тем более, что на борту появится еще одна особа…

– Знаю, герцогиня Маргрет де Роберваль.

– С которой, если учесть их родственность, у адмирала более чем странные отношение, сэр. И есть люди, в их числе и маркграф де Мовель, заинтересованные в том, чтобы смягчить удар судьбы, постигший юную герцогиню.

– Это наш общий долг, – вежливо согласился командор.

Пока одни люди маркграфа проверяли списки корабельных команд и, имея приметы Роя д’Альби, осматривали портовые таверны и даже подпольные бордели; другие, с помощью слуг и друзей хозяина особняка, Артура де Мовеля, оповещали всю городскую знать о предстоящем бале в честь красавицы-герцогини Маргрет де Роберваль, дочери пэра Франции Николя де Роберваля и племянницы адмирала Роберта де Роберваля. При этом каждому из приглашенных сообщали, что мужественная герцогиня решила первой из высокородных дам ступить на новые земли королевства, отважившись на рискованное плавание к неведомому материку, на ужасы и лишения первых колониальных сражений. Это производило впечатление. О храброй герцогине заговорили во всех домах и тавернах.

Однако бал был назначен на завтра. А пока что маркграф де Мовель накрыл стол для узкого круга своих друзей и высокопоставленных знакомых, и на вечеринку эту были приглашены комендант крепости, начальник порта, судья, мэр города… Единственным из тех, кто в общем-то непременно должен был бы присутствовать на этой вечеринке, но кого попросту «забыли» пригласить, «почему-то» оказался адмирал де Роберваль. Впрочем о нем как-то старались и не вспоминать. В центре внимания гостей была она – красавица Маргрет, герцогиня королевского рода. Нет, «вице-королевой Новой Франции» ее пока что никто вслух не титуловал, но уже все подразумевали. И вообще, все выглядело чинно и достойно.

Маргрет буквально очаровала это, в большинстве своем мужское, собрание. Тосты, восторженные комплименты, ритуальное целование руки… Маргрет была беспредельно признательна маркграфу. Уж неизвестно, суждено ли ей когда-либо стать вице-королевой Новой Франции, но что в море она уходит истинной королевой Гавра – в этом сомневаться не приходилось. А как страстно наигрывали старинные нормандские мелодии музыканты! И как влюбленно местный менестрель, выпускник двух университетов, пытался осчастливить ее стихами, написанными в честь «нордической герцогини, которая, подобно вождям древних викингов, повела корабли к далеким холодным островам».

Именно после этих стихов на балу и в городе ее только так и называли – Нордическая Герцогиня.

… Так вот, об адмирале на этом званом ужине в честь Нордической Герцогини де Роберваль действительно старались не вспоминать, однако следующим утром он вдруг сам напомнил о себе. Узнав, что, еще вчера прибыв в Гавр, опальная герцогиня не только не перебралась на корабль, но даже не удостоила его своим визитом и, как ни в чем не бывало, восседает на званом ужине, а по существу, на городском балу, он рассвирепел. Прибывший от него лейтенант Гарден сурово потребовал, чтобы герцогиня немедленно взошла на корабль.

Маргрет вежливо, но твердо ответила, что сие невозможно: на корабле она появится завтра, а пока что слуги займутся переправкой на «Короля Франциска» ее вещей.

– Кстати, – остановила она офицера уже на пороге, – напомните адмиралу, что я не принадлежу к числу матросов его команды, и что это он обязан был нанести мне визит вежливости.

Лейтенант с грустью взглянул на Маргрет. Как и многие в этом городе, он был восхищен красотой и телосложением герцогини. Но только он один – не считая адмирала, – знал, какая трагедия может разыграться, как только Нордическая Герцогиня ступит на палубу корабля.

– Простите, герцогиня, но адмирал взбешен. Этот вчерашний бал, ваша известность в городе… Не выдавайте меня, но на вашем месте я бы остался под защитой могущественного маркграфа.

– Теперь это уже невозможно.

– Понимаю… Слава Нордической Герцогини… – вздохнул Гарден.

Выслушав доклад лейтенанта, адмирал чуть не изрубил его шпагой и велел тотчас же доставить герцогиню-изгнанницу под конвоем, запретив впредь титуловать ее герцогиней.

С этим-то вконец расстроенный лейтенант и вернулся в город.

Хотя сам маркграф де Мовель в открытый конфликт с адмиралом, вроде бы, пока что не вступал, однако дальше ворот особняка Артура де Мовеля лейтенанта и его солдат вооруженные слуги не пропустили. Еще больше взбесило адмирала то обстоятельство, что после своего визита Гарден передал ему письмо от маркграфа, в котором адмирала «извещали», что сегодня вечером состоится второй бал на честь герцогини Маргрет де Роберваль, и что он, адмирал, пребывает в числе приглашенных.

– Второй?! – взревел адмирал. – А меня даже не приглашают, а всего лишь извещают о том, что я «в числе приглашенных»! Этот … де Мовель, он хотя бы знает, что отец Маргрет? …

– Знает, – на полуслове решился прервать его Гарден.

– И что я запретил называть ее герцогиней?

– После вчерашнего бала весь город уже называет ее «вице-королевой Новой Франции» и «Нордической Герцогиней». Гавр восхищается ее решением плыть в Канаду, ее мужеством.

– Ее решением? Чьим… решением?! И какая вице-королева, какой еще бал?! – задохнулся Роберт де Роберваль. – Кто приказал устраивать этот дурацкий вертеп, и по какому праву?! Я не допущу, чтобы девица, бросившая тень на честь рода Робервалей, мутила здесь кому-то головы.

– Но, господин адмирал, – набрался мужества перечить ему лейтенант Гарден, – по секрету мне было сказано, что на балу вновь будут присутствовать комендант крепости, глава городской мэрии, несколько генералов и старших офицеров, а главное – два банкира, помогающих финансировать вашу экспедицию. И что о нем уведомлен король.

– Даже король?! Христопродавцы эшафотные!

– Что же касается Маргрет де Роберваль, то вырвать ее из дома маркграфа де Мовеля можно разве что, добыв его штурмом.

– Ну, так добудьте его штурмом! – уже без прежней ярости и азарта молвил адмирал. – Разнесите его по камешку, сотрите с лица Земли.

– Из-за девицы, которую уже даже запрещено именовать герцогиней? – окончательно добил его лейтенант; и, наорав на него, адмирал вынужден был выставить Гардена из каюты.

Тем временем маркграф оказался довольно тонким политиком. Еще до бала все, кому положено было знать это, знали, что адмирал не прибудет и что герцогиня пребывает в натянутых отношениях с ним, поскольку недовольна крутостью его нрава и жестокостью, с которой он обращается с матросами. О крутости и жестокости де Роберваля в городе уже были наслышаны, а потому отношение к ним мужественной Нордической Герцогини лишь увеличивало к ней уважение. Кто-то даже советовал обратиться к королю с петицией о смещении адмирала.

Не помешало ореолу славы Маргрет и «по секрету» распространенное известие о ее романе с неким шевалье, с которым родители и адмирал запрещают ей встречаться. Опасаясь, как бы адмирал не решился очернить свою племянницу, распустив слух о ней как об изгнаннице и развратнице, маркграф сам одаривал городскую знать пикантными подробностями того, как, решившись на путешествие в Новую Францию, Маргрет тайно была помолвлена с одним небогатым, но храбрым офицером, и это вызвало гнев ее отца и дядюшки-адмирала. Маркграф сообщал об этом накануне бала лишь самым достойным людям города, не скрывая при этом своего восхищения храбростью и отчаянностью герцогини-мореплавательницы, которое, конечно же, в разной степени, но все же не могло не передаваться знатным горожанам. Особенно их женам.

– Но вы-то, герцогиня, понимаете, что, возможно, с первых же дней нашим солдатам придется сражаться за эту землю? Причем не только с туземцами, но и с англичанами, которые успели колонизировать значительную часть Канады? – подошел к ней с бокалом вина комендант Гавра генерал де Колен.

– Неужто вы не уверены в своих солдатах, генерал?

– Поначалу их будет слишком мало, – слегка опешил де Колен, он-то вел речь о женских страхах, а не о долге солдата. – А главное, англичане станут отчаянно сражаться. Для них это вопрос чести.

– А для нас, генерал, – нет?

Два других генерала и несколько гражданских едва сдержали улыбки и на всякий случай отвели взгляды, делая вид, что ничего не произошло.

– Ну, понимаете ли, герцогиня…

– Для нас земли Новой Франции – это не вопрос чести? – стояла на своем Маргрет. – Или мы уже привыкли к тому, что в самые трудные часы Франции приходится уповать только на Жанну д’Арк?

– Не будем упоминать здесь имя отлученной от церкви и сожженной на костре.

Отлучить от церкви – еще не значит отлучить от Франции. А я – француженка. Что же касается костров… Женщина должна восходить только на те костры инквизиции, которые сама же и разводит, то есть на костры любви. Никакие другие костры ни сжечь женщину, ни тем более очистить ее душу, не способны.

Теперь уже генерал буквально оторопел. Ничего подобного слышать из уст женщины ему не приходилось. Чувствуя, что беседа зашла в тупик, комендант дипломатично прокашлялся. Генералы тоже потупили взоры. А все вместе подумали: «Как хорошо, что при этом не присутствуют церковники».

– В любом случае вы ведете себя, как подобает истинной вице-королеве Новой Франции, – достойно вышел из положения комендант де Колен. – Я восхищен.

15

Выслушав еще несколько заздравных речей и множество слов восхищения, Маргрет вышла на балкон. Дом стоял на возвышенности, и отсюда хорошо были видны освещенный лунным сиянием залив и помеченные сигнальными огнями очертания судов. Там, за ними – за этими судами и заливом – начинался Великий Океан, среди покорителей которого отныне будет и ее, Маргрет де Роберваль, имя. А все остальное, все эти интриги в родовом замке и в каюте капитана… Чего они стоят? Что они – перед таинством нового покорения океана, перед познанием, перед славой и вечностью? Так о них ли, об интригах, стоит думать в эти дни?

– Если у вас возникли сомнения в правильности вашего выбора, – появился рядом с ней мэр, высокий сухопарый старик, длительное время, как ей сказали, пребывавший здесь же, в Гавре, в качестве королевского судьи, – вы можете остаться в нашем городе. Я поинтересовался у Артура де Мовеля. Он готов отвести вам под жилье этаж, который вы занимаете. И это – в одном из лучших особняков города.

– А вы, если бы вам предстояло уйти завтра к неведомым землям, тоже избрали бы один из этажей этого особняка?

– Я, пожалуй, да, – ответил мэр, после некоторого колебания. – Но лишь пребывая в том возрасте, в каковом пребываю сейчас.

Маргрет мило улыбнулась ему, считая, что тема исчерпана.

– Мы все полюбили вас, герцогиня. Нордическая Герцогиня, – сменил тон бывший королевский судья, который блистал, правда, довольно молчаливо, и на вчерашнем приеме. – А мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что за люди будут в командах эскадры и что за сброд начнет прибывать в Новую Францию на кораблях, которые последуют за ней.

– Пусть меня утешает то, что все это мне еще только предстоит узнать.

Теперь Маргрет точно знала, что у нее все еще действительно есть выбор: уйти с эскадрой или остаться. Если бы она избрала особняк родственника маркграфа, адмирал уже не в силах был бы предпринять что-либо такое, что вынудило бы ее следовать в порт или хотя бы породило ощущение униженности. Присутствовавшие здесь аристократы просто не позволили бы адмиралу сделать это или же не оставили бы такое поведение безнаказанным. Да и сам Роберт де Роберваль выглядел бы в этой ситуации самоубийцей.

Но именно потому, что теперь у нее был выбор, Маргрет решительно избрала корабль, вояж, океан, Новую Францию… Не чувствовать себя изгнанницей, не нести на себе крест родительского проклятия, а оставаться верной собственной воле – вот то, что вдохновляло ее теперь, «нордическую герцогиню, вице-королеву Новой Франции»!

Маргрет танцевала минует с каким-то бравым полковником, когда к маркграфу подошел только что появившийся полицейский офицер. Герцогиня уже знала, что де Мовель был с ним в приятельских отношениях и тоже привлек его к поискам шевалье д’Альби. Но по выражению лица маркграфа поняла, что и на сей раз вести неутешительны. Как жаль!

– Мы все восхищаемся вами, – молвил полковник, подобострастно целуя ей руку после танца. – Особенно я, полковник, барон фон Ринке.

– Я это уже слышала, барон, – не очень внимательно и не очень вежливо заверила его Маргрет. – От других. А ценными подобные слова становятся лишь в устах того, кто молвил их первым.

– И кто же был сей избранник судьбы? – нервно напрягся полковник, ожидая услышать имя своего соперника.

– Отец города.

– О, это весьма благородный старик, – вновь ожил полковник, довольный тем, что его не пытаются столкнуть лбом с реальным соперником. – Завтра же я и все мои офицеры будем в порту, среди провожающих.

– Польщена, полковник. Кстати, вам приходилось когда-либо сражаться на дуэли?

– На дуэли? Вы спрашиваете об этом меня, ломбардийца?! Да по крайней мере раз пять. А почему, собственно?..

– Хотела узнать, сразились ли бы вы, если бы пришлось, на дуэли из-за меня. То есть я хотела сказать: сумели бы отомстить за меня?

– А что, есть повод? Вас кто-то оскорбил?! – вызывающе осмотрел фон Ринке всех ближайших мужчин. – У нас, в Ломбардии, каждый второй мужчина дуэлянт. Пистолеты, шпаги, мечи, ножи…

– Убедили, полковник, у-бе-дили. Вообще-то, мне приходилось слышать, что ломбардийцы любят преувеличивать и храбрость свою, и свои успехи. Но уверена, что вас эта молва не касается. Вы нравитесь мне, полковник, и я предоставляю вам право провести меня завтра до моей каюты на «Короле Франциске».

– Счастлив принять ваше предложение, герцогиня. Когда я поведаю об этом своим офицерам, некоторые из них действительно сочтут, что я преувеличиваю. Так вот и рождается молва о страсти ломбардийцев к преувеличениям.

– Но тогда уже я сумею защитить вас, полковник фон Ринке. К тому же значительная часть города будет свидетелем тому, что именно вам выпала честь сопровождать меня на борт. При этом в моей свите может оказаться разве что маркграф де Мовель. Надеюсь, вам понятно, что…

– Мне все понятно, герцогиня.

«Не все, не все…» – снисходительно улыбнулась Маргрет. Она предвидела, что завтра адмирал может повести себя довольно грубо. А она не желала, чтобы перед «правом на дуэль» оказался маркграф, избранник ее матери. Пусть этим правом попытается воспользоваться барон фон Ринке. Вот о чем пока еще даже не догадывался обольщенный ее полковник.

– Кстати, смею заметить, – все еще не унывал ломбардиец, – что командовать отрядом солдат на «Короле Франциске» будет мой друг, майор барон фон Шигль.

– Тоже ломбардиец; нет, лотаринжец, саксонец? – почти механически уточняла Маргрет, поскольку интересовало ее не происхождение майора, а то, каким образом полковник может сблизить ее со своим другом.

– Швейцарец. Но храбр, как дьявол; отличился в нескольких битвах и награжден золотой шпагой из рук короля.

– Ого!.. Почему же он все еще в майорах? – намекнула она на то, что способна позаботиться о его повышении.

– Я тоже все еще не генерал, хотя, как вы понимаете…

– Поверьте, мой полковник, – провела рукой по его плечу Маргрет, мило улыбаясь при этом, – что я не дам вам повода для ревности. В полковниках вам тоже ходить уже недолго. Но для меня очень важно, чтобы вы отрекомендовали мне своего приятеля-барона. И чтобы с первых же дней плаванья он стал моим другом и защитником. Следует ли вам объяснять, насколько это будет важно для меня, пребывающей в окружении сотен мужчин?

«Послушай, – вдруг молвила себе Маргрет, – а ведь, с благословения корсиканской пиратки ты становишься отъявленной хитруньей и интриганкой. Но ведь к этому тебя понуждает жизнь», – тотчас поспешила оправдать себя.

– К тому времени, когда вы прибудете на корабль, – а это, уверен, случится не раньше полудня, – барон уже будет извещен. У нас состоится разговор, который запомнится ему надолго.

– Уж не знаю, кто из вас перед кем останется в конечном итоге в долгу, но что я окажусь должницей вас обоих – в этом сомневаться не приходится.

– Поверьте, я с нетерпением буду ждать вашего возвращения, – заверил ее полковник. – Кстати, может, мне все же стоит поговорить с адмиралом?

По тому, с какой неуверенностью фон Ринке предложил это, Маргрет поняла, что особого желания говорить с адмиралом у него нет, и что случись эта встреча, ни к чему хорошему она бы не привела.

– То есть вы хотите поговорить с моим дядей? – напомнила ему Маргрет.

– Ах да, конечно, совсем упустил из вида.

– Не в этом дело, полковник. Просто говорить с ним – скажу вам по секрету как человеку близкому – бесполезно. Боюсь, что наиболее тщательно майору фон Шиглю придется оберегать меня в противостоянии с адмиралом. Как думаете, он окажется готовым к этому?

– Вряд ли, – почти не задумываясь, выпалил ее случайный покровитель.

– Вы сказали «вряд ли»?! Но почему?!

– Видите ли…

– Он трус? Так и скажите.

– В бою – нет. Но он из тех, кто столь же бесстрашен в бою, сколь и робок в придворных баталиях. Адмирал выше его и по чину, и по дворянскому достоинству. На француза это вряд ли оказало бы какое-то особое влияние. Но ведь барон – германец, – кисло ухмыльнулся полковник.

– Так замените его, полковник.

– К сожалению, это не в моей власти.

– Тогда смените его, сами примите командование.

По тому, как расширились от удивления глаза полковника, Маргрет поняла, что подобная идея никогда раньше даже не приходила ему в голову.

– Что тоже не в моей власти.

– Но и с адмиралом вы тоже знакомы не столь близко, чтобы позволять себе подобные разговоры, – тут же дала герцогиня понять, что интерес к нему падает. – Вряд ли он сочтет возможным принять вас в своей каюте, а тем более – считаться с вами.

– Адмирал и в самом деле слишком дурно воспитан, – напрямик заявил полковник. – За те несколько недель, которые он провел здесь, в Гавре, готовя свою эскадру, это стало известно каждому моему сержанту. Которые, как вы знаете, сами особым воспитанием никогда не отличались. Нет в городе такого офицера и такого чиновника, которому бы адмирал не нахамил. Пусть и с налетом деликатности, но все же… Если до сих пор это и сходило ему с рук, то лишь потому, что все знают о приверженности к нему короля и важности его экспедиции; а еще все помнят, что имеют дело с человеком из рода Робервалей.

– А вы, полковник, оказывается, тоже германец, – сказала Маргрет, не скрывая своего разочарования, и направилась к просторному балкону. – Я-то принимала вас за истинного француза.

– Вы не правы, герцогиня, – побагровел фон Ринке, поняв, что Маргрет нанесла ему удар его же оружием. – Я всегда – и в бою, и при дворе, оставался французом… Но вы должны понять…

– Не раньше, – отрубила Маргрет, – чем вы поймете, что перед вами – герцогиня из рода Робервалей. Однако приглашение войти в мою свиту во время проводов все еще остается в силе.

Оставив полковника на балконе любоваться эскадрой адмирала и постепенно угасающим вечерним небом, Маргрет вернулась в зал. При этом ей пришлось протискиваться через целую толпу мужчин, которые тоже хотели бы уединиться с ней, но не предпринимали такой попытки только из уважения к полковнику, да еще из мужской солидарности.

– Чем утешите меня, маркграф? – обратилась она к де Мовелю.

– За несколько дней, проведенных вне стен замка герцогов де Робервалей, вы заметно повзрослели. И это радует.

– Хоть вы не пытайтесь ухаживать за мной, маркграф. Герцогиня Алессандра вам этого не простит. Что слышно о шевалье д’Альби?

– Ровным счетом ничего. Вполне возможно, что он решил наниматься не в Гавре, а в Марселе. А это, как вам известно, в другом конце Франции и на совершенно ином море.

– Вы разочаровали меня, маркграф.

– Я или шевалье д’Альби?

– Вы оба. Тем не менее я очень признательна за все, что вы для меня сделали и что, не сомневаюсь, сделаете завтра.

– В конце концов, вы ведь отправляетесь в Новую Францию не ради шевалье, – пробовал утешить ее маркграф.

– В том-то и дело, что не я должна бы отправляться в Новую Францию ради шевалье Роя д’Альби, а это он обязан был бы отправиться туда ради меня. И если этого не случится, простить такое шевалье д’Альби я уже не смогу. Спокойной ночи, маркграф.

* * *

Оставив городскую знать допивать вино, договаривать и прощаться уже без нее, герцогиня решительно направилась в отведенную ей спальню. И, возможно, тотчас же легла бы.

Но в туалетной комнате ее поджидала Бастианна.

– Вы помните, что завтра на рассвете наш обоз возвращается в Париж?

– Пусть возвращается, – обронила Маргрет, задумчиво прохаживаясь у двери спальни.

– Но карета у вас будет. Причем значительно престижнее, нежели та, которой снабдил отец. Я видела: это карета маркграфа. Королевская.

– Не повезут же меня в порт в повозке для эшафотных преступников.

– Я приказала, чтобы слугам позволили искупаться и хорошо накормили их, а также дала немного денег на дорогу. Из ваших.

– Все это ты и должна была сделать, – закрыла перед ней дверь спальни Маргрет.

«… А вот вашего шевалье д’Альби в Гавре нет! – молвила Маргрет самой себе, уже улегшись на мягкую пуховую перину. – Ни на корабле, ни в порту, ни в Гавре. Ваш шевалье, герцогиня, пребывает сейчас где-то на другом конце Франции и на совершенно другом море. Хотя, конечно же, должен был бы простаивать под вашими окнами и страдать, страдать, страдать… вместе со всеми остальными мужчинами, которые сегодня весь вечер плотоядно пялились на вас. Но его нет. А через месяц- другой он вообще окажется где-то на другом конце света, по совершенно другую сторону океана. И чем это закончится? Где и когда мы встретимся? Как долго я должна придерживаться данного ему обета, и кто из нас нарушит его первым? Кто?! Да, конечно же, он! Здесь, в порту, полно девиц. Город наводнен ими. Он же достаточно крепок и смазлив, так что невозможно, чтобы хоть одна из них прошла, не обратив на него внимания. А если уж обратит…»

– Вам не спится, герцогиня? – вновь возникла в проеме двери Бастианна.

– Сама ведь знаешь, что не спится.

– Как-то оно будет там, на корабле?

– Отвратительно. Как и в этом городе, в этой спальне.

– На море сильно укачивает. Если обнаружится, что вы подвержены морской болезни и вас начнет тошнить…

– В таком случае она уже началась, эта морская болезнь, поскольку меня уже тошнит, да так сильно, что даже рвать тошно…

Бастианна вздохнула, поправила перину на постели воспитанницы и вновь вздохнула. Нет, в общем-то, она довольна тем, как Маргрет держится – спокойно, с достоинством, веря в себя и в свои силы.

– Отправляйтесь спать, – приказала ей герцогиня.

– Так ведь мне тоже не спится.

– Уж тебе-то, после веселья на сторожевом холме и ночного купания в озере, должно спаться.

Бастианна скабрезно хихикнула и вновь тяжело, с женской грустинкой вздохнула.

– Озеро… А ведь вода была довольно прохладной. Просто они все обезумели и бросились в озерный омут вслед за мной. Кроме Клода, конечно. Кажется, он был с вами, герцогиня?

– Не было его со мной.

– Но…

– Клода со мной не было, Бастианна. Даже если бы оказалось, что он находился со мной в одной карете.

– Вот теперь понятно. Он пока еще здесь. Как думаешь, может, позвать? Попрощались бы…

– Ты с ним?

– Почему я? Вы бы…

– Какая же ты мерзавка, Бастианна. Если еще раз упомянешь, на ночь глядя, о Клоде, то превратишь меня в такую же мерзкую развратницу, в какую постепенно превращаешься сама.

– Разве это развратничество? – невинно вздохнула Бастианна. – После затворничества, которое мне пришлось пережить в замке Робервалей, это уже не разврат, а монашеское говенье.

16

Площадь у гавани собрала столько народа, сколько могла вместить, поэтому маркграф де Мовель, генерал де Колен и полковник фон Ринке вынуждены были оставить свои кареты еще при въезде в порт и вместе с Маргрет и Бастианной пробираться через толпу.

Возможно, появление Нордической Герцогини так и осталось бы незамеченным, если бы не все тот же христообразный поэт, который читал стихи в ее честь на первом званом вечере. Теперь он стоял в окружении юнцов, очевидно, своих почитателей, на крыльце лабаза, возведенного на припортовой возвышенности, как раз у того причала, возле которого, мерно покачивая четырьмя мачтами, прощался с городом «Король Франциск» и ждал – конечно же, ждал ее, даму своего сердца. Когда же поэт наконец увидел герцогиню, то воскликнул: «Вот она – Нордическая Герцогиня, вице-королева Новой Франции. Восславим же ее!» И под шум и ликование своих почитателей и горожан принялся читать свой новый панегирик. Вот только самой герцогине было не до влюбленных поэтов. Взор ее был устремлен на плавучий остров изгнания, на котором ей предстояло провести долгие месяцы плаванья.

Перед ней и впрямь был огромный корабль – с несколькими палубами, множеством орудий и всевозможными надстройками на носу и корме. Как ни странно, Маргрет он сразу же показался уютным и даже каким-то знакомым.

Вот только полюбоваться на него с берега ей не дали. Выждав, пока она приблизится к трапу, все тот же неугомонный менестрель закричал:

– Герцогиня де Роберваль! Покорительница Новой Франции! На корабль поднимается Нордическая Герцогиня де Роберваль! Вице-королева Новой Франции!

– Герцогиня! – тотчас же подхватило его окружение, а вслед за ним и вся толпа. – Виват, герцогиня! Виват, вице— королева!

«Вот это уже лишнее, – подумалось Маргарет. – Вице-королеву мне могут и не простить.»

– Назвать новую землю, которую присоединят к Франции, «Землей Герцогини Роберваль»! – воскликнул однорукий моряк, ближе всех стоявший у трапа «Короля Франциска» и словно ждавший момента, чтобы проскочить мимо охранявших его вахтенных.

«Это еще что за явление морского бродяги народу? – изумилась герцогиня и именно в эту минуту успела заметить, как маркграф ткнул ему в руку монету, приказав: – Не жалей глотки, проходимец.

– Земля Герцогини Роберваль! – тотчас же взревел однорукий.

– Земля Герцогини Роберваль! – подхватила толпа, вызвав у Маргрет чувство смущения и неловкости.

Вахтенный попытался было преградить маркграфу путь, но тот властно отстранил его и поднялся на борт. Вслед за ним, поддерживаемая генералом и в сопровождении полковника, поднялась Маргрет.

– Прибыла герцогиня де Роберваль, – тотчас же доложил штурман стоявшему на кватердеке адмиралу, мрачно взиравшему на всю эту портовую суету.

– Да, эта портовая потаскуха наконец-то прибыла, – ничуть не сдерживая себя в выражениях, проворчал адмирал. – Хотя ее надо было доставить сюда еще вчера. И посадить в трюм вместе с корабельной живностью.

– Приветствую вас, адмирал! – приподнял шляпу маркграф. – Такой корабль! Король немыслимо и незаслуженно щедр по отношению к вам. С чего бы это?

– Вы-то какого дьявола оказались здесь?

– Визит вежливости, адмирал.

– На моем корабле визиты вежливости наносят только тогда, когда я позволяю это делать.

– А я наношу их тогда, когда считаю необходимым. Помня, что порт этот находится в пределах моего наследственного маркграфства.

– Королю давно следовало бы исправить эту оплошность.

– Сегодня вы явно не в духе, адмирал, – проворчал генерал де Колен.

– И вы здесь, лучник короля Георга? – театрально изумился адмирал. – Уж вас-то вахтенные попросту не должны были пустить сюда.

Генерал и маркграф понимающе, снисходительно переглянулись, полковник нервно подергал эфес своей шпаги… Однако все трое понимали, что это не их судно, что они здесь в гостях, да и к тому же пребывают в меньшинстве.

– Вот так, господа, встречают вас теперь на корабле, который носит имя короля, снарядившего сию эскадру, – подлила масла в огонь Маргрет. Но сопровождавшие ее мужчины угрюмо отмалчивались.

– Штурман Дюваль, – представился ей тем временем верзила с рваным шрамом над левой бровью, сразу же разряжая обстановку.

– Так это вы и есть тот самый штурман?

– Да, герцогиня, очевидно, «тот самый».

– И где же мои апартаменты?

– На судне все апартаменты называются каютами.

– На вашем судне это будет называться «апартаменты норд-герцогини де Роберваль». Договорились, штурман? – мягко улыбнулась ему Маргрет. – И не смейте подражать адмиралу в его невоспитанности. Господин маркграф, господин генерал, господин полковник, прошу в мои апартаменты. Извините, что прием будет кратким и без вина.

– Почему же без вина? За вином дело не станет, – заверил ее штурман.

Проведя гостей мимо каких-то надстроек на корме, он спустился палубой ниже и указал на дубовую, перехваченную стальными поперечинами дверь, больше похожую на дверь трактира, нежели каюты, в которой предстояло жить женщине. «Впрочем, возможно, в этом есть свой резон, – признала Маргрет. – Запоры здесь должны быть оч-чень надежными».

Каюта была тесной и приземистой. А вся меблировка состояла из маленького прибитого к окну столика, двух лежачков по бокам, сундука, вешалки и многоэтажной полки, призванной вмещать все то, что может понадобиться в быту.

– Ваша одежда и все прочее – в этих вот рундуках, сделанных под лежаками, – объяснил штурман. – Прошу прощения, господа, но это корабль. Каюты здесь явно тесноваты, кроме разве что капитанской и кают-компании, которые тоже… тесноваты, ибо хотелось бы видеть попросторнее. А что касается вина, то прошу ко мне, в каюту старшего штурмана эскадры. По бокалу вина на прощанье!.. Сам Бог велел.

Оставив Бастианну обживать их новое жилье, Маргрет последовала за штурманом. Матросы и солдаты пока что были заняты проводами, и никто особого внимания на нее не обращал. Большинство из них сгрудились на левом борту, а некоторые повзбирались на веревочные лестницы, ведущие к мачтам. Тем не менее, как бы мимоходом, штурман поинтересовался, есть ли у Маргрет брючный костюм, охотничий, например; и когда герцогиня подтвердила что есть, настоятельно посоветовал, во-первых, как можно реже показываться на палубе, а во-вторых, облачаться в это охотничье одеяние, дабы поменьше дразнить истосковавшихся по женскому телу матросов.

– Он прав, – поддержал его маркграф. – Мне довелось выходить в море и могу подтвердить, что штурман прав.

– Вообще-то, нас должен был бы принять адмирал, – недовольно посетовал генерал де Колен. – Но что-то не похоже, чтобы он был настроен на проявление вежливости.

– Простим ему это, господа, – молвил маркграф. – Корабль и океан не способствуют великосветскости их обитателей.

Каюта штурмана была попросторней, и, прежде чем обратить внимание на бутылки с вином и заранее приготовленную снедь, Маргрет с интересом осмотрела лежащие на полке карты и какие-то странные приборы, по которым, как вскользь объяснил штурман, ему придется определять местонахождение корабля в океане и прокладывать путь эскадре.

– Да вы настоящий профессор! – воскликнула Маргрет. – Здесь столько всякой науки.

– В своем деле, если хотите, да – профессор. Добрых пять лет я ходил учеником штурмана, затем помощником, а последние десять лет – штурманом. Это действительно сложная наука, многие премудрости которой изложены вот в этой книге, копию коей сделали специально для меня.

«Вальдземюллер, – прочла герцогиня. – «Вступление в космографию»[6].

– Уже горю желанием прочесть.

– Простите, герцогиня, но для дамского чтения она очень сложна. Хотя вздыхать над ней приходится не меньше, чем над любым из рыцарских романов.

Они выпили за короля, за Францию и всех тех, кому сегодня предстояло выйти в море. И не только из гавани Гавра.

Вино оказалось терпким и, на удивление, хмельным. Несмотря на то, что пила герцогиня лишь по четвертинке того, что ей наливали, все же после второго тоста она почувствовала, что хмелеет; а еще она вдруг поняла, что становится причастной к тому огромному мужскому братству, которому, рискуя жизнью, выпало идти в море, преодолевать Великий Океан, сражаться с пиратами и врагами Франции, открывать и завоевывать новые земли.

Третий тост штурман предложил за герцогиню и всех женщин, которые, презирая давнюю традицию, согласно которой «женщина на корабле – к несчастью», тем не менее выходят в море, становятся моряками и делят с мужчинами все то, что выпадает на их долю.

– Прекрасный тост, – поддержала его Маргрет. – Отныне прошу считать меня моряком, – подняла она свой бокал, обращаясь к физиономиям двух моряков, появившимся в проеме двери. То, что на корабле будут женщины, до сих пор держалось в тайне, а тем более, держалось в тайне то, что одной из них станет юная особа, племянница адмирала, герцогиня де Роберваль!

– Считайте, что мы уже приняли вас в свое братство, – огласил один из моряков, с головой, повязанной на пиратский манер красным платком.

– О, и ты здесь, Оран? – дружелюбно признал его штурман. – Как всегда, – на запах вина…

– … и женщины.

– О женщине забудь. Понял, приятель?

– Уже понял, старший штурман.

– Тогда будешь вахтенным при герцогине, возникая возле нее всякий раз, когда надо помочь, подсказать, принести… А главное, чтобы никто и никогда не смел… Иначе, разопни меня дьявол на ржавом якоре, если кто-либо из слишком любвеобильных останется безнаказанным. И вы, червь днищная, – обратился он к еще двум подоспевшим матросам, – должны поддерживать его и меня. Оран, налей матросам вина. И пусть каждый из них представится герцогине, дабы она знала, что у нее здесь немало истинных друзей.

Кроме Орана, Маргрет запомнила еще Валери и Корена. Последнего – только потому, что слишком уж он смахивал на сарацина. Как потом оказалось, он действительно был сарацином и до службы во французском флоте долгое время служил во флоте правителя одного из арабских княжеств Берберии.

Последим, кто вошел в каюту, как-то сразу, до предела заполнив ее собой, был майор, барон фон Шигель. Майору было за сорок, он носил седоватый парик, который полностью соответствовал его возрасту; как, впрочем, и серое землистое лицо, подтачиваемое какой-то, пока еще не очень проявлявшей себя, но основательной болезнью.

– … Один из лучших офицеров французской армии. Изучал тактику боевых действий прусской, английской, польской и турецкой армий, – представил его генерал де Колен. – Считается лучшим знатоком тактики… возможно, даже во всей Европе.

– Оставаясь при этом всего лишь майором?.. – как бы про себя прокомментировала эту странность Маргрет, перечеркивая истинность самого утверждения генерала относительно того, что барон фон Шигль является лучшим знатоком тактики. – Хотелось бы знать, как и в каких битвах это проявлялось.

– Случилось так, что я был понижен в чине. По приказу командующего армией принца де Конде, – вежливо объяснил барон. – Но, как вы понимаете, связано было это понижение не с моими тактическими просчетами.

– Прошу прощения, барон, этого генерал мне не сообщил. Понижение в чине такого офицера?! Несправедливо.

– Когда вы станете вице-королевой Новой Франции, а то и королевой всей Франции, эта несправедливость будет устранена, – исправил свою собственную оплошность генерал де Колен. – А пока что, майор, вверяю вам судьбу одной из достойнейших дам нашего отечества.

– Это и есть самая высокая награда из тех, которые мне выпало удостоиться за все мои военные кампании. Включая и кампании Итальянских войн, под командованием короля Франциска I.

– А вообще-то, майор удостоил чести своей службы пять армий, – заявил доселе молчавший маркграф.

– То есть? – не поняла Маргрет.

– Это значит, что французская армия – пятая, в которой он служит. В нашу армию он поступил на службу в чине полковника французской армии был возведен в чин генерала, но затем неожиданно разжалован до капитана.

– Как вам нравится такая карьера, господа? – обвел де Колен всех присутствующих поднятым бокалом вина.

– Надеюсь, он разжалован не за трусость? – спросила Маргрет.

– За дуэль… с вашего позволения, – уточнил сам майор, – которая для принца де Конде оказалась очень некстати.

17

Боцман был прав: в эскадру действительно набирали очень опытных моряков. На судне только он, Рой д’Альби, оказался из тех, кто выходил в море впервые, а посему чувствовал себя крайне неуверенно.

Чтобы как-то подтянуть его до уровня остальных, боцман приставил к нему медлительного, неразговорчивого, но в то же время опытного и трудолюбивого лотарингца по кличке Пастор. На «Нормандце» все, в общем-то, были людьми набожными, но привычка и потребность этого матроса осенять крестом все и вся, с чем имел дело, к чему прикасался, что намеревался сотворить или уничтожить, смастерить или разрубить, становилась слишком заметной, чтобы не определять отношение к нему.

Однако, отдавая в науку к Пастору выносливого новичка, боцман Кашалот руководствовался, конечно же, не этой странностью, а тем, что, оставаясь опытным палубным, мачтовым матросом, лотаринжец в то же время был прекрасным «парусных дел мастером», который точно умел вычислять размеры всех видов парусов, сшивать их, ставить крепкие заплаты, а заодно шить из парусины отличные штаны и куртки. Человек, обладающий таким мастерством, да к тому же неплохо плотничавший, считался неоценимым. Вот почему, отдавая Роя-Жака Парижанина под его попечительство, боцман искренне рассчитывал, что Пастор превратит его в своего подмастерья.

Как выяснилось в первые же часы, Рой-Жак боялся высоты, и хорошо, что у них была пара спокойных дней в порту, а в учителях оказался человек сдержанный и рассудительный, сам не допускавший никаких насмешек над новичком и не позволявший прибегать к этому другим. К высоте же он приучал своего подопечного постепенно, достигая реи за реей; при этом работать с парусом, распускать и скатывать его позволял на самых низких высотах, «чтобы, как он стоически объяснял, не затмевать парусную святость моря сатанинским страхом высоты».

Позаботился Пастор и о том, чтобы познакомить Роя-Жака с как можно большим числом матросов, сдружить его с ними или хотя бы смирить с существованием на борту не блиставшего храбростью новичка.

В день отплытия Жак Парижанин, как обычно, продолжал осваивать свою матросскую науку. На сей раз он более-менее уверенно добрался до марсовой бочки… но вместо того, чтобы ликовать по поводу победы над страхом, обратил внимание, что возле фрегата «Король Франциск» происходит что-то необычное. Их «Нормандец» стоял в восточной части гавани, вслед за «Драконом» и «Ла Рошелем», и у его борта собралась лишь небольшая кучка провожающих; основная же масса горожан толпилась возле флагманского корабля – нового, огромного, хорошо вооруженного. Но даже там никогда раньше не было так оживленно, как сейчас.

– Эй, Парижанин, что они там выкрикивают?! – спрашивали его оставшиеся на палубе.

– Кого-то приветствуют. Кажется, какую-то даму, – всматривался Рой-Жак в припортовую дымку.

– Очевидно, это прибыла жена адмирала! – прокричал кто-то из солдат Вермского полка.

– Болван, у него уже лет десять как нет жены, – возразил ему шкипер Лозьен.

– Значит, прибыла первая дама города, жена коменданта или еще какая-нибудь высокородная, – не сдавался корабельный прорицатель.

– Что вы тут спорите, бездельники?! – прикрикнул на них боцман Кашалот. – Это прибыла герцогиня де Роберваль, родственница нашего адмирала! И прекратить болтовню! Готовиться к поднятию паруса и выходу в море!

«Понятно, – подумалось Рою, – проводить брата прибыл герцог Николя де Роберваль с супругой. Еще бы: экспедиция под попечительством самого короля Франции! Королевство может приобрести огромные территории… и к такому событию причастен “славный род Робервалей”. Но вот Маргрет они с собой, конечно, не взяли поскольку она теперь на положении семейного изгоя. …Как только Маргрет решилась на нашу помолвку?! Что-то невероятное. Ведь понимала же, что родители сразу же восстанут против меня, безлошадного шевалье[7]».

* * *

Спустившись почти после часового бдения в марсовой бочке на палубу, Рой-Жак минут десять отдохнул и, по команде боцмана, вновь вынужден был подниматься на реи. Однако к тому времени «Король Франциск» уже убрал трап, поднял паруса и направился к выходу из гавани. А посему завершения проводов он уже не видел.

Впрочем, и так понятно было, что, попрощавшись с адмиралом, герцог Николя де Роберваль и герцогиня Александра покинули корабль и затерялись в толпе, которая, как только фрегат пошел вдоль причала, чтобы развернуться, подалась вслед за ним, крича, взмахивая платочками, подбрасывая в воздух кепки и шляпы.

Берег. Франция. Часовня посреди Парижа. Маргрет. Тайная помолвка… Агенты герцога Николя де Роберваля, разыскивающие его и угрожающие судом инквизиции… Все это уже позади. Хотя Рой д’Альби прекрасно понимал, что если бы люди герцога де Роберваля нашли его здесь, на судне, – никакой суд уже не понадобился бы. Его убили бы без лишнего шума, дабы не предавать всю эту историю огласке.

Как-то будет складываться его судьба дальше? Предугадать это он не мог, да и не пытался, но все же… заглянуть бы за кулисы театра под названием «завтра».

Соглашаясь на тайную помолвку, Рой д, Альби все же надеялся, что Маргрет удастся уговорить родителей; что герцог и герцогиня Робервали смирятся с поступком и выбором их дочери, как с роковой неизбежностью. В конце концов, он ведь не какой-то там проходимец, а тоже дворянин и как-никак сын полкового хирурга, капитана который несмотря на то, что в последние годы непростительно запил, все же оставался вполне достойным человеком.

Однако Робервали не смирились и не простили. Ни ему, ни своей дочери. Рою еще очень повезло, что соседский мальчишка сумел встретить его в трех кварталах от дома и предупредить… Собственно, передать слова отца о том, чтобы дома он не появлялся, потому что за ним уже приходили; а еще просьбу: немедленно покинуть Париж и немного денег на дорогу. Вот тогда-то Рой и вспомнил рассказ Маргрет об эскадре адмирала де Роберваля, уходящей куда-то в неведомые дали в поисках новых земель и новых россыпей золота.

Д’Альби знал, что будет тосковать по Маргрет, по университету, по Парижу… но в то же время ему открывалась какая-то совершенно неведомая сторона жизни. По существу, он повторял путь отца, студента-медика, оставившего в свое время университет и приставшего к обозу уходившего на войну Вермского полка. С тех пор большую часть своей жизни он провел в походах, лазаретах, на войне…

– Берись за канат! – крикнул ему черноволосый, курчавый парень, с проседью на макушке головы. – Мы должны развернуть парус, чтобы не задеть носом этот чертов барк! Да и капитан, кажется, сюда идет!

Рой ухватился за канат, уперся ногами в палубу вместе со всеми, и как раз вовремя. Капитан Питер Галл, который в сопровождении шкипера и боцмана обходил палубы, чтобы увидеть своих людей за работой, остановился напротив Парижанина и, задумчиво оттопырив нижнюю губу, скептически окинул взглядом его и стоящих рядом парней.

– Похоже, что у нас крепкие матросы, Лозьен, – обронил он, обращаясь к шкиперу.

И только теперь Рой, впервые увидевший капитана вот так вот, вблизи, обратил внимание, что у него простое, с грубоватыми очертаниями и угреватой кожей, обветренное крестьянское лицо.

– Ну, нам еще предстоит увидеть их в океане, – ответил Лозьен, очевидно, все еще не привыкший к тому, что капитан судна способен кого-либо хвалить. Вешать на рее – другое дело. – Но так, на первый взгляд… Вы правы.

– А как в команде оказался этот парень? – тросточкой-кинжалом указал капитан «Нормандца» на Роя.

– Дюваль посоветовал взять, – ответил, вместо шкипера, боцман Кашалот. – Старший штурман эскадры, – нажал на титуле Дюваля, – узрел на его руке некие линии, в одинаковой степени ведущие и в океан, и в преисподнюю.

– Вот в этом штурман прав: в определении пути в эти две преисподние Господь утруждать себя не стал. Только я, парень, не поверю, – обратился он к Рою, что ты вырос в тех самых припортовых улочках, из которых выбирался сам Дюваль.

– Я из Парижа, мсье, – ответил Рой, не бросая канате. – Мой отец был войсковым лекарем. Мечтаю немного подработать, чтобы оплатить учебу в университете.

– Странно, но он не врет, – обронил капитан, теряя интерес к Рою-Жаку Парижанину. – Существуют люди, у которых на лице написано, кто они: из семьи портового пропойцы или из семьи интеллигента. Что касается этого парня, то рожа и манеры его особого уважения у палубной братии вызывать, конечно, не будут. Поэтому присмотри, чтобы кто-либо из этих бродяг не всадил этому парижанину нож в спину раньше, чем он успеет дождаться первого стоящего шторма.

– Море требует справедливости, капитан, – признал боцман. – Трюмной тле порой приходится вдалбливать это самым неаристократическим способом. Поэтому я присмотрю.

18

Застолье, очевидно, продолжалось бы еще очень долго, но в это время вестовой передал приказ адмирала: «Всем посторонним покинуть корабли эскадры!»

– Как жаль, друзья, что час расставания настал так скоро и так неожиданно, – завершил их встречу маркграф де Мовель. – Письмо, которое вы, герцогиня, написали вашей матери, будет передано ей лично в руки. Маркграф де Мовель, Гавр, Париж и вся Франция с нетерпением будут ждать возвращения экс-королевы Новой Франции.

– Вы слишком щедры на титулы.

– Наоборот, в данном случае меня можно посчитать скрягой.

Теперь уже в роли провожающей оказалась сама Маргрет. А тут еще последние минуты прощания вновь были омрачены появлением адмирала де Роберваля, кажется, специально поджидавшего их у трапа.

– Что это за званые ужины и балы вы, маркграф, затевали накануне отходя эскадры? – резко поинтересовался он.

– Вам хорошо известно, адмирал, – спокойно парировал маркграф, – что они были даны в честь герцогини Маргрет де Роберваль. Прекраснейшей из высокородных дам, когда-либо ступавших по мостовым Гавра. У вас возникли еще какие-то вопросы, адмирал?

– А вам известно, что мой братец, герцог Николя де Роберваль, попросту…

– Не утруждайте себя объяснениями, адмирал. Мне и присутствующим здесь господам все прекрасно известно.

– Еще бы! Ведь вы не кто-нибудь, а ближайший друг герцогини Алессандры.

– Имя герцогини Алессандры я бы посоветовал произносить с куда большим уважением. В противном случае выход эскадры придется задержать. И в фехтовании вы, адмирал, как мне известно, не сильны. Что же касается поступка вашего брата Николя де Роберваля, то как офицер королевского флота вы должны были бы устыдиться его. И молите Бога, что, во имя сохранения достойного имени герцогини Маргрет, Гавр не узнал о той истинной причине, по какой это прекрасное создание оказалось в одной из самых неудобных кают вашего корабля. Но только посмейте проявить в отношении Маргрет свое… Впрочем, – маркграф махнул рукой и ступил на трап.

Герцогиня заметила, как адмирал побледнел и схватился было за свой короткий абордажный меч, но шедший вслед за маркграфом генерал де Колен остановился напротив него, смерил презрительным взглядом, в свою очередь выдержал преисполненный ненависти взгляд адмирала и только тогда ступил на трап.

А затем Роберваль встретился с презрительным взглядом Маргрет и почувствовал, что герцогиня не сломлена и что даже здесь, на корабле, она готова противостоять и воле отца, и его собственной воле.

– Отправляйтесь в каюту, мадемуазель, – процедил адмирал, – и старайтесь как можно реже попадаться мне на глаза. О вашем питании позаботится кок, об охране – майор Шигль.

– О своей охране я позабочусь сама, адмирал. Но предупреждаю, что пристрелю каждого, кто окажется возле моей каюты в роли тюремщика.

Адмирал смерил ее взглядом, полным едва сдерживаемой ярости, сплюнул за борт и громогласным басом приказал.

– Убрать трап! Поднять якоря! Командор Брэд!

– Я, господин адмирал!

– Выводите эскадру из гавани. Хватит этих слезливых прощаний.

Он вновь смерил герцогиню взглядом, преисполненным ненависти, и, довольный собой, отправился в каюту, показывая своим подчиненным, что сантименты прощания с Францией, с твердью земной его не волнуют.

– Герцогиня, – появился рядом с ней Оран, – там, между каютами штурмана и вашей, есть небольшое пространство для лучников, чтобы, значит, отбивать абордажную атаку.

– Нас уже атакуют? – иронично поинтересовалась Маргрет.

– Нет, просто, там есть прекрасное место, где вы в любое время можете стоять у борта и любоваться берегом, морем. Это будет ваше место, ваша корабельная келья, в которую всем остальным на этом корабле доступ будет закрыт.

– Наконец-то вы сподобились выразиться более-менее внятно. А то: «лучники, абордажная атака…» – молвила Маргрет, провожая взглядом поднимавшегося по сходням адмирала. – Сейчас она пыталась понять, откуда у этого человека столько ненависти ко всему, что его окружает. А главное, предугадать, как сложатся их отношения во время этого длительного путешествия.

Место, предложенное Ораном, и в самом деле было укромным, отгороженным от остальной части кормы стенами надстроек, края которых сходились между собой как бы под острым углом, оставляя лишь небольшое пространство для прохода. Да и то в двух шагах от выхода возвышался палубный рундук с канатами, парусиной и какими-то крючьями.

Тем временем стихли последние возгласы, упали на воду недоброшенные до борта букеты цветов; незнойное нормандское солнце прощально осенило уходящие вдоль склона возвышенности черепичные улочки.

Земля, которая казалась теперь герцогине особенно теплой и ласковой, медленно отходила от кормы корабля, удаляясь все дальше на юг, и мощные паруса жадно ловили первые порывы ветра, подстерегавшего корабли сразу же за холмистой горловиной бухты.

Каждый из сотен людей, оставлявших сегодня эту землю, думал сейчас об одном и том же: увидит ли ее когда-нибудь; суждено ли ему вернуться сюда из неизведанных далей океана? И лишь ощущение того, что она не одна, что вместе с ней судьбу вольных или невольных изгнанников разделяют сотни храбрых мужественных людей – придавало Маргрет чувства уверенности в себе.

Часть II

1

Шторм, захвативший эскадру у северо-западной оконечности Пиренеев, всю ночь терзал ее, разрывая паруса, круша реи, испытывая на прочность деревянные корпуса и надстройки. Духи моря словно бы не желали выпускать ее в открытый океан, охраняя остатки древней тайны, которая испокон веков разделяла два – европейский и американский – континента, два мира, две цивилизации.

Когда взошло солнце и полоса грозы и шторма стала удаляться на юго-восток, адмирал Жак-Франк де ла Рок де Роберваль – таким было его полное имя, хотя сам он всегда представлялся как Роберт де Роберваль – обнаружил, что под его командой остались только четыре корабля, причем один из них, «Сен Жермен», был военным кораблем сопровождения. Ничего не зная о судьбе невесть куда исчезнувших «Ажена», «Нормандца» и корабля сопровождения «Норда», командор Стенли Брэд приказал капитанам выстроить корабли в бортовую линию, на расстоянии предельной видимости, и медленно, в полудрейфе, идти курсом норд-вест, поджидая затерявшиеся корабли.

– Позволю себе напомнить, сэр, что северная оконечность Африки и россыпь островов – самое пиратское место в этой части океана, – сдержанно проговорил командор Брэд, когда бледный, измученный качкой адмирал наконец-то оставил свою каюту и появился на квартердеке. После первых же порывов ветра он уединился в каюте, приказав вестовом тревожить его только в том случае, когда судно ляжет на дно, и предоставив командору самому заниматься и судьбой корабля, и судьбой – как он называл ее – «Великой эскадры».

«А ведь даже по виду ясно, что адмирал чувствует себя неважно», – заключил командор, вспомнив рассказы о том, что де Роберваль не только скверно переносит штормы, но и безбожно трусит при встрече с ураганным ветром, крутой волной и пиратами. Поскольку речь шла об адмирале, верилось в такое с трудом, но кто знает?..

Впрочем, самоустранение адмирала Брэда вполне устраивало. С первых же часов выхода в море, стало понятно, что на одном корабле с де Робервалем ему тесновато и что они – явно не те люди, которые способны мирно сосуществовать под одними парусами. Спокойный и меланхолично-рассудительный норман-англичанин Стенли Брэд терпеть не мог безрассудной горячности и озлобленности новоиспеченного адмирала, и даже не пытался ни скрыть этого, ни, тем более, подстраиваться под его стиль командования.

– Где эскадра, командор? – и на сей раз свирепо взревел адмирал, как только, осмотревшись, убедился, что под флагом его находится лишь часть кораблей, вышедших из Гавра.

– Это-то – судьбу трех кораблей «Ажена», «Нормандии» и «Норда» – мы как раз и пытаемся выяснить, господин адмирал.

– То есть? Эти мерзавцы подколодные ушли, оставив нас?! – похмельно уточнил де Роберваль.

– Скорее наоборот, сэр, это мы ушли, оставив их. Шторм, насколько мне помнится, – язвительно подчеркнул это свое «мне помнится» – был одним из тех, которые редко случаются даже в таком штормом проклятом месте, как Бискай.

– Тогда какого дьявола вы разбросали корабли, вместо того, чтобы держать их в кильватерном строю?

– Увеличиваю шанс отставших и сбившихся с курса кораблей обнаружить нас.

– Но им известен мой курс! – сплюнул себе под ноги адмирал, изумив этим командора: плевать на палубу не позволительно было ни одному уважающему себя моряку. – И если они не в состоянии определить свое местонахождение в океане и выйти на заданный курс…

– Мы определили курс, а надо было определить еще и место сбора на тот случай, когда корабли разбросает штормом.

Адмирал хотел что-то возразить, но вместо этого лишь похмельно икнул и, пытаясь утолить разгоравшуюся головную боль, болезненно, остервенело поморщился.

– Когда эскадра будет в сборе, командор, потребуйте, чтобы все капитаны судов прибыли на флагман. Я научу этих мерзавцев, как надо ходить в эскадре, тем более – под флагом адмирала королевского флота.

Еще раз икнув и сумеречно осмотрев потрепанный корабль, снасти которого команда «Короля Франциска» приводила в порядок, он хрипло прокричал:

– Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, христопродавцы эшафотные! Боцман!

– Я, господин адмирал!

– Что вы молча наблюдаете, как эти мерзавцы ползают по реям, словно полуоблезлые крабы?! Я не для того нанимал вас на судно, чтобы вы потакали этим бездельникам!

– Я с них шкуры спущу, господин адмирал, – попытался вытянуться боцман Рош. Но, как всегда при подобных попытках, почти квадратная, сутулая фигура его оставалась малоподвижной и горилообразной.

С кислой, недоверчивой ухмылкой адмирал понаблюдал, как, стараясь угодить ему, боцман пинками подгоняет матросов, которые из без суетных усилий его трудились на совесть, и вновь обратил взор на командора.

– Герцогиня перенесла шторм неплохо, – по-джентльменски истолковал этот его взор Стэнли Брэд. – Хотя, конечно, качка слегка измотала ее. Сейчас она…

– А мне наплевать, как именно перенесла она этот шторм, – процедил Жан-Франк де ла Рок де Роберваль. – И не смейте больше упоминать в моем присутствии ее имя до тех пор, пока я сам не поинтересуюсь ею.

Командор даже не почувствовал себя оскорбленным, а лишь тоскливо взглянул на адмирала, затем на небо…

– Как прикажете, сэр. – И на сей раз попытался он сохранить свою прирожденную невозмутимость. Хотя ответ адмирала явно изумил его.

Первым обнаружился «Норд». Его марсовый матрос заметил дрейфующего на северной фланге эскадры «Дракона» и вскоре присоединился к нему. Особых потерь он не понес. Если, конечно, не считать, что во время грозы молнией прожгло парус да исчез один из солдат отряда. Впрочем, капитан не был уверен, что его смыло за борт, ибо вполне допускал, что он был убит кем-то из матросов, поскольку вчера между командой и солдатами произошла стычка.

Тем временем, ближе к полудню, установился почти полный штиль, тучи развеялись, и на корабли снизошла гавайская благодать, давая возможность их командам спокойно подремонтировать свои суда, прийти в себя, отдохнуть и отогреться.

Солнце уже было в зените, когда на «Сен-Жермене», на самой малой скорости идущем на южном фланге, заметили три корабля. Два из них шли почти борт в борт, третий держался чуть позади и южнее. Он был явно быстроходнее двух первых, и капитан его постоянно менял курс, пытаясь сохранять нужную дистанцию, не обгоняя своих подопечных, но и не теряя их из вида.

На «Сен-Жермене» немедленно сыграли тревогу, бомбардиры заняли свои места у орудий, солдаты и часть команды приготовились к отражению абордажной атаки.

Все еще не будучи уверенным, что два первых корабля – это и есть «Ажен» и «Нормандец», капитан «Сен-Жермена» Лавасен начал идти на сближение с флагманским кораблем и остальными силами эскадры. Это была проверка. Два первых корабля стразу же устремились к ним, и только капитан третьего явно занервничал, не зная, что предпринять. Поняв, что теряет добычу, он попытался приблизиться к кораблю, что держался южнее, но оттуда прогремели два орудийных выстрела, и пират – теперь сомнения в этом уже не было – решил, что ему лучше подождать более удобного случая и податливой добычи.

Медленно, неохотно уходил он на юго-восток, чтобы где-то там, вдалеке, лечь в дрейф. А еще через час капитаны и штурманы всех кораблей собрались в кают-компании «Короля Франциска». Адмирал по-прежнему был похмельно мрачен, и в презрении своем – ко всему, что происходит на этом корабле, в эскадре, в океане и вообще, в мире – агрессивно невыносим.

– Капитан «Нормандца»…

– Я, господин адмирал.

– Насколько я понял, ваш корабль без особых осложнений прошел через шторм.

– Надежный корабль, опытная команда…

– И уверенный в себе капитан, сэр – вежливо дополнил командор Брэд.

– Ваше мнение в данном случае меня не интересует, – мрачно отмахнулся от него де Роберваль. – Но если на вашем корабле все так идеально, если там лучший капитан Франции и лучшая команда обеих океанов, тогда где и какого дьявола вы пропадали столько времени, и почему по вашей милости эскадра теряла время, поджидая «Нормандца»?

– Ближе к рассвету я наткнулся на «Ажен», который дал течь и получил повреждение руля. Команда его еле удерживала корабль кормой по ветру и вообще поддерживала на плаву.

– Все так и было, – поспешно и нервно подтвердил капитан «Ажена» Колетт. Но адмирал попросту не обратил на него внимания.

– Я не спрашиваю, что происходило на «Ажене», об этом доложит капитан Колетт. Меня интересует, почему вы отстали от эскадры и прибыли под флаг адмирала только сейчас.

– Я умышленно отстал от эскадры, чтобы находиться рядом с «Аженом» – спокойно ответил Питер Галл. – Поутру я послал на помощь команде «Ажена» троих опытных плотников и парусных дел мастеров, а также готов был, в случае необходимости, принять на борт команду.

– Все так и было, адмирал, – еще более нервозно подтвердил Колетт.

– За то, что в такой пустяшный шторм капитан Колетт чуть не погубил корабль, отвечать будет он! – взревел адмирал, приподнимаясь со своего места. – А вы, капитан Галл, должны будете ответить за то, что, вопреки моему приказу, покинули кильватерный строй эскадры и почти сутки скитались черт знает где.

В кают-компании воцарилось гнетущее молчание. Капитаны судов молча переглядывались, не понимая, что с адмиралом происходит и чего, собственно, он добивается. В общем-то, они уже давно были наслышаны о скверном характере герцога де Роберваля, но все же не ожидали, что проявляться он будет в столь неподходящее время.

– Во-первых, – поднялся как старший по чину командор Брэд, – нам трудно согласиться с вашей оценкой шторма, господин адмирал. – Это был один из самых жестоких штормов, которые мне когда-либо приходилось встречать в этих широтах.

– Это ваше мнение, командор, – поморщился де Роберваль, поразившийся хотя бы уже тому факту, что вместо того чтобы поддержать в его, своего адмирала, в стремлении навести порядок в эскадре, Брэд осмелился перечить ему. – Мне начинает казаться, что любой шторм, волна при котором достигает фальшборта, уже кажется вам ужаснейшим из штормов.

– Осмелюсь заметить, сэр, что если бы в течение ночи и утра вы хотя бы раз вышли из своей каюты и подставили лицо ветру, вы были бы иного мнения о пережитом нами шторме. В конце концов, на судах есть моряки, нахлебавшиеся морской воды не меньше нашего. И они не могут не согласиться с общим мнением капитанов.

– Это так, – подтвердил Галл.

– Командор прав, – обронил Колетт.

Адмирал гневно посмотрел на них, что-то проворчал, но храбрый Брэд словно бы не замечал его реакции.

– Совершенно очевидно, джентльмены, – вновь заговорил он, – что капитан «Нормандца» повел себя, как подобает истинному моряку. Само присутствие его корабля придавало команде потерявшего оснастку и руль, уверенности. К тому же он помог «Ажену» мастерами. Если и все остальные капитаны будут вести себя подобным образом, мы, несомненно, сумеем достичь берегов Канады, дабы исполнить волю Его Величества, подчиняясь которой, мы и вышли в океан под его флагом.

И тут капитаны вновь переглянулись. Всем стало ясно, что командор повел себя в одинаковой мере смело и дипломатично. Он напомнил всем, – и прежде всего самому адмиралу, – что и снаряжена была эта эскадра, и отправилась в плаванье по воле короля и на деньги казны, а не по воле герцога Роберваля, в присутствии которого она не очень-то и нуждается.

Адмирал выдержал паузу, которая нужна была ему только для того, чтобы собраться с гневом и прорычать нечто достойное командующего эскадры, но и в то последнее мгновение, когда, сделав солидный глоток виски, он уже готов был разразиться командной бранью, вдруг ожил капитан «Сен-Жермена» полковник де Бревиль.

– Позвольте, адмирал, – и не дожидаясь согласия, продолжал: – Мой марсовый первым заметил «Нормандца» и «Ажена», но поначалу я даже усомнился: наши ли это корабли, поскольку рядом барражировал еще один корабль.

Услышав это, адмирал замер, не донеся до рта стакан с ромом.

– Какой еще корабль? – поинтересовался он.

– Насколько я понял, он вообще шел без флага. Но не приходится сомневаться, что это был пират, который, словно хищник над раненной добычей, кружил вокруг двух кораблей, рассчитывая на то, что «Ажен» затонет и тогда он нападет на «Нормандца», или же «Нормандец» покинет «Ажена» на произвол судьбы, и уж тогда он сможет поживиться его грузом, не понеся особых потерь.

– И где же этот «летучий голландец»?! И почему вы до сих пор молчали?

– Я считал, что вам о нем доложили, что вы… видели его.

– Он что, испарился?

Не стал адмирал объяснять, что, уединившись в каюте, он приказал не тревожить его.

– Пират ушел, когда на горизонте появился «Сен-Жермен», и взбодренная этим появлением команда «Ажена» выстрелила по нему из бортовых орудий.

– По-моему, это был испанец, – дополнил его рассказ капитан Колетт, уловив на себе взгляд адмирала. – И ушел он в сторону Мадейры. Если учесть его быстроходность, завтра он может появиться в обществе двух-трех таких же джентльменов удачи. Не обремененные грузом и честью, их команды могут рискнуть напасть на какой-то из наших поотставших кораблей. Несомненно, что капитан судна, которое «пасло» нас, даже не догадывался о численности и мощи нашей эскадры. Тем не менее нам следует быть собранными и поддерживать друг друга.

Лишь услышав о корабле-преследователе и почувствовав, что в этом пиратском районе их действительно подстерегает опасность, адмирал несколько поумерил свой пыл, и тон общения его с капитанами стал благоразумнее. Хотя капитан «Нормандца» Питер Галл, хорошо знавший сумасбродный характер де Роберваля, не сомневался, что на этом стычка капитанов с адмиралом не прекратилась. Просто окончание ее окажется более отдаленным во времени.

– А что скажет нам старший штурман эскадры, – уже довольно миролюбиво пробасил де Роберваль, отыскивая взглядом Дюваля, сидевшего в сторонке от остальных штурманов за небольшим столиком, на котором была разложена карта.

Дюваль развернул карту посреди адмиральского стола, и тем из капитанов, кто захотел взглянуть, он указал квадрат, в котором они находятся сейчас, и назвал курс, которым должны следовать дальше.

– Северное побережье Африки и окрестности островов кишат сейчас не только пиратами. Здесь же таятся и корабли испанского флота, которые в последнее время все чаще нападают на французские и английские суда, направляющиеся как к Западной Африке, так и к Новому Свету. У нас семь кораблей: пять – из эскадры адмирала и два сопровождения, которые будут идти с нами еще как минимум четверо суток. Двигаться кильватерной колонной такому количеству кораблей в столь опасном и штормовом районе всегда сложно. На отставшего могут мгновенно напасть. Поэтому, господин адмирал и господин командор, предлагаю выстроить наш отряд кораблей в виде ромба. Первым идет «Нормандец», за ним, в кильватере, и в то же время в центре ромба флагман «Король Франциск», замыкает же этот кильватер отлично вооруженный «Дракон». Более слабо вооруженные, да к тому же потрепанные штормами «Ажен» и «Ля Рошель» идут по правому и левому борту от флагмана – принялся штурман выстраивать ромб из кружек с ромом. Дальше, по правому борту «Ля Рошель» идет корабль сопровождения «Норд», а по левому борту «Ажена» корабль сопровождения «Сен-Жермен». Старший штурман умолк, давая возможность присутствовавшим офицерам осмыслить преимущества такого построения и такой расстановки кораблей, с учетом их вооружения и нынешнего состояния.

Первым нарушил молчание адмирал. – Допустим, – прорычал он. – Что нам это даст?

– А теперь, – не обратил на него внимания Дюваль, – внимательно присмотритесь к такому построению. Во-первых, флагманский корабль будет в центре, и все остальные корабли легко могут получать условные сигналы, а значит, приказы адмирала. При этом «Ажен» и «Ла Рошель» оказываются прикрытыми судами сопровождения, которые всегда готовы прийти на помощь. Что же касается самих судов сопровождения, менее загруженных и более боеспособных, то, пребывая на флангах, они, в зависимости от обстоятельств, могут держать под контролем то ли авангард, то ли арьергард отряда и, в случае необходимости, быстро присоединиться к «Нормандцу» или «Дракону», чтобы принять на себя удар нападающих. Только выстроив эскадру таким образом, нам удастся избежать ошибки, которую мы с вами допустили во время вчерашнего шторма, когда эскадра оказалась в слишком растянутой, а потому малоуправляемой кильватерной колонне. У меня все, господа.

Какое-то время адмирал с кружкой в руке молча смотрел на выстроенный штурманом макет колонны. Взор его не выражал при этом ни интереса, ни каких-либо проблесков размышления. И лишь когда молчание слишком затянулось, процедил:

– Хорошо. Выстраиваемся так, как предложил старший штурман. Очевидно, ему виднее.

– Капитаны выполнят ваш приказ, сэр, – попытался смягчить удар, нанесенный Дювалем по самолюбию адмирала, командор Брэд, хотя и понимал, что нечто подобное должен был предложить сам де Роберваль, а не старший штурман. Кроме того, Дюваль намекнул на ошибки в построении эскадры, а это с его стороны уже было непозволительным. Так что, отводя удар от капитанов «Нормандца» и «Ажена», старший штурман по существу принял его на себя.

Уже на палубе, прежде чем спуститься к своей шлюпке, капитан «Нормандца» пожал Дювалю руку.

– Сегодня я убедился, что со старшим штурманом эскадре повезло, – а осмотревшись кто рядом, добавил: – чего не скажешь о командующем эскадрой.

2

Два дня Маргрет провела в обществе Бастианны, лишь изредка, да и то вечером, выходя на несколько минут из каюты. Она и в самом деле пыталась добиться того, чтобы на корабле все, кроме разве что помощника кока, доставлявшего ей в каюту еду, позабыли о ее существовании. Вообще, о том, что на борту есть женщины. В то же время сама она постепенно привыкала к условиям жизни на корабле. Звучали команды боцмана и командора; суетилась на палубе вахтенная смена; сидевший в бочке на мачте матрос время от времени предупреждал, что то слева, то справа по борту появляются какие-то суда…

Однако со временем выкрики его звучали все реже. А порывы ветра становились все сильнее. Чувствовалось, что они уходят от берегов и предают себя открытому океану.

Все это время гувернантка с тревогой поглядывала на Маргрет. Она очень боялась, что герцогиня окажется подверженной морской болезни, о тяжести которой Маргрет, похоже, даже не догадывалась. Сама же корсиканка чувствовала себя довольно уверенно, а путешествие расценивала как невероятное приключение, которому была несказанно рада.

– Странно, что ни один из офицеров не приглашает вас на светский ужин, герцогиня… – вслух рассуждала Бастианна. – Хотя, что тут странного? Пока что никто не может понять, как относится к вам сам адмирал, а следовательно, как он отнесется к такому ужину.

– Они и в самом деле ждут, когда традиция такого приглашения зародится с воли адмирала, – согласилась Маргрет, не ощущая по этому поводу ни малейшей досады. – Просто не понимают, что приглашать меня, изгнанницу, адмирал не станет. Ибо вообще не желает уделять мне внимания.

– Что не делает этому мужлану с герцогско-адмиральским титулом, чести, – проворчала Бастианна. – А что касается остальных… Подожди, пройдет еще несколько дней, все они вдруг затоскуют по женскому платью, по запаху женского тела, по виду женской талии и вот тогда начнут рыскать возле нашей каюты, как изголодавшиеся волки.

– Думаю, что тебе, Бастианна, придется трудно, – иронично заметила Маргрет. – Здесь будет посложнее, чем там, на озере.

– Вам проще, герцогиня, вы молоды. У вас еще будет множество любовников и случайных мужчин. А мне с каждым годом завлекать их становится все труднее.

– Ну почему ты считаешь, что их будет много? Впрочем, над этим я пока не задумывалась.

– Потому и не задумывались, что у вас еще есть время, чтобы когда-нибудь всерьез задуматься и над этим. У меня же времени уже не осталось. И в этом разница между юной девой и зрелой женщиной.

– Неужели только в этом? – озорно поинтересовалась Маргрет.

– Увы… Мне и самой казалось, что к тем годам, до которых мне довелось дожить сейчас, я успею и отвыкнуть от мужчин, и основательно отдохнуть от них. Но ведь не получается! Мужчина все еще остается для меня… мужчиной. И в этом коварство женской зрелости и женской плоти.

Маргрет отложила Библию, одну из пяти книг, которую взяла из библиотеки матери (она никогда не видела, чтобы отец читал), и подошла к иллюминатору. Сейчас это маленькое окошечко заменяло ей целый мир. Приоткрыв его, она часами могла простаивать так, осматривая однотонную, бесконечную синь моря; поражаясь этой необузданной, не поддающейся человеческому пониманию стихии, и в то же время восхищаясь ею. А высунувшись из иллюминатора, Маргрет могла, как бы подсматривать за тем, что происходит на краешке палубы; или же мечтательно провожать взглядом проходящий неподалеку корабль, всякий раз казавшийся слишком маленьким, просто-таки крошечным, чтобы кто-либо решался выходить на нем в океан, полагаться на него в бездне этой убийственной стихии.

А еще ее поражало, что, завидев их эскадру, экипаж всякого встречного корабля старался держаться подальше от нее; что после стольких дней морского одиночества люди еще больше опасались друг друга, чем там, на суше, и, вместо того чтобы тянуться друг к другу, наоборот, в страхе сторонились.

Бастианна оказалась предусмотрительной. Она запаслась десятками мотков ниток и теперь целыми днями занималась вязанием, задумав сотворить для себя и герцогини теплые носки, свитера, перчатки и все прочее. Исходя из ее планов, Маргрет вскоре должна была предстать перед высшим светом Новой Франции во всем связанном ее гувернанткой. Норд-герцогиня, правда, сомневалась, что это произведет какой-то особый эффект на заокеанскую публику, которую, кстати, еще только нужно будет сотворить. Но что уже сейчас корсиканка не только убивала таким образом время, но и спасалась от тоски и укачивания, – это стало очевидным сразу же.

Когда, еще до заката солнца небо неожиданно начало чернеть и горизонт окрасился в фиолетово-багровые тона лихих предвестий, Маргрет вышла на палубу, в тот свой закуток, что отведен был ей старшим штурманом, и, вцепившись в высокий борт, решила встретить удары стихии наравне со всеми моряками.

– Через несколько минут мы попадем в полосу урагана, ваша светлость, – появился у нее за спиной штурман Дюваль. – Обратите внимание, как все замерло, все напряжено, все в ожидании Армагеддона.

– Пока что я обратила лишь внимание, с каким восторгом вы произносите это, мсье Дюваль. Вы что, совершенно не думаете о том, что и сами можете оказаться жертвой стихии?

– И чем сие можно объяснить?

– Возможно, тем, что несколько месяцев мне пришлось провести на берегу, в ожидании ниспосланного Господом корабля, а потому сильно затосковал.

– Значит, это правда, что человек, однажды вышедший в море, уже никогда больше не избавится от желания вновь и вновь выходить в него?

– Не совсем так, ваша светлость. Мне случалось видеть людей, которые на берегу производили впечатление мужественных и вполне достойных моря. Но, оказавшись на борту корабля, проклинали тот час, когда решились оставить земную твердь. Вернувшись из плаванья, они целовали прибрежные камни, чтобы никогда больше не вернуться к ним.

– Вы сказали: «мужественных и достойных моря?!» Это достоинство определяется какими-то особыми качествами.

– Несомненно. Особенностями характера, воспитания, силы воли, да, герцогиня, и силы воли. Разопни меня дьявол на ржавом якоре, если это не так. Но в том-то и дело, что, оказавшись в море, а тем более – в такой вот шторм, они не только молили Бога помочь им поскорее добраться до берега – что, в общем-то, вполне понятно; но и с проклятиями навсегда оставляли корабль. Таких, правда, попадалось немного. Большинство же оставалось преданным морю, как христианству, как любимой женщине.

– Оставаться преданным морю, как любимой женщине… – не ожидала, что услышу нечто подобное.

– … Что услышите нечто подобное от такого припортового проходимца, как я, – уточнил Дюваль.

– Но разве я не имею права так предположить?

Первая волна штормового ветра ударила в паруса и почти погасила их. На какое-то время показалось, что судно остановилось и даже пошло вспять.

– В каюту! – прокричал Дюваль, охватывая Маргрет за плечи. – Немедленно в каюту! И ни в коем случае не выходить! Только если… но будем надеяться, что до этого не дойдет.

Маргрет и сама понимала, что надо поскорее уходить, но лишь еще крепче вцепилась в борт, и молния, ударившая в волну между двумя кораблями, буквально в полукабельтовых[8] от кормы «Короля Франциска», осветила ее фигуру, показавшуюся штурману привидением, возникшим на фоне фиолетовой стены мрака.

Не рассчитывая больше на силу слова, Дюваль вынужден был прибегнуть к силе рук. Схватив Маргрет за талию, он буквально занес ее в каюту и жестко приказал:

– К иллюминатору не подходить! Лежать. Ни в коем случае не подниматься и молить Бога, чтобы судно осталось на плаву! Ибо ни на какие шлюпки в этом аду рассчитывать уже не приходится.

Знал бы он, что Маргрет запомнились не слова его, а случайные объятия, от которых ей вдруг не захотелось освобождаться. Вместо того чтобы ужаснуться стихии, она неожиданно ощутила, как в ней, словно ритуальный огонь в храме, разгорается страсть по мужчине, уже знакомая по первым безуспешным попыткам Роя овладеть ее телом.

Безуспешным и тем не менее коварным.

Из идиллического состояния ее вывела Бастианна. Сразу же, как только судно начало то взлетать на неимоверно высокой волне, то проваливаться, словно в бездну, ей вдруг стало плохо. Несколько раз ее рвало и она, хватаясь за сердце, молила Господа поскорее ниспослать ей спасительную смерть.

Какое-то время Маргрет стойко терпела не только стихию, но и стенания корсиканки, пока та не приняла какой-то настойки и не затихла. Как же мужественно она сдерживала себя.

В самый разгар шторма дверь каюты открылась и при свете молнии герцогиня вдруг увидела силуэт старшего штурмана.

– Как вы тут?

– Пока держусь, – ответила Маргрет. – А вот Бастианна чувствует себя скверно.

– Чего никогда раньше не было, – сквозь стоны проговорила корсиканка.

– «Раньше» – это когда? – поинтересовался Дюваль. – Вы ведь лет двадцать моря не видели.

– Поскольку видела его в далекой-далекой молодости, – признала Бастианна.

– Я принес вам рома. Когда почувствуете, что совсем уж худо – пейте. Хороший глоток никогда не повредит.

Потянувшись за бутылкой, Маргрет промахнулась и неожиданно почувствовала, что ее рука оказалась на шее мужчины. Вскрикнув от этой своей неловкости, герцогиня тотчас же отдернула ее, но было поздно: рука Дюваля прошлась по стану, по груди и, молнией проплутав в шейных завитках волос, отошла вместе с потрясшим все судно раскатом грома.

– Там, слева от вас, ремень. Пристегнитесь к лежанке, иначе вас вышвырнет из нее, – проговорил он, по-джентльменски понимая, что и так злоупотребил своим правом.

И был немало удивлен, выяснив для себя что Маргрет слишком уже спокойно отреагировала на его рукоблудие. Если он и мог чем-то объяснить такую сдержанность герцогини, то лишь ее страхом и растерянностью перед лицом стихии.

– Я еще наведаюсь, – несмело предложил старший штурман. – Если, конечно, вы не против.

– Мы с Бастианной всегда рады видеть вас в наших апартаментах.

Старший штурман ушел, и в каюте воцарилось тягостное молчание, нарушаемое лишь негромким постаныванием гувернантки, уверявшей, что так укачиваться она не способна. Очевидно, это ее подводит сердце.

– Придется позвать лекаря, – молвила герцогиня, вспомнив тщедушного, желтушного вида господина, представившегося корабельным врачом. Уже тогда он был основательно пьян. А сейчас, очевидно, подлечивался ромом.

– А что он может, этот лекарь? Лучше взять каюту на защелку, – ответила Бастианна, явно взбодрившись после визита Дюваля. – Иначе, советуя и сочувствуя, здесь побывает половина команды.

– Лучше бы побывал один.

– Он и побывает.

– Я не о штурмане.

– Ах, вы все еще о своем шевалье, герцогиня? Или сразу же забудьте, или же тихонько молитесь, чтобы когда-нибудь, через несколько лет, его корабль прибило к тем же берегам, к которым, будем надеяться, прибьет и наш. А пока что приучайте себя к мужчинам, стараясь… не приучать их к себе.

– Странные советы вы начали давать, гувернантка.

– Приучаю себя к тому, что давать их приходится некстати повзрослевшему ребенку.

А ветер все усиливался и усиливался. Голоса и топот ног, под который еще недавно содрогалась палуба, утонули в реве океана; гигантские волны пытались сокрушить борт, проламывали стенку каюты, накатывались на палубу и надстройку «Короля Франциска» с такой неотвратимостью, что, казалось, нет и не могло быть силы, способной противостоять этому натиску.

– Теперь я понимаю, каким был Ноев ковчег, – проговорила Маргрет, пристегиваясь ремнем к лежаку, – и как чувствовали себя спасенные на нем «твари по паре».

– Вот только они на ковчеге своем спасались. Нас же посадили на этот корабль, чтобы погубить, – словно сквозь неуемную зубную боль, простонала корсиканка.

И, как бы подтверждая ее слова, на полнеба разверзлась огненным смерчем молния, а раскат грома был таким, будто небеса и твердь земная вдруг раскололись, ввергая корабль в огненную пучину преисподней.

– Бог не велит нам идти в океан! – истошно завопил рядом с каютой какой-то матросик или солдат. – Нас погнали на гибель! Бог не велит! Отсюда уже нет возврата! Отсюда уже нет! Мы все погибнем! Все!

– Заткнись, ублюдок! – осатаневшим басом проревел Дюваль, который, очевидно, и впрямь решил опекать дам, в том числе и от таких вот слабонервных. – Пошел в трюм, скотина, иначе я сам вышвырну тебя за борт!

Закрыв глаза, Маргрет из последних сил сдерживала тошноту. Она пыталась молить Господа о спасении, однако слова молитвы растворялись в грохоте волн, вое ветра, в заполонившем сознание и душу ее страхе.

А тем временем корабль все дальше и дальше уходил в океан, во мрак, в неизвестность, и перед пленниками эта ночь представала ночью безбожного страха и истинно человеческого покаяния.

3

Рожок боцмана прозвучал настолько внезапно, что поначалу Рой даже не успел сообразить, что это сигнал тревоги. Даже когда Кашалот громовым басом объявил тревогу и приказал всем занять места, согласно боевому расписанию, шевалье решил, что это всего лишь очередная тренировка. Кашалот почему-то считал, что у команды вообще не должно быть свободного времени как такового. «Как только моряк перестает работать, – говаривал боцман, – он начинает думать, а когда он начинает думать, то неминуемо начинает беситься. А кто станет терпеть на борту взбесившего моряка?»

Однако на сей раз тревога была настоящей. На горизонте замаячили сразу три корабля, которые шли тем же курсом, что и эскадра адмирала де Роберваля. По схеме, предложенной штурманом Дювалем, корабли перестроиться так и не успели, поскольку не было приказа адмирала, и «Нормандец» продолжал держаться рядом с «Аженом», моряки которого все еще приводили свой корабль в порядок. Но оба они оказались чуть позади эскадры. Поблизости, но чуть правее «Нормандца» находился лишь корабль сопровождения «Сен-Жермен». Остальные четыре корабля стайкой шли впереди.

Капитан «Нормандца», Галл, ни на минуту не усомнился, что это вновь появился их давний знакомый, преследовавший их сразу после шторма. Вот только теперь, соблазнив крупной добычей, он привел с собой еще два корабля. Конечно же, эскадра насчитывала в два раза больше судов, но, очевидно, пираты уже имели опыт нападения на торговые караваны и считали, что три легких быстроходных судна спокойно могут отбить от стаи и загнать в ловушку хотя бы одно судно с грузом.

«А что… – рассуждал капитан, не воспринимая опасности, – быстроходные суда; опытные, прожженные в абордажных схватках команды, отличное вооружение, а главное – жажда добычи, неуемная жажда добычи…» Будь он предводителем пиратов, вел бы себя точно так же. Но он, Галл, не предводитель пиратов, а капитан королевского флота, капитан одного из кораблей Великой эскадры. А потому он немедленно приказал увеличить скорость, чтобы как можно скорее приблизиться к основному ядру эскадры. Капитаны «Ажена» и «Сен-Жермена» поступили точно так же. Однако заметно было, что расстояние между ними и пиратами сокращается довольно быстро.

– Неужели они решатся напасть на такую эскадру? – спросил Рой проходившего мимо шкипера Лозьена.

– Ну уж зря тащиться за нами через пол-океана эти мерзавцы не станут, – «успокоил» его шкипер.

– Но ведь мы-то значительно сильнее.

– Будем. В том случае, если адмирал развернет эскадру и даст этой стае бой.

– Разве все произойдет не так? Адмирал что, оставит нас?

– Нас – вряд ли, а вот «Сен-Жермена» и «Норда» – вполне допускаю.

Рой недоуменно пожал плечами. Что-то он так и не смог понять, о чем это штурман… Но вскоре оказалось, что Лозьен был прав. Получив сообщение о приближении пиратов, адмирал замедлил ход флагманского корабля, однако разворачивать эскадру для боя не стал, приказав «Сен-Жермену» и «Норду» составить арьергард и принять бой. Остальным следовать своим курсом. После боя корабли сопровождения должны были уйти в сторону Африки, оставив эскадру без сопровождения.

Гонка продолжалась еще около двух часов. Пираты, очевидно, не поняли назначения двух слегка поотставших, но все еще следовавших курсом эскадры кораблей и решили, что самое время отсечь их от остальных и взять на абордаж. Но как раз в то время, когда два пирата попытались обойти «Сен-Жермена» и «Норда» с флангов, Питер Галл неожиданно приказал развернуть корабль. Он храбро пошел навстречу быстро приближающему пирату, обходившему боевые корабли слева, и, еще не поравнявшись с ним бортом, залпом из орудий сумел пробить парус на фокмачте и повредить борт.

Капитан «Сен-Жермена» явно предвидел этот смелый маневр корабля, вернувшегося, чтобы помочь отряду прикрытия, даже нарушив при этом приказ адмирала, и ринулся в пространство между этим пиратом, и тем, что шел по центру. Именно на центральный корабль нацелил свою атаку и капитан «Норда». Таким образом пиратское судно, затеявшее дальний охват двух кораблей прикрытия, неожиданно для его команды оказалось в стороне от боя, в ходе которого три корабля французов атаковали два корабля их собратьев, команды которых были набраны из испанцев и португальцев.

Предоставив «Норду» вести артиллерийскую дуэль с кораблем «Черный лев», но при этом, поддерживая его залпами своих орудий, капитан де Бревиль чуть было не протаранил носом борт другого корабля пиратов – «Санта Луиза». Подойдя к «Санта Луизе» борт к борту, отряд солдат и команда встретили пиратов таким мощным залпом из орудий и аркебуз, пистолей и арбалетов, что значительная часть пиратов сразу же была выбита из строя. А некоторые надстройки, борта и палубы – основательно повреждены и на судне начинался пожар.

«Нормандцу» не удалось прижаться к борту пирата, он шел к «Санта Луизе» как бы под углом, но залп его орудий оказался не менее мощным. Около четверти часа оба французских корабля, как бы чередуясь, изрешечивали пиратский корабль залпами из всех видов оружия, не торопясь при этом идти на абордаж. И те пираты, которым пока еще удавалось уцелеть, с ужасом осознавали, что перед ними вовсе не обычные торговые корабли, и что противостоять этому натиску они не в состоянии.

Лишь когда корабль пиратов получил несколько серьезных пробоин, а все паруса его были изрешечены, и часть из них свисала с рей, мешая пиратам ориентироваться в происходящем на палубе, на «Нормандце» прозвучал мощный бас боцмана Кашалота:

– На абордаж, тля трюмная! Все – на абордаж!

Окатив палубу «Санта Луизы» пламенем еще одного залпа, закованные в латы солдаты Вермского полка, сверкая золотистыми шлемами и ощетинясь частоколом коротких копий и мечей, быстро смяли кучку представших перед ними пиратов. В то же время моряки «Нормандца», воспользовавшись канатами, перепрыгивали через головы сражающихся и, оказавшись в тылу пиратов, принимались уверенно орудовать короткими абордажными кортиками.

Поддавшись всеобщему азарту, Рой тоже метнулся к борту корабля в просвете между солдатами и прыгнул на борт «пирата». Но то ли не рассчитал, то ли судно слишком качнуло, и он, лишь чудом ухватившись за фальшборт «Санта Луизы», завис над волной. Спасение пришло неожиданно. Сильная рука какого-то солдата, вцепившись ему в куртку, не только спасла его от падения в океан, но и помогла подняться на борт. Он так и не узнал, кто был этот человек. К тому времени, когда Рой твердо ступил обеими ногами на палубу, солдат уже пал замертво, пронзенный клинком в горло.

«А ведь он принял мою смерть! – мелькнуло в сознании Роя, – Он спас меня, защитил и… погиб вместо меня».

Выхватив из ножен короткий, с узким лезвием, абордажный меч, Рой вонзил его в поясницу сражающегося с кем-то пирата, как дровосек – в ствол гибкой осины, и буквально рассек, чуть было ни перерубил его. Не успел он освободить свой меч от бренных телес врага, как какой-то могучий пират, прорывавшийся из середины палубы куда-то туда, к трапу, ведущему на нижнюю палубу, замахнулся на него веслом. Однако Рой успел уклониться, и великан изо всей мочи ударил этим своим страшным орудием в остаток полурасколотой мачты.

– Истребляйте их, мощи святых архангелов! – появился рядом с д’Альби шкипер Лозьен. И, выдернув чье-то застрявшее в палубе копье, как олимпиец на стадионе, метнул его в широкую спину оголенного по пояс пирата.

Какой-то солдат, очевидно, только что высадившийся с «Сен-Жермена», пытался проткнуть Роя мечом и, с трудом отбив его выпад, шевалье изо всей силы своих легких заорал:

– Я – француз! Я с «Нормандца!»

Но даже после этого, – то ли не поверив ему, то ли, в порыве боя, не в состоянии будучи осознать, что ему говорят, – солдат вновь пытался дотянуться до него кончиком оружия, и спас его от смерти или ранения матрос с «Нормандца» по имени Виктор; смерчем ворвавшись между ними, он отбил меч солдата ударом своего абордажного тесака. И он же первый крикнул:

– Они уходят вниз! Они в трюме! Но корабль погружается!

– Мы тонем! – сразу же панически заорал кто-то из офицеров «Сен-Жермена». – Уходим! Всем отходить на свои корабли!

К счастью, те моряки, что оставались на «Нормандце», успели зацепить борт «Санта Луизы» крючьями и вновь подтянуть его к борту своего корабля. Но и после этого, в панической толчее, возникшей у борта, Рой сумел вернуться на свой корабль лишь в числе последних, когда уже стало очевидным, что «Санта Луиза» дает крен на левый борт.

Кто-то перетаскивал на палубу «Нормандца» своего раненного товарища; кто-то с борта тонущего, а потому освобожденного от крючьев «пирата» бросался в воду, и трудно было разобрать: свои это или враги. Увлеченный сценой гибели корабля, Рой совершенно забыл об опасности и пришел в себя только тогда, когда выпущенная из пиратской аркебузы пуля пробила его штанину, обожгла левую ногу и разнесла угол палубного рундука с парусиной.

– Ну не мог ты хотя бы в первом бою обойтись без ранения! – укорил себя Рой, досадуя на нелепость ранения, нанесенного в порыве безысходности кем-то из гибнущих пиратов.

Усевшись на рундук, он разрезал ножом штанину и, закатав ее, осмотрел рану. Она, конечно же, была пустяковой: легкий ожог, словно кипятковая ошпарина. Но жгло достаточно сильно.

– Промой морской водой, – посоветовал кто-то из проходивших мимо моряков. – Соль морская немного пожжет, зато заживет быстрее, проверено.

– Спасибо за совет, лекарь, – иронично улыбнулся шевалье, вспомнив, что сам-то он, пусть и недоученный, но все же медикус.

– Да плюнь ты на ногу, ни черта там нет, – вновь возник рядом с ним Виктор.

– Спасибо за спасение. За мной – долг.

– Забудь. Лучше взгляни вон туда: «Норд» и «Сен-Жермен» продолжают преследовать и расстреливать одного из пиратов. А второй, что пытался обойти нас слева, в это время трусливо убегает. Решил, видите ли, не ввязываться.

Увидев, что «Нормандец» вышел из боя и теперь пытается догнать эскадру, бомбардиры из «Сен-Жермена» салютовали ему выстрелами из двух орудий. Через несколько минут то же самое сделали и пушкари «Норда». Капитан «Нормандца», естественно, приказал прощально отсалютовать им вслед.

– Капитану нашему, конечно же, достанется от адмирала, – остановился возле друзей боцман Кашалот. – Зато теперь мы знаем, что наши корабли выстояли, а еще – совесть наша чиста, поскольку не оставили их на растерзание пиратам.

Тем временем «Санта Луиза» еще каким-то чудом удерживалась на плаву. Не иначе, как пиратам оказывала помощь какая-то небесная покровительница. Поняв, что никто не собирается ни преследовать их, ни добивать, оставшиеся в живых пираты начали мастерить плот и спускать на воду уцелевшие шлюпки. Однако капитана «Нормандца» они уже не интересовали.

4

Как только солнце окончательно пробилось сквозь пелену утреннего тумана, на море вдруг воцарилась странная тишина. Ветер как-то слишком уж неожиданно стих, паруса угасли, море еще, вроде бы, окончательно не успокоилось, однако волн почти не было, и под действием каких-то неведомых сил колебание его напоминало колебание трав на нетронутых заливных лугах.

Выбравшись вместе с десятком других матросов из трюма, где они заново закрепляли груз, откачивали воду и законопачивали мелкие расщелины в корпусе, Рой д’Альби устало привалился спиной к борту и, широко раскинув руки, подставил оголенное тело теплым, нежным лучам солнца.

Словно бы устрашившись того, сколь несправедливым он был по отношению к эскадре и ее мужественным людям, океан вдруг решил усмирить свой нрав, согреть и обласкать моряков, дать им поверить в себя и свои корабли, а значит, откреститься от всех тех проклятий и зареканий, с которыми они прошли через кромешный штормовой ад его, через судную свою ночь.

К тем, кто оказался послабее, океан был безжалостен, и все они уже покоились на дне или же, полагаясь на волю Божью, искали спасения на утлых плотах и снесенных мачтах. Те же, кто выстоял, могли теперь наслаждаться красотой полуденного штиля, освежающим дыханием океана и осознанием собственного бесстрашия. Все это Рой д’Альби как раз и ощущал на себе, познавал на своем уставшем, измученном теле и возрадовавшейся душе.

– А знаешь, когда я по-настоящему поверил, что мы уцелели? – опустился рядом с ним приземистый крепыш с курчавой проседью на макушке, и Рой признал в нем того самого парня, что предупредил его в первый день пребывания на корабле о приближении капитана.

– Когда прекратилась рвота и ты понял, что на сей раз душу твою вместе с кишками уже не вывернет? – шутливо предположил Рой-Жак.

– А ведь ты, черт побери, прав! – белозубо рассмеялся парень, мигом отказавшись от собственного толкования.

– Меня, как помнишь, зовут Виктором. Тебя, слышал, боцман нарек Парижанином.

– Каждый моряк должен именоваться только так, как в свое время его нарек боцман. Никакого другого имени ему попросту не дано. Как говорит наш Кашалот, «море требует справедливости». А справедливость определяется боцманом.

– Это точно. Кстати, увидев меня в тот момент, когда я буквально изрыгал свои внутренности, боцман сказал: «Прекрати палубу загаживать, иначе я отправлю тебя на марсовую бочку». А я и сам готов был от страха и смертной тоски взобраться туда.

Парень не бахвалился, он был откровенен, и Рою это понравилось. Он понял, что с Виктором можно дружить и что, в конце концов, без друга ему не обойтись.

– Но ведь, начиная разговор, ты хотел рассказать не о том, как море извергало твои внутренности, а о чем-то другом.

– Точно, – ухмыльнулся Виктор, запрокинув голову и потираясь теменем о палубный рундук. По-настоящему я поверил, что мы спасены, когда заметил неподалеку силуэт «Ажена». Как только шторм поутих, боцман и в самом деле отправил меня как самого глазастого на «марсово седалище». Мы-то ведь оказались одни. Так вот, когда я увидел «Ажена», я сразу успокоился: значит, нам не придется добираться до Канады в одиночку. Потому что, знаешь парень, чтобы пройти через океан, через заслоны англичан и испанцев в одиночку – надо иметь слишком большое везение.

– Узнав, что рядом один из наших кораблей, я возрадовался точно так же. Я ведь тоже думал, что все остальные погибли. И вообще, считал, что из всех, кто в эту ночь оказался в океане, уцелели только мы одни.

Виктор хотел что-то сказать в ответ, но запнулся на полуслове и уставился куда-то справа от Роя.

Шевалье оглянулся: с квартердека спускались Питер Галл и боцман.

Мгновенно подхватившись, он захватил Виктора за прядь курчавых черных волос, напомнив, что долг вежливости требует встречать капитана стоя и склонив голову.

– Что, бездельники?.. – направился к ним боцман – решили, что, пережив этот паршивенький штормчик, превратились в морских волков и почиваете на палубе, как на королевском ложе?!

– В мыслях такого не было, боцман, – примирительно заверил его Виктор. Переживая это «паршивенький», как вы изволили заметить, шторм, мы лишь глубже осознали, сколь мало все мы стоим как моряки.

– Не «все мы», а именно вы, без-дель-ники. Постой, кажется, ты утверждал, что ты неплохо орудуешь веслами.

– Мать довольно часто выходила рыбачить вместе с отцом. Однажды, вместо того чтобы принять невод, отцу пришлось принимать роды.

– А не мог бы ты покороче, тля трюмная! – взревел боцман. – Быстро к шлюпке! Переправишь капитана на «Короля Франциска». Кстати, нужен еще один. Ты, Парижанин, когда-нибудь?..

– Н-никогда, – честно признался Рой.

– Мерзавцы! Нет у них большей радости в этой жизни, чем утопить своего любимого капитана, – взъярился боцман. Однако Рой уже заметил, что и возмущение, и ярость боцмана никогда не порождали у него истинной злости. Было в его словах, в его многозначительно-ироническом «бездельники», что-то дружественное, почти отцовское. – Хорошо, тобой, Парижанин, я еще займусь, ты у меня станешь лучшим гребцом французского флота. – Эй, ты, тля трюмная! – тотчас же обратился к седобородому матросу, лицо которого было так испещрено глубокими черными морщинами, что потеряло человеческий облик. – Ты-то не станешь утверждать, что впервые садишься в шлюпку?!

– Прикажи, боцман, и мы корабль этот поведем на веслах.

– В шлюпку! Вместе с этим, – ткнул пальцем в сторону Виктора. – Капитана – на флагманское судно. А с тобой, бездельник, – вновь обратился он к Рою, – мы еще повеселимся… и на парусах, и на веслах. Ты у нас действительно станешь лучшим гребцом королевского флота. Это я тебе говорю – лучший из королевских боцманов.

Увидев, что Кашалот нашел ему замену, Рой мысленно перекрестился. Знать его в лицо адмирал де Роберваль, конечно, не мог. Но все же предстать перед ним, пусть даже под другим именем, д’Альби почему-то не хотелось. Предпочитал держаться подальше.

Все шесть кораблей шли теперь за флагманом-вожаком, как растерзанный ураганом журавлиный клин. Каждый из них казался Рою спасительным островком жизни посреди губительного океана. Шевалье уже явственно чувствовал тоску по земле, по Парижу… Он уже понял, что, нанявшись на корабль, совершил чудовищную ошибку. Ему, конечно же, следовало проучиться еще год, попрактиковаться у знающего хирурга и пойти служить в армию. Или же уехать в Италию и поступить в какой-нибудь госпиталь.

«Не твоя эта стихия – море, – молвил, словно приговор самому себе зачитал, Рой д’Альби, когда, вслед за шлюпкой, отчалившей от «Нормандца», такие же шлюпки – каждая с капитаном и двумя гребцами – стали отчаливать от «Дракона», «Ла Рошеля», «Норда», «Сен-Жермена». – Еще недавно, как только состоялось твое обручение с Маргрет, тебе казалось, что все, о чем ты только мог мечтать, свершилось: тебя полюбила красивейшая и знатнейшая девушка Франции; ты считаешься лучшим студентом медицинского факультета, впереди тебя ждет семейная жизнь с состоятельной супругой, медицинская практика в высшем свете, слава знаменитого лекаря, поездки по другим странам… И вдруг все это превращается в океанский мираж. Ты оказываешься на корабле, идущем непонятно куда и зачем, среди всякого корабельно-портового сброда, у которого нет и не может быть иной судьбы, нежели судьба вечного скитальца морей; при этом ты потерял лучшую из женщин, каковую только могла послать тебе судьба…»

Чтобы как-то развеять тягостные мысли, Рой спустился на нижнюю, орудийную палубу, где изнывали от безделья корабельные бомбардиры и солдаты Вермского полка. С некоторыми из них он уже успел познакомиться, и теперь одни из них учили его заряжать аркебузу и пистолет, другие посвящали в таинства фехтования, третьи объясняли, как заряжается орудие. Здесь же можно было – лишь бы только время позволяло – наслушаться всевозможных солдатских баек о походах, битвах и, конечно же, самых невероятных любовных приключениях.

Одна из таких историй была в самом разгаре, когда старший бомбардир приказал своим подчиненным позакрывать рты и заняться уборкой палубы. Нервозность его стала понятной, когда послышалось распоряжение боцмана: «Палубной команде принять шлюпку с капитаном!» И все с облегчением вздохнули, когда поняли, что капитану не до них.

Ударили склянки, церковный священник отслужил короткий молебен «во спасение и неискушение», и первая смена, в которую входила и палубная команда, направилась в пристройку, к камбузу, называемому «корабельным трактиром». Все те дни, которые Рой провел на море, его не покидал совершенно безумный волчий аппетит, а порция рома, выданная по случаю того, что корабль уцелел во время шторма, обещала еще и скрасить час-другой серой корабельной жизни.

– А что, дополнительную порцию боцман тебе не выделяет? – поинтересовался он у Виктора, чтобы как-то продолжить их знакомство.

– В награду за то, что умудрились не утопить капитана? – ухмыльнулся тот. – Пойди, посоветуй расщедриться.

– Но ты и в самом деле отличный гребец, я видел. Если бы устроили гонки на шлюпках, ты бы мог претендовать на лавры победителя.

– В следующий раз не отказывайся, садись на весла. Пойдем вместе. Подскажу, научишься.

– О нет, зная мои способности, боцман теперь и близко не подпустит меня к веслам. – А, выдержав небольшую паузу, мечтательно спросил: – ну и как там, на «Короле Франциске»?

– По-королевски.

– И в самом деле что-то особенное?

– Огромный корабль. «Нормандцу» с ним не сравниться. Корпус шире и выше; орудий, наверное, на десяток больше. Считай, три палубы… – Они уже получили свои порции похлебки и сухарей и теперь, расположившись в уголке «трактира», наслаждались тем, чем обычно могут наслаждаться моряки – глотками рома и воспоминаниями.

– Считаешь, что нам слегка не повезло? Лично ты хотел бы служить на «Франциске»?

– Уже хотя бы ради того, чтобы – пусть даже раз в день – видеть герцогиню. Все-таки моряки «Короля Франциска» могут видеть женщин. Представляешь?! Им уже легче. А море, как говорит наш боцман, требует справедливости.

– Эй, приятель, ты о каких таких женщинах толкуешь? – насторожился сидевший рядом с Роем матрос с побитым оспой лицом, который отреагировал раньше, чем д’Альби успел сообразить, что герцогиня – не фантазия Виктора.

– О тех, что плывут с нами в Новую Францию. А герцогиня, возможно, даже станет ее вице-королевой.

– И что эта… герцогиня здесь, на «Франциске»?!

– Не на «Нормандце» же. Хотя я был бы не против. К тому же она плывет со своей служанкой.

– Так их целых две?! – изумился матрос. – Я-то думаю, чего это нас двое суток подряд шторма терзают. Женщины на корабле! Верный признак несчастья.

Рой оцепенело смотрел на Виктора. То, что он слышал от «лучшего гребца королевского флота», казалось ему невероятным.

– Погоди, Виктор, погоди! – занервничал он. – Ты это… в самом деле? Ты видел герцогиню?

– Не стану врать: только, издали, – рассмеялся Виктор – так что бедрышки пощупать не пришлось.

Рой залпом осушил кружку, однако утолить его жажду ром уже был не в состоянии. Д’Альби почувствовал, как глотку его перехватил спазм и он попросту задыхается.

– Но ты действительно видел ее? Собственными глазами? Или только слышал о том, что…

– А ты что так заволновался? Если хочешь, чтобы устроил тебе знакомство с герцогиней, то это будет стоить тебе всей порции рома до конца плаванья. Или, может, ты, парень, давно знаком с ней? Давай-давай, ври – выкладывай.

– Да нет! – испугался разоблачения Рой. – Как это я могу быть знакомым с ней? Наврать я, конечно, могу все, что угодно, однако же… Просто я знал, что она может быть на судне. И однажды, кажется, видел ее… Если только это она, а не какая-то другая. Да нет, такое просто невозможно… Разве что, на судне оказался герцог Николя де Роберваль, то есть брат нашего адмирала, с супругой. Если туда, в Новую Францию, получил назначение сам адмирал, то почему бы не предположить, что король дал какую-то должность, например, губернатора или судьи, его брату Николя де Робервалю, пэру Франции? И потом, он как пэр вполне способен представлять там самого короля и всю Францию. Ладно-ладно, не отвечай… – понизил голос Рой, видя, что Виктор саркастически ухмыльнулся и воинственно уставился на него. – Давай поговорим об этом попозже, где-нибудь в укромном уголке.

Найти такой уголок на верхней палубе было невозможно, и они спустились на артиллерийскую, забились в какой-то укромный закуток между рундуком с ядрами и бочкой с порохом, и тут уже Рой постарался выжать из Виктора все, что тому удалось увидеть, услышать или хотя бы домыслить.

– Да видел, тебе говорю, видел!.. Ты что, услышав о женщине, очумел? Интересно, что ты запоешь, когда пройдет еще неделя плавания?

– Какая она из себя?

– Да, как все. Молодая. Длинные черные волосы…

– И все?

– Что я должен изображать тебе, ее ноги? Да и некогда было присматриваться.

– Ну, во что она была одета? Она, что, действительно молода? Впрочем, герцогиня Алессандра тоже все еще хороша собой и выглядит не старо.

– А герцогиня Алессандра – это кто?

– Мать этой молодой герцогини, Маргрет де Роберваль. Признаюсь, – поспешил отмести всякие догадки и подозрения, – что я и в самом деле знаком с семьей герцога Николя де Роберваля, брата адмирала. Одно время мой отец служил у него мельником.

– Так бы и сказал… А то: «не знаю, не знаком!» Постой, но я же слышал, как офицер говорил капитану «Ажена», что это племянница адмирала. А ведь жена брата племянницей, вроде бы, не должна быть, как полагаешь?

Несколько мгновений Рой безмолвно смотрел на матроса, как на морского демона.

– Что же ты сразу не сказал?! Значит, все-таки племянница? – ошарашенно пробубнил Рой, с трудом обретая дар речи. – Ты это точно слышал?

– Да иди ты! Я что – придурок: не в состоянии отличить племянницу от любовницы?

– В том-то и дело… – еще более угнетенно признал Рой, – что племянницу от любовницы порой и в самом деле отличить трудновато. Хотя в роду Робервалей… Вообще-то, поверить в такое невозможноо.

Виктор что-то ответил, однако Рой уже не расслышал, что именно. Поднявшись, он словно бы забыл о существовании приятеля и, сомнабулически уставившись в какую-то невидимую точку впереди себя, побрел куда-то в сторону бака.

«Она здесь! Это невероятно… Нет, это совершенно невероятно!.. И все же, она здесь! Как это могло произойти?! Каким образом?! Хотя, что ты удивляешься? Разве не она посоветовала тебе наняться на эскадру адмирала де Роберваля? Значит, предполагала, что, следуя ее совету, ты обязательно проникнешь на какой-либо из кораблей и затаишься там. Пусть даже под чужим именем. А потом она поняла, что жизнь в родовом замке или в каком-либо из имений отца для нее уже не мыслима и упросила дядю-адмирала взять ее с собой в Новую Францию. Надеясь, что, если не на самом корабле, то уж на земле, по ту сторону океана, обязательно встретится со своим женихом».

Словом, версия появления на корабле Маргрет де Роберваль выстраивалась довольно логично и уже не казалась Рою столь невероятной, как поначалу. Но с той минуты, как д’Альби уверовал в нее, он загорелся страстным желанием проникнуть на «Короля Франциска» и хотя бы раз, пусть даже издали, увидеть Маргрет; а если очень уже повезет… О, если бы и на сей раз ему повезло!..

В то же время он понимал, что действовать нужно очень осторожно. Узнав, что шевалье д’Альби оказался на одном из кораблей эскадры, адмирал сделает все возможное, чтобы избавиться от него. Причем прибегнет к этому самым жестоким образом. Да и что тут долго гадать? Чтобы вздернуть его на рее, достаточно будет того факта, что на корабль эскадры, снаряжение которой длительное время держалось под большим королевским секретом, он проник под чужим именем. Тут уж арест и содержание в кандалах до прибытия в Новую Францию будет самым мягким наказанием, которое можно себе вообразить.

И все же Рой решился: он не станет ждать прибытия в Канаду. Надо было лишь изобрести какой-то план, выбрать момент, договориться с нужными людьми, способными помочь ему и Маргрет встретиться. Но, прежде всего, нужно дать герцогине знать о себе. И тут, как всегда, на помощь должна будет прийти Бастианна. Виктор ведь говорил, что герцогиня не одна, а с гувернанткой. А гувернанткой этой, наверняка, является корсиканка Бастианна…

– А я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Парижанин, – незамеченным предстал перед ним все тот же Виктор. – Составляешь хитроумный план того, как проникнуть сначала на «Франциск», а затем уж и в каюту герцогини. Причем сделать все это незаметно.

– Можно подумать, что ты мечтаешь не о том же, – огрызнулся Рой.

– Ну, мне-то, положим, рассчитывать не на что. Не мой же отец служил у герцога мельником. И не я страдал по юной герцогине, когда она приходила с мешочком зерна, чтобы смолоть себе на лепешки, – уже откровенно издевался над ним Виктор.

– Скажи, я могу считать тебя своим другом?

– Можешь и не считать. Но тогда до самой Новой Франции дойдешь, не имея ни одного друга.

– Значит, могу.

– Кроме меня, разве что боцмана Кашалота. До тех пор, пока он не загоняет тебя до исступления.

– Тогда признаюсь тебе: я действительно был немного влюблен в Маргрет.

– Так ее зовут Маргрет?

– Только обещай, что все останется между нами.

– Значит, и на корабль ты поступил только потому, что знал: путешествовать придется вместе с герцогиней?

– В том-то и дело, что для меня это оказалось полнейшей неожиданностью.

Виктор недоверчиво помолчал… Он пытался понять, каким же образом судьба свела этих двух людей посреди океана, и не мог. Что-то во всей этой истории не увязывалось.

– То есть ты нанялся на корабль, не зная, что эскадрой будет командовать дядя герцогини.

– Нет, это я знал. Но мне и в голову не приходило, что он возьмет в океан свою племянницу. Я ведь нанялся только для того, чтобы немного подзаработать.

Виктор недоверчиво взглянул на Роя и покачал головой.

– Считай, что почти верю. А то я уж подумал было, что, узнав от меня о герцогине, ты просто взял и притворился, будто впервые слышишь о ней и ее путешествии.

– Но теперь-то ты убедился, что о путешествии действительно слышу впервые?

– Да как тебе сказать?.. Почему ты считаешь, что сумел убедить меня в этом?

5

Сколько погибло в этом бою, пока никто не знал, но раненых было четверо. Армейский врач, исполнявший теперь и роль судового врача, осматривал их прямо на палубе, где трое из них были уложены на подстилку из парусины. Четвертый сидел, прислонившись затылком к надстройке и резко покачивая головой, что-то мычал себе под нос: то ли напевал, то ли бормотал молитвы и проклятия.

Он был ранен в предплечье и еще мог подождать, поэтому доктор Ожерон пока что не обращал на него внимания.

Но и тому солдату, которого он решил осмотреть первым, помочь доктор тоже уже не мог. По крайней мере, здесь, на корабле. Удар мечом или абордажным тесаком пришелся на низ живота, как раз туда, где заканчивается панцирь. Несчастный еще проявлял признаки жизни, но пребывал без сознания и, судя по всему, потерял много крови. Неподалеку, опершись рукой о мачту, стоял его товарищ и земляк сержант Герне, который не оставил его не палубе гибнущего пиратского судна, а сумел перетащить на борт «Нормандца». На судне уже знали об этом и смотрели на него с уважением. Он принялся было умолять доктора, чтобы тот спас его друга, но Ожерон жестко потребовал, чтобы он умолк и удалился. Он вообще требовал, чтобы никто не смел стоять у него над душой, превращая палубный лазарет в «площадное зрелище». И, конечно же, был прав. Тем не менее Рой д’Альби не удержался, и присев рядом с доктором, когда тот раздвинул края раны, произнес:

– В госпитале доминиканцев доктор Аренс, возможно, и попытался бы спасти его. Но понадобилась бы операция и промывка брюшины. У него, очевидно, поврежден мочевой пузырь.

– Доктор Аренс… – хмыкнул Ожерон. – Доктор Аренс – конечно; тем более – в госпитале доминиканцев. Опыт лекарей рыцарского ордена госпитальеров в Палестине, их инструменты и методы операции… Но у нас с вами ничего этого нет. Зажимы, игла для швов и ложечки для прижиганий… Э, позвольте, – вдруг прервал ход своих размышлений, – а вы откуда знаете о докторе Аренсе, госпитале доминиканцев и ране в мочевом пузыре?!

– Жил там неподалеку, ну, возле госпиталя. Иногда, из любопытства и сострадания, помогал санитарам. Мечтал стать доктором.

– Лучше помечтай о чем-нибудь другом, парень, – проворчал Ожерон, переходя к следующему раненому. – И боже тебя упаси от судьбы лекаря.

Этот лежал на животе. Левое плечо его было рассечено, в спине все еще торчал короткий охотничий нож с рукояткой, в виде козьей ножки.

– Почему так: «Боже упаси от судьбы лекаря?»

– Лучше уж сразу в гробовщики. И греха меньше и душевных мучений.

– Прислушаюсь к совету лучшего лекаря Вермского полка.

– «Лучшего лекаря», – вновь проворчал Ожерон. Сегодня он явно был не в духе. – Лично я знал только одного истинного армейского лекаря Жоржа д’Альби.

– Да, вы знали его? – вырвалось у Роя. И ему еще очень повезло, что Ожерон не расслышал его.

– Этого мы тоже вряд ли спасем, – все так же мрачно изрек он.

– Почему же, нож в межреберье, но засел-то он чуть ниже легкого. Крови внутри вышло немало… и все же, давайте попытаемся. Приготовьте обеззараживающее и тампон, а я вытащу нож.

Не ожидая согласия доктора, Рой ножом вспорол рубаху, затем взял из чемоданчика Ожерона скальпель и в мгновенье ока сделал глубокий надрез рядом с лезвием. Разжав большим и средним пальцем края раны, он, не обращая внимания на стоны раненого, осторожно, но в тоже время решительно извлек оттуда нож пирата.

– Быстро, тампон! – прикрикнул он на зазевавшегося доктора, который, вместо того чтобы помогать ему, заколдованно наблюдал за его действиями. Когда рана была обработана и закрыта тампоном, Рой попросил чуть приподнять раненого и сам быстро перевязал его.

– Странно, странно… – глазам своим не верил доктор. – Кажется я чего-то не понимаю…

– Не теряйте времени, мсье Ожерон. За каждой минутой – чья-то жизнь.

Лишь мельком взглянув на третьего раненого, у которого пулей была раздроблена кость на ноге, Рой подозвал одного из матросов и приказал ему немедленно попросить плотника приготовить две небольшие дощечки, посетовав при этом, что у Ожерона таковых в запасе не имеется.

– Но, видите ли… – начал было оправдываться доктор.

– Вы постоянно должны быть готовы к тому, что на судне будут раненные, в том числе и с переломами.

Когда осмотр завершился и троих раненых занесли в корабельный лазарет, а четвертого, уже к тому времени умершего, одели в саван и предали океану, доктор Ожерон отыскал Роя в его любимом закутке на артиллерийской палубе и, усевшись напротив него, на бочонок, долго и неловко молчал.

– Вам что-то не дает покоя, доктор? – помог ему Рой.

– И все же вы – медик. Что бы вы по этому поводу ни говорили.

Д’Альби наигранно рассмеялся:

– Весьма польщен. Можете считать меня своим учеником. Буду помогать в роли санитара.

– Признаюсь, что у меня нет медицинского образования.

– Как?! – был поражен его признанием Рой. – Как же вы тогда?

– Ни один из медицинских факультетов Европы я не оканчивал.

– Теперь понятно. Единственное, чего я не могу понять – как вы оказались в роли лекаря.

– Долгое время я был санитаром в военном госпитале. Потом помощником врача.

– Д’Альби?

– Откуда вы знаете?

– Вы же сами назвали его имя.

– Ах, да… Все так и было. Я учился у капитана Жоржа д’Альби, прекраснейшего из хирургов. Жаль только, что длилось это недолго. Затем стал самостоятельно практиковать. По армейским понятиям, я в общем-то неплохой полевой доктор.

– По армейским… – согласился Рой, но, спохватившись, добавил. – Так оно, очевидно, и есть на самом деле.

– Но я привык правдиво оценивать свои возможности. А вот вы… на мой взгляд, вы не тот, за кого выдаете себя.

– Заявление столь же смелое, сколь и безответственное, – сурово заметил д’Альби. – Обычно подобные выпады завершаются дуэлью.

– Дуэлью? Из этого следует, что вы еще и дворянин? Нет-нет, мне не раз приходилось встречать дворян и в образе простых матросов, и в образе рядовых солдат.

– Мне не понятен смысл затеянного вами разговора.

– А вот из этого следует, что, очевидно, я неверно повел его, задал не тот тон. Не подумайте, что пытаюсь изобличить вас, а тем более – в чем-то обвинять. Всего лишь хочу понять, кто вы: талантливый врач-самоучка, имя которого еще никому не известно, или же, наоборот, известный молодой врач, который по каким-то соображениям не желает разглашать своего имени.

– Хорошо, я откроюсь вам, но под слово чести дворянина, что разговор этот останется между нами.

– Слово чести дворянина, мсье.

– Я был студентом, учился в университете. Готовился стать медиком. Но были причины, по которым мне пришлось оставить университет, оставить Париж и наняться на корабль, уходящий в Новый Свет. Нет, я не совершал ничего предосудительного, достойного внимания судьи, а тем более – палача. Не хватало денег на учебу. Несчастная любовь. Ссора с родителями. Стычка, чуть было не закончившаяся дуэлью с другом… Словом, как-то оно все собралось в один смертоносный пучок… И тогда я решил, что пора или уходить из этого мира, или же основательно что-то изменить в своей жизни. Пока что, как видите, остановился на втором.

Слушая его, Ожерон задумчиво кивал головой, и Рой чувствовал, что постепенно доктор проникается к нему уважением и доверием. В рассказе его не было ничего такого, что могло бы показаться эскулапу подозрительным.

– Почему же вы скрываете тот факт, что обучались медицине?

– Во-первых, практиковать в качестве медика я не имею права. Да и путаться у вас под ногами тоже не хочется. И потом, я ведь нанимался в качестве палубного матроса, а не в качестве лекаря, а значит, обязан придерживаться условий найма.

– Очень похожая история, – грустно улыбнулся Ожерон.

– Похожая на… чью? – насторожился Рой, опасаясь, как бы доктор не вздумал уличать его во лжи.

– На мою собственную. Но давнюю. Хотя… почему давнюю? Однако, с вашего позволения, не стану посвящать в нее. Скажу только, что, очевидно, здесь найдется немало людей, которые вошли в команду эскадры, надеясь как-то изменить свою жизнь: разбогатеть, убежать от жены, добиться чего-то такого, о чем там, во Франции, страшно даже мечтать…

Попутный ветер усиливался, и «Нормандец», шедший сейчас под всеми парусами, постепенно догонял эскадру, флагман которой явно сбавил скорость. Чтобы как-то укрепить дух Питера Галла и продемонстрировать ему поддержку, капитан «Ажена» подождал его корабль и теперь шел как бы в роли посредника между эскадрой и своевольным, но мужественным «Нормандцем».

Тем временем на корабле все с большой опаской поговаривали о том, что как только «Нормандец» окончательно присоединится к эскадре или эскадра пристанет к какому-то острову, де Роберваль, дабы показать свою власть и свой нрав, обязательно потребует капитана Галла к себе и за явное неподчинение может устранить его от командования. Боцман даже намекал на то, что надо будет собрать человек десять добровольцев, которые бы отправились вместе с капитаном. И что это должны быть отчаянные ребята, готовые, в случае необходимости, постоять за капитана.

Эта настороженность боцмана, шкипера и некоторых других офицеров команды откровенно удивляла шевалье. Он не понимал, почему к визиту на «Короля Франциска» они готовятся так, слово речь идет о рейде на корабль врага. Тем более, что капитан Галл уже был на флагманском корабле. Но адмирал не арестовал его, а всего лишь пригрозил отдельно поговорить с ним. Тем не менее твердо решил для себя, что обязательно попробует попасть в число этих отчаянных. Для него это была единственная возможность ступить на корабль де Роберваля и хотя бы мельком, издали увидеть Маргрет. В крайнем случае, как-то дать о себе знать, уведомить, что он на «Нормандце».

6

Опасения оказались ненапрасными. Как только «Нормандец» вновь присоединился к эскадре, адмирал потребовал, чтобы ее капитан Питер Галл прибыл на флагманский корабль. Однако от предложения боцмана – создать отряд личной охраны – Галл отказался. Все равно эти десять человек защитить его не смогли бы. Появление же на судне адмирала лишних людей, которых де Роберваль не приглашал, способно не просто вызвать у него раздражение, но и послужить основанием для обвинения в бунте. А на флоте это всегда каралось немедленно, волей капитана и самым жесточайшем образом.

– Когда Галл прибыл на флагман вместе с остальными капитанами, – объяснил Рою доктор Ожерон, – все поздравляли его как героя сражения, поэтому адмирал не решился изливать на него свое зло! К тому же хотел получше разобраться, как все происходило на самом деле. И вот, очевидно, разобрался.

Да, от «личной охраны» капитан отказался. Тем не менее Рою повезло. Уже хотя бы в том, что одним из гребцов капитанской шлюпки вновь был назначен Виктор. Узнав об этом, д’Альби успел перехватить его у трапа:

– Если ты еще помнишь о нашей дружбе, то выполнишь одну мою просьбу.

– Привезти тебе на «Нормандец» герцогиню?.. – осклабился «лучший гребец королевского флота».

– Если бы это было в твоих силах… – не стал возражать Рой. – А пока что… Пробейся к старшему штурману эскадры Дювалю. Штурман Дюваль – запомнил? Скажи: «От Жака Парижанина». И попроси, чтобы он передал герцогине или ее гувернантке всего два слова: «Шевалье – на «Нормандце». Не забудешь: «Шевалье – на «Нормандце». Она все поймет.

– «Шевалье – на Нормандце» – пожал плечами Виктор. – Шевалье, стало быть, ты?

– Естественно.

– Аристократ. Поди ж ты…

– Не болтай лишнего, а то забудешь, что надо передать.

– Так, может, просто сказать: «Жак – на Нормандце»

– «Шевалье», – горячечно прошептал Рой, ухватив его за рукав куртки. – Обязательно «шевалье». И еще напомни Дювалю, что он встречался со мной в таверне «Викинг».

Как Рой мог объяснить Виктору, что о существовании некоего Жака Парижанина Маргрет даже не догадывается? А назвать свое истинное имя опасался: вдруг о его послании станет известно адмиралу де Робервалю, который очень быстро догадается, кто такой этот Рой?

Гребцы спустились в шлюпку, подождали капитана и отчалили от борта. Д’Альби с волнением следил за каждым взмахом их весел. «Король Франциск» дрейфовал всего в четверти мили от «Нормандии», и паруса его обагрялись лучами предзакатного солнца. Пять кораблей, которые все же сформировали в ромб, с «Драконом» в авангарде, «Королем Франциском» в центре и «Нормандцем» в арьергарде, представляли собой великолепное зрелище. Было что-то величественное в этом созвездии мачт и парусов и что-то воинственное – в ромбовидном каре, которым суда, словно римский легион, уходили все дальше и дальше в Великий Океан.

Рой видел, как шлюпка капитана Галла пристала к борту «Короля Франциска». Канатами пристегнув свою посудину к кораблю, гребцы поначалу оставались на своих местах, но затем Виктор, очевидно, объявив, что ему надо срочно повидаться со старшим штурманом, вскарабкался по трапу на борт корабля.

Рой мысленно благословил его на удачу и, потеряв друга-гонца из вида, принялся нервно вышагивать по палубе.

Шлюпка вернулась через час. Капитан Галл был мрачен, но это уже никого не удручало: главное, что он все же вернулся, и вернулся капитаном.

Пройдя мимо штурмана, шкипера, боцмана и командира отряда солдат, которые с волнением ожидали, что он поделится с ними впечатлениями от встречи, капитан уединился в своей каюте и в тот день уже никого не принимал и на палубе не появлялся. По судну даже пополз слушок, что будто бы адмирал все же освободил его от должности капитана, но приказал оставаться в этой роли до прибытия в Канаду. Однако гребцы уверяли, что это не так. Капитаном Питер Галл, конечно, остался. А, чтобы прекратить разговоры, боцман пригрозил вздернуть не рее каждого, кто посмеет предполагать, будто капитан – уже не капитан. Вскоре выяснилось, что стычка с адмиралом состоялась еще на палубе, прежде чем капитан Галл зашел в адмиральскую каюту. Из рассказов боцмана, с которым Питер Галл был откровенен, стало известно, что адмирал даже пытался орать на Галла, однако тот резко парировал. И очевидно, только то, что присутствовавший при разговоре командор Брэд решительно поддержал его и даже поздравил с победой над пиратами, удержало де Роберваля от расправы, на которую он, несомненно, настроился.

– Меня не интересуют пираты, – побагровел адмирал, прервав доклад Галла. – Мне наплевать на то, дойдут оставившие нас корабли сопровождения до Африки или нет. Мои корабли, орудия и солдаты понадобятся мне там, в Канаде, в Новой Франции. Каждый парус, каждое орудие и каждый солдат… – там, по ту сторону Великого Океана!..

Конечно же, то, что произошло с капитаном Галлом, обсуждали все – и команда, и солдаты. Однако самого Роя д’Альби больше интересовало известие Виктора.

– Герцогиню видел, – поведал тот, едва только поднялся на борт «Нормандца». – Стояла вместе с гувернанткой в закутке между надстройками. Очевидно, возле своей каюты. Кстати, каюта эта – по правому борту. Чуть бы поближе подойти, и мог бы послать своей герцогине воздушный поцелуй.

– Так, может, захватим корабль и возьмем «Короля Франциска» на абордаж? – отшутился Рой.

– Очевидно, этим все и кончится. Но я к ним не подошел. Из осторожности, чтобы не привлекать внимания. Тем более, что рядом крутился какой-то матросик, наверняка, приставленный в виде телохранителя.

– Не подошел, понятно. Но передать-то, передать, что велено, сумел?

– Попросил какого-то матроса подвести меня к старшему штурману. И тот провел прямо в каюту.

– Ты напомнил Дювалю, что мы встречались в таверне «Викинг»?

– Он и без этого сразу же вспомнил тебя. Но «Викинг» я назвал, он спросил, как ты тут: еще держишься или готов сбежать на берег.

– Ну да, посреди океана!.. Он обещал передать мои слова?

– Даже не просил повторить. Сказал: «передам», и на этом встреча была окончена.

– Судя по всему, он не из разговорчивых, – согласился Рой. – Главное, чтобы передал. От этого многое зависит.

– Вот только не знаю, каким образом герцогиня сумеет сообщить, что послание твое передано. Слушай, почему бы мне не стать постоянным гонцом-перевозчиком? И вообще, давай ночью пристанем к «Королю Франциску»…

– Догнать его на шлюпке, чтобы мило побеседовать с адмиралом де Робервалем…

– Опять… с адмиралом! Почему не с герцогиней Маргрет де Роберваль? Странная вещь: адмирал еще ни одного матроса не повесил, а его все боятся так, словно он уже перевешал половину экипажа эскадры.

– Только потому и не перевешал, что все пока что боятся.

– Да? Но если сами капитаны объединятся и взбунтуются…

– В эскадре адмирала де Роберваля этого не произойдет. Он перевешает половину моряков или потопит всех нас вместе с кораблями.

Виктор ушел, а Рой еще долго стоял на баке, словно пытаясь разглядеть, угадать в вечерних сумерках силуэт любимой женщины. Это было ожидание морского странника, давно потерявшего всякую надежду отыскать во тьме заветный огонек маяка.

7

«Нормандец» оказалася значительно быстроходнее флагманского корабля, и время от времени они шли параллельно, почти борт к борту. При этом Питеру Галлу всячески приходилось сбавлять ход, дабы не оказаться впереди «Короля Франциска» и не нарушать утвержденного адмиралом построения эскадры, за чем де Роберваль следил теперь строжайшим образом.

Так случилось и на сей раз. Когда бак «Нормандца» уже достиг средины корпуса флагмана, Рой вцепился в фальшборт и попытался осмотреть палубу «Короля Франциска», как это делал всегда, когда позволяли обстоятельства. Однако на сей раз на флагмане происходило что-то необычное. Там разгоралась самая настоящая схватка. Крики, суета. Звенели клинки, шли в ход кулаки и весла, однажды даже прозвучал выстрел…

– Эй, что там у вас происходит?! – орал боцман Кашалот, разметав сгрудившихся у борта «Нормандца» матросов и солдат и пробившись к фальшборту. – Эй, тля трюмная, вы там что… бунт затеяли?!

– Это палубные матросы схватились с солдатами, – архиерейским басом возвестил кто-то из бомбардиров, отсиживавшихся на артиллерийской палубе, на которой пока что все было спокойно.

– А что адмирал? Почему он молчит?

– Адмирал, как всегда, пьян! – с самоубийственной храбростью оповестил бомбардир. И в ту же минуту на квартердеке, окруженный группой вооруженных солдат, появился командор. Умерить страсти оказалось непросто, но все же через четверть часа ему удалось разнять дерущихся и загнать их в матросские и солдатские кубрики. Вот только в последний момент двое дерущихся вдруг оказались за бортом. С «Нормандца» тотчас же сбросили спасательное бревно, однако доплыть до него удалось только матросу. Солдат, имевший, очевидно, весьма смутное представление о том, как следует держаться на воде, после нескольких беспомощных взмахов ушел на дно.

Как только спасенный – а звали его Кутьюром – немного пришел в себя и одежду его выкрутили, боцман приказал спустить шлюпку и доставить его назад на флагманское судно. Хмель у бедняги уже прошел, и он попытался упросить боцмана, чтобы тот оставил его на своем судне, то есть на «Нормандце», но Кашалот даже не захотел выслушивать его.

– Желаю видеть, какими храбрецами вы, драчуны, будете выглядеть, представ перед рассвирепевшим адмиралом, – сказал он, немедленно приказав ему садиться в шлюпку. И подозвал к себе Роя.

– Кажется, случай представился, – вполголоса проговорил он. – Позови Дюваля, пусть посадит в шлюпку того матроса, что согласился перейти на «Нормандец», к своему земляку – сержанту. Ты же останешься на «Короле Франциске» вместо него. Не беспокойся, командор о замене знает. Боцман – тоже.

– Адмирал?!

– Кто станет беспокоить по таким пустякам самого адмирала? Ты же старайся первое время не особенно мельтешить перед ним и, конечно же, в драки не встревай. С богом!

Не успел Рой сесть в шлюпку, как Кашалот крикнул кому-то на «Короле Франциске», чтобы тот позвал старшего штурмана Дюваля. А еще через пару минут шевалье расслышал, как Кашалот прокричал:

– Вы просили послать вам ученика штурмана, мсье! Он – в шлюпке. Оставьте его на борту. Он будет прилежным.
– Спасибо, боцман! – прокричал Дюваль уже буквально над головой Роя.

«А что, – подумалось шевалье, – перевести меня на флагманское судно в качестве ученика штурмана – это уже объяснение, к которому придраться трудно».

Как только спасенный матрос поднялся на борт «Короля Франциска», его тот час же взяли под стражу. Матрос возмутился, попытался призвать если не на помощь, то хотя бы в свидетели своих товарищей. Но ему коротко объяснили, что по приказу адмирала зачинщики драки уже пребывают под арестом и что его ждет та же участь.

Поскольку на флагмане все еще были под впечатлением схватки и арестов, на появление некоего Жака Парижанина никто особого внимания не обратил. Тем более, что Дюваль сразу же увел его в сою каюту, а затем определил в кубрик, в котором обитали кок, судовой плотник, парусных дел мастер, кузнец и еще несколько судовых мастеров, составляющих на таких больших галеонах особую касту избранных и неприкасаемых.

– Вы сообщите герцогине, что я…

– Она уже знает о вас, шевалье, как знает и о том, что я пытаюсь перевести вас на «Франциск», – поведал старший штурман эскадры. – Сама просила об этом. Вам повезло, шевалье: такая дама и так чертовски увлечена вами. С какой стати?

– Не знаю, – улыбнулся Рой.

– Так, может, расспросить об этом саму герцогиню? – плутовски ухмыльнулся Дюваль.

– Только не это. Не будите во мне ревнивца. – Рой был счастлив. Он и Маргрет – на одном корабле! Теперь главное, как можно скорее увидеть герцогиню!

– Представляю, как вы нервничали там, на своем «Нормандце», зная, что ваша возлюбленная пребывает в окружении стольких красавцев. Взять хотя бы, к примеру, меня.

– Честно говоря, меня это не тревожило.

– В таком случае вы не только меня – всю команду оскорбляете, шевалье.

– Зато угнетало, что Маргрет даже не догадывается, что я тоже на одном из кораблей и тоже плыву в Новую Францию.

– Как же вы уверены в ее преданности! Понимаю: полагаетесь, на зоркое око Бастианны, этой знойной, не поддающейся никакому тлену возраста корсиканки.

– Извините, мсье Дюваль, но… вы, очевидно, не знаете… Маргрет, наверное, не сказала вам, что мы… помолвлены.

– Даже так?! – воскликнул Дюваль. – Тогда почему? Какого дьявола?! Адмирал – ее дядя. Вы помолвлены. Вместо того, чтобы превратить это плаванье в романтическое свадебное путешествие, вы оказываетесь на разных кораблях, скрываете свою помолвку!..

– Тише, господин штурман. Ради бога, не так громко. Есть одно обстоятельство, которое заставляет скрывать от адмирала уже сам тот факт, что я – в составе команды его эскадры. Наша помолвка была тайной. Маргрет пошла против воли своих родителей. Отец – герцог, пэр Николя де Роберваль, буквально рассвирепел.

– Вот оно что! – сменил тон Дюваль. – Мне, собственно, намекали, что с герцогиней связана какая-то странная история. И что с дядей она в очень натянутых отношениях. Но не знал… не предполагал, что это связано с ее помолвкой.

– Вот почему адмирал ни в коем случае не должен знать, что я на борту «Короля Франциска» и что попал на него ради встречи с Маргрет. Я ведь нанялся под чужой фамилией. Настоящее мое имя Рой. Шевалье Рой д’Альби. Теперь вы, штурман, знаете все. И вы – единственный в эскадре, кому известна наша с Маргрет тайна. Моя судьба, а значит, и судьба герцогини – в ваших руках. Поэтому я полагаюсь на вашу честь, ваше слово.

– И вы действительно можете полагаться на мою честь и на мое слово.

Они отпили по несколько глотков рома, закусили соленой бараниной и вновь выпили. Хмельно взбодрившись, Рой впервые за многие дни, прошедшие после тайного обручения с Маргрет, по-настоящему поверил, что в конце концов у них с все наладится. А главное, что произойдет это довольно скоро.

– Сколько дней мы еще пробудем в пути, мсье Дюваль?

– Думаю, около трех недель. Если, конечно, адмирал решит идти до Новой Франции, не приставая ни к одному из островов. А пристать придется, чтобы пополнить запасы воды. В общем, рассчитывайте на то, что месяц вам все же придется провести в разных постелях, дорогой шевалье. Впрочем, по этому поводу надо поговорить с гувернанткой. Если она будет молчать, то… кто знает.

– А она, несомненно, будет молчать, как молчала до сих пор. Бастианна – человек надежный.

Дюваль задумчиво поскреб ногтями подбородок и тоскливо взглянул на завешенный небесно-морской синевой иллюминатор. Как же он завидовал сейчас этому парню!

– Но ты ведь не хочешь, чтобы я оказался среди твоих соперников?

– Не хочу, – мгновенно отреагировал Рой, даже не пытаясь выяснить что, собственно, он имеет в виду.

– Тогда вы с Маргрет должны быть заинтересованы в том, чтобы ваша жгучая корсиканка как можно чаще оказывалась в моей каюте.

– В вашей?.. – меланхолично переспросил Рой, не особенно задумываясь над смыслом этого условия.

– Не в твоей же.

– Ну, если она…

– Как можно чаще, – нахраписто повторил Дюваль.

– Она мне нравится. Особенно сейчас, когда на сотни миль вокруг никакой другой женщины мне не сыскать.

– Я так полагаю, вы уже встречались с ней.

– С корсиканкой?

– Не с герцогиней же, – не менее самоуверенно отомстил ему Рой, покровительственно рассмеявшись. И будь он в эту минуту повнимательнее, заметил бы, как озорно и азартно вспыхнули вдруг глаза старшего штурмана, а по лицу блудливо поползла хмельная ухмылка.

– Нет, с корсиканкой я еще не был, – ответил он, поднимаясь и подходя к четырехгранному иллюминатору. – С корсиканкой пока не довелось.

В предчувствии догадки в душе Роя д’Альби взбурлило нечто похожее на ревнивое подозрение, однако он тотчас же развеял его: ясно, что Дюваль всего лишь неточно высказался, имея в виду свои предыдущие похождения.

– Только предупреждаю: – как ни в чем не бывало, заговорил штурман, – днем видеться вам нельзя. На судне есть люди, которые доносят адмиралу обо всем, что происходит на его палубах и в каютах. Что же касается герцогини, то похоже, что за ней велено присматривать самому боцману Рошу – человеку коварному и на судне всевластному.

– Будем считать, что имя одного непримиримого врага мне уже известно.

– Двух, шевалье, двух. Не знаю, как там складывались отношения адмирала с племянницей на суше, но вчера он побывал у нее в каюте. Гувернантке, конечно же, пришлось оставить их вдвоем, но Маргрет призналась, что адмирал домогался ее.

– Она призналась в этом вам?

– Вас встревожило не то, что адмирал добивался вашей невесты, а то, что призналась в этом мне? Странная реакция.

– Да, честно говоря, я и не сомневался, что он будет преследовать ее.

– Тогда другое дело. Нет, признавалась она в этом, естественно, не мне, а Бастианне, а уж та поделилась их общими страхами со мной.

– Чем же это кончилось, приставание адмирала?..

– Пока ничем. Правда, к насилию адмирал не прибегал, но приставал в довольно хамской, – как это и свойственно нашему адмиралу, – форме. К чести герцогини, она вежливо, но решительно выставила его. Но вы же понимаете, что подобная решительность способна лишь яростнее обозлить де Роберваля. Который и до этого посещения вел себя так, словно судно, вообще эскадру, ведут не вольные матросы и офицеры, а его собственные рабы. Это он, с помощью боцмана и его подручных, устроил слежку за солдатами из отряда охраны, и по его требованию офицеры вынуждены теперь жестоко наказывать своих солдат за обычную мужскую потасовку. Причем адмирал требует не просто наказывать их внеочередными вахтами или арестом, а… вешать. И поскольку слежку устраивали матросы, то именно это и взбунтовало солдат, именно поэтому и завязалась драка. Нескольких солдат боцман Рош со своей «эшафотной командой», созданной по приказу адмирала, уже арестовал. Но только вряд ли адмирал станет разбираться, кто в действительности виновен в драке, и боюсь, что без казней дело не обойдется. Хотя ясно, что это был не бунт, а всего лишь обычная потасовка, в которой никто, если не считать того, упавшего за борт, – не погиб, и никто серьезно не пострадал.

– А вы не пытались поговорить с адмиралом де Робервалем? Вы, как старший штурман, шкипер, командор…

Несколько мгновений Дюваль взвешивал Роя ироничным взглядом человека, который терпеть не может чьей бы то ни было наивности.

– Мы предоставим такую возможность вам, господин шевалье. Думаю, что последствия этого разговора на всю жизнь станут уроком не только для вас, но и для всего экипажа эскадры. Так что, может быть, ты, приятель, – перешел он на «ты» – еще пожалеешь, что напросился на борт этого корабля.

– Нет, – покачал головой д’Альби. – Допускаю, что произойти может все, что угодно. Но все же я смогу видеться с Маргрет, а потому жалеть… Никогда.

Дюваль вновь иронично хмыкнул и красноречиво развел руками, давая понять, что он, Рой д’Альби, сам избрал свою судьбу и пенять ему будет не на кого.

– Ладно, парень, отправляйся к себе в кубрик и старайся как можно реже попадаться на глаза боцману Рошу. А еще советую хорошенько выспаться. В последующие ночи такой возможности тебе может и не представиться, – рассмеялся Дюваль, забыв наконец о корабельном пугале в образе адмирала Жака-Франка де ла Рока де Роберваля.

Рой уже взялся за ручку двери, чтобы оставить его каюту, но Дюваль вдруг остановил его.

– Чем ты будешь занят ночью, шевалье, это меня не интересует. Но днем мы обязательно займемся штурманским делом. После этого плаванья ты уже вряд ли сможешь отречься от океана. А уметь читать карты, определять курс и ориентироваться по светилам – святое дело для всякого морского офицера. И научить вас всем этим премудростям здесь, в чреве Великого Океана, может только штурман Дюваль.

8

На рассвете Рой проснулся от барабанной дроби.

На море царил штиль: ни шума волн, ни порывов ветра; легкая бортовая качка убаюкивающе успокаивала, не вызывая ни усталости, ни раздражения. И вдруг над всей этой океанской благодатью – ритмичная дробь, беготня, крики…

– Там что-то происходит, – молвил Рой, подхватываясь и быстро одеваясь.

– На этом судне вечно что-то происходит, – проворчал старший штурман, когда Рой вошел к нему в незапертую каюту. – Но только я в этом участвовать не желаю. Не корабль, а иезуитская келья пыток.

Но, уже сказав это, Дюваль все же приподнялся на локте и настороженно прислушался: крики отчаяния и мольба, угрозы и проклятия – все слилось там в единый поток судьбы: отдельных людей, команды, корабля…

– Может, на нас напали?! – наивно предположил Рой.

– Для многих на «Короле Франциске» это стало бы избавлением.

Оставив старшего штурмана со своими размышлениями, Рой вышел на палубу. То, что он увидел, поразило: там казнили моряков и солдат, провинившихся вчера, во время стычки с матросами. Первым потащили к петле того матроса, которого он, д’Альби, вчера спас. Несчастный обращался к товарищам по полку и команде, умолял не убивать его; кричал, что он невиновен: на него напали, и он всего лишь защищался. Но приговор был коротким.

Прозвучав из уст самого адмирала, он уже не подлежал ни обжалованию, ни смягчению. «Вздерните этого христопродавца эшафотного!» – прорычал де Роберваль. И приговоренного вздернули.

Роя поразило, с каким безразличием и даже азартом, словно это была не казнь, а игра, кучка матросов под командованием боцмана Роша занималась этим страшным развлечением. Двое матросов – весьма нетрезвых, следует полагать, – спускали с реи петли, двое других заталкивали в них несчастных, еще двое, упираясь в палубу, подтягивали канаты, отрывая тела обреченных от настила.

– Остановитесь же, адмирал! – не выдержал командор Брэд. – Не станете же вы из-за какой-то пустяковой драки, без которой не обходится ни одно плавание ни на одном из кораблей казнить сразу шестерых солдат и матросов!

– Что вы хотите этим сказать, командор?

– Я требую, чтобы вы помиловали тех троих, коих еще не казнили.

– Вы… требуете?! – взъярился адмирал. – А кто вам дал право?! Требовать здесь могу только я.

– Но капитан этого корабля не вы, а я.

– И мы – я и остальные офицеры корабля – готовы подтвердить это! – неожиданно поддержал командора шкипер. И только эта поддрежка несколько охладила пыл де Роберваля.

– Если они виновны, – продолжал тем временем Брэд, – там, в Канаде, их будет судить специальный, нами назначенный суд. Который прежде обязан будет допросить обвиняемых и свидетелей…

– Мне плевать на ваш суд и на ваших свидетелей, – упрямо отрубил де Роберваль, и десяток людей во главе с Рошем схватились за оружие. – Если понадобится, я повешу шестьдесят негодяев, но добьюсь, чтобы на этом корабле и в этой эскадре царил настоящий морской порядок, достойный флота Его королевского Величества. И пусть только кто-нибудь попробует встать на моем пути! Что вы оцепенели?! – рявкнул он на матросов из команды боцмана. – Сами на рею захотели?! Следующего – в петлю!

Рука Роя д’Альби инстинктивно потянулась к мечу. Он понимал, что здесь творится несправедливость и что своей жестокостью адмирал бросает вызов и всей команде, и солдатам охраны, явно провоцируя их на бунт. Но вот зачем он прибегает к этому – оставалось загадкой. Рой уже уяснил для себя, что этот свирепый человек не имеет права командовать экспедицией, что кто-то из аристократов должен вызвать его на дуэль… И больше всего оснований для этого шага есть у него, шевалье д’Альби.

– Даже не пытайтесь, Рой, – перехватил его руку на рукоятке меча Дюваль. Адмирал – не тот человек, который согласится на дуэль. Тотчас же прикажет вздернуть вас, как бунтовщика. При этом вы погубите и себя, и Маргрет.

– Да это же не человек, это зверь.

– Вполне допускаю. Однако выяснить сие следует не сейчас и не на корабле.

Лишь когда все шестеро были казнены и тела их преданы океану, адмирал удосужился зачитать некое подобие приговора, в котором были названы имена повешенных и объявлено, что все они были зачинщиками бунта на флоте Его Величества короля и пытались превратить корабль «Король Франциск» в пиратский.

Как потом выяснилось, даже моряки из эшафотной команды боцмана Роша восприняли этот вердикт как чудовищную ложь. Но никто не решился открыто выступить против адмирала. Де Робервалю и впрямь доставляло наслаждение держать свою эскадру в покорности и рабском страхе.

«Кто-то должен остановить его, – все еще не мог успокоить свой гнев д’Альби. – Кто-то же в конце концов должен пойти на этот шаг!»

Но в ту минуту, когда Рой вновь вернулся к мысли о дуэли, на палубе появилась Маргрет! На ней был дорожный плащ с капюшоном и плотно облегающие тело брюки, заправленные в высокие кавалерийские ботфорты. Рослая, плечистая, она могла сойти за морского офицера или лейтенанта бомбардиров.

Забыв об адмирале и его звериной ненависти, Рой намерился было подойти к ней, туда, в ее закуток между пристройками, однако герцогиня на какое-то мгновение позволила ему встретиться с ее взглядом, едва заметно улыбнулась (казни, только что вершившиеся на палубе, казалось, совершенно не взволновали ее, или же она попросту не подала виду) и поспешно скрылась в своей каюте.

Рой все же не удержался и, осмотревшись, не следит ли кто-либо за ним, подошел к той части надстройки, в которой была каюта девушки. Но как только он попытался задержаться здесь, дверь отворилась и в проеме показалась Бастианна.

– Наконец-то вы объявились! – осуждающе, хотя и вполголоса, молвила она. – Вы что, ждали, пока герцогиня сама разыщет вас и проберется на «Нормандец»?

– Но я же не знал, что она здесь!

– А кто должен был знать? – ехидно поинтересовалась гувернантка, высыпая за борт мусор и какие-то объедки.

– Я ведь только недавно…

– И не подходите сюда больше, – прервала его объяснения корсиканка.

– Совсем? – ужаснулся Рой.

– Совсем. Днем – совсем. Если, конечно, не хотите оказаться седьмым в эшафотной коллекции адмирала.

– А ночью?

– Ночью! Ночью вы просто обязаны прийти. Даже если после этого уж точно окажетесь… седьмым. Все в той же эшафотной коллекции.

В переходе появился кто-то из матросов, и Бастианна благоразумно умолкла. Матрос потянулся к ее талии и, получив оплеуху, счастливо улыбнулся Рою.

– Как только стемнеет… – молвила она, когда шаги «счастливчика» затихли. – Это там, на палубе, каждый на виду. А здесь, в ярусах носовой надстройки – как в лабиринтах подземелья. Так что, авось Бог убережет.

– Извините, если мой визит причинит вам неудобства, стеснит вас.

– Это мой визит в тот же вечер стеснит штурмана Дюваля – ничуть не смутилась корсиканка. – Так и передайте ему.

– Правда?!

– Что «правда»?

– То, что касается старшего штурмана.

– Вам-то какое дело?

– Вы меня спасли, Бастианна.

– Я спасла, я же и погублю, – пророчески наворковала корсиканка.

– Дюваль будет очень рад…

– Ах, вот вы о чем, шевалье!

– Он как раз просил меня поговорить с вами.

– Это о чем же? Должны были уговорить меня пойти в его каюту? Сам он уговорить уже не способен? Даже старую корсиканку? И не пытайтесь оправдывать его.

– Да я…

– И себя – тоже. С герцогиней он, бездельник, храбрее. С чего бы это, как считаете, шевалье? – озорно взглянула на Роя корсиканка.

– Вы на что-то намекаете?

– На что такое я могу намекать? – Корсиканка вдруг повернулась к парню спиной и, запрокинув голову на плечо, чтобы Рой мог видеть часть ее профиля, возбуждающе потерлась о него ягодицами. – Только на то, что герцогиня моложе меня, – вполголоса проговорила она, прекрасно понимая, сколь обжигающе подействовала на парня, столько времени не видевшего женщин, эта ее минутная близость. – Но, увы, не опытнее. В чем господин Дюваль убедится так же, как, может быть, со временем и вы, – с девичьим проворством упорхнула она в сторону каюты герцогини.

Глядя ей вслед, Рой похмельно покачал головой, словно пытался развеять какое-то жуткое видение.

9

Это была одна из самых чудных тропических ночей, какую только Маргрет могла себе вообразить. Жара уже спала, и вечерние сумерки дарили успокоительную прохладу, напоенную планктонными пряностями океана, таинственной музыкой соборно высоких и торжественных небес, под которыми между конусоподобными вершинами двух островов, вырисовывающихся прямо по курсу эскадры, разгоралось мистическое зарево.

Отгремели крики: «Земля!»; величественно отзвучали хоралы здравиц в честь Франции, короля и… адмирала де Роберваля; башмачно отгрохотали по настилу палуб ритуальные языческие танцы матросов, опьяненных зрелищем отчетливо осязаемой земли и еще более пьянящей свободы.

Выйдя на палубу, герцогиня видела, как суровые, закаленные штормами и баталиями морские волки, взявшись за руки, приплясывали, радовались, ликовали и бесились, как дети. Все, что им пришлось познать в этой странной и страшной одиссее, было на какое-то время забыто; все обиды и нарекания – развеяны явлением затерянной посреди величавого океана земли обетованной; все злодеи прощены, а грешники возведены в святые.

При свете луны Маргрет всматривалась в надвигающийся на судно берег, окаймленный ожерельем костров, высокое пламя которых устремлялось к небесной плащанице под ритмичную многоголосицу барабанов.

Кораблей на этом берегу или еще не заметили, или уже не обращали на них внимания. Эскадра выстраивалась на рейде залива, охватывая его четками корабельных корпусов, однако никого из тех, кто веселился сейчас на пологом прибрежье лагуны, это не волновало.

– А ведь в былые времена появление наших кораблей вызывало у этих аборигенов вселенский переполох, – с легкой грустинкой проговорил Дюваль, останавливаясь в двух шагах от Маргрет. – Они воспринимали нас как язычники – апостолов. А теперь, вон, даже не обращают внимания. Совсем страх потеряли. Утром они, конечно, усядутся на свои пироги и возьмут нас в осаду, требуя подарков и превращая наши корабли в лавки менял. Но это будет завтра. А пока что они до полуночи будут жечь костры и плясать, предаваясь любви и прочим своим дикарским страстям.

– Любовь вы тоже относите к страстям дикарским?

– Очевидно, сделал это опрометчиво, – улыбнулся Дюваль. – И потом, все зависит от того, какую именно любовь мы имеем в виду.

И Маргрет вновь почувствовала, как ее влечет к этому мужчине. В который уже раз она вынуждена была признаться себе, что, не окажись на судне Роя д’Альби… Однако, осенив себя этим признанием, герцогиня тотчас же устыдилась его. «Да ты и мыслей подобных допускать не должна! Дюваль – всего лишь увлечение, а Рой – судьба».

– Впрочем, вы правы: на дикарском острове и любовь, очевидно, должна быть дикарской, – предположила герцогиня. – Далекой от той, каковой воспринимают ее и каковую творят в рыцарской Франции.

– Там, на острове, она естественна, – неожиданно вмешалась Бастианна, появившаяся в двери каюты. – «Дикарской» она способна становиться здесь, на корабле, где все очумели от тоски, одиночества и матросского пота. И таковой приносят ее наши моряки на берега лагун.

– Так и случилось бы: мы бы все одичали здесь без любви, не будь на этом корабле вас, сеньора, – отшутился старший штурман.

Неслышимой тенью рядом с ним появился Рой. Обычно он старался как можно реже приближаться не только к герцогине, но и к ее каюте, к тому закутку, в котором коротали время да «дышали океаном» Маргрет и ее гувернантка. Однако сегодня вечер особенный. И рядом – долгожданная земля. Рой решил, что на корабле никому не будет дела до того, что он открыто постоит рядом с Маргрет. Тем более – в присутствии старшего штурмана и гувернантки.

– Постарайтесь сделать все возможное, чтобы оказаться на острове, – проговорил он.

– Прямо сейчас? – с великосветской невозмутимостью уточнила Маргрет.

– А что, было бы неплохо. Но опасно.

– Штурман утверждает, что на островах всякая любовь кого бы то ни было превращается в дикарскую.

– Ну, если на ложе окажется одна из местных туземок… И вообще, господину Дювалю судить об этом легче. Он ведь выходит в море не впервые. Кстати, господин старший штурман, вам приходилось бывать на этом острове?

– На этом – нет, шевалье. Чуть южнее, милях в пятидесяти отсюда.

Маргрет ощутила, как, слушая Дюваля, Рой едва ощутимо провел рукой по ее волосам. И ей почудилось, что океан, с его штормами и погибельной тоской, уже позади, а там, на берегу, ей откроется то романтически неведомое, ради чего действительно стоило идти на такие лишения, на разлуку с Парижем, родным домом, с Францией.

– И вам нравятся эти острова, эта земля?

– После месячного бродяжничества по океану всякая земля кажется благословенной. Но эта и в самом деле напоминает рай. Вечное лето, теплое море. Плоды, которыми можно насыщаться, не выращивая, и которых вполне хватает, чтобы туземцы могли обеспечить себе пропитание, время от времени дополняя их дичью, которой здесь тоже вполне хватает. А еще – набедренная повязка, вместо одежды, на которую не нужно тратиться; да хижины из стволов, веток и листьев, которую любая влюбленная пара способна соорудить себе в течение недели. Ну и, конечно же, любвеобильные, ласковые женщины, которые не пытаются прикрывать свое тело и не пытаются скрывать что-либо из своих прелестей от глаз мужчин.

– Неужели такое возможно? – поневоле вырвалось из уст Маргрет.

– Завтра же вы в этом убедитесь.

– В таком случае вынуждена буду признать, что существуют два совершенно разных, непостижимых друг для друга мира. Которым никогда не понять друг друга и, конечно же, никогда не соединиться.

– А может, их и не следует соединять? – усомнился Дюваль. – Ведь когда попадаешь сюда, появляется ощущение рая. Чего о нашей старой доброй Франции не скажешь.

– Вижу, вы очарованы этой страной.

– Этой – да. Канада, к которой мы, даст Бог, когда-нибудь все же причалим, наверняка, выглядит значительно суровее. Возможно, как Шотландия или Швеция.

– И у вас никогда не возникало желания остаться на одном из этих островов, в кругу жгучих, ласковых и ничего не скрывающих от вашего взора женщин? – коварно поинтересовалась Маргрет.

– Наверно, это было бы мудрым решением. Понятия не имею, почему до сих пор не принял его.

– Вот оно в чем дело: вам не хватает мудрости!

– Храбрости – так будет точнее.

– Когда не хватает мудрости, ее порой безуспешно пытаются заменить храбростью. И потом, надо же помнить, что эти женщины – еще не француженки.

– Как и то, что француженки – еще не корсиканки, – как бы вполголоса, оскорблено напомнила Бастианна и, гордо вскинув голову, перешла к другому закутку, по ту сторону каюты.

Дюваль вежливо извинился и, оставив Роя и Маргрет вдвоем, последовал за ней.

Тем временем матросы убрали паруса и прозвучала громогласная команда боцмана отдать якоря. Продрейфовав еще какое-то время, «Король Франциск» остановился почти посредине лагуны, в каких-нибудь двух кабельтовых от берега. Дыхание моря здесь уже почти не ощущалось. На смену ему пришло влажновато-душное, пьянящее дыхание тропического леса. Воздух залива овеивался жасминным ароматом лесных цветов, а с ближайшей косы, уходившей от берега совсем рядом, справа от судна, доносились пение птиц и какие-то таинственные крики, то ли туземцев, то ли зверей.

Аборигены не стали ждать рассвета и решили уже сейчас разведать, кто к ним прибыл и чем у этих пришельцев можно разжиться. Две их лодки отчалили от освещенного месяцем берега и направились к «Королю Франциску».

– Всем отойти от борта и спрятаться за пристройками, – послышался голос командора Брэда. – У них луки, и кто знает, что этим туземцам придет в голову.

Однако Маргрет и Рой к совету его не прислушались. Впервые решившись постоять на палубе вот так, близко друг к другу, почти в обнимку, они ждали, когда лодки пристанут к бортам судна.

Судя по всему, аборигены были настроены миролюбиво. Один из тех, что находились в лодке, приставшей к правому борту, – рослый, статный парень – спросил на ломанном французском, кто они такие, откуда прибыли и что им нужно на острове. Дюваль ответил, что прибыла эскадра Его Величества короля Франции, и поинтересовался, есть ли на острове англичане.

Индеец, представившийся как сын вождя племени, ответил, что сейчас англичан нет, но несколько дней назад они наведывались сюда. Он утверждал, что это были пираты, и воинам племени пришлось сражаться с ними. Двух пиратов они убили. Костры и барабаны – праздник в честь победы над пиратами.

Индеец поднялся на борт, и переговоры их продолжились. Однако Маргрет они уже не интересовали.

– Постараемся попасть на берег с первой же шлюпкой, – сказал Рой. – Тогда у нас будет больше времени побродить по острову, насладиться родниковой водой и… осмотреться.

Маргрет поняла, что он имеет в виду, но энтузиазма не высказала:

– Боюсь, что мне вообще не позволено будет сойти на берег, – с грустью молвила она.

– Такого не может быть!

– Вдруг адмирал решит, что я сбегу, чтобы дождаться судна, направляющегося в Европу? Или же останусь здесь навсегда.

– Он может решать, как ему угодно. Но я поговорю с Дювалем. А он – с командором… Уговорим переправить нас на остров еще на рассвете, пока адмирал с похмелья не пришел в себя.

– Ладно, попытайся, – потерлась норд-герцогиня щекой о плечо Роя. – И если остров нам понравится…

– Ты действительно решилась бы провести на этом острове хотя бы несколько месяцев?

– Дюваль сказал, что в Канаде климат такой же, как в Шотландии. А в Шотландии, насколько мне известно, дожди и очень суровые зимы.

Она хотела еще что-то добавить, но в это время за спиной, в переходе, послышались скрип настила и чьи-то шаги. Рой и Маргрет сразу же отстранились друг от друга, а герцогиня еще и отступила на шаг, в сторону своей каюты.

– Уж не собираетесь ли вы бежать, ангелочки мои? – узнала она по сипловатому, захлебывающемуся голосу боцмана Роша.

– Когда решусь на это, приглашу вас в сообщники, боцман, – ответила Маргрет. – Но прежде донесу на вас адмиралу.

То ли не поняв подтекста сказанного, то ли не желая оказаться в неудобном положении, боцман подобострастно хихикнул и, подавшись к борту, не стесняясь, присмотрелся к Рою, пытаясь узнать его.

– Прекрасная ночь, а, Парижанин?

– Чувствую себя, как на берегах Сены.

– «Как на берегах Сены» ты почувствуешь себя, оказавшись на вертеле, над одним из костров местных людоедов.

– Так они – людоеды?!

– Одно из блюд у них так и называется: «Парочка влюбленных французиков».

Когда он ушел, Маргрет приоткрыла дверь каюты и рассмеялась:

– Наконец-то адмирал узнает имя того, кто тайно посещал меня много ночей подряд.

– А он уже знает… что кто-то посещал?! – испуганно напрягся Рой.

– Конечно.

– И у кого-то расспрашивал обо мне?

– Еще бы.

– У старшего штурмана?

– У штурмана, возможно, тоже. А вот у меня – точно. Не далее, как вчера.

Рой опешил. Ему-то казалось, что для адмирала и прочих офицеров корабля его визиты все еще остаются величайшей из тайн Великой эскадры.

– И что… адмирал?..

– Что вы хотите услышать от меня, шевалье?

– Злился, требовал назвать мое имя?

– Зачем ему ваше имя, шевалье. Ему нужна была я, а не вы, – почему-то вдруг решила до конца быть откровенной герцогиня. – Пытался шантажировать…

– Чтобы заставить назвать мое имя? – вновь не понял Рой.

– Чтобы заставить забыть… ваше имя, шевалье. Но всегда помнить его, Жака-Франка де Роберваля.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Рой, чувствуя, что петли вешателей боцмана Роша ему не миновать.

Маргрет вновь рассмеялась. И д’Альби заметил, как раскрепощенно чувствует она себя, и как мало осталось в ней от той кроткой девушки, которую он знал там, в Париже, когда украдкой встречался с ней у швеи герцогини Алессандры. За недели морского путешествия она явно повзрослела, почувствовала себя независимой, приучилась подавлять в себе страх и поддерживать самоуверенность.

– Это так мило… что вы ничего не понимаете, мой шевалье. Очевидно, в этом и есть ваше спасение.

Тем временем переговоры командора и старшего штурмана с сыном вождя островного племени были завершены и, получив кое-какие подарки, индейцы отправились назад, к кострам своих соплеменников.

– То, что адмирал будет знать, что я… Ну, что мы с тобой… Тебя это не пугает?

– Наоборот. Я должна была поведать ему об этом с самого начала, со дня твоего появления на «Короле Франциске».

Сказав это, норд-герцогиня вошла в каюту, оставив при этом дверь открытой.

«Господи, какая удивительная ночь! – пронеслось в сознании Роя д’Альби, когда он вступал во мрак корабельной кельи, пропахшей женскими пряностями. – И какое же блаженство божье заключено в том, что ночь эта принадлежит мне, что она принадлежит нам».

– Я хочу, – словно бы продолжила его мысль Маргрет, – чтобы эта ночь была самой страстной и самой нежной из всех, нами прожитых. – Это наша… ночь, – пылко прошептала Маргрет, ощущая на своей талии сильные руки парня. – Ночь любви – это ночь, после которой не страшно ни быть побитой камнями на городской площади, ни взойти на эшафот молвы, ни быть преданной огню инквизиции. Ночь любви – это когда греховное единение тел освящается святостью единения душ, а экзальтация взбунтовавшейся плоти озаряется бунтом стреноженного условностями духа. Это наша ночь, ночь, в которую мы – еще не муж и жена, поскольку для этого мы слишком страстны и бесстыдны; но и ночь, когда мы уже не любовники, поскольку для этого мы слишком сроднены и целомудренны. Это наша ночь, – она помогала Рою срывать с себя остатки одежд, – ночь плотской вседозволенности, при которой ты можешь меня брать, как захочешь; шептать мне все что тебе вздумается, и делать со мной все что тебе взбредится, но с одним-единственным условием: судить ты меня при этом будешь только так, как судишь самого себя, и только по понятиям и представлениям высшей судьи нашей – Любви!

Высаживаться на берегу залива, вблизи которого находились два поселка индейцев, вождь племени «не советовал», опасался, как бы и эта высадка не завершилась сражением, тем более, что воины еще не остыли от предыдущего.

Сын вождя, выступающий в роли проводника, отвел эскадру к небольшому заливу, в который сбегала горная речушка и где, моряки могли поохотиться. Впрочем, множество дичи и плодов было доставлено к заливу самими индейцами. Однако, подчиняясь приказу вождя, они появлялись здесь на своих лодках без оружия. И были это уже не воины, а торговцы. Здесь же, у залива, вскоре появился целый лагерь индианок, торговавших не столько плодами, сколько бренными телесами.

10

…И знал бы кто-нибудь, с каким благоговением ступала она на эту землю. И сколько мужества стоило ей, чтобы не опуститься на колени и не поцеловать представший перед ней в венке из буйных трав обычный серый валун, и эту наклоняющуюся над ней пальмовую ветвь; неведомый ей и никогда ранее не виданный цветок или эту горсть рыжеватой земли с открывавшегося ей склона небольшого оврага, в сезон дождей, очевидно, превращающегося в приток островной реки.

Понадобилось полтора месяца провести в опостылой каюте корабля посреди океана и пережить несколько душеубиенных штормов, чтобы теперь ступив на этот далекий и чужой осколок тверди земной, взмолиться ему, как Земле Обетованной, а всему, что на нем произрастает и предается плену жизни, возрадоваться, как величайшей из тайн Господних.

– А ведь вам уже наверняка не верилось, что еще когда-нибудь придется ступить на землю? – весело приветствовала ее на острове Бастианна, успевшая переправиться одной из первых шлюпок, чтобы осмотреться и выбрать наиболее приемлемое место для отдыха своей воспитанницы – герцогини. – Небось, теперь она кажется роднее, чем материнская колыбель.

– Просто раньше я не догадывалась, что для того, чтобы познать святость земли, нужно хотя бы на месяц оказаться на острове, заброшенном посреди океана.

– Одевшись в брючный костюм наездницы и прикрыв лицо и волосы широкополой шляпой, очень напоминающей шляпу королевских гвардейцев, Маргрет теперь мало отличалась от сошедших на берег офицеров Вермского полка. Да похоже, что она и сама чувствовала себя одним из них.

Адмирал де Роберваль разрешил герцогине пробыть на острове всего несколько часов. При этом приставил к ней двух матросов из эшафотной команды боцмана Роша, которых считал самыми надежными. Формально они придавались герцогине для ее же охраны. Но они же были и ее конвоирами. Бастианна, которая держалась рядом с герцогиней, но которой конвой-охрана не полагались, издевалась над этими «эшафотниками», как могла, однако они лишь мрачно огрызались и оставить их наедине, в покое, не решались. Впрочем, все сошедшие на берег старались не заходить дальше долины, которую рассекала теплая, кишащая рыбой речка. И единственное, чем Маргрет и Бастианна могли побаловать себя, так это купанием в небольшом теплом озерце, покоящемся между скалами и соединенным с речкой узким проливом.

«Эшафотники» и пришедший им на помощь Дюваль, сделали доброе дело, преградив на какой-нибудь час путь к озерцу всем остальным морякам и тем самым дав возможность женщинам помыться и вдоволь поплескаться в неглубоком и очень теплом пресном озерце. Облегчало их положение и то, что многим матросам было не до прогулок, поскольку почти все они были заняты тем, что наполняли сотни опустевших бочек пресной речной водой, погружали их на плоты и баркасы и перевозили на максимально приближенные к берегу суда. И лишь десятка два солдат и матросов изнывали от жары, расположившись по гребню небольшой подковообразной возвышенности, чтобы пресечь всякую попытку туземцев напасть на внезапно прибывших к ним бледнолицых. Остальные солдаты, во главе со шкиперами и коками судов, были заняты тем, что скупали у местного населения всевозможные продукты, дабы пополнить ими предельно оскудевшие корабельные запасы.

Благодаря Дювалю, Бастианна очень быстро выяснила, что шевалье Рой оказался в числе моряков, охраняющих окупированную французским флотом островную долину, и попыталась уговорить одного из «эшафотников», Ларкеса, разыскать ее знакомого, не торопясь называть его имя. А когда тот отказался, сославшись на жесткий приказ адмирала глаз не спускать с герцогини, пошла на хитрость: убедила, что они могут пойти вдвоем, прозрачно намекнув при этом, что путешествие может выдаться романтичным, а его дружок «эшафотник» не проболтается и с охраной герцогини справится сам.

Хотя, как оказалось, пост Роя был совсем рядом, поход Бастианны явно затянулся. Зато возвращались они с Ларкесом чуть ли не в обнимку, оба довольные и умиротворенные.

– Там, на склоне, – торжествующе указала корсиканка на небольшой выступ неподалеку от пологой седловины, – мы обнаружили небольшую хижину. Лежанку, правда пришлось подправить, поскольку пальмовые ветви и листья пожелтели, но место, скажу тебе… К тому же рядом с родничком.

– Постой, постой, лежанку ты подправляла, надеюсь, не вдвоем с шевалье?

– Честно говоря, хотелось бы с шевалье, – блудливо ухмыльнулась Неистовая Корсиканка. – Но не получилось. Пришлось довольствоваться этим оболтусом, – кивнула в сторону «эшафотника» Ларкеса. – В обмен на его молчание и всяческое благоприяствие.

– Я так понимаю, что он обещал более старательно намыливать веревку, на которой адмирал прикажет нас с тобой вздернуть.

– Что тоже благородная услуга, – серьезно заметила наследница корсиканского пирата. – Уж поверь мне, дочери пиратской Корсики.

– Так что теперь ты пойдешь вместе с ним.

– Подправлять ложе в хижине?

– Если, конечно, тебе не повезет сделать это вместе с твоим шевалье. Но при более благоприятном исходе событий его пост на полчасика займет этот висельник, а ты сможешь насладиться прохладой в хижине. – Бастианна выдержала паузу и внимательно присмотрелась к выражению лица герцогини. Однако Маргрет смотрела куда-то вдаль, и совсем не туда, куда пролегала тропа, ведущая к хижине аборигенов. Она думала о чем-то своем, и, что самое поразительное – прогулка к хижине совершенно не привлекала ее.

«Уж не влюбилась ли она в Дюваля? – с тревогой спросила себя корсиканка. – Переспать с ним – да. Крепкий. Неистовый в любви. Уверенный в себе мужчина…

Но ведь она уже не раз объясняла своей воспитаннице, узнице замка герцогов де Робервалей, что отдаться мужчине телом – еще не значит отдать ему душу. И что зрелая женщина вынуждена время от времени отдаваться кому-либо из мужчин, к этому ее принуждает сама природа. Но никто – ни люди, ни природа не принуждают столь же часто и безоглядно влюбляться во всякого переспавшего с ней мужчину. Ох уж эти созревающие в каменных дворцах-темницах аристократки! У них на Корсике все более проще. Любовь мужчин там познавали в четырнадцать, а некоторые, – вздохнула Бастианна, греховно подняв глаза к небу, – и раньше, прости меня, Господи. А к пятнадцати уже владели всеми премудростями женских ласк и соблазнов, равно как и премудростями отдаваться не беременея. Чем они прекрасно были известны и на соседней Сардинии, и на большей части Италии. О, это было особое, веками отработанное искусство корсиканских «жриц постельных ритуалов». Впрочем, она отвлеклась…»

– Не чувствую энтузиазма, Маргрет. Никакого блеска в глазах. Но тогда не понятно, ради чего я старалась в объятиях этого висельника Ларкеса. Причем старалась так, словно трепетала в объятиях осатаневшего от любви папы римского, о котором от одной монахини я наслышалась такого… Извини, – осеклась она на полуслове. – Речь пока что идет не обо мне и уж, конечно же, не о монахинях папы.

– Нет, на встречу с Роем я, естественно, пойду, – спохватилась Маргарет. – Но…

– Сегодня не твой день? – вопросительно уставилась гувернантка и бывшая няня на низ живота своей воспитанницы.

– Не в этом дело.

– Если совсем не в этом, тогда по крайней мере соври своему шевальº, что все дело именно в этом. Поверь мне, нет лжи более благородной, нежели лож со ссылкой на «не свои дни». Уж скольких я сумела… Хотя, врать не стану, некоторых это не останавливало, а перед некоторыми я сама не хотела признаваться, очень уж казались они соблазнительными.

– Да не в этом дело. Просто я почему-то растерялась, отвыкла от него как от мужчины… Даже не представляю себе, как будет выглядеть наше нынешнее свидание.

– А как может выглядеть свидание с молодым мужчиной на этом райском островке, в «адамовой» хижине? По-райски. Так что иди и не задумывайся над тем, как все будет выглядеть. Пусть над этим задумывается твой мужчина. Проводником у тебя будет Ларкес. Теперь он почти свой.

На этом они и порешили, и через несколько минут Маргрет уже готова была тронуться в путь. Однако между «эшафотниками» возникла перепалка. Антоний недоволен был тем, что в поход во второй раз отправляется Ларкес. Ему надоело сидеть здесь у озера, и он считает, что теперь его очередь сопровождать мадемуазель. Пока они спорили и пока Неистовая Корсиканка пыталась каким-то образом примирить их, там, на перевале, только чуть ближе к морю от того места, где стояли на посту Рой и его товарищ, раздались выстрелы. Вслед за которыми послышались возгласы: «Аборигены! Напали аборигены!»

В долине и на берегу сразу же зазвучали полковые рожки и сводные отряды солдат и матросов двинулся по тропам к возвышенности, чтобы отразить нападение.

Вскоре, правда, выяснилось, что это была лишь мелкая стычка, какое-то недоразумение, которое офицеры эскадры и сын вождя племени очень быстро уладили; однако герцогине сразу же дали знать: о том, чтобы идти к перевалу, не может быть и речи.

11

Свидание с шевалье Роем д, Альби все же состоялось. Но не в облюбованной корсиканкой хижине, а прямо здесь, неподалеку от озера, у скалистой ложбины, посреди которого еще виднелись следы давнего кострища. И свелось оно только к тому, что эти двое влюбленных лишь на минутку припали друг к другу и попытались ласкать, опасливо осматриваясь вокруг и вздрагивая от малейшего шороха.

– Ты рада, что я сумел оказаться среди моряков эскадры? – задыхаясь от волненья, спросил Рой.

– Это было мужественно, – признала герцогиня, потираясь щекой о могучую грудь медикуса. Она вдруг почувствовала, как вместе с прикосновением к телу Роя в ней возгорается то нежное, трепетное чувство, которое уже не раз бросало ее на грудь этого парня и которое в конце концов заставило ее нарушить отцовский запрет и прибегнуть к тайной помолвке.

– Бастианна была права: хижина на склоне возвышенности показалась бы им сейчас настоящим райским шалашом. Вот только, похоже, что шанс свой они упустили. Особенно это стало понятно, когда Бастианна потребовала от шевалье немедленно уйти. Тот, второй из приставленных к Маргрет «эшафотников», обнаружил, что между этим незнакомым ему и невесть откуда появившимся на «Короле Франциске» матросом и герцогиней существует некая любовная связь, и, судя по всему, просто-таки сгорал от стремления поскорее доложить об этом боцману, а возможно, если повезет, то и самому адмиралу.

– Обо всем остальном мы договорим в Новой Франции, – поддержала требование корсиканки Маргрет. – Насколько я поняла, путь туда займет теперь уже не более двух недель.

– Я буду считать дни, милая. Ты даже не представляешь себе, какими они будут долгими, эти дни.

Для Маргрет эта ночь выдалась бессонной и душевно тревожной. До самого утра она слышала, как там, на берегу, раздавались звуки барабанов, и представляла себе, как они пляшут сейчас у костров – моряки, солдаты, аборигены… И все в вперемешку с местными красотками.

– А ведь не будь вас, герцогиня, я могла бы в эти минуты отплясывать вместе с ними, – незло упрекнула ее Бастианна; отправку на корабль, которой боцман потребовал, сославшись на приказ адмирала де Роберваля, она восприняла как отправку в тюремное подземелье.

– Выйди на палубу, возможно, на берег будет уходить шлюпка заготовителей продуктов. Попытайся уплыть вместе с ними.

– Нельзя.

– Почему нельзя? Это мне было приказано вернуться на судно и никуда не отлучаться. Поэтому будем считать, что лично тебя этот приказ на касался.

– Дело не в адмирале. Если я сейчас убегу, это будет предательством. Что бы ни случилось, я должна оставаться рядом с тобой.

Под утро Маргрет все же ненадолго уснула, а проснувшись, сразу же бросилась к иллюминатору, словно опасалась, что остров и вся связанная с ним красота побережья, величественные холмы тверди земной ей почудились или приснились. Первые лучи невидимого из ее каюты солнца уже согревали золотистые барханы островной бухты и зажигали зеленым пламенем листвы окрестные возвышенности. По всему периметру бухты, на прибрежных отмелях мирно отдыхали индейские пироги и корабельные шлюпки. А чуть выше, на небольшом плато, виднелись сотни зеленых лежанок, на которых матросы лежали вповалку с аборигенами, скорее всего с аборигенками. И только увидев все это, Маргрет вдруг открыла для себя, что за ночь корабль придрейфовал почти к самому берегу, и теперь к нему можно доплыть даже без шлюпки.

– Только бы адмирал не помешал нам отправиться на берег, – полусонно, сладостно потягиваясь, произнесла Бастианна, точно улавливая настроение своей воспитанницы.

– Думаю, что до такой мерзости он опуститься не должен.

– И не опустится, если, конечно, мы сумеем отправиться на остров раньше, чем он отойдет после вчерашней пьянки и появится на палубе.

– В этом ты права, – задумчиво согласилась Маргрет. – Пойду разведаю, что там, на судне, происходит и готовится ли к отходу какая-либо из шлюпок.

Выйдя на палубу, Маргрет несколько секунд стояла, подставив лицо солнцу, усевшемуся на квартердеке ближайшего к «Королю Франциску» судна, напоминавшему странный костер, разгоравшийся между приспущенными корабельными снастями у подножия грот-мачты.

А еще она обратила внимание, что в заливе царил полнейший штиль, как только можно его себе вообразить, и лишь иногда кое-где виднелась едва заметная рябь, да и то появлялась она, как рябь на поверхности молодого осеннего льда, о котором местные аборигены, очевидно, не имели никакого представления.

Герцогиня уже готовилась сесть в шлюпку, когда вдруг увидела на капитанском мостике адмирала де Роберваля.

– Куда это вы, Маргрет, собрались? – громогласно прохрипел он, заставив вздрогнуть не только саму герцогиню, но и тех двух матросов, которые только что согласились взять в шлюпку ее и Бастианну.

– На остров, как вы сами догадались, мсье.

– Не получив моего разрешения?

– Уж не решили ли вы, что я пребываю на этом судне в качестве заключенной?

– На моем судне все подчиняются только мне.

– Это не ваше судно, мсье. Я, как и все прочие здесь, пребываю на судне Его Величества короля Франции, адмиралом на котором вы оказались по чистому недоразумению и совершенно недостойны этой чести. О чем и будет доложено Его Величеству.

– Ох уж эта робервальская гордыня! – тихо ойкнула Бастианна, предчувствуя, что добром их конфликт не кончится, и понимая, что самое благоразумное для Маргрет было бы промолчать.

Адмирал и в самом деле пришел в ярость. В бешенстве он даже схватился за свою короткую парадную шпагу и ринулся с квартердека вниз, словно бы хотел тотчас же сразить обидчицу наповал. К счастью, Маргрет, в это время на палубе появился тот единственный человек, который еще хоть как-то способен был влиять на решение адмирала и хоть в какой-то степени противостоять ему, капитан «Короля Франциска» командор Брэд.

– Что вы встали и пялитесь на меня?! – взревел де Роберваль, застыв на одной из верхних ступеней и обращаясь к гребцам шлюпки. – На весла, и убирайтесь вон!

Матросы не стали ждать, когда адмирал прикажет вздернуть их, и налегли на весла с такой силой, что шлюпка буквально сорвалась с места и понеслась к ближайшей островной отмели.

– А что касается вас, Маргрет… То мне уже доложили, что вы пали до того, что шляетесь по островным зарослям с какими-то пропойцами-матросами.

– Это неправда, – мгновенно выступила вперед, прикрывая своим телом молодую герцогиню, Неистовая Корсиканка. – Тот, кто вам сказал об этом, – лжец. Я все время была с Маргрет.

– Тебя никто не спрашивает… служанка, – презрительно процедил адмирал.

– Я не служанка, а воспитательница, что, как вы понимаете, не одно и то же.

Мне наплевать кто ты, но знай, если сейчас же не замолчишь, я вздерну тебя вместе со следующей партией висельников. А теперь вон отсюда! А вы, Маргрет, зайдите в мою каюту.

– Только вместе со мной, – вновь храбро подалась к квартердеку Бастианна.

– А вот этого не нужно, – успела схватить ее за плечо Маргрет. – Жди меня в каюте. Я сама с ним поговорю. Здравствуйте, сер, учтиво обратилась она к приблизившемуся командору, как бы напоминая адмиралу о существовании такого важного для нее свидетеля.

– Утро доброе, герцогиня де Роберваль, – вежливо склонил он голову.

– Уже лучше.

– Ничего не поделаешь судно, океан…

– У вас прекрасное судно. Просто я не готова к таким штормам. Кстати, ваши матросы были так любезны, что сопровождали меня с Бастианной в прогулке по острову.

– Рад буду видеть сегодня вечером вас и госпожу Бастианну в своей каюте, на вечернем английском чаепитии, – с легким пренебрежением взглянул он в строну застывшего от ярости и удивления адмирала, который, растерявшись, попросту не знал, как вести себя в присутствии командора.

– Подождите меня здесь, на палубе, сэр. Мне бы хотелось поговорить с вами, как только мсье адмирал удовлетворит свое родственное любопытство.

Они с командором встретились взглядами, и англичанин понял: герцогиня просит его оставаться на палубе, чтобы в случае необходимости он мог прийти ей на помощь.

Увидев появившегося на баке капитана бомбардиров, Брэд под каким-то предлогом подозвал его и затеял беседу. Что он сказал офицеру, Маргрет уже не слышала, но, идя вслед за адмиралом к его каюте, боковым зрением отметила, что оба офицера смотрят ей вслед и о чем-то вполголоса переговариваются.

«Пока я буду выяснять отношения с адмиралом, Брэд постарается подозвать к себе еще несколько офицеров и матросов», – с надеждой подумала Маргрет, чувствуя, что еще немного и она сумеет сплотить вокруг себя мощное ядро «бунтовщиков». Осознание этого порождало в душе воинственной герцогини чувство дерзкого превосходства.

12

Начало разговора показалось совершенно неожиданным. Вместо крика и брани Маргрет вдруг услышала спокойный, ровный голос адмирала:

– Проходите, Маргрет.

Он сидел в конце стола, за которым обычно собирались офицеры судна, в адмиральском мундире, но без головного убора. И перед ним стояли бутылка рома и две небольшие серебряные кружки.

Маргрет храбро ступила на середину, но вместо того чтобы скромно пристроиться где-то в конце стола, подсела поближе к адмиралу.

– Так я слушаю вас, мсье Роберваль.

– Мне и в самом деле доложили, что ты свиданичала с кем-то из матросов. Какой позор! Какое унижение родового титула и родового достоинства! Кстати, кто такой?

– Это не было свиданием. Обмен шутками, в котором больше участвовала Бастианна, нежели я. Имени этого матроса, как и название судна, на котором он служит, ни я, ни корсиканка не знаем, не интересовались. В силу моего же родового достоинства.

Маргрет отвечала лаконично, сухо, рубленными фразами, и держалась при этом с вызывающим спокойствием. Словно бы не она оказалась на приеме у адмирала и в его воле, а адмирал – у нее.

– Понятно, вы не хотите подвергать этого мерзавца эшафотного опасности. Но мои люди все равно разыщут его.

– Чтобы повесить так же невинно, как и тех, которых вы уже успели вздернуть на рее? Зачем вы позвали меня сюда, чтобы угрожать?

Адмирал недовольно покряхтел и, залпом опустошив почти полную кружку, второй «бокал» пододвинул к герцогине. Он уже понял, что разговор выстраивается не так, как бы ему хотелось.

– Выпейте, это поможет нам обоим лучше понять друг друга, – попытался как-то исправить положение.

– Уж не собираетесь ли вы просить у меня прощения за все те…

– Не собираюсь! – резко прервал ее де Роберваль. – И мне наплевать на ваши оскорбленные чувства. Здесь, в океане, к вам относятся так, как вы этого заслужили на суше, в Париже, в доме своих родителей, которые по существу отреклись от вас.

– В таком случае нам не о чем больше говорить, мсье. – Маргрет поднялась и хотела было направиться к двери, но адмирал так грохнул кулаком по столу, что, казалось, должен был проломиться не только стол, но и палуба.

– Нет есть! Я не могу допустить, – поднялся он вслед за Маргрет, – чтобы какие-то морские бродяги, портовые мерзавцы, наслаждались на моем судне телом молодой француженки, а сам я при этом вел жизнь нищенствующего монаха.

В каюте воцарилось гробовое молчание. Напрягшись, адмирал ждал взрыва женских эмоций, великосветской истерики. Но вместо этого услышал спокойный ровный голос Маргрет:

– То есть вы предлагаете мне делить с вами постель? – положила герцогиня руку на торчащую у нее за поясом рукоятку пистоля.

– И наше родство при этом не может служить отговоркой. Тысячи французов не только тайком спят, но и вполне официально женятся на своих племянницах и прочих родственницах.

– Ничего у вас не получится, адмирал. Придется довольствоваться местными аборигенками, коими довольствуются все прочие офицеры вашей эскадры.

Де Роберваль видел, как сжимается рука герцогини на рукоятке оружия, и понимал: если она выхватит сейчас пистолет, то не для того, чтобы покончить жизнь самоубийством.

– Это мне решать, кем мне довольствоваться, – Маргрет не успела заметить, как он приблизился и, обхватив за стан, прижал к себе, обдав ее потом своего тела, несвежестью одежд, гарью табака и целым букетом отталкивающих запахов изо рта. – Местные аборигенки будут само собой. Но меня больше устроила бы герцогиня.

– Если я сейчас подстрелю вас, – с силой оттолкнула его от себя Маргрет, – все кончится тем, что от такого мужчины отвернутся даже местные обезьяны.

Взревев, адмирал хотел было вновь, теперь уже по-настоящему, наброситься на девушку, но в это время в дверь громко постучали и, не дожидаясь разрешения, на пороге восстал командор Брэд.

– Господин адмирал, прибыли аборигены. Нас с вами приглашает к себе вождь местного племени.

– Подите прочь вместе со своим вождем и всем его племенем, – возмутился де Роберваль, однако прозвучало это у него как-то слишком уж устало и обреченно.

Уже на палубе Маргрет узнала от Бреда, что на самом деле никакого приглашения от вождя не поступало. Это был всего лишь повод для того, чтобы войти в каюту и помешать адмиралу, чьи намерения ни для командора, ни для офицеров никакой тайны не составляли.

* * *

На остров Маргрет и Бастианна направились в шлюпке самого командора. Но все же настроение их обоих было угнетенным. И те несколько часов, которые им удалось провести на берегу уже знакомого озерца, они попросту просидели на камнях, лишь изредка прогуливаясь по берегам, и отправиться в селение, в гости к аборигенам отказались.

А вечером, когда Маргрет и Бастианна еще только готовились ко сну и дверь была не заперта, в каюту вломился основательно подвыпивший адмирал. Вышвырнув гувернантку на палубу, он запер дверь и, ничего не объясняя и не объясняясь, набросился на Маргрет, пытаясь самым наглым образом овладеть ее телом.

Ему дважды удавалось повалить ее на лежанку и дважды Маргрет сумела устоять перед его натиском. А тем временем на крик Бастианны к каюте сбежались вахтенный офицер и два его матроса, а также несколько солдат Вермского полка.

– Что вы медлите?! – подбадривала их Неистовая Корсиканка. – Там, в каюте, пытаются лишить чести герцогиню де Роберваль, дочь пэра Франции. – Но, схитрив, она так и не назвала при этом имени того, кто отважился на столь безумный поступок.

Солдаты и моряки налегли на дверь. Офицер потребовал от насильника выйти и сдаться, затем, пальнув в воздух, поднял на судне тревогу. И был совершенно обескуражен, когда дверь неожиданно распахнулась и в проеме ее, при свете заходящего солнца, с исцарапанным лицом, в растерзанном камзоле восстал сам… адмирал де Роберваль.

– Матерь небесная! – только и сумел вымолвить опешивший лейтенант. – Такого попросту не может быть.

– Все вон, скоты! – взревел адмирал и, расшвыряв собравшихся, вырвался из «женского закутка» на открытую палубу. – Перевешаю, христопродавцы эшафотные, мерзавцы. Завтра всех на рею!

13

Ночь выдалась холодной и звездной.

То, что она была холодной, старшего штурмана не удивляло: уже несколько суток они шли на северо-запад, с каждой милей приближаясь к той части океана, которая в любое время года дышала холодом, встречая корабли айсбергами и отколовшимися льдинами. А вот то, что она представала почти идеально звездной, помогало Дювалю довольно точно определять местонахождение эскадры.

Если карта, по которой они шли, была верна, – к полудню марсовый должен будет заметить гряду небольших островков – предвестников континента. Минуя их, уже через несколько десятков миль корабли подойдут к огромному острову, именуемому Ньюфаундлендом, окаймленному целой россыпью более мелких твердей. А дальше, за проливом – северная часть американского континента, загадочная земля, именуемая Канадой.

Довольный своими штурманскими изысканиями, Дюваль предупредил вахтенного, чтобы разбудил его сразу же, как только на горизонте покажется какой-либо клочок суши, не раздеваясь, прилег на свой лежак и, как всегда, немного побродив припортовыми улочками и кабачками Гавра, уже под утро забылся глубоким матросским сном.

Ни стука в дверь, ни оклика вахтенного он не расслышал, и матросу по имени Оран пришлось хорошенько потормошить старшего штурмана за плечо, чтобы тот наконец открыл глаза и встрепенулся:

– Что, земля?!

– Справа впереди, по правому борту, действительно что-то вырисовывается, – безинтонационно как-то, скороговоркой, подтвердил посыльный, не изъявляя никаких проблесков радости.

– То-то же! – рассмеялся Дюваль, вспомнив, как вчера шкипер, боцман и несколько матросов окружили его, требуя объяснить, куда, собственно, они идут. После теплых морей и пальмовых островов им казалось, что штурман ведет их в погибельные льды Ледяной Земли. – Я ведь говорил им, что утром они увидят на горизонте островок.

– Вас вызывает адмирал, – все с той же сухостью известил посыльный. – Он желает видеть вас немедленно.

– Адмирал! – благодушно проворчал старший штурман. – Теперь, когда остров – впереди по курсу, можно представать хоть перед адмиралом, хоть перед королем. Кстати, что-то я не слышу ни возгласов ликования, ни пальбы. Они что, не рады земле? Или на радостях успели напиться?

– Земле-то они рады, – вполголоса проговорил Оран. – Да только на палубе… адмирал, которому совершенно наплевать, что там впереди и что за кормой. И он требует вас.

– Интересно, чем он на сей раз недоволен?.. – прокряхтел Дюваль, не спеша одевая башмаки.

– Кажется, это связано с герцогиней. Адмирал рассвирепел. Люди Роша взяли под стражу вашего ученика, Жака Парижанина, и его наверняка вздернут.

– Вздернуть Парижанина?! – оцепенел Дюваль. – Да он что, надумал учинить расправу и над этими двумя помолвленными?

– Боюсь, старший штурман, – с дрожью в голосе произнес Оран, – что и над вами – тоже. Может, вам лучше не выходить? Забаррикадироваться, – оглянулся он на дверь, – или спуститься на нижнюю палубу к солдатам. Фон Шигель, конечно, труслив, но солдаты… Они могут постоять за вас. Часть матросов тоже поддержат.

Выслушав его, Дюваль проверил и воткнул за пояс оба свои пистолета, надел перевязь с мечем и сунул за голенище сапога большой нож. Он уже твердо решил, что просто так в руки головорезов боцмана Роша не дастся. Однако затевать бунт, не выяснив намерений адмирала, тоже смысла не имело. Тем более сейчас, когда впереди – остров, а дальше Канада, Новая Франция…

– Майор действительно труслив, – сказал он. – Но есть еще сержант Гуро.

– Которого командор и вы буквально вырвали из рук боцмана Роша, иначе его вздернули бы вместе с теми шестью драчунами.

– Так вот, скажи ему, что настало время возвращать долги. Пусть быстро вооружит солдат и в любую минуту будет готов поднять их на верхнюю палубу. Собственно, несколько человек уже должны будут подняться, как только услышат рев адмирала. Майора тоже предупреди, что надо мной и герцогиней нависла опасность. Если он не способен хоть чем-то помочь мне, то по крайней мере пусть не препятствует своим солдатам и не вздумает поддерживать адмирала.

– Передам, господин штурман.

Только теперь Дюваль понял, как ему повезло, что роль посыльного досталась его приятелю Орану.

– Хорошо бы еще командора…

– Он уже на палубе.

– И что же?

– Мрачен и молчалив.

– Этого окажется мало. Предупреди моряков, из тех, кто может хоть как-то поддержать нас с тобой, – Валери, Сандра, Карена.

Солнце поднялось уже довольно высоко, но над ними было уже не то знойное светило, которое изнуряло их у островов Нового Света. Прежде всего Дюваль взглянул на землю. Она открывалась темно-синим овалом горы, объятой нимбом из черной холодной дымки. Штурман облегченно вздохнул: курс был проложен верно! Уже сейчас можно считать, что эскадру к Канаде он привел. Даже если бы пришлось восходить на костер, то и на костре он всматривался бы в этот клочок суши, как истинный штурман – с чувством исполненного долга и осознания достигнутой цели.

– Что это за земля, штурман? – резко спросил адмирал таким тоном, словно и мысли не допускал о том, что на пути его эскадры когда-нибудь может возникнуть некий осколок суши.

– Крохотный островок. На карте он обозначен точечкой и название его не указано. Дальше, обогнув его и держа курс на северо-запад, мы достигнем…

– Значит, крохотный островок. И названия у него нет.

– Пока нет, ваша светлость, – это свое «пока» старший штурман ввернул специально: вдруг адмиралу вздумается наречь его именем короля или своим собственным?

– Насколько же он крохотен?

– Размеры его не указаны. Но, думаю, пять-шесть миль в длину; миля-полторы – в ширину.

– И кому он принадлежит?

– Картограф этого не определил. Возможно, никому. Судя по всему, он не заселен. Да и условия на нем, очевидно, очень суровые.

– Суровые, говорите?.. – размышляя над чем-то своим, проговорил адмирал. – А они и должны быть суровыми. Боцман!

– Слушаю, господин адмирал, – откликнулся Рош, топтавшийся внизу, под квартердеком, в явном предчувствии того, что вот-вот понадобится адмиралу.

– Готовьте шлюпку!

– Есть – готовить шлюпку, господин адмирал!

– Высадить на остров группу матросов? – как бы про себя молвил штурман. – А что, неплохо было бы его осмотреть.

– Мне некогда тратить время на осмотры этого огрызка тверди земной.

– Тогда какова цель? …

– Боцман! – не удосужил его ответа де Роберваль.

– Слушаюсь.

– Мешок сухарей, немного соленого мяса, кресало и все прочее для нескольких дней существования. Но прежде позови сюда герцогиню.

И тут боцман, обычно привыкший всегда и во всем повиноваться молча и беспрекословно, не задавая никаких лишних вопросов, вдруг очумело уставился на адмирала.

– Я что, непонятно объяснил, христопродавцы эшафотные? Герцогиню и гувернантку!

Дюваль, командор и боцман молча переглянулись. Пока что их объединяло лишь непонимание замысла адмирала. Зато находившийся неподалеку Оран, мгновенно учуяв беду, метнулся на нижнюю палубу, чтобы предупредить майора и сержанта.

– Что вы собираетесь делать, сэр? – спросил Брэд, нервно поеживаясь на холодном ветру.

– Сейчас увидите, командор! – отрубил Роберт де Роберваль.

Но появившийся через несколько минут боцман уведомил адмирала, что герцогиня отдыхает и отказывается выходить на палубу. По-видимому, ей нездоровится.

– А мне наплевать, здоровится ей или нет! – заорал адмирал. – И не смейте в моем присутствии называть эту портовую девку «герцогиней».

– Ад-ми-рал! Сэр! – попытался усовестить его командор. – Так отзываться о леди! Тем более, о своей племяннице из достойного семейства герцога Николя де Роберваля!

– В этом-то и вся трагедия, командор. Я не желаю, чтобы эта женщина принадлежала к роду Робервалей и носила титул герцогини.

– Но сие от вас не зависит, сэр. Вы – не король. Хотя и он не может лишить ее наследственного титула. Только суд способен…

– Так вот, сейчас, сэр, – саркастически известил его Роберваль, – вы и станете свидетелем такого суда. Что вы стоите, боцман? Я сказал: «Сюда ее!»

Дюваль с тоской взглянул на небо. Тучи – огромные, как растерзанные остовы погибающих кораблей, – медленно дрейфовали навстречу «Королю Франциску». Такие же остовы он видел после битвы с нидерландской эскадрой вблизи Дюнкерка. Он тогда еще был юнгой, и их корабль оказался единственным, который еще сохранял паруса и мог держаться вдали от берега; все остальные – благо, что море было спокойным, – искали спасения у холмистых берегов, над обрывами которых их команды поджидали нидерландские арбалетчики.

Остовы ищущих гибели кораблей и крики ищущих между ними спасения моряков… Старший штурман не просто помнил эти картины. Время от времени они возникали перед ним, как видения.

– А ведь чаек-то нет, сэр, – остановился у него за спиной командор.

– Да?! Действительно.

– Земля – вон она, а чаек почему-то нет.

– У южных островов они встречали нас за добрый десяток миль.

– Так было везде, сэр.

– Разопни меня дьявол на ржавом якоре… Неужели здесь, на этой чертовой скале, их вовсе нет?

– Что было бы вполне оправданно, сэр.

Старший штурман внимательно осмотрел небосвод, и ему вдруг показалось, что где-то там, между клочьями небесных парусов, спасительно взблеснула звезда. Та единственная, которая не раз выручала его, штурмана, являясь на, казалось бы, совершенно беззвездном небе.

– Герцогиня не желает выходить, господин адмирал! – вернул его из небесных блужданий ржавый голос Роша.

– Что?! – взревел адмирал. – Кого здесь интересует: желает она или нет?!

– Она так сказала, – угрюмо подтвердил боцман и, даже внутренне готовый ко всему, что способно произойти на корабле, месяцами болтавшемся посреди океана, поежился, ожидая нового взрыва негодования.

Для Дюваля не было тайной, что Рош уже дважды оказывался в командах «джентльменов удачи». Один раз он прибился к числу поднявших мятеж на сторожевом королевском корабле. После подавления его всех мятежников казнили, а он сумел отсидеться на каком-то вест-индском островке до объявления «каперской» амнистии. И вернулся в свой Провансаль подозрительно разбогатевшим. Во второй раз пираты, вроде бы, захватили его силой, во время абордажного боя. Хотя ходили слухи, что на самом деле он в очередной раз предал свою команду и перешел на сторону пиратов вместе с двумя другими матросами.

Как бы там ни было, а через полгода, учуяв, что среди пиратов назревает раскол, а значит, и очередная резня, он ночью – вместе со своим дружком – похитил шлюпку, и почти неделю они болтались в океане, пока не заметили вдалеке островок. Сам Рош утверждал, что остров был необитаем. Но языки его портовых «друзей» утверждали, что, вырезав там небольшую колонию золотоискателей, Рош и его собутыльник завладели всем золотом. На Барбадос Рош прибыл на самодельном плоту, под самодельным парусом, выдавая себя за спасшегося после кораблекрушения. И никто так и не догадался, что в двойном «днище» его плота припрятаны несколько мешочков золота…

– Она так и сказала?! – захлебнулся собственной яростью адмирал. Этот человек способен был впадать в ярость по любому, самому пустяковому поводу, и горе было тому, кто оказывался в ее пене. – Значит, вам не понятен был мой приказ, христопродавцы эшафотные!

– Но это – женщина, и она отказывается…

– Птицы! – Вдруг раздался крик марсового. – Все скалы усеяны птицами!

Словно бы расслышав его крик, в воздух одна за другой поднялись две огромные стаи бакланов. Кругами приближаясь к кораблям, они как будто готовились к отражению их нашествия.

Однако птицы адмирала не интересовали. Проведя их высокомерно-безразличным взглядом, он вновь обратил взор на боцмана.

– Возьмите двух матросов, – почти по слогам чеканил он, – и приволоките ее силой. Опутанной канатами. В кандалах! – произнося это, де Роберваль приблизился к командору и старшему штурману, словно искал у них поддержки.

– Я отказываюсь присутствовать при подобной мерзости, адмирал, – чопорно заявил командор и хотел было удалиться.

– Останьтесь, сэр, – твердо и в то же время почти умоляюще попросил старший штурман.

Командор исподлобья взглянул на него и, немного поколебавшись, остановился, но теперь уже чуть в стороне от адмирала, плечом к плечу с Дювалем.

14

Прошло еще минут пять. Эскадра держала курс на остров, который медленно вырастал справа по борту, превращаясь в невысокую скалистую гряду. Чудилось что-то суеверное и мрачное в его окутанных серым промозглым туманом побережье, в его оглашаемых криками птиц да покрытых редким кустарником и усыпанных валунами скалах.

– Вы хотели видеть меня, господин адмирал, – предстала наконец перед офицерским собранием корабля герцогиня Маргрет де Роберваль, зябко поеживаясь в своей утепленной дорожной плащ-накидке.

– Совсем наоборот, я не желаю видеть вас ни вообще, ни тем более – на своем корабле. Теперь, в присутствии офицеров корабля и матросов, я вынужден сказать вам то, что уже говорил раньше, но к чему вы не желали прислушиваться. Вы опозорили род де Робервалей, когда пошли против воли своего отца, достойнейшего пэра Франции Николя де Роберваля, и матери, тайно обвенчавшись с человеком, совершенно недостойным того, чтобы быть причастным к роду де Робервалей. За это, по воле родителей и с благословения священника, вас решено было сослать в Канаду, лишив при сем наследства и права носить фамилию Роберваль.

– Права сего лишить меня никто – ни вы, ни ваш брат Николя де Роберваль – не может, – холодно ответила Маргрет, вызвав этим еще большую ярость адмирала.

Тем временем на верхнюю палубу поднялись майор, барон Фон Шигель, сержант Гуро и с десяток их солдат. Однако и боцман Рош позаботился, чтобы на палубе оказалась хотя бы часть его людей. И те, и другие, как успел заметить Дюваль, были вооружены. Сам боцман и двое верных ему матросов из «эшафотной команды» готовили шлюпку.

– Этого права лишаю вас я. Поскольку имею право лишить всех и всего. Здесь, в океане, действует только одно право и одна власть – власть адмирала королевского флота Роберта де Роберваля. Вы пренебрегли моими наставлениями и приказами. Вы полностью пренебрегли моралью христианки. Прикрываемые своей гувернанткой, известной парижской шлюхой, вы превратили свою каюту в настоящий бордель, каждую ночь принимая в нем кого-то из матросов…

– Как вы можете так, адмирал?! – ужаснулась Маргрет. – Это ведь ложь! Устыдитесь своих офицеров. Устыдитесь священника.

– Молчать! – взревел адмирал. – Вы еще смеете стыдить меня! Вы, превратившая корабль в притон, в бордель! А где этот мерзавец, который проник на корабль под чужим именем и скрывался здесь, чтобы удовлетворять ваши прихоти?! Уже за одно то, что проник на Великую эскадру под чужим именем, он должен быть вздернут на рее или протянут под килем.

Тут же привели избитого, со связанными руками Роя д’Альби. Он старался держаться бодро, но это ему не очень-то удавалось.

Маргрет с тоской и жалостью взглянула на шевалье, инстинктивно подалась к нему, но, ступив шаг, сдержалась. Она была слишком гордой, чтобы раскрывать свои чувства перед Жаном-Франком де Робервалем – чудовищем, которого давно ненавидела и презирала.

– Мы действительно, изредка виделись с Роем д’Альби. Но вы прекрасно знаете, что мы обручены и собираемся обвенчаться. Наши отношения освящены канонами церкви.

– Ваше обручение было тайным, – вмешался опухший от пьянства священник, не в силах устоять под пристальным, испепеляющим взглядом адмирала. – Оно прошло без благословения ваших родителей, было отвергнуто ими и признано нами недействительным.

– А я вообще не желаю знать: обручены вы или не обручены, – дополнил его адмирал. – Этот эшафотный христопродавец не является вашим мужем, и вы не имели права прелюбодействовать с ним на моем корабле. И потом, я не уверен, что в вашем ложе побывал только он, а не добрая часть команды и солдат. – Я прав, Фуар? – неожиданно обратился он к корабельному кузнецу.

– А если они пока что не успели побывать, то побывали бы в будущем? – ухмыльнулся тот, оскалив два ряда гнилых черных зубов. – Это несправедливо, что у одних красавчиков женщины на этом корабле есть, у других – нет, – прошелся он завистливым взглядом по фигуре Маргрет, а затем перевел на Роя и Дюваля, выдавая таким образом и старшего штурмана.

– Нарушен святой закон морского братства, – поддержал его лысый детина, часть головы которого когда-то давно была обожжена и представляла собой сплошной багровый рубец. – Который гласит: женщин на корабле быть не должно. Но если они все же появились, то… или всем, или никому! Поэтому гнать их с корабля!

«А ведь эту вспышку ярости адмирал старательно готовил, – понял Дюваль. – Позаботившись о поддержке членов команды!»

– И все же Рой д’Альби действительно обручен с герцогиней, – возразил им и адмиралу старший штурман.

– Что совершенно справедливо, сэр, – сдержанно поддержал его командор.

– И в том, что они все же изредка виделись, особого греха нет.

– Что совершенно справедливо, сэр, – уже более уверенно подтвердил Блэк.

– В конце-концов через двое суток мы будем у берегов Новой Франции, и эти двое молодых людей оставят корабль, чтобы устраивать свою жизнь так, как им вздумается, как завещано Господом.

– Что совершенно справедливо, сэр, как завещено…

– Я выслушал ваше мнение, господа! – вновь взорвался адмирал. – Но вынужден вас огорчить: оно меня совершенно не интересует. Я не желаю выяснять, кто из команды успел попасть в постель этой падшей женщины, а кто пока еще нет.

– Лично вам в эту постель попасть не удалось, адмирал, – неожиданно для всех парировала Маргрет, гордо вскинув голову. – И я хочу, чтобы команда знала это. Пусть вам в этом посочувствуют. Это-то вас и бесит. А еще – страх перед тем, что меня могут назначить вице-королевой Новой Франции, поскольку такое прошение видных людей Гавра и маркграфа де Мовеля уже лежит в канцелярии короля. Но вам самому грезится этот титул.

Дюваль заметил, как и без того бледное лицо адмирала еще больше побледнело и осунулось. Титул «вице-королевы», которым щедро наделили норд-герцогиню граф де Мовель и его друзья, явно бесил адмирала. К тому же он понимал, что в петиции, направленной королю из Гавра, не обошлось без фактов, которые компрометируют его.

– Эта женщина вполне заслуживает того, чтобы ее казнили по нашим морским традициям, – еще яростнее ожесточился адмирал, намереваясь окончательно избавиться от соперницы. Но только потому, что она – женщина и что я не желаю проливать кровь одной из Робервалей, я решил высадить ее на остров.

– Но он необитаем! – вырвалось вдруг у боцмана Роша, от которого никто подобного заступничества не ожидал. – И совершенно очевидно, что не пригоден к жизни. Герцогиня сразу же погибнет на нем. Поверьте… Я, очевидно, единственный в эскадре, кому пришлось познать одиночество необитаемых островов.

– На необитаемый остров людей высаживают не для того, чтобы они там благоденствовали, – огрызнулся адмирал.

Боцман Рош… Верный, трусливо преданный, но, поди ж ты, и он готов предать его, своего адмирала и благодетеля! Хотя видит, чувствует, что на корабле вот-вот может вспыхнуть бунт.

– Но так наказывают лишь взбунтовавшихся матросов, – дрогнувшим голосом напомнил адмиралу боцман.

– Я сказал, что эта женщина будет высажена здесь. На этом острове. И дальнейшая судьба ее меня совершенно не интересует.

В той части команды, к которой присоединились солдаты, раздался ропот. Он все больше нарастал. Что, однако, не мешало адмиралу следить за тем, как матросы из «эшафотной команды» боцмана готовят для герцогини шлюпку.

– Помилования! – прозвучало тем временем в стане противников адмирала.

– Требуем помилования!

– Герцогиня не совершила ничего такого, за что ее следует обрекать на гибель!

– Солдаты Его Величества протестуют, господин адмирал! – храбро, хотя и обречено ступил вперед сержант Гуро.

– Что?! – тоже подался вперед адмирал. – Вы смеете указывать, как мне, адмиралу, поступать?! Боцман, поднять всю команду! На корабле бунт. Сигнальщик, передайте! Всем судам лечь в дрейф! На флагмане бунт!

– Вы… вы, преувеличиваете, адмирал, – попытался урезонить его командор, едва сдержавшись, чтобы не сказать «лжете». – Никакого бунта нет. Команда всего лишь требует справедливости.

– Моя команда, которая верна мне, – вот она! – мечом указал адмирал на боцмана Роша и его людей, занявших квартердек и всю прилегающую к нему часть. Некоторые из них уже карабкались на мачты.

Стоило ему сказать это, как люди с той и другой стороны оголили клинки, подняли аркебузы и арбалеты и подались навстречу друг другу. Еще мгновение – и на корабле действительно вспыхнуло бы настоящее сражение.

– Одумайтесь, господа! – подняла вверх руку Маргрет. – Остановитесь и опустите оружие. Я настолько ненавижу и презираю этого человека, – указала на адмирала де Роберваля, – что не желаю, чтобы из-за его прихоти пролилась хоть капля невинной крови, вашей… крови!

По палубе вновь прокатился ропот, два отряда, два лагеря моряков и солдат остановились в двух шагах друг от друга и замерли, ожидая то ли какого-то мирного завершения, то ли чьего-то приказа «к бою».

– Этот человек только и ждет, чтобы вы скрестили клинки! – вновь крикнула Маргрет. – Потом он расправится с вами так же, как расправился с теми шестью невинными матросами и солдатами, которых приказал повесить на рее! Я приняла решение высадиться на этом острове. Только поклянитесь, что король, вся Франция узнают, почему и по чьей вине это произошло; что они узнают правду.

– Но ведь вы же погибнете! – сдали нервы у кого-то из солдат. – Даже если там и случится какая-то дичь, вы не сумеете добыть ее.

15

Поначалу никто не обратил внимания на то, что на палубе появилась корсиканка Бастианна. Но если ее когда-нибудь, где-нибудь и не замечали, то происходило это только в первые минуты. Потом она вела себя так, что не замечать ее было попросту невозможно.

Подойдя к адмиралу, она смерила его презрительным взглядом и, обращаясь к команде, сказала:

– Как гувернантка Маргрет я, конечно же, должна была бы броситься адмиралу в ноги и просить за герцогиню. Именно так я и сделала бы, будь на месте командующего эскадрой любой другой человек. Но этот человек не знает, что такое жалость, что такое христианское милосердие. Я высажусь на остров вместе с Маргрет. И, возможно, мы погибнем. Но я уверена, что найдутся люди, которые обязательно отомстят за нас этому негодяю!

Адмирал схватился было за меч, но, уловив движение в стане противников и увидев нацеленный на себя арбалет, сумел сдержаться.

– Обеих немедленно в шлюпку! – взревел он. – Боцман, выделить гребца!

– Я буду гребцом, господин адмирал, – тотчас же вызвался Оран, незаметно примкнувший до этого к «эшафотной команде» и помогавший укладывать в лодку вещи Маргрет и Бастианны.

– И я тоже! Мне уже приходилось быть в Канаде, – неожиданно объявил матрос с изуродованным оспой лицом. – Этот остров местные называют Черным, а еще Островом злых духов.

Боцман что-то проворчал, прикрикнул, чтобы он заткнулся, и не очень-то доверяя Орану, которого считал человеком из команды старшего штурмана, попытался назначить в гребцы кого-то из «эшафотников». Но адмирал, очевидно, не понял его. Взглянув на Орана, он взревел: «Что ты пялишься, христопродавец эшафотный?! Я сказал: «В шлюпку!» И Оран, бодро гаркнув: «Слушаюсь, господин адмирал!», бросился к трапу.

Поняв, что изменить ситуацию уже невозможно, Маргрет направилась в каюту и вскоре появилась оттуда с тяжелой аркебузой в руках.

– Вас следовало бы пристрелить, адмирал Роберваль, но я не стану брать грех на душу, – произнесла она и, передав аркебузу Орану, направилась к трапу. Лишь мельком она взглянула туда, в сторону мачты, где за шеренгой противников адмирала стоял всеми позабытый в этой суете Рой д’Альби. Она попросту боялась вновь привлечь к нему внимание адмирала, вызвать вспышку гнева. Не за себя, а за Роя, боялась она в эти минуты. Тем временем Валери, Карен и Сандр бросились помогать ей и Бастианне выносить оставшиеся вещи и погружать их в шлюпку. Это было единственное, чем они могли помочь теперь несчастным женщинам.

– Не забудьте положить топор, кресало, трут и гвозди, – напомнил Дюваль, и еще двое матросов бросились доставать все необходимое.

– Уже направляясь к трапу, Бастианна остановилась напротив адмирала и, достав из-за корсета небольшой дамский кинжальчик, швырнула его к ногам адмирала.

– Так у нас, на Корсике, объявляют приговор, адмирал! А еще так объявляют родовую вражду и освящают родовую кровную месть. Каждый, кто встретит корсиканца, – обратилась она к команде и солдатам – передайте, что Бастианна, дочь капитана Баста-Безбожника, погибла по воле этого человека. Но обязательно передайте, что она объявила ему родовую месть.

– На корабле есть корсиканец! – выкрикнул кто-то из-за дальней мачты.

Адмирал и боцман Рош тотчас же попытались рассмотреть, кто это был, но не смогли.

– В таком случае я уверена: моя гибель будет отомщена!

– Боцман! – крикнул адмирал. – В шлюпку ее. И немедленно – к острову!

16

Когда шлюпка отчалила, матросы и солдаты, забыв о недавнем противостоянии, сгрудились вдоль правого борта; некоторые даже начали взбираться на мачты, чтобы получше рассмотреть этот жалкий клочок суши.

Остров был суров и нелюдим. Мрачные черные скалы его подступали к самой кромке моря, и трудно было найти более-менее пригодную бухточку или отмель, на которую можно высадить двух обреченных женщин – ведь им еще нужно было подняться потом по склону на вершину острова, чтобы найти хоть какое-то пристанище.

Воспользовавшись всеобщим примирением и тем, что адмирал ушел в каюту, старший штурман вполголоса приказал Валери и Сандру спустить на воду шлюпку по левому борту и снарядить ее.

– Для кого? – не понял Оран.

– Для Роя д’Альби, Жака Парижанина.

– Но…

– Выполнять! Вы, господин командор, согласны, чтобы на этот же остров был высажен и шевалье Рой д’Альби? – На всякий случай подстраховался Дюваль, помня, что капитаном судна является все же Блэк, а не Роберваль.

– Что было бы совершенно справедливо, сэр. Если только сам шевалье не возражает, предпочитая повиснуть на рее.

– Я согласен высадиться на остров! – взволнованно проговорил Рой. – Даже если бы никакое наказание меня здесь не ожидало.

Всего этого адмирал не слышал и приготовлений не заметил. Или же делал вид, что не замечает. Ведь на несколько минут он все же вновь появился на квартердеке и, вцепившись руками в поручни, мрачно понаблюдал за тем, как шлюпка с Ораном и женщинами медленно приближается к скалистому мысу. Однако дожидаться высадки не стал. Теперь уже для всех было очевидно, что он занервничал, отлично понимая, что молва о его жестокости достигнет не только берегов Канады, но и Франции. И кто знает, как отреагируют на это король, и кое-кто из приближенных к нему аристократов. И лишь сатанинское упрямство не позволяло ему отказаться от своей мести. Да еще то, что адмирал понимал: он-то помиловать герцогиню может, вот только сама герцогиня уже никогда не помилует его!

* * *

Пристать к мысу было невозможно, и Оран начал медленно обходить этот скалистый хребет, пытаясь обнаружить хоть какую-то бухточку. В это время корабль со спущенными парусами дрейфовал, тоже медленно приближаясь к берегу. Никакого течения здесь не ощущалось, и вообще, остров производил какое-то заупокойное впечатление. Он напоминал осколок потустороннего мира – со всеми его духами и черными силами.

Заручившись поддержкой командора, старший штурман подошел к Рою и ножом разрезал веревки, которыми все еще были связаны его руки. Видя рядом со штурманом командора, молча наблюдавшего за этой сценой, матрос-охранник так и не решился воспрепятствовать им. Да, судя по всему, ему и не хотелось этого делать.

Окруженный группой сочувствующих солдат и матросов, Рой быстро направился к трапу, спущенному к шлюпке. Кто-то из друзей уже выносил аркебузу и мешок с сухарями, кто-то принес узкий короткий меч; кто-то швырнул в шлюпку топор и арбалет – уж чего-чего, а оружия на кораблях хватало. Но всех удивил корабельный кузнец, еще недавно пребывавший в стане врагов, именно он вдруг принес и ткнул в руки Рою мешочек.

– Там немного гвоздей и наконечники к стрелам, – произнес он. – Подходящие прутья для стрел на острове найдутся, а вот наконечники… стрел-то ты берешь всего два десятка.

– Эй, что здесь происходит?! – метнулся было к баку по левому борту боцман. Но двое сильных парней-солдат мгновенно прижали его к борту и кто-то приставил нож к животу. Поняв, что шутить с ним не собираются, Рош мгновенно присмирел, что позволило Дювалю и Валери выиграть еще несколько минут для того, чтобы достойно снарядить шлюпку Роя: кто-то еще принес десяток стрел, кто-то бросил в лодку кресало… К тому же боцман видел, что препятствовать высадке адмирал не собирается: в конце концов высадка Роя на остров – это ведь тоже было наказание.

– Бухта! – крикнул кто-то из тех, кто восседал на мачтах. – Чуть западнее косы – небольшая бухта! – прокричал он что есть мочи.

Оран, очевидно, услышал его и, сделав еще несколько мощных гребков, обогнул скалистый выступ. Там он действительно увидел некое подобие фиорда, в глубине которого песчаная отмель плавно переходила в пологий склон. Местность эта производила еще более угрюмое впечатление, нежели остальная разведанная моряками часть побережья, однако и на шлюпке, и на «Короле Франциске» понимали, что ничего лучшего найти им не удастся.

А Дюваль знал, что по-настоящему судьба этих женщин решается сейчас не там, в шлюпке Орана, а здесь, в шлюпке, которую они готовят для Роя д’Альби. Вот почему он обратился к командору и барону фон Шиглю с просьбой поговорить с адмиралом. И облегченно вздохнул, когда Брэд и майор согласились на переговоры. Прежде всего, Дюваль понимал, что таким образом они берут часть вины за освобождение Роя и подготовку его шлюпки на себя. А это уже облегчало его собственную участь.

– Господин адмирал, сэр, – первым начал командор Брэд. – От имени всех офицеров корабля… Мы считаем, что было бы справедливо, если бы вы назначили Рою д’Альби такое же наказание, как и его невесте. То есть высадили бы его на этот необитаемый остров.

– Для него это слишком снисходительно, – проворчал де Роберваль. – Вздернуть его, христопродавца эшафотного, и все тут.

– Это выражение, достойное любого боцмана флота Его Величества, но совершенно не достойное адмирала, сэр.

– Вы уже успели освободить этого мерзавца и теперь боитесь, как бы вместо него не вздернули вас.

– Это не джентльменский разговор, сэр, – хладнокровно молвил Брэд. И, считая, что переговоры завершены, крикнул старшему штурману: – отправляйте шлюпку!

– Но я такого приказа не отдавал, – как-то не очень уж твердо возразил адмирал. Очевидно, он все же опасался, что команда окончательно взбунтуется. Тем более что оба лагеря теперь объединились, а к корме приблизился «Нормандец», капитан которой, Питер Галл, тоже заинтересовался тем, что происходит на флагмане. Кто-то и матросов уже сообщил ему о высадке на остров герцогини, и на «Нормандце» вспыхнула буря негодования. Очевидно, только это и сдержало адмирала от жестких мер против Роя д’Альби и тех, кто его поддерживал.

В последнюю минуту боцман попытался вторым гребцом усадить своего матроса, чтобы он затем вернул шлюпку на корабль. Однако старший штурман не подпустил этого матроса к трапу. То место, которое он должен был занять, лучше было загрузить чем-то нужным для Роя и женщин. Кроме того, он хотел, чтобы шлюпка осталась у островитян и дарила им хоть какой-то шанс, хоть какую-то надежду. И потом, благодаря ей Рой сумеет быстрее исследовать все островное побережье.

Провожали Роя всей командой. Уже когда он спустился в шлюпку, кто-то швырнул туда моток веревки, кто-то – нож. Пришел плотник и чуть ли не на голову Рою сбросил мешочек с гвоздями. Однако видеть всего этого адмирал уже не желал. Даже в каюте он слышал, как вслед Рою и женщинам, уже высадившимся на остров, кричали со всех кораблей эскадры. Как они просили беречь герцогиню и едко высказались в его, адмирала де Роберваля, адрес.

Часть III

1

Остров надвигался на них базальтовой грядой скал и прибрежных валунов, и чудилось что-то мистически мрачное и безучастное в поросших ельником крутых склонах его, отрешенно окаймляющих небольшой бирюзовый залив.

Направляя в него шлюпку, Оран затравленно оглядывался по сторонам, нашептывая про себя то ли молитву, то ли проклятия. И лишь когда в одном из узеньких ущелий блеснула на камнях жиденькая струя водопада, он оживился и крикнул:

– Вода! Хвалите Господа: здесь есть вода! Иначе с этим своим бочонком тухлой воды вы не продержались бы и двух недель!

– В этом было бы наше спасение, – процедила Маргрет, благоговейно взирая на открывавшуюся в конце залива небольшую отмель.

– Когда Господь создает посреди океана землю, то создает и все необходимое для того, чтобы человек смог выжить на ней, – перекрестившись, молвила Бастианна, поеживаясь при этом и с опаской поглядывая на серовато-лиловые расщелины, подступавшие к месту их высадки. – Корсика – тоже ведь не Эдем, однако же…

– …Однако же там полно зверья, растут фрукты, а вокруг – теплое море, – возразил матрос. – Здесь же я пока что не вижу ни одной козьей тропы. На любом, даже самом диком, острове всегда должны быть звериные тропы, а здесь их нет.

– Адмирал высаживает нас на этот северный Эдем, не для жизни, а для смерти, – проговорила герцогиня. – И вы это прекрасно знаете.

Потревоженная появлением шлюпки и человеческими голосами стая птиц, ютившаяся на небольшом уступе, вдруг всполошилась, загалдела и взмыла ввысь, оглашая криком окрестные холмы и скалы. Тотчас же с ближайшего плато поднялось еще несколько стай, и все небо над заливом превратилось в медленно парящий вихрь: сотни птиц, – названий которых Маргрет не знала, и большинство из которых, кроме разве что чаек и бакланов, никогда не видела, – с тоскливыми криками кружились над шлюпкой и людьми, словно бы совершали некий скорбный обряд посвящения в отшельники.

Когда шлюпка пристала к концу залива, взору всех троих открылось мрачное ущелье, уводившее в глубь острова. Где-то там, вдалеке, склоны его становились пологими, однако ни одного жилища, ни одной тропы, ни одного признака человеческой жизни они в себе не таили.

Сойдя на берег, женщины молча осмотрели прибрежье и, усевшись на валун, молча и безучастно созерцали, как матрос выгружает сундучки, бочонок и прочие их пожитки.

– Одного матроса, уж не знаю за какую такую проделку, высадили точно на таком же острове, – виновато проговорил Оран… – Но он прожил там всего полгода, а потом его сняли матросы с проходящего мимо корабля… – Матрос мрачно потоптался у пустой шлюпки, словно бы размышляя: может ли он, имеет ли право уходить отсюда, оставляя этих несчастных женщин на произвол судьбы; или же обязан остаться, чтобы разделить с ними все, что предначертано Господом. – А заметили его с судна только потому, что он жег костры. Всегда держите наготове сухой хворост, и, как только где-то на горизонте покажется парус, – немедленно поджигайте. Только так вас могут заметить. Увидев на острове, слывущим необитаемым, костер, моряки сразу догадаются, что кто-то взывает о помощи.

– Вряд ли хоть один корабль когда-нибудь приставал к этому мрачному клочку суши, – молвила герцогиня. – Есть в нем что-то такое… что, глядя на эти скалы, хочется творить покаянные молитвы.

– … Господь обязательно сжалится над вами, – поспешно заверил их Оран. – Вот увидите, сжалится. А мне пора.

Женщины не ответили. Они сидели со скорбными лицами, покорно сложив руки, и их черные плащи-накидки из толстого сукна казались монашеским ризами.

– Здесь полно рыбы, – неуверенно как-то проговорил матрос. – Попытайтесь ловить. И много птиц. На вершинах множество гнезд. Тот матрос рассказывал, что яйца птиц ничем не уступают куриным. На кого здесь можно охотиться, я не знаю, но какие-то твари все же должны быть. Тот отшельник…

– Садись-ка ты, приятель, в шлюпку, – сурово прервала его Бастианна.

– Что? – удивленно уставился на нее Оран.

– Я сказала: «Садись в шлюпку и уходи». Нам с герцогиней не хотелось бы, чтобы корабль уплыл без тебя и нам пришлось бы делить одиночество с таким жалким отродьем, как ты.

В любой другой ситуации матрос, очевидно, окрысился бы и, по крайней мере, попытался бы нагрубить. Предвидя это, корсиканка даже положила руку на лежавший между ней и Маргрет и поблескивавший на неярком солнце арбалет. Однако моряк лишь виновато как-то взглянул на отшельниц, и, поеживаясь, торопливо забрался в шлюпку. Уже взявшись за весла, он, вдруг оставил их, отстегнул от пояса один из двух мешочков и швырнул к ногам Маргрет.

– Там соль! – крикнул он вновь берясь за весла. – Через несколько дней вы поймете, что она покажется вам слаще меда и дороже золота! Соль, понимаете?! – оскорблено объяснил он, досадуя, что женщины не благодарят его за столь бесценный на этом клочке земли дар.

– А он не такой уж и негодяй, как могло бы показаться, – молвила Бастианна, когда шлюпка отчалила; и, увидев, что по щеке Маргрет текут слезы, утешила ее: – Бросьте, герцогиня, не стоит. По крайней мере, пока что. А там… там мы с вами еще наплачемся.

– Мне страшно, Бастианна.

– Мне тоже.

– Мне очень страшно, – сквозь слезы, уже не в силах сдерживаться, повторила Маргрет.

– Ну, не так уже и страшно. В конце-концов я ведь островитянка. Все мое детство и почти вся юность прошли на острове, на прекрасной солнечной Корсике… – мечтательно вздохнула она, платочком промокая слезинки на увядающих, изотканных морщинами щеках. – Как только выберемся отсюда, обязательно побываем на ней. Там такое теплое солнце и такие, прости их, Господи, горячие мужчины!..

Как только шлюпка достигла горловины залива, женщины не выдержали и поднялись. Почти в то же время в проеме между скалами показались паруса одного из кораблей. Был ли это «Король Франциск» или какой-то другой, этого Маргрет определить не смогла. Прощаясь, Оран поднял вверх весло и помахал им.

– Яйца и мясо птиц! – крикнул он. – Их много! В этом ваше спасение!

Бастианна не выдержала и помахала в ответ рукой. Маргрет тоже приподняла было руку, но то час же опустила ее: слишком много чести. Как и все на этом корабле, и на этой эскадре, Оран предал их. Они все, все предали их, даже Дюваль и Рой д’Альби. Потому что они по-прежнему там, на уютном корабле, уносящем их к берегам Канады, а она и Бастианна – здесь, на этом погибельном клочке суши.

Корабль медленно продрейфовал перед глазами отшельниц, а за ним уходила за прибрежную скалу шлюпка, их последняя связь с миром, которого их лишали.

– Передайте адмиралу, что я ненавижу его! – крикнула Маргрет, надеясь, что Оран услышит ее. – Передайте, что я обязательно выберусь отсюда и добьюсь, чтобы его повесили на ярмарочной площади, как злодея! Скажите ему, что он отпетый негодяй!

… Все! Ни корабля, ни шлюпки…

Вновь усевшись на валун, женщины тупо уставились на кучу своих пожитков, представления не имея, что делать, с чего начинать свое обоснование на этой земле.

2

Приказав развернуть корабль против ветра, командор погасил паруса и, подождав, пока подойдет шлюпка Орана, велел поднять ее на борт. А чуть раньше вошла в залив и скрылась из виду эскадры шлюпка Роя д’Альби. Там, на черном острове, начиналась новая, трудновообразимая, скрытая от глаз не только людей, но и Господа жизнь изгнанников-островитян, в которой люди с «Короля Франциска» уже ничего не могла ни познать, ни изменить.

Послышались команды капитанов, эскадра подняла паруса и ушла на северо-запад, к берегам Канады.

Все то время, которое судно, огибая прибрежные скалы, как бы обходило остров, Дюваль напряженно всматривался в его очертания, пытаясь определить, насколько он приспособлен к обитанию и есть ли на нем хоть какие-то следы жизни. Сколько ни шарил он подзорной трубой – ни одного проблеска звериной тропы, ни одной хижины, ни одной речушки…Голые скалы и густой хвойный лес на горном плато. В длину остров достигал девяти-десяти миль, в ширину, очевидно, мили полторы-две. И был совершенно необитаем. Хотя, может быть, именно в этом и кроется спасение герцогини и ее спутников. Ибо кто знает, как бы встретили их аборигены или местные отшельники и чем бы эта встреча закончилась для несчастных.

– Так как он называется, этот остров, сэр? – возник рядом с ним командор. Он был мрачен, и в оголенные базальтовые скалы всматривался, как в неприятельские бастионы, с которых по его кораблю вот-вот должны были ударить орудия.

– На карте он помечен точкой и названия у него нет. Матрос, который уже бывал в Канаде, называет его Черным Островом или Островом злых духов. Но, разопни меня дьявол на ржавом якоре!.. Как бы он ни назывался, для герцогини де Роберваль отныне он станет островом смертной тоски.

– Боюсь, что и для вас тоже, сэр, – мрачно заключил Блэк и пошел к себе на квартердек.

«Для меня – тоже, – признал Дюваль, глядя ему вслед. – Прежде всего, для меня. Потому что в шлюпке, ушедшей к острову вслед за шлюпкой Орана, должен был находиться я, а не Рой д’Альби».

Увидев Орана, он движением руки предложил ему идти за ним, и уже через несколько минут они сидели в каюте старшего штурмана эскадры, пили терпкое, с горчинкой, вино и старались не встречаться взглядами.

– Но вода там хотя бы есть?! – взорвался наконец Дюваль, раздраженный тем, что до сих пор Оран так и не произнес ни слова. Хотя, окажись матрос поразговорчивей, он, старший штурман, попросту вышвырнул бы его из каюты.

– Вода – да, есть.

– Ты ее видел, пробовал?

– Не пробовал, штурман. Да и к чему мне пробовать ее?

– Думаешь, что это нормальная пресная вода?

– Соленая, морская из гор не вытекает, штурман.

– Оттуда может вытекать все что угодно, даже иезуитская отрава! – остервенело отрезал Дюваль, грохнув кулаком по столу так, что кружки подлетели и легли на бок. – Лучше скажи, что тебя это не интересовало.

Оран по-бычьи повертел головой и поскреб своей огромной ручищей ощетинившийся подбородок.

– Если бы я вернул их на корабль, меня бы вздернули вместе с герцогиней. Или удушили бы следующей же ночью. Люди адмирала. Разве не так, старший штурман?

– После того, что мы совершили сегодня, нас всех следовало бы удушить. Не определяя вины и не предавая исповедям.

Дюваль подошел к столику у иллюминатора, на котором всегда лежали карты, и, взяв перо, обвел безымянную точку на карте жирной чертой.

– Я должен буду вернуться сюда, Оран. Я во что бы то ни стало должен буду вернуться и вырвать их отсюда.

– Я бы тоже не прочь вернуться и спасти их, воины хрестовы.

– Ты?! – оскалился Дюваль. – Который завез их туда?

– Это мог сделать любой другой, кому было бы приказано, – стоически возразил матрос. – Я же хотел хоть как-то помочь. Но теперь вижу, что тоже взял грех на душу.

– Как думаешь, сколько они смогут продержаться там?

– Месяц, ну, может, два. До зимы – точно. До зимы продержатся, в этом можете не сомневаться.

– Значит, до зимы… Тогда можно попытаться.

– Для этого понадобится корабль, команда, деньги… – напомнил ему Оран, однако доводы эти никакого впечатления на старшего штурмана не произвели. – Только теперь я понял, что завидую Рою д’Альби.

– Когда голову вскруживает не портовой ром, а женщина, моряк – уже не моряк.

– Помолчи, приятель! – угрожающе подался в его сторону старший штурман. – Ты уж лучше помолчи.

Оран стушевался, пожал плечами и, допивая свою порцию вина, медленно поднялся.

– При чем тут я? Так говорят во всех портовых кабаках Франции, господин старший штурман. – Я ведь и сам еле удержался от того, чтобы погубить свою душу на этом клочке землицы.

– Да? Тебя действительно тянуло туда, на эти скалы? – неожиданно смягчился Дюваль, узрев в матросе своего единомышленника; да что там … единострадальца.

– Особенно когда, выходя из залива, увидел шлюпку этого… Жака Парижанина. Если вместо того, чтобы вздернуть на рее, матроса решают казнить объятиями юной герцогини… на острове, на котором и приревновать-то не к кому…

Дюваль вновь сжал кулаки и хотел было швырнуть в лицо матроса что-то резкое, но в последнюю минуту сдержался, мужественно растопив в себе, как льдинку на ладони, всю свою злость и едкость…

– Кто-то из нас должен вернуться сюда, Оран. Если вдруг что-то случится и мне такой жребий не выпадет… – Старший штурман умолк, отчекрыжил ножом кусок пергамента и начертал на нем несколько цифр и какие-то слова. – Это координаты острова. Взглянув на эти цифры, любой из штурманов, любой опытный капитан или шкипер сумеет определить, на каком именно острове остались эти женщины. – О Рое д’Альби он старался не упоминать, словно бы его и не существовало. – Лучше всего запомни, зазубри их, чтобы мог произнести даже в малярийном бреду.

Оран взял пергамент и, не утруждая себя чтением, сунул клочок пергамента в один из притороченных к поясу мешочков.

– В общем-то, я ни черта в этом не смыслю, господин старший штурман. Да и в чтении не особенно силен. Но ведь всегда найдутся люди, которые поймут, что здесь написано, так ведь, воины христовы?

Постояв несколько мгновений друг против друга, моряки молча, решительно пожали друг другу руки. Теперь у них было то, что должно крепко и надолго объединить их. Кого-то объединяла месть, кого-то тайна надежно припрятанных сокровищ; кого-то грех убийства; их же объединяла клятва спасти обреченную на гибель герцогиню Маргрет де Роберваль, вице-королеву Новой Франции.

* * *

Выйдя из каюты старшего штурмана, Оран приблизился к бизань-мачте и, словно частицу священной плащаницы, достав из подсумка клочок пергамента, впиваясь в него взглядом, он старался запомнить начертания цифр и силился прочесть написанные там слова.

Увлекшись, он не заметил, как рядом возник боцман Рош. Выхватив у Орана его святыню, он мгновенно понял, чем это наделил его предусмотрительный Дюваль.

– Сам штурман идти за герцогиней не решается, – едко ухмыльнулся он. – Предпочитает, чтобы на этот чертов остров отправился ты, приятель.

– Это он на всякий случай, – побагровел Оран и, выхватив нож, протянул руку, требуя у Роша вернуть то, что ему не принадлежит и принадлежать не может.

Тот не стал затевать ссоры, еще раз впился глазами в начертанное на пергаменте и, полагаясь на свою цепкую память, милостиво вернул «карту» матросу.

– Море требует справедливости, пастор. Когда там, во Франции, узнают о безумии адмирала, спасти герцогиню и доставить ее в Париж – будет так же выгодно, как и всковырнуть где-нибудь на Гаити пиратский клад. Улавливаешь направление ветра, пастор?

– Улавливаю, – примирительно кивнул Оран, поняв, к чему клонит этот старый джентльмен удачи.

– Тогда держись меня, и этот кусок дерьма пьяного сатаны мы обязательно попытаемся отыскать.

– Преду-смо-трительно, – с уважением покачал головой Оран, совершенно по-иному взглянув теперь на клочок пергамента.

3

Стаи птиц успокоились и вновь вернулись к местам обитания, лишь несколько чаек носились над рябью залива, время от времени пробуждая тишину острова гортанными криками морских прорицательниц.

Солнце уже поднялось над восточной грядой прибрежных скал, и Маргрет почувствовала, что и здесь, на этой суровой земле, оно может быть довольно теплым, а возможно, и жарким. Хотя зима, очевидно, выдается долгой и суровой. Впрочем, может, им повезет и кто-то снимет их с этих скал еще до прихода холодов.

Еще несколько минут истекло в тягостном молчании.

Первой пришла в себя Бастианна. Она поднялась, потянулась, словно только что вышла из спальни, и, довольно весело проговорив: «Ну-ну, посмотрим, что тут нам досталось во владение», направилась в сторону ущелья.

– Здесь можно взойти наверх! – послышался через какое-то время ее голос. – Тропы, конечно, нет, но подняться можно. По склону… как бы идя в глубь острова.

Маргрет тоже подошла к изгибу ущелья и убедилась, что по склону пролегла складка, по серпантину которой действительно нетрудно взойти на прибрежную возвышенность.

– Может, расположимся прямо здесь, в низине?!

– На две-три ночи, – ответила Бастианна. – Хижина же должна быть где-то на возвышенности, между скалами. По ночам здесь будет очень холодно. Как только подует ветер с моря, мы продрогнем, одежда станет влажной. Нет, надо забраться куда-нибудь в заросли, отыскать какую-нибудь пещеру… Словом, уже сейчас надо подумать о зимнем пристанище. Если, конечно, вы не собираетесь жить под открытым небом.

По мере того, как они поднимались по склону, перед ними открывалось островное плато. Большая часть его была покрыта хвойным лесом, посреди которого лишь кое-где возвышались небольшие лиственные рощи. Это была суровая в своей нордической красоте земля, выжить на которой могли лишь такие же суровые, выносливые люди. Поэтому Маргрет весьма смутно представляла себе, как она сможет прижиться здесь, как сумеет наладить быт.

– Как думаешь, нас действительно кто-либо когда-либо сможет обнаружить на этом клочке земли? – обратилась она к Бастианне.

– Когда-нибудь – да, – довольно беспечно заверила ее корсиканка. – Но к тому времени мы так обживем этот остров, почувствуем себя такими владелицами его, что не пожелаем оставлять сей Эдем.

– Северный Эдем.

– Ты всегда напоминала мне парня: такая же крепкая, выносливая… Езда верхом, охота. Умеешь стрелять. Герцогиня, которая никогда не была неженкой!.. редкость, конечно… А ведь здесь пригодятся и твоя выносливость, и сила, и суровость воспитания.

– Спасибо, Бастианна, что хотя бы не падаешь духом.

– Тот, кто падет здесь духом, сразу же падет и телом, – тяжело дыша, поднималась Бастианна на выступ утеса, с которого открывался вид на залив. Подав руку, она помогла Маргрет переступить через трещину и, только намерилась что-то сказать, как вдруг замерла и удивленно указала рукой вниз:

– Смотри, шлюпка! Там шлюпка! Не может быть – он вернулся!

– Кто?

– Матрос, который привез нас сюда!

– Оран? Этот не мог вернуться.

Со страхом подступив к краю обрыва, женщины уставились на входившую в залив шлюпку.

– Но шлюпка приближается, и на веслах сидит матрос.

– И все же, это не Оран, – твердила Маргрет.

– Но не святой же дух веслами машет!

– Шлюпка загружена. Она доверху загружена всякими припасами. Это не Оран. Он не успел бы вернуться.

Взбежав на возвышенность, Маргрет посмотрела на запад и увидела неподалеку от острова всю эскадру. Освещенная лучами утреннего солнца, она уходила на северо-запад. «Король Франциск» подобрал Орана, и эскадра вновь подняла паруса.

– Кто же тогда в шлюпке? Неужели Дюваль?

– Почему Дюваль?

– Он – единственный, кто сумел бы завладеть шлюпкой и решился бы… – высказав все это. Бастианна сама же с сомнением покачала головой. – А ведь это, кажется…

Женщины переглянулись и, не решаясь назвать имени моряка, который может оказаться там, начали поспешно возвращаться вниз, к заливу.

Спуск показался намного сложнее: Маргрет дважды оступалась и чуть было не подвернула ногу, но в какое-то мгновение ей просто хотелось упасть на склон и скатиться кубарем до самого моря. «Рой!» – пульсировало у нее в виске. – Кто же еще это может быть? Только Рой!»

– Это Рой! – завопила она, едва оказавшись на дне ущелья, – Бастианна, мы спасены: это Рой!

– Мы были бы спасены, если бы вместо твоего Роя здесь оказался опытный моряк, вроде Дюваля, – проворчала Бастианна, даже не пытаясь догонять герцогиню. – Но уж какой ни есть… лишь бы мужчина.

4

Когда Бастианна приблизилась к шлюпке, Рой и Маргрет все еще стояли в объятиях друг друга, не обращая на нее никакого внимания.

Корсиканка что-то проворчала себе под нос, вроде того, что, мол, нашли время для любовных излияний, и принялась деловито осматривать содержимое лодки. Особенно обрадовали ее свиток парусины с воткнутой в него иглой, на которую был насажен моток крепких морских ниток; топор, и небольшой котелок. Она прекрасно понимала, что это именно то, что будет определять их жизнь.

– Эй, хватит вам изливаться друг перед другом в нежностях! – незло прикрикнула она, беря в руки арбалет и колчан со стрелами – единственное оружие, которым она умела владеть, и владеть которым ей нравилось. При каждом свидании с охранниками замка она старалась поупражняться в этом убийственном занятии, всякий раз представляя себя воинственной амазонкой. – Лучше посмотрите себе под ноги.

– А что, – последовали Рой и Маргрет ее совету, – … под ногами?

– А то, что вы стоите на полосе прилива. Минут через десять-пятнадцать море нахлынет туда, и шлюпка окажется посреди залива, голуби вы мои зацелованные. Быстро разгружайте лодку, подтянув ее за эту темную черту, да хорошенько закрепите, не забыв обложить камнями.

– Вы – истинный моряк, Бастианна! – признал Рой.

– В отличие от вас, шевалье, – отблагодарила его «потомственная пиратка». – Извольте выгружать свое приданное.

Разняв наконец свои легкомысленные объятия, влюбленные направились к лодке и через несколько минут все пожитки, все «приданое» Роя, покоилось на пологом прибрежном склоне, между тремя валунами, в пространстве между которыми росли молодые чахловатые сосенки. Это место избрал Оран, и Бастианне оно сразу же понравилось, поскольку представляло собой некое подобие прибрежного форта.

Нет, она, конечно, понимала, что местность слишком открытая со стороны океана, а значит, открытая холодным ветрам и штормам. А посему хижину свою придется строить в каком-нибудь более уютном, защищенном месте, но пока что – разгар лета и лучший лагерь у пресной воды найти вряд ли удастся.

Надежно пришвартовав шлюпку к остроконечному валуну, покоившемуся в двух шагах от черты прилива, они вернулись к своему лагерю и прошлись по нему оценивающими житейскими взглядами.

– Командуйте, норд-герцогиня, – молвила Бастианна, заявляя тем самым, что старшей признает ее, а не мужчину.

– Прежде всего, – задумчиво проговорил Рой, воспользовавшись нерешительностью Маргрет, – нам следует… – но корсиканка сурово перебила его:

– Командовать здесь, по праву, станет норд-герцогиня, мой шевалье. Что будет совершенно справедливо. Из этого не следует, что ни один из ваших мудрых советов не будет учтен. Но хозяйка острова – она, норд-герцогиня, вице-королева Новой Франции. А старшим всегда должен быть кто-то один; так и спокойнее, и порядка больше.

Рой вопросительно взглянул на Маргрет, ожидая, что она благоразумно сложит с себя полномочия, но герцогиня и в этом случае промолчала.

– Принимаю и повинуюсь! – вежливо склонил голову д’Альби.

Маргрет, конечно же, предпочла бы в эти минуты молча и беззаботно повиноваться более умудренным в житейских делах Бастианне или Рою, но в то же время она понимала, что Неистовая Корсиканка права, сразу же утверждая главенство своей госпожи. Только это поможет остепенить мужчину и облегчит их женские судьбы.

Прежде чем отдавать какие-либо распоряжения, Маргрет молча обошла лагерь, осмотрела их новое пристанище. Оно представляло собой некий изорванный пятиугольник в пять-шесть шагов в ширину и восемь в длину. Часть их пожитков можно было бы разложить по выступам валунов, и тогда свободного места было бы значительно больше. И уже сейчас нужно было подумать, как это пристанище еще больше оградить: укрепить камнями, обезопасить себя от любого зверя, любого нападения; а главное, его следовало накрыть, спасаясь от холода и дождей.

– У нас с тобой непостижимо много работы, Рой, – устало присела она на один из двух камней, определявших вход в это пристанище. – Но прежде всего надо выяснить, что это за остров, где мы оказались, одни ли мы на нем.

– Вы правы, норд-герцогиня, – почтительно, без нотки иронии согласился шевалье и многозначительно взглянул на Бастианну: «Ваша воля исполнена». – Хотя разведкой острова мы, конечно, займемся завтра. – Он стоял с топором в руке посреди их форта, как хозяин посреди безродной, каменистой нивки, прикидывая, сколько труда придется вложить ему, чтобы и оживить это поле, и выжить на нем. При этом он прекрасно понимал – главная тяжесть ляжет на него, а не на женщин.

– Прежде всего, нужно обвести этот «форт» каменной стеной, превратив в настоящий форт, а главное, хоть один уголок его накрыть парусиной.

– Вон тот, – указала Маргрет на просторный, усыпанный сосновой хвоей закуток под крутым склоном.

– Только сосновой хвои и мха нужно будет наносить побольше, и тогда хижина аборигенов готова.

– Вот и займитесь этим, – заключила Бастианна, а я подготовлю кострище, принесу воды и подумаю о наших отощавших желудках.

– Вспомни: Оран говорил о яйцах птиц, – молвила Маргрет.

– Которые вскоре, как и соленовато-горькое мясо самих этих морских птиц, покажутся нам лакомством.

Маргрет и Рой поднялись на уступ, с которого Бастианна заметила шлюпку шевалье, и осмотрелись. Отсюда хорошо была видна значительная часть острова, окаймленная подковообразным хребтом, каменистые залысины которого довольно четко просматривались между редколесьем. До хребта было мили две, не больше, но что там скрывалось за ним, это им еще предстояло узнать.

– Как только немного обустроимся, – сказал Рой, – обойдем остров на шлюпке. Поставим небольшой парус и обойдем: не утомительно и безопасно.

Маргрет не ответила. Она с надеждой осматривала бесконечную голубовато-сизую даль океана, на которой, до самого горизонта, не видно было ни одного паруса, ни одного челна. Норд-герцогиня понимала, что океанское бездушие это будет продолжаться долго – недели, месяцы, возможно, годы… Она помнила, как старший штурман воскликнул: «Но ведь этот остров стоит в стороне от корабельных путей, и ни одна живая душа! …

– «И ни одна живая душа…» – полузабывшись, повторила она его слова, чувствуя тем не менее, что океан манит ее, привораживает взгляд, освящает веру в спасение, приковывает к себе цепями неугасающей надежды. И что так будет продолжаться долго, всегда; все то время, которое отведено ей пробыть здесь, творя надежду и покаяние.

Когда она наконец пересилила себя, Рой уже бродил по небольшому распадку, обрамленному невысокими лесистыми склонами. В левой части его синело и переливалось под лучами полуденного солнца озерце, в девять-десять шагов в длину и дюймов десять в глубину, дно которого просматривалось до мельчайшей песчинки. Чуть выше этого водоема просачивался из-под камней едва заметный ручеек, точно так же, как и само озерце тоже источало некое подобие ручейка, уже в двух метрах от него исчезающего в расщелине.

Маргрет провела пальцами по воде – она показалась ей удивительно теплой, значительно теплее, чем там, внизу, в заводи океана.

– Рой, попробуй, какая теплая вода; здесь вполне можно будет искупаться.

– Что мы и будем делать по самым теплым и сытым дням.

Произнося это, он уже был занят полезным делом: углубившись в ельник, принялся рубить одну из самых высоких елей. Маргрет пришла Рою на помощь: взяв у него меч, она попыталась подсечь ствол соседнего деревца. Вот только ей это не очень-то удавалось, удары приходились в разные части ствола, высекая из него мелкие щепки, но не принося никакой пользы рубщице.

– Пожалейте меч, герцогиня, это все же рыцарское оружие, – наконец не выдержал Рой, и в то же мгновенье его ствол повалился, больно задев ветками плечо Маргрет.

И все же Роберваль старалась быть полезной Рою. Жалея, что не захватила второй топор, она мечом начала отсекать ветки, постепенно оголяя ствол. Пока Рой свалил другое дерево, она со своей работой почти справилась, благо, веток на ели оказалось не так уж много, и они были нетолстыми.

Подтянув стволы поближе к озеру, чтобы унести их оттуда к «форту», Маргрет и Рой остановились и вопросительно переглянулись. Сейчас они подумали об одном и том же: на месте срубленных деревьев перед ними открывалась небольшая, окаймленная густым ельником площадка, над которой кроны старых елей сходились, почти закрывая ее.

– А ведь лучшего места для хижины и искать не стоит… я так думаю, – молвила Маргрет, вновь вопросительно поглядывая на Роя.

– Мы сможем соорудить ее, даже используя стволы растущих деревьев.

– Даже растущих?

– Конечно.

– А ты когда-нибудь построил в своей жизни хотя бы какой-нибудь шалаш?

– Нет.

– Вот так! – грустно вздохнула Маргрет. – Я тоже. Был бы здесь наш Отставной Бомбардир Клод… Я видела, какие чудесные шалаши устраивал он неподалеку от замка во время сенокоса. Настоящие дворцы из веток и сена.

– Придется срочно вызывать его вместе с десятком других слуг.

Грустно улыбнувшись друг другу, они взяли под мышки сдвоенные стволы молодых елей и отправились к «форту».

Проходя мимо трех сосен на «марсовой» скале, они вновь остановились и, забыв о тяжести своей ноши, долго, тоскливо всматривались в океанскую даль.

– Это будет любимым местом нашего отдыха, что-то вроде площади на берегу Сены, в Париже.

– Куда вы, шевалье, вместе с другими медикусами бегали на свидание со служанками парижских торговцев, – едко заметила Маргрет. Но тут же, словно бы опомнившись, добавила: – Постарайся, чтобы я как можно реже оказывалась здесь и как можно меньше простаивала. Так ведь можно сойти с ума от тоски.

– О тоске поговорим через несколько дней. Утверждают, что на чужбине она зарождается на седьмой день. Итальянцы называют ее «ностальгией», тоской по родине.

– Но у нас это не должно быть так болезненно, как у других, – заметила Маргрет.

– Почему?

– Потому что мы здесь вдвоем. И нет силы, способной разлучить нас.

– Кроме разве что вашей бдительной гувернантки, – признательно улыбнулся Рой д’Альби, – кивком головы указывая на Бастианну, которая рядом с «фортом» успела соорудить некое подобие кострища и даже умудрилась развести огонь. Теперь она стояла подбоченясь и смотрела в их сторону, удивляясь легкомыслию и лентяйству.

5

Где-то там, наверху, на Марсовой скале, солнце еще одаривало своим багрецом вершины сосен, а здесь, на склоне фиорда, уже царили легкие сиреневатые сумерки. Растворяясь в них, птицы, гнездящиеся по оба берега залива-каньона, постепенно умолкали, и стаи их исчезали в лилово-багряном мареве безлесых хребтов.

Маргрет обратила внимание, что Марсовая скала была единственной, на которой птицы не гнездились; все остальные скалы слева и справа от форта были покрыты их телами, как охапками весеннего, слегка порыжевшего снега.

Все то время, которое они провели на острове, все трое усердно трудились, советуясь, подсказывая и помогая друг другу. Маргрет чувствовала, что работа – единственное, что способно спасти ее и других островитян от тягостных воспоминаний и предчувствий, от обиды и безысходности. Никто никого не высаживал, нет никакого необитаемого острова; просто они втроем оказались где-то на безлюдном берегу Франции, и перед ними воды то ли Ла-Манша, то ли Атлантики.

За этот день, обустраивая свой быт, они успели очень многое: два ствола елей врытые в каменистый грунт, стали надежными опорами для куска растянутой, привязанной к веткам ближайших сосен и к валунам парусины. Получился настоящий шатер, стенки которого они теперь старательно замуровывали камнями. Некоторые щели Рой даже пробовал заливать раствором из глины и песка, который должен был спасать их от пронизывающего ночного ветра.

Узкий просвет между двумя валунами, который служил воротами жилища, они с Роем сузили еще больше, почти до половины завалив баррикадой из камней, так что ни один крупный зверь сюда не протиснулся бы, а человек оказался бы под прицелом аркебуз или арбалета, расставленных по валунным полочкам так, чтобы всегда быть под рукой.

– Только бы здесь не объявились аборигены, – обронил Рой, когда Бастианне вдруг показалось, что там, на склоне горы, за Марсовой скалой, в промежутке между сосновыми рощицами, промелькнула какая-то тень.

– Может, тебе почудилось? – с надеждой допрашивала ее Маргрет, не зная, радоваться тому, что на этой каменистом клочке суши может оказаться еще кто-либо, или, наоборот, опасаться этого.

– Нет, там действительно кто-то был; не знаю, человек ли, медведь…

– Может, олень?

– Мне всю жизнь везло, – отрубила Бастианна, – но не настолько, чтобы на второй же день пребывания на диком острове лакомиться свежей олениной.

Это явление Бастианне «то ли человека, то ли зверя» и заставило Роя тотчас же подумать о безопасности их форта, который теперь был приступен только с одной стороны, и только для человека, выяснить намерения которого – островитяне это понимали – будет труднее всего.

В самом форте кострища еще не было, но Бастианна, все детство которой прошло у костров на берегу Корсики, уже наметила для него место: в дальнем углу, в небольшой расщелине меду камнями, чтобы дым уходил в распадок между скалами, оставляя в их пристанище то главное, для чего это служило, – тепло.

А на костре, который Бастианне удалось развести между фортом и шлюпкой, уже варилось нечто пахнущее мясом и какими-то специями. Маргрет была невыносимо голодной; несколько раз она подходила к костру, поинтересоваться, готов ли ужин, и всякий раз отходила, сердясь на Бастианну за ее кулинарные изыски: ей, видите ли, хотелось, чтобы эта «островная похлебка по-корсикански» «дошла» на медленном огне.

– Если вы и дальше станете испытывать наше терпение, – пригрозил Рой, – кормить будет некого, мы умрем от голода.

– Ну, это нам еще предстоит, – деловито ответила Неистовая Корсиканка. – Только стоит ли думать об этом сегодня, когда всех нас ждет неописуемый ужин и по паре глотков хорошего вина. У меня, правда, есть еще полторы бутылки рома, подарок одного из корабельных ухажеров, но его я приберегу к зиме как единственное наше лекарство.

– Думаешь, нам придется встречать здесь не только осень, но и зиму?! – огорчилась Маргрет, уже занявшая свое, наиболее превилегированное, место – на борту шлюпки; Рой и служанка должны были восседать на камнях.

– Я думаю о том, как приятно будет встречать на этих скалах первые проблески весеннего солнца, – жестоко «утешила» корсиканка норд-герцогиню.

Открыв свой сундучок, Бастианна извлекла оттуда зеленоватую бутылку, по-мужски, зубами выдернула из нее пробку и, не удержавшись, тут же сделала пару глотков.

– Ладно, ладно – успокоила она изысканное общество, – понимаю, что по этикету не положено, особенно в присутствии норд-герцогини. Одна рюмочка у меня есть. И две миски имеются, уже проверила. Но не надейтесь, Рой, что, наполнив свою рюмку, я точно так же наполню вашу матросскую кружку, которая будет служить вам и фужером, и миской до тех пор, пока вы не изловчитесь выдолбить себе миску из дерева или базальта. Это уж как вам позволят ваши мозоли.

Они выпили за землю, которая «милостиво приютила их посреди океана», за врагов, которые «слишком рано утешились, считая что, преданные их анафеме и подлости», они, все трое, погибнут; а если уж они все-таки погибнут, то пусть там, на родине, помянут их души.

А потом Бастианна удивила Маргрет тем, что, взяв почти десяток собранных птичьих яиц, разбила их и, добавив кусочки говяжьего жира, поджарила в миске, как на сковороде.

– Нет, – приговаривала она, самую большую лепешку отмеривая Рою как работнику и защитнику, – пока здесь гнездятся эти божьи птички, мы с вами не пропадем. Хотя и с птичками тоже долго не продержимся.

– Как же мудро вы умеете «успокаивать» Бастианна! – иронично ухмыльнулся Рой.

– Лучше думайте, господин медикус, как и чем будете лечить нас в этом сатанинском закутке. Это там, в своем университете, вы могли прослыть за знающего студиозуса, – «латынила» она слова, считая, что так они будут выглядеть «ученее». – Здесь же, как только я заболею, вам придется держать такие экзамены, которые ни одному из ваших профессоров даже не снились.

– Уже страшусь того дня.

– Я тоже, медикус, я тоже, – с тоской в глазах и голосе призналась она. Но тотчас же оживилась. – А вот вам, норд-герцогиня, страшиться нечего. Если, не доведи Господь, сляжете вы, медикуса к вам не допущу, лечить буду сама. Так что страшиться его лекарской алхимии придется только мне, несчастной.

Грохот океанских волн сюда, на окраину фиорда, почти не долетал; птицы окончательно утихли, и при свете взошедшей луны вершины лесистых хребтов стали похожими на полуразрушенные крепостные стены.

Отгородив заднюю часть форта бочонками, сундучком и прочими пожитками, островитяне наносили туда еловых лапок, присыпали их сосновой хвоей и устлали все это остатками парусины да старым дождевым плащом, в последнее мгновенье пожертвованным Рою кем-то из сердобольных офицеров. Получился довольно уютный закуток.

Немного полюбовавшись им, Бастианна перенесла туда несколько головешек и развела в распадке между валунами небольшой костерчик, который должен был немного просушить их «цыганскую кибитку».

Она же первой и забылась в нем глубоким, праведным сном.

* * *

Маргрет и Рой сидели на корме шлюпки, тесно прижавшись друг к другу и, укутавшись пледом, смотрели на лунную дорожку, уводившую к горловине фиорда, туда, к фиолетово-дымчатому небосводу, растворяясь в мерцающе-звездном поднебесье.

– О чем ты думаешь, Рой?

– О тебе.

– Представляю себе, что ты обо мне можешь думать из-за меня же, оказавшись здесь, на острове!

– Думаю: как хорошо, что оказался на том же острове, на котором оказались вы, герцогиня. А ведь могло быть и хуже.

– Все могло кончиться еще страшнее?

– Меня могли высадить на каком-то другом острове, и тогда мы бы даже не знали, куда забросила нас наша странная судьба.

– Когда я говорила «еще страшнее», то имела ввиду не остров, а ты знаешь что… Сам видел, как закончили это свое путешествие в Новую Францию те шестеро моряков…

Рой передернул плечами и поежился.

– Остров, конечно, предпочтительнее. Но только не смерти за прекрасную герцогиню де Роберваль.

– Ты всегда очень красиво говорил, медикус… И мне, глупой, это всегда нравилось. Но если подумать… Все твои несчастья начались именно с того дня, когда мы познакомились, когда тайно обвенчались…

– Это происходило в разные дни, – все еще не теряя чувства юмора, напомнил шевалье. – Случившиеся в разные половины года. Правда, оба выдались дождливыми, что должно было настораживать.

– Ты действительно не проклинаешь, и даже не сердишься, что именно из-за меня ты остался без дома?..

– У меня его к тому времени уже не было.

– …Без университета?

– На учебу, в котором у меня все равно не было денег.

– …Без Парижа?

– В который я все равно вернусь.

– …И прекрасных обольстительниц… Ты ведь не скажешь, что и их у тебя не было.

– По этому поводу один мой друг говорил: «Женщины – это те золотые, о которых не скажешь, что их у тебя нет и взять неоткуда».

– Гос-по-ди, с кем я только связалась! – иронично возмутилась Маргрет.

– И не надейтесь, что в ближайшие месяцы у вас будет большой выбор кавалеров, норд-герцогиня.

Маргрет шутливо, по-мальчишески, толкнула его плечом, словно пыталась вытолкнуть из шлюпки, но, попав в объятия Роя, угомонилась, притихла, покорно поддалась его поцелую… который был упоительно долгим и, не при этой холодной, отливающей блеском айсберга, луне будь сказано, – жарким.

– Так о чем вы все же думаете? – вовремя вырвалась из его объятий Маргрет, чувствуя, как рука мужчины принялась блудливо исследовать ее коленки.

– О том же, что и вы, только более благочестиво…

– Вы?! Более благочестиво?!

– Ну да.

– А почему именно вы – «более благочестиво»? – решительно перехватила горячую руку его уже там, куда достигать ей сегодня было не позволено.

– В раскаянии познавать жизнь нельзя. В раскаянии с жизнью можно лишь прощаться. Познавать следует в дерзком стремлении знать о ней буквально все; в мудрости обладания.

– И все это тоже говорил твой друг?

– Если надо, эти слова можно списать на друга, – хитровато ухмыльнулся Рой.

– И что же радостного видится тебе в твоем благочестии? – спросила Маргрет и, вспомнив, что вокруг – дикие скалы и неведомые, полные всякого зверья, леса, с опаской скосила глаза на едва освещенный месяцем, открывавшийся справа от нее хребет. Между черными заплатами леса искристо поблескивали проталины оголенных скал. Днем, на солнце, они порой вспыхивали так, словно в них были вкраплены сотни мелких рубинов.

– Если бы не вы, я не стал бы матросом, не познал бы, что такое команда, что такое страх и одоление высоты; что такое абордаж; вряд ли когда-либо смог бы пересечь океан; и, конечно же, никогда не повидал бы столько прекрасных островов…

– И вряд ли имел бы удовольствие оказаться отшельником на одном из них.

– Если моряка, оказавшегося на острове в обществе двух прелестных француженок, считать отшельником… – хмыкнул шевалье, все больше уподабливаясь в своем легкомыслии самым отчаянным из королевских гвардейцев.

– По-моему, ты даже не представляешь себе, что нас здесь ожидает. Как, впрочем, и я – тоже… А ведь все, что с нами произошло и что будет происходить, – ужасно. Интересно, что станут думать при дворе короля, в высшем свете Парижа, Гавра и Марселя, когда узнают, что адмирал высадил меня на дикий остров как нечестивую блудницу? Даже трудно себе вообразить, какие такие мысли и подозрения у них могут появиться. – И, так и не дождавшись хоть какой-нибудь, пусть даже самой колкой реакции Роя, неожиданно заключила: – Зато по поводу моего пребывания на необитаемом острове никаких предосудительных подозрений возникнуть у них не может.

– Как знать! – наконец прорезалась ирония Роя. – А был ли тот остров необитаемым, если вокруг племена аборигенов?

– Вы несносны, шевалье, – сокрушенно покачала головой Маргрет. – Ни раскаяться с вами по-божески невозможно, ни на судьбу поплакаться.

Когда они вошли в свою полупещеру – без полога, отсыревшую от морской влаги, с полуугасшим, но все еще чадным кострищем – Бастианна встрепенулась, словно выброшенная на побережье вверх брюхом рыбина, и, сладострастно потянувшись, что-то пробормотала. Возможно, в эти минуты она видела себя в объятиях одного из тех солдат, с которыми успела набеситься во время ночлега на берегу озера, где-то между Парижем и Гавром.

«Если среди нас троих она и не самая счастливая, – подумала герцогиня, – то, по крайней мере, самая беззаботная».

Нащупав устланное парусиной ложе, Маргрет улеглась крайней от входа, но как только Рой лег посередине, между ней и Бастианной, вдруг вспомнила, что лежать-то придется у самого выхода и, испугавшись этой мысли, перешла на ту, противоположную, сторону, не постеснявшись потеснить при этом служанку. Улеглась, затихла, закрыла глаза, но, когда Бастианна во сне повернулась к ней лицом, она вдруг вспомнила, что теперь ее мужчина будет ощущать тело другой женщины, пусть даже ее воспитательницы.

«Ну, нет, – сказал она себе, – если уж он должен ощущать рядом с собой женское тело, то оно должно быть моим!» – Вновь поднявшись, она перебралась через тело Бастианны и, еще решительнее оттеснив Роя, самодовольно улеглась между ними.

«Вот теперь ты действительно в безопасности», – сказала она себе, так же сладострастно потягиваясь, как только что потягивалась Потомственная Пиратка.

6

На рассвете Маргрет проснулась от сырости и холода. Насквозь – несмотря на теплую одежду – продрогшая, она поняла, что один плед присвоил себе Рой, который, закутавшись в него, откатился почти к выходу; второй – Бастианна, свернувшаяся калачиком на краю угасшего кострища.

– Ну да, с вами поспишь! – проворчала Маргрет и, поеживаясь, вышла из «форта».

Солнце еще только зарождалось где-то за отрогами восточного хребта, и багровые блики его едва окрашивали горловину фиорда. Вода в этой узкой котловине лишь слегка возбуждалась мелкой волной, в то время как из-за скал долетал настоящий грохот прибоя.

Завидев солнце, птицы, стая за стаей, стали подниматься ввысь и, ложась на курс, словно белопарусные эскадры, уходить в океан.

Из фиорда, из этой океанской прорвы, на норд-герцогиню повевало каким-то пронизывающим, могильным холодом, который не определялся ни холодом океана, ни холодом этой земной тверди, а мог исходить только из разверзающейся на грани суши и океана преисподней.

Там, за каменистой оградой, под хлипким укрытием из промокшей парусины, досматривали сны еще двое, пока что беспечных и почти счастливых в своем полусонном вознесении людей. Тем не менее Маргрет ощущала себя совершенно одинокой на этом каменистом, диком клочке земли, посреди безучастного океана одиночества.

Сотканный из старины и легенд замок; знатность рода и происхождения, богатство и слава; Париж, с его высшим светом, и Гавр, с его провинциальной кичливостью северной морской столицы… Могущество Франции и воинское величие франков… Все это воплощалось теперь в ее душе, ее сознании, в телесной принадлежности к стране, нации, истории, роду…

Но в тоже время все это оставалось где-то там, за безбрежием многих морей, и кто она теперь здесь, на этом пустынном скалистом берегу, в дали от всего того, что еще недавно определяло ее жизнь, ее традиции, ее надежды?

Профессор философии мсье Регус, которого отец нанимал для ее обучения, как-то, завершая недолгий курс наук, в беседе с герцогиней Алессандрой пророчески изрек: «А родиться вашей дочери следовало бы мужчиной. Два неженских нимба— воителя и странника – соединились в ауре ее, и путь ее жизненный будет суровым и немыслимо чужестранным».

– Что вы, профессор?! Говоря это, вы забываете, что перед вами – герцогиня из рода Робервалей, – снисходительно улыбнулась Алессандра де Роберваль. – Таким девушкам принято пророчить успех в высшем свете и карьеру при одном из европейских дворов.

– Но я так вижу, герцогиня.

– Знаю, что за вами утвердилась слава предсказателя и почти чернокнижника… И мы даже рисковали, приглашая именно вас и находя возможным наделять вас покровительством своего рода и своего двора, – обиженно напоминала ему герцогиня.

– Простите, – вежливо склонил буйноволосую седую голову профессор, – но мне показалось, что мы говорим не о моей, всеми земными и небесными силами предрешенной судьбе, а о судьбе вашей дочери. А у нее – свои звезды и свой путь.

– Так укажите его, ученейший из мужей Франции.

– Что я и делаю, достопочтимая. Но ведь я могу всего лишь предсказать его, вы же требуете предопределить, а сие уже не в моих силах.

Маргрет всегда казалось, что мать была немножко влюблена в этого громадного, – и не только волосами, но и душой и телом вечно взлохмаченного и неприкаянного – человека. И всегда ждала того момента, когда в «университетскую комнату» замка, где они с профессором проводили свои учения, входила она, величавая герцогиня Алессандра. Испросив разрешения «присутствовать на высоком ученом собрании», она усаживалась у окна, задумчиво смотрела на открывающийся из него, окаймленный речным изгибом, луг и молчала. Однако длилось это недолго. Уже через несколько минут она изобретала любой предлог, чтобы вклиниться в разговор «ученейшего из мужей» и ее неучи-дочери. И таким образом навязывала Регусу свой очередной диспут, который, как заметила Маргрет, почти никогда не касался ни библейских сюжетов, ни вообще Бога. Они размышляли о целях святой инквизиции, действия, которой всегда возмущали обоих; о далеких, все открывающихся и открывающихся мореплавателям землях; о смысле человеческого существования, и о тех многих народах, которые не находят этого смысла ни в страданиях Христа, ни в христианской вере. Но почему так происходит? Почему вообще такое способно происходить?

А еще они говорили о таинстве зачатия, и тогда мать представала в образе закоренелой еретички, утверждавшей, что, очевидно, богословы опять что-то напутали: не может считаться высшим грехом то, что предопределяет и зачатие каждого отдельного человека, и выживание рода человеческого. И не может быть, чтобы тяготение женщины и мужчины к продолжению рода своего и удовлетворению «неистребимых детородных чувств» всецело находилось в искусительной власти сатаны, как это пытаются утверждать «бесплодные, а потому в самом существовании своем бессмысленные» монахи.

– «Бессмысленные в своем существовании монахи!» – хохотал профессор, и могучая рыцарская грудь его содрогалась, как призрачная твердь губительной трясины, в которой герцогиня Алессандра в любую из ночей могла погрязнуть. – Вот слова, достойные величайших рыцарей науки, которые, не страшась костров инквизиции, доносили не столько слово Божье, то есть мудрость составителей Библии, сколько сотворившую их мудрость природы. А ведь, знаете, дочь вашу посещают точно такие же мысли, – наконец вспоминали они о том, что при всем этом досточтимом споре присутствует еще и Маргрет.

– Странно, со мной она об этом никогда не говорила.

– Со мной тоже.

– Тогда откуда вам известно, что именно она думает? – они делали вид, будто сама Маргрет всей этой их беседы не слышит.

– Иногда истинная душа человека познается не по тому, что он говорит, а по тому, что предпочитает не говорить.

– Похоже на упрек в мой адрес, величайший из ученых мужей Франции, – эти слова, как и все предыдущие, герцогиня произносит, не отрывая взгляда от излучины реки, старой мельницы на том берегу ее, и каменно-арочного моста, который, по старинке, называли «мостом крестоносцев», ибо здесь, на равнине между замком и рекой, собирались те, кто уходил во все крестовые походы, и мост был для них мостом прощания, мостом воинственных странствий. С кем бы Алессандра, ни беседовала, она всегда вела себя так, словно убеждала саму себя и самой себе возражала. Она умела так «входить в себя», что собеседник постепенно начинал забывать о ее существовании и тоже принимался размышлять с самим собой. – Это упрек моему многословию.

– Что вы, прекраснейшая из герцогинь Европы! Просто, одни люди мудры в своих словах, другие – в своем молчании.

– И какая же форма, по-вашему, предпочтительнее?

– Речь не столько о предпочтительности, сколько о последовательности и жизненных правилах. Быть «мудрым в себе и для себя», – это лишь первая ступень голгофного восхождения; вторая ступень – быть мудрым на людях и для людей; в природе и для природы, в мире и для мира.

– Мне-то казалось, что все происходит наоборот: поначалу человек вслух удивляется, вслух размышляет, вслух познает мир. А только потом, когда он становится достаточно мудрым, чтобы опасаться всего вслух сказанного, ибо все вслух высказанное принадлежит уже не тебе, а человечеству, природе, миру; и тогда он становится менее расточительным в словах и все более щедрым на глубокомысленное молчание.

Услышав эти слова, доктор Регус неожиданно для самого себя вошел в такую же стадию глубокомысленного самопознания, поскольку молчание его длилось непростительно долго, даже для величайшего из ученых мужей Франции. И все же, в конце концов изрек:

– Все зависит от того, каков смысл, какова цель и цена наших слов и нашего молчания.

– Ответ, достойный величайшего из ученых мужей Франции, которым мы с дочерью будем гордиться как своим учителем и которого всю жизнь будем опровергать, как человека, так и не научившего нас не только углубленно мыслить, но и столь же углубленно предаваться блаженственному безмыслию. И запомните, профессор Регус: самое странное, что проявляется у моей молчаливой, но отнюдь не богобоязненной дочери, – так это ее стремление бессловесно вещать и словесно умалчивать. Ибо такова величайшая из премудростей всякого королевского и герцогского двора.

… Маргрет шла кромкой океана, прокладывая первую в этом ущелье тропинку. Оступаясь на скользких камнях, погружая в размякший песок, втаптывая мелкую гальку, она уходила все дальше и дальше от лагеря, туда, в сторону водопада и мрачного нагромождения замшелых камней, кажущихся творением какого-то языческого зодчего.

Она не даст поглотить себя отчаянию, не позволит одолеть себя страху перед островом, не допустит, чтобы ее сводило с ума одиночество. Она не уступит всему тому, что изводит человека тоской по дому, по парусу на горизонте, по родине. Хотя все это, конечно же, будет: и тоска, и отчаяние, и миражи на горизонте… Но, может быть, в этом и заключается истинный смысл жизни – в отчаянном познании всего того, в чем и ради чего этот мир сотворен, и всего того, чем он способен наделить и обделить человека?!

Солнце поднималось все выше; фиорд, струи водопада и вершины скал становились все просветленнее; а склоны гор, возникавших из глубины острова всякий раз, как только Маргрет осматривала пройденный путь, представали перед ней, как огромные темно-зеленые костры, призывающие морских странников посетить и сей дикий, людьми и Богом забытый…

Водопад уходил к океану сквозь пробитую скальную плиту, края которой почти сходились, так что просвет между ними легко можно было переступить. Омыв водой уже давно распрощавшееся со сном лицо, норд-герцогиня обошла водопад и стала подниматься серпантинным склоном на вершину хребта. Но, преодолев всего лишь половину пути, вдруг открыла для себя, что идет-то она по тропе! Самой настоящей, кем-то проложенной!

Это открытие повергло Маргрет в такое изумление, что, радостно вскрикнув, она побежала по серпантину дальше, стремясь поскорее выйти за изгиб возвышенности. И, лишь когда до нее осталось буквально несколько шагов, вспомнила мудрое предостережение Орана: что-то вроде того, что упаси вас Господь от встречи на этом островке с человеком. И тотчас же пожалела, что не взяла с собой ни аркебузы, ни арбалета, ни хотя бы подаренного кем-то из матросов абордажного тесака.

Однако отступать она уже не могла, да и не намерена была. Достигнув изгиба, Маргрет обнаружила, что некое пространство ей придется пройти на довольно большой высоте, по карнизу, под которым ревел океан.

Преодолевая страх высоты, судорожно цепляясь руками за выступающие камни и корни карликовых сосен, норд-герцогиня сумела обойти этот выступ, и тотчас же была вознаграждена видением райских лугов: там, за жиденькой грядой прибрежных скал, невидимые с палубы кораблей, открывались два довольно обширных, отделенных друг от друга россыпью камней и небольшими рощицами луга. На ближайшем из них норд-герцогиня увидела большое, с полсотни особей, стадо коз.

– Господи, как же они попали сюда?! Кто и когда переправил их?! – изумилась она, и, поскольку найти ответ на это не способна была, тотчас же спросила себя: «А как на этом клочке суши оказались деревья, откуда на нем несметные стаи птиц, и не только морских, но и сугубо земных, которые в общем-то не должны были бы отлетать так далеко от континента? Откуда здесь все те звери, которых ты неминуемо обнаружишь? Впрочем, может, где-то рядом находится еще какой-то остров?..»

Пройдя немного по тропе, Маргрет достигла некрутого спуска, но, заметив, что появление ее привлекло внимание нескольких круторогих самцов, которые сразу же воинственно двинулись в сторону плато, благоразумно отступила.

– Мы спасены, господи! – шептала она, пятясь к опасному изгибу и не сводя глаз с жиденького стада. – Даже если окажется, что это и есть все стадо, которое имеется на острове, мы спасены. На острове, очевидно, нет волков, иначе все эти божьи тварюшки давно были бы истреблены. И это тоже почти благостная, спасительная новость.

7

Отсутствие герцогини Роя и Бастианну до поры не тревожило. Кто-то из них заметил, что она ушла в сторону водопада, и теперь они всецело были поглощены созревающим между ними конфликтом. Шевалье приготовил две поперечины, которыми собирался укрепить на шлюпке небольшую мачту, чтобы, приделав к ней парус, сегодня же начать морской обход острова. Но не тут-то было. Неистовая Корсиканка решительно противилась этому, считая, что таким образом шевалье собирается потратить зря один или несколько солнечных дней.

– Все, что нам надо знать об этом гнездовье сатаны, мы уже знаем, – упершись кулаками в бедра, доказывала она шевалье-мореплавателю. – Взгляни на солнце: оно еще холодное, хотя уже июнь. А к середине августа наверняка снова похолодает. Или начнутся дожди со штормами. Поэтому брось ты свою «каравеллу» и займись хижиной. Сейчас мы, все трое, должны заняться постройкой жилья. Хижина, охота, добыча пропитания и костер вон на том жертвеннике, – указала на скальное плато под тремя соснами, – вот все, что мы должны делать сейчас, творя молитвы и поджидая какое-нибудь залетное суденышко. Я что, не права? – обратилась к приближающейся к лагерю герцогине.

– Права, несомненно, права. Но на всякий случай, выслушаем и другую сторону, – приняла на себя Маргрет роль арбитра.

– Под парусом и на веслах я постараюсь обойти остров и, возможно, подыскать более подходящее место для хижины, – охотно объяснил Рой, понявший, что убедить Бастианну ему не удастся. Всякую попытку заняться чем-либо, кроме постройки хижины, она воспринимает как попытку увиливать от работы. – К тому же надо достичь северной части острова и подняться на скалы. Вдруг окажется, что до материка уже недалеко, или где-то на горизонте начинается гряда прибрежных островов. – Объясняя все это, д’Альби уже не терял времени зря, а приколачивал грубо обрубленную ветку – первую поперечину, к которой собирался крепить еще не вытесанную мачту.

– Материка там быть не может, иначе нас не высадили бы на эти чертовы скалы, – яростно возразила Бастианна. – Островов тоже. Этот стоит посреди океана, как перст.

– Что бы там ни оказалось, место лагеря менять не будем. Хижину построим у озерца. Пресный родник, пресное теплое озерце для купания; жертвенник для костра-маяка, а главное… – Маргрет выдержала паузу и торжествующе обвела взглядом островитян, – главное, что там, за хребтом, пасется небольшое стадо диких коз.

Рой, казалось, совершенно не отреагировал на это сообщение: нагнувшись, он определял, где бы получше вогнать гвоздь. Темно-русые волосы его при этом рассыпались, а загорелая шея слегка вздулась. Хотя у залива еще было прохладно и солнечные лучи сюда не достигали, на нем была лишь парусиновая матросская рубашка и кожаный, с нашитыми наплечниками, жилет.

Ей нравился этот мужчина, и даже сейчас Маргрет ощутила, что ее чисто по-женски влечет к нему. Прошлую ночь они провели вместе. Всю ночь вместе, бедро к бедру, никого не опасаясь и не стыдясь. Но как же странно – без нежных слов, без ласк, без страстных объятий – она минула, эта первая ночь «казни необитаемым островом».

Да, сообщению ее шевалье никакого значения не придал, зато Бастианна, уже мудрившая у котелка, буквально взвизгнула от восторга:

– Я так и знала, что какое-то человеческое пропитание здесь все же должно быть! Сотворяя любую, пусть даже самую дикую твердь, Господь неминуемо сотворяет и все то, что хоть как-то должно поддерживать жизнь человека. Что ты молчишь, Рой-мореплаватель? – озорно обратилась она к шевалье. – Там козы. А значит, мясо и кожа. А если удастся хоть одну изловить и приручить, то и молоко.

– Вы пытаетесь устраиваться здесь, как на Корсике, – проворчал Рой. – Я же засиживаться на этой скале не собираюсь.

– Да?! – всплеснула руками Бастианна. – А что же вы в таком случае собираетесь?..

– Нужно думать, как вырваться отсюда, не дожидаясь прихода кораблей, которые раньше чем через год здесь вряд ли появятся: слишком уж место это мрачноватое. Из Европы суда в эти края заглядывают редко. Из Новой Испании – тоже. Разве что появится какое-нибудь рыбацкое суденышко со стороны Канады. Но ведь канадцы тоже предпочитают забрасывать свои сети поближе к берегам континента и в водах потеплее.

– Герцогиня, – молвила Бастианна, не желая и дальше ссориться с Роем, – объясните ему, что втроем нам на шлюпке не уйти, а если я догадаюсь, что он решится оставить нас, то попросту изрублю его шлюпку. По-моему, он так и не понял, куда это нас с вами занесло и на какой клочок земли высадил нас этот негодяй адмирал.

– Будем считать, что он все это понял.

– А по-моему, он ничего не понял. Если понял, пусть подтвердит.

– Там, наверху, уже вовсю греет солнце, и очень тепло, – мечтательно запрокинула голову Маргрет, не желая разжигать страсти. – Завтракаем и уходим возводить хижину. Когда настанут холода, делать это будет труднее.

Рой упрямо промолчал. Маргрет поняла, что не следует испытывать его характер, тоже умолкла, взяла нож, арбалет, стрелы и, перебросив через плечо небольшую кожаную сумку, отправилась наверх, предоставив каждому из островитян заниматься тем, чем он занимается.

– Морских птиц пока не стреляй, не трать стрелы! – крикнула ей вдогонку Бастианна. – Мясо у них солоноватое, жесткое и смрадно провонявшее рыбой. Есть можно, только надо хорошо вываривать, а главное, привыкнуть к нему. Я уже видела птицу, похожую то ли на перепела, то ли на тетерева. Эти годятся.

– Спасибо за науку!

– В лес не углубляйся! – подал голос Рой. – Его нужно будет обойти вместе.

– Постарайся до завтрака установить мачту! У нас появится свой быстроходный парусник.

– Лучше пусть ловит рыбу! – возразила ей Бастианна, не отсупаясь от своего мнения о том, что Рой должен или строить хижину, или добывать пропитание; все остальное – пустая трата времени. – Этот остров – не для бездельников!

– А куда деваться бездельникам? – неожиданно рассмеялся Рой. – Оставить ваши владения, мадам, и удалиться?

8

Поднявшись на плато, которое они называли «жертвенником», Маргрет несколько минут неподвижно стояла на его краю, осматривая окрестности. Никаких очертаний земли или судна, никакой точечки на горизонте.

«А ведь здесь и в самом деле по году не показывается ни одно судно, – с тоской подумала она. – Почему этот изверг не высадил нас на каком-нибудь из южных островов, вроде тех, на котором мы побывали? Вечное лето, кокосовые орехи, бананы, дичь…»

Когда они останавливались на Гаити, Маргрет поражалась множеству деревьев со съедобными плодами; видела, что заливы там кишат рыбой, а леса – птицами и зверьем. Там не нужно страшиться долгой, холодной зимы и заботиться о теплых одеждах; там удовлетворяются сандалиями, которые умело выплетает всякий мальчишка-тубилец, и круглый год наслаждаются удивительной красотой, окружающей тебя на каждом шагу.

«Но у тебя другая судьба, – напомнила себе Маргрет. – Тебе достался не южный, а этот, холодный и суровый, замшелый остров. И выбора у тебя не было. Очевидно, остров, как и могила… – каждому изгнаннику достается свой. «Остров, как и могила», – уловила она странность этого сравнения.

Вода в озере еще не прогрелась, но все же она была значительно теплее, чем там, в фиорде, а тем более – в водопаде. Решив, что под вечер обязательно устроит себе «йорданную купель», Маргрет обошла озерцо, и в той ее части, которая прилегала к едва дышащему наскальному родничку, обнаружила целый косяк довольно больших рыбин. Профессор Регус как-то сказал ей, что рыб Господь рассевает с помощью птиц, которые, перелетая с озера на озеро, из речки – на пруд, переносят на лапках их икринки. Теперь она была признательна учителю за это познание, ибо оно избавляло ее от еще одной загадки острова и загадки жизни. Хотя в то же время она понимала, что зародыши коз ни какие птицы, ни на каких лапках перенести не могли. Но, может, когда-то их выпустили здесь местные мореплаватели? А еще здесь могут быть тетерева, дикие утки, зайцы, лоси и олени…

Теперь Маргрет могла лишь сожалеть, что на охоте – вместе с отцом и его гостями – ей пришлось побывать всего трижды. Да и то, подобно другим женщинам, она проезжала верхом лишь небольшую часть леса, чтобы дождаться мужчин у охотничьего домика. А где-то там, вдалеке, трубили охотничьи рога, убегали от погони лоси и косули; где-то отчаянно нападал на всадников дикий вепрь, который может оказаться и здесь… И дразнили охотников стаи перепелов, уток или диких гусей…

Размочив в родниковой воде половинку черного сухаря, Маргрет превратила его в королевский завтрак и внимательно осмотрела то место, где вчера они срубили две ели. «Нет, – решила герцогиня, – ставить хижину следует чуть дальше, за распадком, чтобы она не оказалась на виду у всякого зверья, которое забредет сюда.

Осмотревшись, она приметила четыре ели, произраставшие почти ровно в ряд, на расстоянии двух-трех шагов друг от друга. Маргрет помнила, что Рой превратил те две срубленные ели в остов шатра. Здесь же эти четыре ели точно так же могут оказаться опорами – стоит только срубить их вершины где-то на уровне человеческого роста. Или чуть-чуть пониже. Высокой хижина быть не должна, иначе зимой в ней будет невыносимо холодно.

Нравилось ей и то, что хижина окажется прикрытой кронами двух высоких старых сосен и нескольких елей: все же хоть какая-то защита от дождя и снега. К тому же ни с моря, ни из глубины острова ветер сюда не прорывался, а солнце, едва взойдя, уже проникало сюда через своеобразный пролом в хребте, чтобы освещать эту площадку от полудня и почти до заката.

Как и где построить хижину, как добыть пищу, как спастись от зверья… Все это и есть частица той сложной «науки жизни», о которой когда-то так упорно твердил неисправимый безбожник, профессор Регус. Но только здесь, на необитаемом острове, придется по-настоящему задумываться над массой всевозможных событий, явлений и происшествий, над которыми никогда не задумывалась бы там, в замке, и которые, в конечном итоге, творят ту самую науку жития человеческого.

«Здесь тебе придется, – говорила себе Маргрет, продолжая обследовать распадок, от хребта до Йордана, как решила называть их озерце, – подключать все жизненные познания, весь свой житейский опыт, и каждый день учиться выживать, причем не только одной, но и вместе с Роем и Бастианной, со всеми, кем только Господь сподобил населить этот клочок забытой, заброшенной ангелами-хранителями земли.

Когда выбор места для хижины было окончательно сделан, Маргрет подхватила несколько сухих веток и отнесла к жертвеннику. Из больших камней они выложат здесь кострище, которое защищало бы костер от ветра, и расположат его между кронами вон тех сосен, чтобы они хоть немного прикрывали от дождя. Здесь же, под одной из крон, устроят из камней хранилище для сухих дров, которое прикроют куском парусины и ельником. А также насобирают сухого мха и травы, пользуясь которыми, всегда разводил костер Отставной Бомбардир. Так что, заметив вдалеке судно, они смогут быстро развести костер. Впрочем, они будут стараться, чтобы «маяк» их горел как можно чаще, особенно по ночам… А вдруг?! Здесь, у этого костра, они будут готовить ужины, здесь же будут просиживать долгие островные вечера…

Обогнув ложбину с запада, Маргрет прошла опушкой леса до склона долины, на которой видела стадо коз. На гребне склона она оказалась в то время, когда последние животные восходили на небольшой перевал, слева от которого открывалась подковообразная бухточка. Дальше, по склону начинались густые заросли ельника, сосны и еще каких-то деревьев и кустарника, углубляться в которые она не решилась. Вернувшись на западный, более открытый берег острова, норд-герцогиня долго брела горной, усеянной россыпями камней и рощицами, равниной, край которой очень полого спускался к океану. Хотя Бастианну это и возмущает, но Рой прав: устраиваться на острове, не ведая, что он собой представляет, будет трудно. Нужно знать обо всем, что расположено хотя бы в двух-трех милях от лагеря.

Вот почему Маргрет все решительнее отдалялась от «форта», и ей открывались все новые части острова, который где-то там, за серпообразной бухтой, уходил на запад, чтобы через полторы-две мили оборваться крутыми, потрескавшимися скалами безлесого мыса.

«Очевидно, это и есть западная окраина острова», – решила Маргрет. Но сегодня она туда не пойдет. К такому походу нужно готовиться серьезнее. Рой на верном пути: следует подготовить шлюпку, установить на ней парус и, действительно, обойти весь остров, чтобы иметь представление обо всем, что создано здесь земными и небесными силами.

Последним ее открытием стало озеро. Оно явилось Маргрет совершенно неожиданно, в узкой каменистой долине. По размерам оно казалось раз в десять дольше Йордана и тоже было пресным; а не переполнялось потому, что через пролом в его «плотине» вода попадала в «заржавевший», покрытый скользким мхом овражек, чтобы затем, уже по склону, стекать в океан.

Сначала норд-герцогине открылась лишь прибрежная часть озера, но за лозняком укрывалась от глаз еще одна, более широкая, почти весь плес, которой был занят большой стаей диких гусей. Вторая стая устилала своими телами луг на том берегу. Прекрасный зеленый луг, ковровым покрывалом поднимавшийся к скальному распадку, у которого особняком расположилась на отдых небольшая стая уток.

«Сотворив пядь земли, Господь обязательно позаботится о том, чтобы человек мог на ней пропитаться», – мудро молвила Бастианна, и теперь Маргрет оставалось лишь пожалеть, что ее нет где-то поблизости.

Зато горделивая гусиная пара оказалась рядом. Поддавшись азарту охотника, Маргрет даже подняла арбалет, приготовившись пустить стрелу, но в последнее мгновение сдержалась. Убив птицу в озере, она все равно не сумела бы достать ее. Для этого нужно было бы раздеваться и пускаться вплавь, а плавать она не умела, сия наука ей еще только предстояла. Что же касается гусей, то они казались совершенно не пуганными и, на удивление, беспечными. Появление человека даже не заставило их отплыть подальше от берега, не говоря уже о том, чтобы подняться в воздух. Тем не менее гусыня, белокрылая гордая мадам, как-то очень настороженно наблюдала за норд-герцогиней, поводя шеей и все время старалась прикрыть собой более крупного, сильного, но беспечного самца.

«А ведь это не просто пара гусей, это семейная пара, – сказала себе Маргарет. – Никогда не убивай одного из них, когда видишь перед собой пару. …Но, очевидно, каждая из этих птиц имеет свою пару. Как и все живое на Земле. Как же быть с охотой, с пропитанием?», – терзалась она сомнениями, даря гусыне и ее самцу жизнь и все дальше забираясь в глубь равнины, чтобы выяснить, где же это озеро, которое она решила называть «Гусиным», заканчивается.

На сей раз, никаких видимых родников она не обнаружила, очевидно, они пульсировали где-то в глубине озера, которое казалось бездонно глубоким и холодным. Завершалось же оно небольшим заливом, берег которого рассекала уже знакомая ей козья тропа.

«Вот здесь, да еще там, у водопада, мы и должны будем подстерегать это стадо, – подумалось Маргрет. – Это, конечно, выглядит нечестно, поскольку стаду деваться некуда: так или иначе оно должно прийти к водопою. Но ведь так поступает не только человек, но и всякий хищник». У них, в замке, висела картина какого-то фламандского художника, на которой леопард охотился у водопада на косуль. Притаившись за выступом скалы, он терпеливо поджидал, когда жертвы подойдут поближе и увлекутся водопоем. При этом видно было, что многоопытный вожак стада остановился чуть поодаль от небольшого родникового озерца и принюхивается, пытаясь проверить оправданность своих предчувствий.

Начинать охоту на гусей по ту сторону озерца она тоже не собиралась. Достаточно было того, что теперь она знала о существовании Гусиного.

Чтобы не заблудиться, Маргрет вернулась на плато, с которого начала спуск к озеру, и сразу же услышала голос Роя. Герцогиня не могла видеть шевалье, но он стоял где-то неподалеку, за рощицей, окаймлявшей островерхую, словно шлем рыцаря, скалу, которую отныне стоит называть «Рыцарем», и встревоженно звал ее.

Как бы подразнивая его, Маргрет еще с минуту молча обходила Рыцаря и, лишь ступив на горное плато, соизволила откликнуться:

– Рой, я здесь!

– Почему ты так далеко отходишь? Я ведь просил тебя… Мы уже заждались. Завтрак, наверняка, остыл, а я голоден, как пес…

– Потому и злишься, – предстала перед ним улыбающаяся Маргрет. – Как и все мужчины, когда они безумно голодны. – Сама она совершенно забыла о голоде, готовящемся кушанье и всякой предосторожности.

– Можно подумать, что когда-нибудь ты сумела утолить голод хотя бы одного мужчины, – незло огрызнулся Рой.

– Зато теперь я знаю, что это и в самом деле наш и только наш остров, – торжествующе произнесла Маргрет. – И никого, кроме нас, на нем нет: ни одного человека, ни одного хищного зверя. Он безраздельно наш, и я провозглашаю его владением норд-герцогини Маргрет де Роберваль.

– Вы забыли, что на острове присутствует некий шевалье, госпожа норд-герцогиня.

– Странно, совершенно упустила из виду, – горделиво вскинула голову Маргрет. – Придется остров поделить. Все, что лежит вон за тем небольшим хребтом… впрочем, этого для вас слишком много… Видите, вон тот полуостров, а еще точнее, вон тот скалистый мыс? Милостиво передаю его в ваше владение, господин шевалье, мой мужественный крестоносец.

– Да уж, вы беспредельно «щедры».

Целуя, он прогнул ее так, что Маргрет уже не в состоянии была удерживаться на ногах и повисла на его руке. Она даже не поняла, как произошло, что в следующее мгновение они оказались на траве.

– Не делай этого, – довольно резко предупредила девушка, задыхаясь в его объятиях. Однако страсть уже захватила ее крестоносца и теперь передавалась ей. – Никогда не делай этого днем, умоляю тебя! Для этого существует ночь, понимаешь, для этого существует ночь, ночь!.. – твердила Маргрет, стараясь перехватить его руку, но силы как-то слишком уж предательски покидали ее, и она чувствовала, как оголенные бедра обжигает прохладная влажноватая трава. На мгновение, оставив ее, Рой мигом сорвал с себя кожаный жилет, подстелил под Маргрет и теперь уже набросился на нее с какой-то совершенно немыслимой яростью, словно только для того и подстерегал здесь, чтобы повалить, впиться губами в шею, сжать в объятиях, проникнуть в то самое сокровенное, во что никто из мужчин проникать не должен был. Никто, кроме мужчины, в объятиях которого она сейчас изнемогала.

Они предавались этому долго, на удивление долго, и Маргрет ощущала, как тело ее то постепенно наливается силой, азартом и страстью, то вдруг обессиленно размякает; и на минутку-другую она впадала в такое опустошенно-обессиленное состояние, что даже хотелось отторгнуть от себя мужчину, но Рой вновь и вновь припадал к ней. И Маргрет ощущала, какое у него сильное, мускулистое тело, и снова поддавалась и предавалась ему, как предаются всякому сладострастному греху.

И когда все это как-то совершенно неожиданно закончилось, когда в момент очередного «обессиливания» Рой уже не сумел вновь зажечь ее, Маргрет поняла, что она… стала женщиной. Только сейчас она по-настоящему почувствовала себя истинной женщиной: страстной, алчной, требующей не только внимания к себе со стороны мужчины, но и ласк, объятий, плотской страсти. И, поднявшись с этого брачного лугового ложа, Маргрет сказала себе, что теперь уже вряд ли станет препятствовать Рою, и что, возможно, у них это будет происходить каждый день, и не только ночью. Ибо это часть жизни, это и есть то прекрасное, что не смогли отторгнуть ни высылка из Парижа, ни отдаление от Франции, ни даже, к счастью, ссылка на этот дикий берег.

Страсть, вроде бы, улеглась, однако нежность продолжала теребить ее душу, и в последний раз она припала к Рою уже у трех сосен, вновь почувствовав при этом, что готова опуститься даже на эту каменистую, вовсе не приспособленную к ласкам твердь. А еще ей показалось, что, нащупывая ее бедро, Рой готов взять ее прямо так, стоя, прислонив к стволу сосны. И, наверное, овладел бы ею еще раз, если бы не Бастианна.

– Что-то вы загуляли, голуби мои зацелованные! – почти по-мужски пробасила она, возникая на гребне плато именно в тот момент, когда Маргрет и Рою меньше всего хотелось видеть ее. – Если вы думаете, что я не стану предаваться обжорству без вас, то ошибаетесь. Я голодна, как сто рабов на корсиканских плантациях.

– Идем, Бастианна, идем, – по-дружески обняла ее Маргрет, что не помешало многоопытной корсиканке подозрительно втянуть ноздрями воздух и еще более подозрительно взглянуть в лицо воспитаннице.

Вместе с обычным телесным потом до обоняния ее дошел и запах возбужденной женской плоти, который ни с каким другим она, во столь многих сексуальных передрязгах побывавшая, не перепутала бы…

– Впрочем, – молвила Неистовая Корсиканка, – я пробовала: вода в озерце уже прогрелась. После полудня можем устроить себе прекрасную ванну.

– Это будут настоящие римские термы, – мечтательно предположила Маргрет.

– Куда мужчины, вы уж простите нас, шевалье, допущены не будут.

– Они не будут допущены туда, шевалье! – воинственно подтвердила Маргрет и хотела еще что-то добавить, но вдруг замерла, затем, не отрывая взгляда от горизонта, подалась к краю плато.

– Что там?! – настороженно спросила, не отличавшаяся зоркостью Бастианна.

Маргрет жестом руки остановила ее и, сложив ладони у глаз, чтобы не мешало сияние солнца, еще внимательней всмотрелась в далекий горизонт.

– Очевидно, почудилось, – нервно покачала она головой. – Там, на горизонте какая-то тучка, а почудилось, что…

Остановившийся рядом с ней Рой слегка похлопал ее по плечу и, не выпуская из объятий, повел к спуску, на склоне которого виднелась парусиновая крыша «форта».

– Чем меньше мы будем говорить об этом, тем реже нам будет чудиться, – как можно тверже объяснил он. – И, вообще, вы правы: нужно приниматься за жилье. Пока стоят теплые дни, нужно возводить хижину.

9

Особым изыском приготовленное Бастианной блюдо не отличалось. Зато каждому досталось понемногу мяса, сваренного в бульоне, в который корсиканка накрошила сухарей. И будь этой похлебки чуть побольше…

– Ты слишком экономна, Бастианна, – упрекнула ее Маргрет, заглянув в котелок. Там еще оставалось немного бульона, но всего лишь по несколько ложек каждому, на добавку. И норд-герцогиня понимала, что этого мало, очень мало. Особенно для Роя.

– Пока что вы не принесли ни одной дичи, ни одного куска мяса, – едко напомнила корсиканка. – Мне, правда, удалось собрать несколько яиц, но, очевидно, это из последних. Даже самые поздние птицы кладку заканчивают, теперь яишницей придется лакомиться лишь следующей весной.

– Но у нас еще есть мясо…

– Его очень мало, герцогиня. И что-то я не вижу, чтобы хоть одной стрелой в вашем колчане стало меньше. Кстати, здесь есть много рыбы, есть мидии… Возможно, водятся черепахи… Все это – еда, которую нам еще предстоит научиться добывать и готовить. А пока что я хочу, чтобы мы, по крайней мере, не голодали. Пусть впроголодь, но только не голодали.

Маргрет и Рой выразительно переглянулись. Добытчиками пищи были они, а вину следовало признавать.

От своих порций добавки Маргрет и Бастианна отказались, так что весь остаток бульона гувернантка вылила в большую матросскую кружку Роя. Тот виновато взглянул на нее, затем на Маргрет, однако отказаться не решился. Ел он, тоже виновато опустив глаза. А полуголодные женщины старались не смотреть на то, с какой жадностью он поглощает их пищу.

– А вам, герцогиня, – вполголоса проговорила Бастианна, когда они отошли к кострищу, – следует поберечь его. Силы ему нужны не столько на ложе, сколько для работы.

– Ты о чем это, Бастианна? – скорчила невинную рожицу Маргрет, как, не раз провинившись, корчила ее в детстве.

– Сама знаешь о чем. О страстях ваших греховных. Ну да ладно. Лучше рассказывай, что ты там видела. А я пока сварю яйца; все, какие только удалось собрать. В некоторых из них уже могут проявляться зародыши птенцов, так что ты уж извини… старалась подбирать посвежее.

Второе блюдо пришлось очень кстати. Подкрепившись им, все трое повеселели и отправились осматривать облюбованное Маргрет место для хижины.

– Поскольку ничего лучшего мне никто не показал, – заключила Неистовая Корсиканка, – строить будем здесь. И так, как советует Маргрет. Что скажете, наш корсар?

– Начнем сейчас же.

Взяв топор, он принялся рубить одну из елей, ствол которой должен был превратиться в опору их дома. Удары у него были сильные и точные, так что несколько мгновений Маргрет буквально любовалась им. Но потом вдруг спохватилась, взяла второй топор и принялась за соседнее дерево.

– Оставь, я сам.

– Почему? Я тоже хочу.

– Оставь. Так, как ты рубишь… Да и топор может выскользнуть из рук.

– Я должна уметь все, что умеешь ты. И делать не хуже тебя.

– Почему это ты так настроилась?

– Потому, что, кроме нас с тобой, на острове мужчин нет. А тебя, как считает Бастианна, мы должны беречь.

– Мудрая Бастианна… – благодарно взглянул он на гувернантку. И только теперь Маргрет почувствовала, что об утренней ссоре ими обоими окончательно забыто.

Встретив возгласом одобрения первое надрубленное дерево, Бастианна взяла кусок парусины, приготовленный Роем для паруса, и отправилась собирать сосновую хвою и мох.

Оголившись по пояс, шевалье отстранил Маргрет и довольно быстро дорубил ее дерево, время от времени посматривая при этом, как Маргрет неумело «наклевывает» третье.

– Все же топором у тебя получается лучше, чем вчера, когда ты орудовала мечом.

– Наконец-то признал, – обиженно поджала губы норд-герцогиня.

– Нам придется срубить немало деревьев, так что у тебя будет возможность поучиться.

– А там, у скалы, недалеко от того места, где мы встречались, я видела несколько поваленных стволов. Очевидно, прогулялся смерч.

– Поваленные стволы? Чего же ты молчала?

– Причем больших деревьев, лиственных. Наверное, кленов.

– Жаль, что у нас нет пилы. По крайней мере, на дрова они пригодятся. Могло вам когда-нибудь пригрезиться, герцогиня де Роберваль, что судьба забросит вас на какой-то дикий остров, и вместе со списанным с корабля матросом вы, как заправский лесоруб, будете валить деревья?

– Конечно, могло, – стойко ответила Маргрет. – Именно этим всю свою юность я и грезила.

Замахнувшись в очередной раз, Рой задержал топор на весу и буйно расхохотался.

Когда все три стойки были готовы, они с Роем оголили их, оставив лишь по паре сучков или подрубленных веток, чтобы на них можно было что-нибудь подвешивать или соорудить некое подобие полок.

Солнце пригревало все сильнее. Устоялся по-настоящему летний, жаркий день, который мало чем уступал одному из летних дней где-нибудь в районе Парижа; вот только здесь он обещал быть коротким, да и сама жара эта, на скалистом замшелом острове посреди океана, казалась неестественной и обманчивой.

Им обоим повезло: неподалеку от Йордана они действительно обнаружили два поваленных, но все еще держащихся за корневище ствола. Быстро обрубив их, островитяне притащили свою находку к хижине, и вскоре Рой уже приспосабливал эти ствол под боковые наклонные стойки, которые должны были представлять собой крышу их хижины-шалаша.

Рой завершал прибивать вторую из этих, придерживаемых Маргрет стоек, как вдруг со стороны жертвенника донесся истошный вопль Бастианны.

Ни минуты не мешкая, Рой метнулся к лежащему на камне мечу, извлек его из ножен и бросился в сторону плато. Маргрет схватила заряженную аркебузу и, на ходу проверяя ее, – вот когда пригодились уроки отставного бомбардира-капрала, – бросилась вслед за ним.

На краю жертвенника, который Бастианна успела устлать собранными хвоей и мхом, чтобы они подсушились на солнце, величественно возлежала огромная змея.

– Кажется, это питон, – пытался определить Рой. – Я видел такого засушенным, когда мы изучали лечение змеиным ядом.

Однако женщин это определение нисколечко не успокоило. Бастианна продолжала по-щенячьи взвизгивать и, не сводя глаз с мерно двигающейся головы змеи, отступала в сторону их будущей хижины.

Маргрет тоже жутко испугалась, но даже в страхе сумела установить ножки аркебузы и готовилась выстрелить в змею. Однако Рой крикнул:

– Не трать заряды, их у нас не так уж много! – и начал осторожно подходить к змее. Но та еще выше подняла голову и угрожающе зашипела.

– Не подходи к ней! – испуганно закричала герцогиня, на мгновение представив себе, как еще через несколько секунд змея метнется на д’Альби, и, взведя курок, выстрелила в самую толщу этого живого клубка.

Заряд растерзал часть тела змеи, она взвилась вверх, очевидно, и в самом деле намереваясь метнуться на стоящего невдалеке человека, но сразу же обессиленно упала.

Воспользовавшись этим, Рой бросился к ней, в мгновение ока отсек мечом слегка приподнятую голову и сбил ее ударом ботинка в обрыв, затем, приподняв на острие меча, сбросил туда же клубок агонизирующего тела змеи.

Когда все было кончено, оба взглянули на Бастианну. Она, вся побледневшая, сидела на камне, прислонившись к стволу маленькой карликовой сосенки.

– Ничего так не боюсь, как змей. Спасибо тебе, Рой.

Когда шевалье проходил мимо, гувернантка нашла в себе силы подняться и, довольно резво обняв парня за талию, поцеловала в щеку. От Маргрет не скрылось, что и рука Роя, как бы невзначай, подалась куда-то к пышноватой талии Неистовой Корсиканки.

– Вообще-то, змею убила я, – полуобиженно напомнила Маргрет, чувствуя, как в душе ее вдруг действительно вспыхнул и не сразу погас огонек ревности. – А целуют почему-то мужчину.

– Могу и тебя.

– Ну-ну, только без этого…

«Ревность к Бастианне? – высокомерно укорила себя норд-герцогиня. Но тотчас же сбила собственную спесь. – А почему бы и нет? В конце концов, она тоже женщина… И никакой иной поблизости не предвидится. Поэтому делай так, чтобы ни о какой другой он и не помышлял, – иронично настраивала себя на путь праведный Маргрет. – А истреблять змей ты очень скоро научишься».

10

Ночь выдалась, на удивление, теплой, однако Маргрет уже знала, что под утро подует ветер с океана и, пропитанный соленой морской влагой, туманный воздух станет плотным и тягучим, как баварское пиво. А пока что они лежали полураздетые. «Форт» казался теплым и уютным, к тому же все выразительнее и жарче ощущалось бедро мужчины, и настойчивее становилась его рука, напропалую блуждавшая по ее груди, ногам, низу живота…

– Давай выйдем, – едва слышно проговорил он на ухо.

– Надо спать, Рой, – также полушепотом ответила Маргрет, прислушиваясь к неровному дыханию Бастианны.

– Не могу я больше, Маргрет, – нервно рассмеявшись, признался мужчина.

– Это опять затянется на всю ночь…

– Наверное, да.

– И завтра мы опять будем засыпать над недостроенной хижиной.

– Зато какая прекрасная хижина у нас с тобой получается! Островной замок герцогини де Роберваль.

– И шевалье д’Альби.

Он сжал ее руку и начал подниматься. Маргрет какое-то время все еще упрямилась или делала вид, что упрямится. Конечно, она уже определила для себя, что плотская утеха – это ловушка; однажды попав в нее, познав сладость приманки, «жертва» уже не способна вырваться на свободу. По крайней мере, не способна навсегда освободиться от ее хватки. Да, время от времени можно взъяриться, воспылать гневом на саму себя и мужчину, который тебя закабалил… Но проходит день-другой, и мужчина, который еще вчера напоминал тебе жестокого насильника, сегодня становится сначала в общем-то вполне сносным, потом сладострастно желанным и наконец ты опять готова пасть на колени. На его… колени.

– Только дай слово, что это будет недолго.

– Это будет всего лишь до утра.

– Значит, не так уж долго, – философски заключила Маргрет, желая хоть как-то отомстить ему.

– Не шуми, иначе разбудим Бастианну.

– Считайте, что давно разбудили ее, – полусонно-полуехидно произнесла Неистовая Корсиканка. – Это ж надо: всего трое людей на весь огромный остров, и все равно один из этих человеков уже оказывается лишним!

– Ты становишься несносной, Бастианна, – проговорила норд-герцогиня, дождавшись, когда Рой покинет их убежище.

– Зато вы очень уж сносные.

– Что ты предлагаешь?

– А что тут можно предлагать? – как-то странновато хихикнула Бастианна. – Мы втроем оказались на одном острове, под одной крышей, при одном мужчине. В жизни так иногда случается. Таков крест нашей жизни.

– Ладно, я скоро вернусь, «крест нашей жизни».

– Если бы уходила я да с таким мужчиной, – не стеснялась Бастианна того, что шевалье может слышать их, – я так твердо обещать не решалась бы. Но к завтраку все же постарайтесь вернуться.

– Мы будем рядом.

– Господи, позволь мне уснуть при этом сном праведницы. Ведь должен же среди троих грешников хоть один представать в роли праведника.

Оставаться после этого разговора в шлюпке Маргрет уже не решалась. Они поднялись на жертвенник, и мужчина расстелил свою куртку на слое подсушенного мха, который казался им теперь почти что лебяжьей периной.

Здесь уже стесняться было некого. Положив рядом с собой, он – меч, она – арбалет, они разделись донага и, прежде чем раскрыть объятия, замерли, осматривая тело друг друга. И было это одно из таинств познания себя, друг друга; познания «креста своей жизни».

Внизу, казалось, прямо под ними, грохотал прибоем суровый океан; вверху, прямо над ними озарялась таинственным светом полноликая луна. Физически и душевно оголенные, эти двое восставали между двумя – земной и небесной – стихиями, покорные своим желаниям, своей любви и «кресту своей жизни».

И опять, как и в прошлую ночь, проведенную на шлюпке, оба они были жадными, неутомимыми и бесстыжими в своем стремлении взять друг от друга все, на что только способна человеческая фантазия и человеческие силы.

– А ведь, кажется, не зря это плато, на вершине Марсовой скалы мы назвали жертвенником, – молвила Маргрет, когда, уже приодевшись, чтобы не простыть на леденящем океанском ветру, они вновь улеглись на свою моховую постель.

– И кого будем приносить в жертву?

– Очевидно, меня, – игриво коснулась губами его губ. – В жертву твоей страсти.

– А меня – твоей, – почти счастливо улыбнулся Рой.

– …И вот мы лежим на жертвеннике, принесенные в жертву друг другу, на этом мрачном, убийственном острове, на который, возможно, и нога человеческая до нас не ступала. Нас высадили сюда на гибель, а нам хорошо, мы счастливы; мы верим в жизнь и радуемся этой жизни. А что касается страсти… Можно, я скажу, как думаю?

– Хоть раз в жизни именно так и нужно сказать.

– Опять ты оскорбляешь гордую герцогиню де Роберваль.

– Наоборот, я сказал это с верой в то, что отныне гордая герцогиня де Роберваль будет говорить только то, что думает. Хотя ни в высшем, ни в низшем свете общества человеческого прямота не приветствуется. Так я слушаю тебя.

– Ты уже все заговорил, Рой – разочарованно произнесла Маргрет.

– Но теперь я, действительно, готов выслушать.

– Такое нужно говорить сразу же, когда оно комком подступило к душе и горлу. Потом, когда замешкаешься, высказать трудно. – Она хотела что-то добавить, но вдруг запнулась на полуслове. Откуда-то со стороны Гусиного озера вдруг донесся густой басистый рев.

Подхватившись, Рой и Маргрет присели на корточках и, прижавшись плечом к плечу, прислушались. Рев повторился. Но зверь уже был значительно ближе. Он шел прямо на них.

– Что это, Рой? Что это за чудище такое?

– Что за чудище – не знаю, но оно идет сюда, к жертвеннику, рассчитывая полакомиться жертвой.

Когда рев послышался в третий раз, Маргрет показалось, что это голос человека – лютого, изголодавшегося, а потому возненавидевшего весь род человеческий.

– Может… это обезьяна? – дрожащей рукой нащупала лежащий рядом арбалет, к которому была одна-единственная стрела.

– Мы ведь с тобой видели обезьян там, на Гаити. Разве они способны исторгать такой рев? Скорее, это медведь или… нечистая сила.

– А может, здесь водится дикий человек?

Маргрет отходила к «форту» первой, Рой с мечом в руке прикрывал ее, жалея, что не сподобился изготовить некое подобие щита.

– Что, не дал он вам встретить рассвет на жертвенном ложе? – встрепенулась Маргрет, услышав за собой убийственно спокойный голос Бастианны.

– Кто «он»? – дрожащим голосом спросила норд-герцогиня.

– Ну, как «кто»? Ревун этот, медведь.

– Так ты считаешь, что это все же медведь?

– Подожди немного, он тебе сам представится.

– И ты не боишься?

– В крайнем случае, я решила, что столкну в воду шлюпку и уйду в залив. И потом, где-то между мной и медведем должен быть доблестный рыцарь – шевалье. Да и аркебузу на всякий случай вытащила. Вот только заряжать меня не научили. Завтра же и этой наукой просветишь.

Медведь явно учуял какой-то незнакомый ему дух: костра, человека, приготовленной пищи. Возникнув при свете луны на краю жертвенника, он приподнялся на задние лапы и издал такой мощный рев, что все ущелье, весь фиорд задрожал от, отражающего этот истошный крик души звериной, эха.

– Понятное дело, – отозвалась на его рев Бастианна. – Уж кто-кто, а я-то тебя способна понять.

– Что ты несешь такое? Замолчи, он услышит твой голос. – Сердито зашипела на нее Маргрет.

– Без самки он остался – вот что произошло, – сочувственно молвила Бастианна, ничуть не устрашившись предостережения герцогини. – И ничего ему не остается, как реветь на каждом утесе, на каждую мало-мальски освещенную светом господним луну. – Вздохнув, корсиканка размяла руками ноющую грудь, как волчица, готовая взвыть от тоски у холодного логова, затем взглянула на луну и отправилась на свое «лежбище».

11

Проснувшись на рассвете, Маргрет некоторое время прислушивалась к каким-то странным звукам: то ли крикам, то ли рычанию. Мгновенно вспомнив о вчерашнем визите истинного хозяина острова, она схватила еще с вечера заряженную аркебузу и, приоткрыв полог, прошла по узкой горловине между каменными завалами.

У входа она сразу же обратила внимание на то, что песок и галечник разрыты, словно кто-то пытался устроить там себе логово.

«Да ведь он был здесь! – с ужасом пронеслось в сознании Маргрет. – Он запросто мог передушить нас, еще сонных! – подумала она, осматривая жертвенник, склон горы; проложенную уже ими, островитянами, едва приметную тропу. Каково же было ее изумление, когда она увидела медведя почти рядом, на том берегу узкой котловины, которой завершался фиорд.

– Рой! Рой! – испуганно позвала она. – Рой, Бастианна, поднимайтесь! Он опять здесь!

Остановившись рядом, с мечом в одной руке и аркебузой – в другой, шевалье хмыкнул от удивления и, покачав головой, ухмыльнулся.

– Что?! – не поняла Маргрет.

– Он не обращает на нас внимания. Ему не до нас, он пришел половить рыбу. Смотри, глушит ее ударами лапы.

– Думаешь, он ест рыбу?

– Он ведь, как и мы, островитянин. Без рыбы тут не прокормишься.

– То-то я думаю, почему мы до сих пор ни разу не попробовали даже рыбьего хвоста, – не удержалась Маргрет. Узнав, что медведь занят рыбалкой, она как-то сразу потеряла страх и даже зауважала этого могучего зверя. Хотя и понимала, что с его появлением их охота, их жизнь постоянно будут связаны с опасностью.

– Взгляни на залив: весь искрится и, кажется, даже пенится.

Маргрет ступила несколько шагов вперед по направлению к шлюпке и еще раз удивилась: весь залив буквально кишел большими рыбинами.

– Но здесь их очень много!

– Это пришел косяк. Медведь знал, что сегодня должен прийти косяк. Он каким-то образом учуял его появление и пришел поохотиться.

Они молча понаблюдали, как, зайдя на мелководье, медведь ударял по воде то одной, то другой лапой, а потом, словно веслом, выгребая рыбин, выбрасывал их на берег.

– Вот у кого бы тебе поучиться, Рой, – рассудительно молвила Бастианна, наконец-то выбравшись из «форта». – Какая ловкость, и какой азарт! Посмотришь вот так, со стороны – самый что ни на есть мужчина.

– Действительно, – согласилась Маргрет, – есть в нем что-то человеческое. Но все же от него обязательно нужно избавиться.

Только теперь обратив внимание, что он не один, медведь сердито, отпугивающе взревел и, отойдя за камни, за которыми лежала добрая часть его улова, принялся расправляться с рыбой. Еще через несколько минут, чувствуя опасность, он поднялся на хребет, но не той тропой, которой обычно поднимались они, а по едва заметному распадку, о существовании которого островитяне даже не догадывались.

– Мы зря упустили его, Рой. Нужно было попытаться убить: из двух аркебуз, из арбалета…

– Но тогда следовало бы подойти поближе к нему. И бить так, чтобы не промахнуться. Иначе он попросту растерзал бы нас, даже будучи раненным.

– Не оправдывайте свою трусость, мой шевалье.

– Если честно, я просто залюбовался им. Но ты права: сосед нам достался опасный. Помоги столкнуть шлюпку.

Упираясь коленом в сиденье, Рой напропалую бил веслом то по левому, то по правому борту. В эти минуты он был похож на крестьянина, который, собрав снопы, решил обмолотить их. Удары его были сильными и становились все более резкими. И Рой даже не обратил внимания, что, поднявшись на жертвенник, медведь с удивлением следил, как некое существо, отпугнув его, занимается тем же, чем только что занимался он: добывает себе пропитание. Вот только откуда взялись эти существа и почему они заняли его угодья – этого он понять не мог.

Улов оказался значительно меньше, чем ожидали там, на берегу, но все же восемь больших рыбин и почти столько же помельче всплыли вверх брюхом, и Рой сумел изловить их.

Не без ехидства заметив, что половину из этих рыбин прибил не он, а медведь, Бастианна тем не менее была очень довольна уловом и бросилась варить уху. Этот завтрак оказался первым, во время которого они наелись досыта, не экономя и не уступая друг другу добавки.

– Конечно, для того чтобы появилась настоящая корсиканская уха, нужны лук, красный перец, оливковое масло… – начала перечислять Бастианна. Однако Рой и Маргрет дружно цыкнули на нее, чтобы не портила «праздник желудка».

12

Третьи сутки подряд шел ливень – холодный, промозглый, бесконечный.

– Если такие холодные дожди выпадают здесь уже в середине лета, представляю себе, что будет осенью, – ворчала Бастианна. – А хижина наша все еще недостроена. Хвалите Бога и меня, что успела занести туда почти весь сушеный мох, траву и хвою и спрятать в ту часть, которую хоть немного накрыли и которая под кронами сосен.

Рой и Маргрет мрачно переглядывались. Они прекрасно понимали, что с хижиной надо поторапливаться. В «форте» по-прежнему было сыро и неуютно. Парусина давно промокла, и потоки воды ниспадали им на головы. Явись им крона хотя бы одного дерева, было бы, конечно, посуше.

Тем временем запасы рыбы кончились. И, несмотря на ливень, Рой вновь вышел на свою путину. Однако косяк уже успел оставить залив и после почти часового ужения д’Альби едва удалось выловить три рыбины, да и те были слишком мелковаты. Вспомнив, что один из матросов дал ему рыболовный крючок, Рой тут же нашел его среди прочей всячины, затем смастерил подобный ему, только из небольшого гвоздя. Однако почти часовое бдение с этой удочкой ничего не дало.

По настоянию Бастианны, кострище они перенесли. Теперь оно чернело в проходе между валунами, прикрытое его пологом из парусины. Конечно, значительная часть дыма шла в «форт», но вместе с ним шло и хоть кое-какое тепло. А главное, можно было без особых проблем приготовить еду.

Соленого мяса оставалось все меньше, на сухари Бастианна вообще скупилась, как старый ростовщик – на крупицы золота, поэтому и выдавала их не более чем по половинке. Да еще два-три мелко крошила в приготовленную «мясо-рыбную уху».

– А теперь-то вы представляете себе, что мы будем делать зимой? – молвила Неистовая Корсиканка после очередного полуголодного ужина. – Тем более, что у нас скоро появится четвертый островитянин.

Маргрет и Рой удивленно посмотрели на гувернантку, переглянулись и вновь уставились на нее.

– Что вы на меня так смотрите, голубки вы мои зацелованные? Это я на вас смотреть должна, причем еще с большим удивлением, – сердито парировала корсиканка. – По подсчетам моим получается, что родить, герцогиня, вы должны будете где-то в середине февраля, в самый разгар здешней зимы. И до весны вчетвером в холодном шалаше, дай бог продержаться.

– А почему ты решила, что я… должна буду рожать… в феврале?.. – растерянно пробормотала Маргрет.

– Да, почему? – столь же неуверенно поддержал ее Рой.

– Почему в феврале? – лукаво переспросила многоопытная корсиканка. – Ну, я могу и ошибиться. Но если это произойдет в конце января или в начале марта, изменится в нашей жизни немногое. Правда, лучше бы в марте, все же ближе к теплу. А там ведь каждый день будет на счету.

– Постой, постой! При чем тут «в январе», «в марте»? Почему ты вообще решила, что я должна?.. – еще больше смутилась Маргрет, удивленная тем, что Бастианна заговорила об этом в присутствии Роя, а не наедине. – Еще ведь ничего… Мы с тобой раньше об этом ни слова… И как ты можешь знать?..

– Что ж тут знать? – изумилась Бастианна. – Теперь оно с каждым днем все виднее.

Опешив от неожиданности, Маргрет ошалело уставилась на свой живот, затем на Роя и вновь на живот.

– Были бы мы во Франции или хотя бы в Канаде, – оно бы ничего… – виновато, извиняющимся тоном произнесла Бастианна, как бы оправдываясь за то, что решилась заговорить на столь деликатную тему. – Но тут, на этом ледяном, диком острове…

– Так ты что, уже?.. – осипшим от простуды голосом спросил Рой. Ужение под ливнем бесследно не прошло: он основательно простудился: голос осел, появился кашель, и Бастианна даже несколько раз трогала его лоб, опасаясь, что все это кончится постельным жаром.

– Вам бы лучше знать, мой досточтимый медикус, – хотя и с ехидцей, но все же довольно робко, чувствуя свою вину за то, что ставит его, себя и Бастианну в сложное положение, ответила герцогиня. – Я пока что ничего такого не ощущаю. Но если это действительно так, то даже представить себе не могу, что будет… Если, конечно, к тому времени какой-либо корабль не снимет нас с этих скал.

Почти на полчаса в «форте» воцарилось гнетущее молчание. Каждый из островитян с тревогой думал о том, насколько осложнится их и без того несладкая жизнь, когда придется принимать роды и выхаживать малыша. Но вслух никто ничего не говорил.

Не выдержав этого тягостного молчания, Рой сунул в ножны меч, вооружился ножом и арбалетом.

– Куда ты собрался? – встревоженно спросила Маргрет.

– На Гусиное озеро. В такую погоду гуси, должно быть, сидят на берегу; попытаюсь хотя бы парочку подстрелить.

– Тогда пойдем вместе.

– Готовьте обед. Хватит нам и одного простуженного.

– Но ты простудишься еще сильнее.

– Я буду идти быстрым шагом и постараюсь согреться. Вы же приготовьте обед. На ужин обещаю дичь.

Маргрет вопросительно взглянула на Бастианну, но та лишь пожала плечами.

– Ливень может длиться неделю. Все равно кто-то должен оставаться добытчиком. Я, конечно, буду учиться охотиться вместе с вами, но что из этого получится? В сундучке у меня есть немного травы, – обратилась она к Рою. – Когда вернешься, заварим. Помогает от простуды.

По склону Рой поднимался медленно, тяжело, время от времени поскальзываясь и оступаясь. И пока он не скрылся за гребнем жертвенника, Маргрет упорно, с тревогой смотрела ему вслед, понимая, что он и в самом деле болен. Она ждала, что д’Альби вот-вот оглянется, и тогда она помахала бы ему рукой. Но он по-прежнему шел, не оглядываясь: высокий, грузный, похожий на немолодого, уставшего крестьянина.

– Что же мне теперь делать, Бастианна? – жалобно спросила Маргрет, вернувшись в «форт» и усаживаясь поближе к костру. За то время, что она провожала Роя, она успела промокнуть и продрогнуть.

– Что же теперь делать? Делать надо было раньше. Ты ведь никак не предохранялась, когда спала с ним.

– Нет. А как нужно было?

– Об этом ты должна была расспросить еще полгода назад.

– Может, еще все обойдется.

– В эти дни у тебя должны быть крови. Но ведь их не было.

– Откуда ты знаешь?

– До-га-дываюсь, – по слогам произнесла Бастианна. – И если это так…

– Это так…

– Тогда молись и надейся. В каком-то смысле тебе даже повезло, что Рой какой-никакой медик; а я хоть сама роды никогда и не принимала, но присутствовала и помогала… Вдвоем мы кое-как справимся. Организм у тебя крепкий, – постучим пальцем по дереву, и постучала по своему лбу. – Сколько помню тебя, ни разу серьезно не болела. Редкий организм, почти мужской.

13

Вернулся Рой именно тогда, когда ливень на каких-то полчаса прекратился. Он был доволен: арбалет за спиной, в руках два тяжелых гуся, головы которых тащились по раскисшему склону.

– Я нашел там кусок ветки, который превратил в дубину, – ответил он на молчаливый вопрос Маргрет, почему на одном из гусей, нет следа от стрелы. – Швырнул ее, оглушил птицу, а затем уже… Дубину оставил на краю озера. Завтра поработаю над ней с топором, и у нас получится прекрасное орудие охоты, позволяющее экономить стрелы.

– Ну вот, Бастианна, твои мечты сбылись. Перед нами – истинный охотник, – не без гордости представила герцогиня своего шевалье.

– Теперь-то я и сама вижу, – и на сей раз ограничила себя в исторжении радости Неистовая Корсиканка. Она считала, что добывать пищу – обязанность Роя, и не собиралась хвалить его за то, что он старательно исполняет свой долг. – Сейчас я их выпотрошу, и мы сварим лапы, их не так трудно очистить от перьев. А ты, Рой, отдохнешь и сходишь на ту сторону фиорда. Я приметила, что в одном месте там проступает глина. Мы будем обмазывать птиц глиной и печь на огне, тогда все перья отойдут вместе с комками глины. Потом еще немного поджарить, и «гусь по-охотничьи» готов.

– Какая же ты умница, Бастианна! И ты, Рой. Одна из этих птиц полностью достанется тебе, Рой, – влюбленно взглянула Маргрет на своего добытчика.

– Только в том случае, если завтра он принесет еще хотя бы одну, – сухо обронила корсиканка, обратив внимание, как вдруг резко изменилось отношение ее воспитанницы к Рою. Узнав, что она может стать матерью, Маргрет сразу же прекратила воспринимать его лишь как мужчину, самца. В голосе, во взгляде, в отношении начала проявляться забота о нем уже, как о будущем кормильце ее малыша.

* * *

Когда трапеза была завершена, ливень прекратился, и даже выглянуло солнце. Каменистая почва подсыхала быстро, и уже через какой-нибудь час они отправились осматривать свою хижину.

Больше всего расстроило Бастианну то, что отсырели, а частью совершенно промокли уже хорошо высушенные мох и трава. Но в общем покрытие, которое они успели сделать, да еще густые кроны двух сосен и ели неплохо защищали их хижину даже от такого длительного ливня.

Два последующих дня они прибивали жерди, рубили ветки кедра и клена, стволы каких-то молодых деревьев и, в виде жердей, прибивали их к стропилам. Затем прикрывали их ветками, лапчатым ельником да устилали мхом. Чтобы закрепить эту кровлю, Рой прибил сверху еще несколько поперечных жердей, пространство между которыми они опять устилали небольшим ветками клена, веточками ели, мхом и травой. Теперь им осталось таким же образом накрыть переднюю часть хижины, однако у них уже появился опыт, и работы этой новоявленные островитяне не страшились. Здесь же, в средней части, они выложили из камня кострище, для чего в крыше оставили отверстие, которое, когда костер погашен, можно было прикрывать куском древесины. Кроме того, сверху, в основном от дождя, его прикрывали ветки сосны.

Ночь опять выдалась лунной, напуганные трехдневным ливнем, который завтра мог возобновиться уже как шестидневный, островитяне трудились почти всю ночь. Забыв о медведе, о всяком прочем зверье и привидениях, они несколько раз отправлялись на ту строну небольшого хребта, где на склоне Козьей долины обнаружилось много поваленных деревьев, сухостоя и просто сорванных бурей веток. Значительная часть леса этого южного склона оказалась лиственной, к тому же Маргрет обнаружила целую рощу кедровника, орешки которого обещали быть съедобными, и корсиканка даже уверяла, что их можно будет крошить и использовать вместо пшеничной муки. Отправившись туда еще и вечером, они вдруг обнаружили несколько диких яблонь, плоды которых к осени должны покрупнеть и хоть как-то созреть.

Под утро они все трое так устали, что спускаться вниз, к форту, уже не было сил, поэтому так и уснули в накрытой части хижины, на перине из влажного мха.

Однако поспать утром чуть подольше Маргрет и Рою не пришлось. Их разбудила Бастианна, утверждавшая, что только что к хижине наведывался медведь. Обнаружить его следы на каменистой почве островитянам не удалось, но чувство реальной опасности появилось: если бы медведь напал на них сонных…

– Так что не думайте, что хижину мы уже соорудили, – держала пламенную речь Бастианна. – Во-первых, здесь, по ложбине, ее надо оградить каменной крепостной стеной, чтобы и в самом деле превратить в настоящий форт. При этом заложить все пространство между валунами. Заднюю часть, в которой будем обитать я и малыш, следует утеплить, пристроив к ней еще одну часть – склад для вещей и продовольствия. А в передней части оборудовать «прихожую», которая будет и складом для дров, чтобы у нас всегда было несколько сухих поленьев. Две части, спальню и детскую, мы должны обтянуть изнутри парусиной, сотворив шатер уже внутри шалаша. Ну и, конечно, пол надо устлать шкурами. Стенки тоже не мешало бы…

Выслушав ее, Рой и Маргрет с тоской переглянулись. Перед ними опять представала какая-то немыслимая прорва работы, справиться с которой, казалось, просто невозможно.

– Бастианна, дражайшая вы наша, – не выдержала герцогиня, – чтобы исполнить все надуманное вами, нам срочно придется выписать из Африки десяток-другой рабов.

– Если мы не укрепим ваш «замок», герцогиня, и не будем по очереди дежурить по ночам, нас самих «выпишут» то ли в виде рабов, то ли в виде ужина.

14

Вновь целый день изводил душу мелкий, почти моросящий дождь, однако островитян он не останавливал. Строительство «замка» приближалось к концу, и это их вдохновляло. Он уже был полностью накрыт, а главное, были сооружены скелеты продовольственного склада и склада для дров. Теперь хижина начала напоминать какое-то длинное, неуклюжее строение, которое еще нужно было поперегораживать, утеплить, создать в нем хоть какое-то подобие уюта.

Кроме того, островитяне установили правило: откуда бы они ни возвращались без какой-то тяжелой ноши, обязательно приносить с собой небольшой камень. К счастью, приносить издалека не приходилось, рядом с распадком валялись сотни камней. Еще больше рассеяно их было за хребтом, на склоне Козьей долины. Эти камни пока что сваливали на две кучи, из которой Рой как раз и обещал соорудить стену.

Но какими бы заботами ни были они заняты, каждый из них безо всякого напоминания по десятку раз старался оказаться на жертвеннике или на перевале Козьего хребта, чтобы оттуда взглянуть на океан. И на жертвеннике, и на перевале у них теперь были отгороженные камнями кострища, а под густыми ветвями ели и сосны, прикрытые ельником и мхом, лежали сухие дрова, и древесная труха, благодаря которым можно быстро развести костер. Словом, внешне, вроде бы, все у них ладилось, вот только сердце каждого все больше одолевала тоска. Это она заставляла женщин плакать по ночам; она вынуждала Роя д’Альби надолго уходить на рассвете и под вечер в глубь острова; она превращала жертвенник из островного маяка, еще и в место тоскливого ожидания, ностальгии и плача.

В один из таких тоскливых вечеров островитяне решили, что, как только завершат строительство хижины и появится немного больше свободного времени, огонь на жертвеннике они будут стараться разводить каждый вечер или же просто поддерживать на нем костер. И не только для того, чтобы его видно было из океана. Костер объединял их, вырывал из одиночества и тягостных раздумий.

Маргрет и Рой по-прежнему каждый день уединялись. Теперь у них был выбор: они могли оставлять Бастианну на жертвеннике, где она готовила еду, и уходить в «форт»; или же оставлять ее в «форте», где она сплетала из лозняка вторую корзину, чтобы уединиться в хижине. Однако Рой чувствовал, что брачное ложе их становилось все более степенным; в нем уже не проявлялось того азарта и той свежести чувств, которыми они умудрялись наполнять каждую встречу в первые дни пребывания на острове.

Маргрет тоже понимала это и с тревогой следила за поведением мужа. Она чувствовала, что мужчина остывает к ней, и это вызывало какую-то странную тревогу; хотя и сама ощущала, что тоже постепенно остывает к нему. Однако остывание это касалось только постели, их половых игрищ. В то же время душой она все больше привязывалась к «своему мужчине», привыкала к нему; ей хотелось, чтобы он почаще обращал на нее внимание, задерживался возле нее, ласкал, говорил какие-то слова… Она и сама время от времени порывалась крикнуть ему: «Да брось ты эту бесконечную работу, просто посиди со мной рядышком поговори; позволь по-кошачьи потереться о тебя, ощутить, что ты рядом!»

– Что-то он не очень ласков с тобой в последнее время, – как бы между прочим, обронила Бастианна, когда, взяв свою миску ухи, которую они готовили у «форта», Рой отошел к шлюпке и, отвернувшись к ним спиной, ел долго и безо всякого аппетита.

– Да, он, в общем-то, изменился… – неохотно согласилась Маргрет.

– Тоскует, как и мы с тобой.

– Не «как и мы с тобой», – возразила гувернантка.

– Почему?

– Да потому что, кажется мне… тосковать он начинает не только по Франции, но и по женщине…

– Какой еще женщине?! – изумилась Маргрет. – У него что, осталась там какая-то?..

– Я не сказала, что он тоскует по Жаннете или Луизе. Я сказала: «По женщине».

Маргрет застыла с ложкой у рта и удивленно смотрела на Неистовую Корсиканку.

– Бастианна, у него есть женщина. Это я, – твердо, с детской рассудительностью, молвила Маргрет, чем вызвала у Неистовой Корсиканки едва заметную ухмылку.

– Конечно, конечно, – поспешно заверила она норд-герцогиню, – это я так…

– Ты никогда ничего не говоришь просто так, – с тем же упрямством и с той же наивной рассудительностью заявила Маргрет. – Я понимаю, что ты следишь за нами, но…

– Неправда, герцогиня: я за вами не слежу. Хотя ваша матушка очень просила меня об этом. Забочусь о вас – это другое дело.

– Ты не поняла меня, Бастианна… Я не имела ввиду, что ты подглядываешь за нами, речь о другом…

– Можешь не объяснять, и так все понятно…

– Поэтому я хочу, чтобы ты знала, что у нас… словом, между нами все хорошо.

«В чем я почему-то сомневаюсь», – проворчала про себя корсиканка, но вслух вновь подтвердила, что и в этом она тоже не сомневается.

– Если уж говорить, не стесняясь, то Рой бывает со мной, когда и сколько хочет. И я почти никогда… ну, во всяком случае, очень редко, отказываю ему в этом праве… в праве мужа. Хотя, если по святой правде, он все же мне не муж…

– Почему «не муж»? – воинственно встрепенулась Бастианна. – Это он заявил, что не муж? Это что, шевалье Рой д’Альби изволил так выразиться?! – специально повысила она голос, чтобы привлечь внимание мужчины.

Но Рой продолжал сидеть спиной к ним, согнувшись над своей миской, над своими думами, над своей тоской. Хотя Бастианна даже приподнялась со своего кресла-камня, готовая вступить в словесную полемику с шевалье, с мужчиной-наглецом.

– Ну, чего ты взвилась? – недовольно осадила ее Маргрет. – Ничего такого он не говорил. Мы вообще никогда не говорили с ним об этом.

– О чем же вы говорите, до и после того, как он насладится вашим юным телом, моя герцогиня? Зная при этом, что вскоре вам уже невозможно будет скрывать от высшего света Франции, что вы в интересном положении и ждете наследника рода Робервалей.

– Да не кричи ты! О чем можно говорить до и после «этого»? Обо всем, о чем угодно, обо всякой всячине, – настороженно оглядывалась Маргрет на Роя.

– А говорить, – наставляла ее Бастианна, – следует о том, что отныне вы – муж и жена. И что ребенок, которого ты ждешь, будет от него. Слава Богу, что хоть заподозрить тебя в измене ему нельзя. Никакому другому заезжему рыцарю эту беременность твою не припишешь, как это пытался делать твой батюшка, когда мать была беременна тобой. Мне так рассказывали.

– Да не собирается он отрекаться от сына, – пожала плечами Маргрет. – Не зря же он приплыл на остров вслед за мной.

– Насколько мне известно, он сел в шлюпку, чтобы спастись от виселицы, от реи, – жестко отрубила Бастианна.

– Но здесь нет священника, который бы обвенчал нас, Бастианна. Это ты хоть понимаешь?

Бастианна вмиг поостыла, вновь уселась на камень, доела свою похлебку и внимательно проследила за стаей гусей, которая, почти паря, вершила круги над фиордом.

– Ну, нет у нас священника, – вдруг со слезами проговорила она, не отрывая взгляда от стаи и словно бы обращаясь к небу. – И тут уж поделать я ничего не могу. Но ребенка, если только ты сподобишься на него… мы все же окрестим. Мы, трое христиан, на диком острове… Коль Господь допустил, чтобы люди томились на этих диких скалах, то пусть смирится и с тем, что страстная молитва трех страждущих христиан вполне заменяет постную молитву одного обленившего бесплодного городского священника. Разве я не права?

– Так мы и сделаем, Бастианна, – поспешно согласилась Маргрет. – Нельзя допускать, чтобы ребенок рос некрещеным.

– И не допустим.

– Рой, слышишь, Рой! – тотчас же обратилась норд-герцогиня к шевалье. – Ты видел рядом с Йорданом небольшое углубление? Топорами его легко можно углубить и слега расширить. И тогда у нас получится некое подобие большого корыта, вода в котором будет прогреваться на солнце, и куда можно будет выливать котелок кипятка. Лучшего места для нашего с вами омовения не сыскать.

– Можно подумать, что вы собираетесь доживать здесь до конца дней своих, – не оглядываясь, парировал Рой.

– А здесь все следует делать так, словно собираешься доживать до конца дней своих – вмешалась Бастианна. – Если не хочешь, чтобы эти твои «конечные дни» не наступили с первыми же холодами, с первой метелью. В Козьей долине я видела поваленный ствол старого клена. Если его перерубить, из толстой части можно выдолбить небольшое корытце, чтобы было где купать нашего младенца. Или об этом вы, медикус, тоже решили не заботиться?

На сей раз Рой ничего не ответил, поставил миску на корму шлюпки и, решительно поднявшись, побрел в сторону залива.

Бастианна и Маргрет переглянулись. Им еще многое хотелось сказать, но обе они поняли, что сейчас Роя лучше не трогать.

Их внимание вновь привлек крик гусей. Устроив птичий водоворот, они кружили над фиордом, медленно и словно бы нерешительно смещаясь в сторону океана.

– Старые вожаки учат молодых гусей, первогодков, держаться на океанских ветрах, – вздохнула Бастианна. – Это называется: «ставить молодняк на крыло». Пройдет немного времени, и все стаи пойдут на юг, к теплу, на Корсику.

– Почему ты уверена, что на Корсику?

– Потому, что все, что способно улететь с этого острова, что способно «стать на крыло», улетает на Корсику, – решительно заявила Бастианна. – Так устроена эта жизнь. И вообще, мне все чаще начинаете казаться, что пока что по-настоящему жизнь зарождена только на одном клочке земли – на Корсике. И с каким бы удовольствием я ворвалась сейчас на какое-то судно, вышвырнула за борт половину команды и подняла над ним пиратский флаг, который так чтят на благословенной всеми морями Корсике.

– Не зря моя мать, герцогиня Алессандра, называла тебя Потомственной Пираткой.

– А следовало бы называть «Высокочтимой Пиратшей», как порой называли мою мать, жену предводителя местных пиратов, которого боялись на всем пространстве, от Корсики – до Сицилии, и от Генуи до берегов Испании. Не говоря уже о пугливых берберах, которые жались к берегам, как только где-то вдалеке появлялся силуэт его сорокапушечной «Черной Лани».

– Склоняю голову, достопочтимая пиратша, – приняла условия игры Маргрет, однако Бастианна сразу же забыла о ней.

– Рой! – позвала она. – Уважаемый вы наш шевалье! Мои старые кости предвещают, что завтра будет чудесная погода. Да и чайки – взгляните – стаями садятся на воду.

Рой услышал ее уже на том берегу фиорда, остановился и, воинственно положив руку на рукоять меча, уставился на женщину. Сейчас он был похож на воителя, который решает: переправляться со своим войском через пограничную реку или же не стоит рисковать.

– И что из этого следует?

– Советую сегодня же установить на шлюпке парус, – продолжала излагать свой план Бастианна. – Хорошенько законопатить ее мхом и завтра же на рассвете отправиться на осмотр острова!

– Я так и сделаю, Бастианна! – ответил Рой, немного, для важности, помедлив.

– Вот видишь, – довольная собой, заключила гувернантка, – и мир восстановлен. Разреши мужчине сделать то, что он вполне может сделать, не спросив тебя, и он будет выглядеть счастливым, как новостриженный монах на свадьбе у своего соперника.

– В это путешествие я пойду вместе с ним.

– А вот этого не нужно. Пусть побудет в одиночестве, отдохнет.

– Бастианна, я сказала, что мы пойдем вместе, – повысила голос Маргрет.

– Если только он согласится взять вас с собой, герцогиня.

– Потому и говорю, что надеюсь на твою поддержку. Это очень важно: я хочу быть с ним.

– Важно не то, хотите ли вы быть с ним, герцогиня, а то, хочет ли он быть с вами. Впрочем, это касается не только вас и Роя, но и вообще, всякого мужчины и всякой женщины, – несколько смягчила удар Неистовая Корсиканка.

– Я не желаю выслушивать твои мудрствования, Бастианна! – неожиданно сорвалась Маргрет, и это был первый случай за все пребывание на острове, когда они оказались на грани серьезной ссоры.

– Господи, да как изволите, герцогиня! – развела руками Досточтимая Пиратка. – Можете отправляться хоть сейчас. В конце концов, я тоже имею право побыть одна. Для чего-то же меня высаживали именно сюда, на этот распроклятый, необитаемый остров посреди океана, а не на остров посреди Сены.

– Рой! – позвала теперь уже Маргрет. – Давай осмотрим шлюпку и поставим парус. Завтра же выходим… вместе! – немедленно известила о своем решении Маргрет.

– Лучше я пойду один.

– Завтра мы пойдем вместе! – теперь уже самым решительным тоном объявила норд-герцогиня.

– Ты останешься в «форте» и отдохнешь. Можете обе отдыхать до моего прихода. Впереди еще достаточно теплых дней!

– Рой, мы пойдем вместе. Если не хочешь, чтобы я превратила эту проклятую шлюпку в кучу поленьев для жертвенника, – желая тотчас же подкрепить свою угрозу, Маргрет метнулась к кострищу, взяла топор и уверенно направилась к шлюпке.

– Вот это уже по-корсикански! – похвалила Бастианна, наблюдая за решительными действиями Маргрет. – Правда, после любого подобного непослушания корсиканкам достаются ремни их мужей, но это уже не важно. Главное, чтобы все было по-нашему, чтобы в конечном итоге корсиканка доказала, что она… корсиканка!

– Что я и доказываю.

– Послушай, Маргрет, – остановила Бастианна герцогиню уже у носа шлюпки, – может, отец твой прав, и мать действительно зачала тебя от какого-то корсиканского корсара?!

15

Во время стоянки в Нью-Фаундленде Оран сошел на берег в составе большой группы матросов, но, в отличие от всех остальных, отправился не в кабак, а к той части пристани, у которой, как ему объяснил старый отставной моряк из местных, швартуются рыболовецкие суда.

Там он тоже остановил первого подвернувшегося матроса:

– Капитан, ты у нас знаешь все! – уважительно объявил он. – Скажи, какое из судов уходит завтра в море?

Матрос похмельно покачал головой, что-то промычал в ответ, но в тот самый момент, когда Оран уже отчаялся услышать от него что-либо членораздельное и пошел дальше, вдруг крикнул ему вслед:

– «Бригитта»! Точно, «Бригитта»! Если ты самоубийца и хочешь наняться на эту старую развалину, можешь идти и наниматься. Она стоит крайней, в конце мыса. Капитана зовут Жерен.

– «Бригитта», Жерен! Чудные имена! – с непонятным отставному моряку восторгом воскликнул Оран.

– Не хотелось бы слышать, как там, в океане, ты станешь проклинать их. А заодно и меня.

Добравшись до этого судна, Оран попросил вахтенного матроса вызвать капитана.

– Кому я здесь понадобился? – появился через несколько минут тщедушного вида человечек, с обоженной левой щекой и давно небритой правой.

– Надо потолковать, капитан Жерен. Основательно потолковать.

– Если есть о чем.

– Можете не сомневаться.

– Тогда поднимемся в каюту.

– Мне сказали, что вы идете к Черному Острову.

Жерен кисло ухмыльнулся.

– Какой идиот мог сказать тебе такое? Самое проклятое место во всей северной части Великого Океана.

Никто ничего подобного Орану не говорил, он откровенно провоцировал капитана.

– Но хотя бы поблизости ваше судно окажется? Ведь туда в эту пору приходят большие косяки рыбы, – напропалую врал Оран. – Да и вообще, там водятся и рыба, и киты.

– Они действительно водятся там, но вместе с чертями и прочей нечистью. Попадая туда, корабли по несколько суток блуждают в густом тумане, пока их не выбрасывает на скалы. Причем никакие квадранты и прочие штурманские штуковины и ориентиры там не действуют. Это какая-то преисподняя. Не зря там по ночам у моряков начинаются всякие видения, слышатся голоса и чьи-то рыдания. Господи, Черный Остров! Да это же сущий ад посреди океана.

– И все же стоит рискнуть.

– Тебе хочется пожить там, перезимовать? Могу продать шлюпку, и…

– Да мне-то не хочется. Но там вынуждена будет зимовать одна высокопоставленная особа.

– Там?! – отшатнулся капитан. – Высокопоставленная?!

И тут Оран, кое-что утаивая, а кое-что перевирая, – рассказал ему, что он – матрос с только что пришедшей королевской эскадры. И что на судне была молодая герцогиня Маргрет де Роберваль, которая должна была стать вице-королевой Новой Франции.

– Вице-королевой?! – приподнялся от удивления капитан Жерен. – И что же могло помешать ей выполнить волю короля? Кто посмел помешать этому?

Оран понял, что судьба свела его с убежденным и преданным роялистом, и это его вдохновило.

– В том-то и дело, что помешал сам адмирал де Роберваль. Которому тоже хочется стать вице-королем.

Выслушав его дальнейший рассказ, Жерен был просто поражен. И, конечно же, возмущен до глубины своей преданной монархической души. Не столько тем, как адмирал повел себя с герцогиней, сколько тем, что посмел ослушаться короля. Да за такое его надо вздернуть на рее.

– Чем, очевидно, он и закончит.

– Ты точно знаешь, что адмирал высадил ее именно там, на Черном Острове?

– А как я могу не знать, если матросом, который сидел на веслах той самой шлюпки – был я, Оран. Это знает сейчас вся команда «Короля Франциска». Но когда я высаживал герцогиню, она сказала: «Матрос, сделайте так, чтобы как можно скорее какое-то судно подошло и спасло меня. Обещаю, что капитан судна и ты получите по… – Оран потянулся к уху Жерена и назвал такую сумму золотых, что тот щедро налил рома себе и собеседнику, залпом выпил, еще налил и только потом потребовал: – Ну-ка повтори, сколько золотых может получить каждый из нас…

Оран повторил и тотчас же заверил Жерена, что бояться нечего: ни одному члену его команды ступать на этот проклятый остров не придется. Причаливать к нему – тоже. Он укажет, с какой стороны нужно подойти, сам сядет в шлюпку и снимет отшельницу.

Капитан помолчал, пожевал нижнюю, тоже изувеченную, губу и сказал:

– Существуют такие кошельки, взвесив которые, продается даже сатана. Кажется, нам с тобой в руки плывут именно такие кошельки. Так что завтра мы отходим в сторону Черного Острова.

– Только никто из моряков королевской эскадры не должен знать, что я оказался на твоем судне, иначе люди адмирала повесят меня на рее как дезертира.

– Да, как дезертира? – вдруг мелькнул в глазах Жерена хищный огонек азартного игрока. – Так ты что, и в самом деле дезертировал?

– Ну, похоже, что так… Я-то нанялся. Это – королевская эскадра… И без разрешения командора или даже самого адмирала…

– Понятно. Да ты не волнуйся, на рассвете мы уйдем в море. Но если на судне остался кто-то из надежных товарищей, скажи, пусть передадут твои вещи.

Отпустив Орана, капитан немедленно вызвал к себе боцмана и, коротко объяснив суть авантюры, предложил пройтись по кабачкам, найти кого-либо из матросов «Короля Франциска» и выяснить, действительно ли…

Уже через час боцман вновь появился на судне и сообщил, что трое матросов, каждый в отдельности, под клятвой, получив свою порцию рома, подтвердили, что герцогиню действительно высадили на Черном Острове, и что в шлюпке на веслах сидел матрос Оран, которого адмирал и боцман «Короля Франциска» с тех пор сильно невзлюбили.

– Ну, когда невзлюбит адмирал, это еще можно пережить, – вслух размышлял капитан, – но если уж невзлюбит боцман, – и он внимательно посмотрел на всегда понимающего его с полуслова боцмана своей посудины.

– Взять на судно, а потом – за борт? – попытался боцман уловить ход мыслей капитана.

– Зачем грех на душу? Если все, что он сказал, правда, то зачем нам на судне нужен матрос-дезертир? Боцман с «Короля Франциска» сам поговорит с ним по душам как с дезертиром.

– Все понял, капитан. Тем более, что один из матросов сказал, что высаживали Маргрет, ее дружка и гувернантку в южной части острова, у узкого залива. Очевидно, там они сейчас и ютятся в какой-нибудь пещере или хижине.

А еще через час, на закате солнца, боцман «Бригитты», по душам, за кружкой грога, потолковал с боцманом «Короля Франциска». Кроме щедрого угощения, боцман королевской эскадры был одарен еще и двумя золотыми монетами. Для верности. После этого боцманы договорились о своих действиях. Во имя короля.

Дружку Орана позволили «незаметно» вынести его вещи, а самому Орану, уже поздно вечером, подойти к трапу «Бригитты». Но именно там его и ожидали вооруженные люди адмирала, у которых было подтверждение боцмана «Бригитты», что матрос Оран действительно собирался дезертировать с военного корабля «Король Франциск», чтобы выйти в море на «Бригитте».

До выхода из порта Оран и его друг сидели в кандалах в карцере, а как только судно вышло в открытое море, их обоих повесили на рее.

Что касается «Бригитты», то она все же ушла утром в сторону Черного Острова, и даже дошла до него, но уже… без экипажа, полузатопленной. Дошла только для того, чтобы навечно остаться у его скалистых берегов. Однако обо всем этом Маргрет де Роберваль и ее спутники знать не могли.

16

Они поднялись на рассвете, быстро позавтракали оставленной с вечера холодной похлебкой, положили в шлюпку корзинку с вареной гусятиной и матросскую баклажку с водой. Затем Маргрет сама вынесла и уложила на подставку у мачты аркебузу и арбалет. Вторую аркебузу и самодельный лук они оставили Бастианне, которая заверила их, что все равно умрет от страха раньше, нежели умудрится выстрелить из одного из этих оружий.

Поход вносил что-то новое в их уже порядком опостылевшую, островную жизнь, и Маргрет сразу заметила, как Рой д’Альби ожил, подобрел, преобразился и на давно небритом лице его заиграла таинственная улыбка человека, решившегося «уйти в океан».

– Только не вздумайте оставить меня здесь одну, – проворчала Бастианна, веткой, как багром, помогая Рою оттолкнуть шлюпку от берега.

– Мы вернемся за тобой на барке, уже из Канады, – заверила ее Маргрет.

– От вас, голубков зацелованных, можно ожидать чего угодно, – молвила корсиканка, осеняя их при этом крестом благословения.

В фиорде ветра совершенно не ощущалось, и до самой горловины они шли под веслами. Вчера Рой обтесал одну из кленовых веток, и теперь у Маргрет в руках тоже было некое подобие весла, которым она время от времени помогала Рою, хотя получалось у нее не совсем удачно.

Прежде чем выйти за аркоподобные скалы, д’Альби вновь объяснил Маргрет, как с помощью канатов нужно управлять парусом, и даже дал возможность немного поупражняться.

– Мы все время должны идти так, чтобы подставлять волне нос или корму, и в то же время ловить парусом ветер.

– Я буду стараться, – тоном послушной ученицы заверила его Маргрет. Она очень опасалась, что утром Рой все же настоит на своем и уйдет в плаванье один, и теперь стремилась, во всем быть полезной ему.

– Если мы будем подставлять волне борт, нас может перевернуть.

– Мы не будем подставлять ей борт, и нас не перевернет. Вот увидишь.

– Когда я буду браться за весла, ты старайся улавливать парусом ветер.

– Я же сказала, что буду стараться. У вас на борту – старый опытный матрос, капитан. – Пробасила она, стараясь подражать бывалому скитальцу морей. – С такой командой вы можете пройти весь Великий Океан и открыть все острова, которые еще не открыты.

– Дай-то бог обойти хотя бы этот остров… с такой командой, – отшутился Рой. – Очень боюсь за тебя, ты ведь и плавать не умеешь.

– Ну, уже немного умею.

– Три взмаха в озере Йордан, – напомнил ей Рой.

– Но ведь в Йордане я не боялась утонуть, а потому не очень старалась, а здесь я буду стараться.

Еще в фиорде Рой определил, что ветер юго-западный, поэтому они решили, что начнут свое путешествие вдоль восточного побережья. Ветер был несильным, но вполне достаточным, чтобы наполнить их серый парус и медленно повести шлюпку к подводной гряде, виднеющейся на восточной оконечности. Даже ударяя в борт, волна не очень угрожала их суденышку, поэтому, не опасаясь ее, Рой какое-то время нацеливал лодку на огромный оранжевый полукруг солнца, медленно восстающего из глубин океана.

Пока д’Альби был занят парусом, волнами и подводной грядой, на которую шлюпка могла напороться в любое мгновение, в обязанности Маргрет входило внимательно следить за всем, что происходит на берегу.

В просвете между двумя скалами она могла рассмотреть значительную часть Козьей долины, но самих коз не было видно. Возможно, на ночлег вожак уводил свое стадо в горы, на перевал, где чувствовал себя в большей безопасности, а только утром снова приводил на пастбище. Или же где-то рядом была еще одна такая же травянистая долина.

Потом они долго шли вдоль крутого и с моря почти неприступного берега. Здесь остров казался особенно суровым, мистически мрачным и нелюдимым: черные скалы, черные стены ельника; оголенные серовато-черные вершины гор в глубине тверди…

По узенькому проливу, кроны деревьев над которым почти смыкались, они провели свою шлюпку между Черным Островом и двумя крохотными, соединенными хорошо просматриваемой подводной грядой островками. И только тогда им открылась поросшая ельником и далеко в океан уходящая коса, оконечность которой была низинной, безлесой и лишенной каких бы то ни было скал или каменистых нагромождений.

– Как рука, которой остров дотягивается до континента, – молвила Маргрет, нарушив долгое, настороженное молчание.

– Или перст, указующий путь к Большой Земле, к спасению.

– Так и назовем его «Перстом». А эти два островка – «Близнецами».

– Все должно иметь название, – согласился Рой, чтобы как-то поддержать разговор. – Вместе с именем оно приобретает душу или хотя бы своего духа.

Достигнув северной оконечности острова, они потеряли ветер и какое-то время вновь шли на веслах. В ширину Перст насчитывал шагов пятьдесят, не больше, а за ним опять открывалась уходящая далеко в глубь острова мелководная лагуна, подступы к которой охранялись скалами и едва видимыми над поверхностью воды рифами.

– Нам с тобой и в самом деле достался довольно маленький островок, – разочарованно молвила норд-герцогиня.

– И самое страшное, что никакого другого острова на горизонте нет.

– Может, это и к лучшему, иначе мы должны были бы отправиться к нему через океан, а это было бы очень опасное плаванье.

– Я пошел бы туда один, а затем уж вернулся за вами.

– Мы пошли бы туда вдвоем, Рой. Но я благодарю Бога, что никакого другого острова рядом с нами нет. Конечно, если бы на горизонте виднелась Канада… Но ведь штурман Дюваль утверждал, что до Канады еще далеко.

– До нее очень далеко, Маргрет.

– Зато у нас есть свой остров. И это – наш остров, наши с тобой владения.

– Думаешь, этому следует радоваться?

– Как всякому солидному владению.

– Пришел бы кто-нибудь и избавил нас от этих «владений», – налегал на весла д’Альби.

– А мне кажется, что потом мы всю жизнь будем вспоминать о нем, жалеть, что не остались на этом островке навсегда, и страстно желать, хоть когда-нибудь хоть на один день вернуться сюда.

Достигнув еще одного мыса, но уже скалистого, они опять поймали парусом ветер и, дойдя до небольшого ручья, пристали к берегу.

– Не могу понять, Рой, откуда в этих скалах берется такая чудная пресная вода, – пожала плечами Маргрет, вновь и вновь припадая губами к крошечному водопадику.

– Не знаю. Но если на острове есть вода, значит, он должен быть обитаемым. Островок, конечно, суровый, но все же на нем вполне можно жить.

– Может, здесь когда-нибудь и жили люди. Но потом почему-то ушли.

– Или вымерли.

– От чего? – насторожилась норд-герцогиня.

– От тоски, страха, одиночества… От ощущения своей оторванности от всего прочего мира.

– А по-моему, просто ушли отсюда.

– Должен же был у них появиться хотя бы один корабль.

– Люди, которые захотели бы навсегда остаться здесь, должны были бы сжечь свои корабли. Иначе не выдержали бы, в одно спокойное утро подняли бы паруса, взяли в них восточный ветер и ушли в сторону Канады, Америки или Гаити.

– То есть, чтобы остаться здесь, нам прежде всего следует сжечь свою шлюпку? С этого «ритуала сожжения» мы и начнем. Потом каждую годовщину будем отмечать сожжением шлюпки. Это станет нашим священным ритуалом.

Не предупредив Роя, норд-герцогиня начала подниматься пологим склоном на вершину мыса, виднеющегося неподалеку от плато, и шевалье не оставалось ничего иного, как последовать за ней.

– Ты действительно можешь решиться на это?

– На что, Рой?

– На то, чтобы остаться здесь? Остаться навсегда…

– А ты?

– Пока что я думаю только об одном: как побыстрее вырваться из этой западни. Приходя к Гусиному озеру, всякий раз подолгу смотрю на мыс, уводящий в сторону Канады. И все время сознание мое осаждает одна и та же мысль: «Там, за горизонтом, – Канада. Там, за горизонтом, – земля, на которой тоже живут французы, где есть французская эскадра, где есть много людей, где построены поселки, и откуда, вместе с другими, ты сможешь отплыть во Францию». И меня все время тянет к этому Канадскому – как я называю его – мысу.

– Но если у нас родится ребенок, то, скорее всего, он родится здесь. Он будет островитянином, и остров окажется его родной землей. Он вполне сможет прожить здесь, так никогда и не узнав, что где-то существует Париж, Нотр-Дам де Пари, Гавр, Марсель… Собственно, не узнав, что они из себя представляют.

– А если и узнает, то вряд ли поймет, что это такое: город, порт, храмы, королевские дворцы, университеты… – продолжил ее рассуждения д’Альби. – Судьба такого человека была бы ужасной.

– Но ведь на всех берегах Вест-Индии, Новой Испании, Америки, Канады живет несметное множество людей, которые тоже никогда не увидят ни Парижа, ни Лувра, ни портовых кабачков Марселя. По-твоему, все они глубоко несчастны?

– Наверное, да. Единственное их счастье заключается в том, что они даже не догадываются, насколько они несчастны.

Поднявшись на окаймленную лиственными деревьями возвышенность, Маргарет остановилась. Отсюда открывался прекрасный вид. Да и сама возвышенность чем-то напоминала настоящую сторожевую башню. Стоя на ней, можно было составлять карту острова. Справа виднелась бульшая часть Перста; прямо перед Маргрет уходил на несколько миль в океан Канадский мыс, который она распознала по серповидному изгибу левого берега; а между ним и тем мысом, к которому они пристали, виднелась еще одна бухта, охваченная широкой полосой песчаной «набережной».

– Перед вами – глубокочтимая Канада, мсье, – движением руки указала Маргрет на далекую оконечность мыса.

– Если бы!..

– Влево от мыса, где-то неподалеку от его «ворот», должны быть Гусиное озеро и скала Старый Рыцарь. А за ними – наше пристанище. Может, сожжем шлюпку и пойдем к «форту» пешком?

– Или построим плот, соединим его со шлюпкой и отправимся в сторону Канады?

– Вы невыносимы, Рой, – покачала головой Маргрет, все еще продолжая играть роль закоренелой островитянки.

Д’Альби не ответил. Он остановился рядом с ней, так что даже сквозь суконные брюки Маргрет бедром ощущала и тепло, и какой-то особый магнетизм тела мужчины. Не удержавшись, она интуитивно потянулась рукой к его плечу, погладила, и, хотя Рой не отреагировал на ее ласки, прошлась пальцами по основательно заросшему затылку, по шее…

Вспомнив глубоко оскорбившие ее чувства подозрения Бастианны в том, что Рой жаждет другой женщины, Маргрет обхватила мужчину за талию и то ли притянула к себе, то ли сама прильнула, прижавшись бедром к его бедру.

– Очнись, Рой, оторви свой взгляд от океана. Мне кажется, что мысленно ты уже уплываешь в сторону материка.

– Кажется, так оно и есть, – признал шевалье.

– А меня прихватить, как всегда, забыл.

– Там – открытый океан, Маргрет, и на плоту…

– На плоту я держалась бы с такой же стойкостью, с какой держался бы ты. Однако вы прекрасно понимаете, мой шевалье, что я имела в виду не плот, а ваши мысли, ваши фантазии. Всякий раз, когда вы впадаете в них, как в лесной блуд, вы совершенно забываете прихватить меня, предпочитая выстраивать свои фантазии так, словно вашей супруги, Маргрет, вообще не существует.

Произнеся это, норд-герцогиня выжидающе уставилась на Роя. Она пыталась понять, как он отреагирует на слово «супруги», и была разочарована, обнаружив, что никакой реакции не последовало.

17

В роще, зеленеющей слева от них, послышалось какое-то движение. Рой, очевидно, не расслышал его, но Маргрет тотчас же отпустила талию мужчины и потянулась к лежавшей на валуне аркебузе. По просвету между зарослями уходил в сторону озера какой-то зверек, возможно, белка или песец. Однако сейчас Маргрет было не до охоты. Впрочем, она все же вышла на «тропу охотника», но это было истинно женская охота, добычей в которой должен был стать очень хитрый и коварный зверь – мужчина.

«А ведь зря ты сердилась тогда на Бастианну. Кажется, она была права», – вновь обняв Роя за талию, она игриво потерлась подбородком о его плечо, коснулась губами мочки уха, по-детски похныкала…

– Рой, – наконец молвила она, – ты помнишь, что мы уже третий день не были вместе?

– Мы все время вместе, – ответил мужчина, хотя прекрасно понимал, что именно она имеет в виду.

– Уже три дня, как мы не спали, как ты не брал меня, – едва слышно, подавляя в себе стыдливость, напомнила Маргрет шепотом, на ушко, словно кто-то мог услышать их.

– Приболел немного, устал… Но ведь это не страшно: мы еще будем с тобой очень много раз…

Маргрет улыбнулась, хмыкнула что-то в ответ и, сняв с него жилет, устлала им покатый, отшлифованный ливнями и ветрами бок валуна. И, снимая брюки, ложилась так, что ноги ее оказывались в каких-нибудь двух шагах от обрыва.

Улегшись на жилет и брюки, она подставила свое оголенное тело взошедшему солнцу и, по-кошачьи изгибаясь, томно закрыла глаза.

– Вернись из своего плаванья, Рой, – напомнила о себе мужчине, сонливо потягиваясь. – Я – твоя, мой искуситель, и безумно хочу тебя.

Никакой острой необходимости в том чтобы прямо здесь, немедленно сблизиться с Роем, она не ощущала. Плоть ее хотя и была слегка возбуждена, но не настолько, чтобы Маргрет не могла справиться с ней. Она понимала, что это каприз, прихоть; что было бы лучше, если бы они предались своим любовным забавам уже там, в «форте», или в «замке», но ей упрямо хотелось, чтобы эта прихоть была удовлетворена прямо сейчас, здесь; тогда и где этого захотелось ей, а не мужчине.

И Маргрет добилась своего: Рой отложил меч, снял с валуна арбалет, прилег рядом с ней, провел ладонью по лицу, подбородку; пальцы его застряли где-то на груди и долго не могли выпутаться из ее манящей упругости, чтобы коснуться бедра.

Ей хотелось чего-то более интимного и изысканного, нежели то, что мужчина обычно, безо всякого азарта, проделывал с ней и что намерен был проделать сейчас; ей хотелось какой-то изысканной ласки, и чтобы длилась она как можно дольше.

Никакого особого опыта обращения с мужчинами у нее не было, к тому же она всегда стеснялась расспрашивать «о чем-то таком» у Бастианны, однако интуитивно все же чувствовала, что в этих их «одноразовых» игрищах пора что-то менять; что в них обычно было много силы, пота и стремления как можно скорее вырваться из плена половой страсти, как можно поскорее погасить ее; и почти совсем не было ласки. Но и на сей раз, полумуж ее зажигался, не возгораясь ни любовью, ни страстью, и брал ее, как свою, давно потерявшую пыл и азарт жену, которую берут уже не из страсти, а из естественной необходимости или – что еще более грустно – из чувства супружеского долга.

– Тебе хорошо, Маргрет? – все же спросил он, когда оба они почти достигли экстаза.

– Разве «это» может быть плохо? Разве такая радость – божья и плотская – может восприниматься как что-то совершенно безразличное тебе?

– Не знаю, – неожиданно резко прервал д’Альби ее философствование. – Возможно, и бывает. В конце концов, все становится обыденным, все надоедает.

– Неправда, Рой, это прекрасная страсть.

– И ты хотела бы предаваться ей как можно чаще… – констатировал он.

– Мне нравится предаваться ей, Рой. Всякий раз, когда меня одолевает страсть, и я до сумасшествия возжелаю мужчину, я говорю себе: «Лучший способ избавиться от этой «страсти по мужчине» – так это предаться ей, как можно скорее – предаться». Не знаю, возможно, это рассуждение больше к лицу бордельной шлюхе, нежели герцогине из рода Робервалей. Но такова наша жизнь и таков мой жизненный крест. Когда я хочу тебя, то я тебя хочу, Рой. И нет силы, способной оторвать меня от тебя, нет силы, способной вырвать из этой страсти, отвлечь от нее.

– На самом деле, это зов инстинкта продолжения рода. Так говорят наши натуралисты, – завершил шевалье уже тогда, когда Маргрет во второй раз ощутила извержение его семени. Она всегда старалась уловить этот момент, «подсмотреть» его, прочувствовать. Проникнуться им, как великой тайной сотворения жизни.

Мужчина уже пришел в себя, а Маргрет все еще лежала, каждой клеточкой своего тела ощущая жизненную прохладу замшелого камня, прохладу овевающего ее ноги океана; внутреннее спокойствие и умиротворение.

Поддавшись озорству, она, все еще не одевшись, босиком поднялась на камень, вновь томно потянулась и позвала:

– Рой!

Уставившийся было на вершину Канадского мыса, шевалье оглянулся и, увидев ее, совершенно оголенную, на вершине валуна, рассмеялся. Она напоминала собой статую богини, появившуюся под резцом талантливого римского скульптора.

– Я хочу тебя, Рой!

– Перестань дурачиться, Маргрет, мы с тобой только что предавались этому.

– Но я хочу еще.

– Так часто не хотят, Маргрет.

– А я хочу. Я тебя всегда хочу!

Рой рассмеялся, прошелся взглядом по ее фигуре, но, как показалось норд-герцогине, это уже был взгляд, скорее, не мужчины, а студента-медикуса, пытавшегося вспомнить, как по научному называются те части тела, которые ему сейчас демонстрируют, и какие внутренние предназначения сокрыты в них.

Все так же томно потягиваясь, Маргрет повернулась к нему спиной и вдруг замерла: справа от нее, на каменистой отмели, доселе не видимой из-за высоких, густых крон деревьев, покоилось довольно большое судно!

Маргрет сразу же поняла, что оно застряло там навечно, поскольку потерпело крушение, но сам тот факт, что здесь может быть хотя бы остов какого-либо судна, просто-таки поразил ее.

– Рой! – пересохшим, дрожащим голосом позвала она. А потом, неожиданно сорвавшись, сердито закричала: – Рой, ты что, не слышишь меня?! Там корабль!

– Где?

– Я сказала: «Там корабль! Погибший! Находи тропу, быстро спускаемся».

– Да где ты его видишь?!

– Не трать времени.

– Но я не вижу, где он, этот корабль! – восстал шевалье между валуном, с оголенной «натурщицей» на его макушке, и обрывом.

– Нужно меньше увлекаться женщинами, Рой, а больше думать о том, ради чего мы, преодолев столько миль, приплыли сюда!

– Вы коварная женщина, Маргрет.

– Я просто женщина, Рой, самая обыкновенная женщина. Необычное во мне только то, что по какой-то странной прихоти судьбы принадлежу именно тебе, а не более достойному мужчине и рыцарю. Помоги мне сойти с этого чертового камня и подай одежду, не могу же я спускаться туда нагишом, только потому, что тебе прямо здесь вот возжелалось возжелать меня!

Рой не выдержал и расхохотался. Галантно подав руку, он помог Маргрет сойти и даже пытался помогать ей разобраться в одеяниях, но Маргрет просто вырвала у него из рук брюки, затем рубашку, куртку, платок, которым повязывала шею вместо шарфа…

18

Столкнув шлюпку в воду, они быстро обогнули мыс и, держась поближе к берегу, подошли к судну. «Бригитта» – прочли островитяне. Очевидно, шторм прибил ее сюда и выбросил на прибрежную мель уже полузатонувшей, когда команда то ли оставила судно, то ли погибла. И произошло это совсем недавно.

– Рой, оно ведь, кажется, затонуло буквально на днях.

– Во время последнего шторма. Обшивка не прогнила, корпус еще окончательно не разрушен, днище песком не занесено. Помнишь, там, у островов, чернели затонувшие и занесенные песками остовы судов?

Корма «Бригитты» уже была полуразрушена и почти затоплена, но средняя часть и бак все еще возвышались над водой. Пристав к борту, Рой и Маргрет взошли на палубу. Это был довольно большой рыбацкий барк, с каютами на корме и баке, и небольшой промысловой надстройкой между мачтами. У этой надстройки, а также на борту, на задней каюте, на рундуках – везде серели куски рыбацкой сети.

– Сейчас мы возьмем только самое ценное, – объяснил Рой. – Потом вернемся, чтобы снять все, что можно. Все когда-нибудь пригодится, все!

– Вдруг это судно специально шло к нашему острову, чтобы увезти нас.

– Вряд ли. Кто бы стал его снаряжать специально для нашего спасения?

– Кто-то из команды «Короля Франциска». Или во всяком случае из эскадры адмирала. Штурман Дюваль, например, или командор Брэд как истинный джентльмен. Может, эти рыбаки в самом деле хотели спасти нас, – растрогалась Маргрет, – но, идя на святое дело, погибли.

– И даже этим спасли нас. Остатки корабля! Здесь столько всего, что поможет нам выжить.

Прежде всего, Рой бросился отрезать более-менее уцелевшие куски сети. И вскоре три таких куска Маргрет аккуратно уложила под кормовое сиденье шлюпки. Потом туда же затолкала и несколько кусков изорванной сети, которые могли пригодиться для того, чтобы соединять, латать, более-менее пригодную сеть.

Взломав топором перекошенную, заклиненную дверь промысловой рубки, Рой обнаружил там то, что привело его в восторг: небольшую одноручную плотницкую пилу. Как всякий ценный для ремонта инструмент, она была старательно замотана в парусину и, хотя слегка поржавела, но не настолько, чтобы ее нельзя было подточить и вновь пустить в дело. Тем более, что здесь же находился и брусок точильного камня.

– Мы действительно спасены, Маргрет! – обнял ее Рой. – Мы спасены… жена.

– Ты сказал «жена», Рой? – просветлело лицо герцогини. – Впервые не «герцогиня», не «Маргрет», не еще как-то там, а именно «жена»…

Рой удивленно взглянул на нее и пожал плечами.

– Не наша вина, что это судно и команда его погибли, – не придал значения ее словам. – Но так уж получается, что в их гибели – наше спасение. Пила! Как я мечтал о ней, набивая себе мозоли топором.

А вот корабельного топора не было, очевидно, он оказался за бортом после того, как рыбаки срубили носовую мачту. Зато в пло?жал и небольшой свиток самой парусины. Верхний слой ее был подернут плесенью и слегка подгнил, – то ли рыбаки старой купили ее, то ли долго не использовали, но дальше парусина выглядела вполне пригодной, и тоже перекочевала в шлюпку, вместе с большим ножом, который матросы называли абордажным кортиком.

Обследовав две передние каюты, островитяне не обнаружили там ни одного тела. Зато в виде трофеев им досталось два фонаря, несколько толстых свеч и большой моток ниток, с двумя иглами. Там же лежал кусок хорошо выделанной воловьей кожи, вполне пригодной для башмачного дела; пару мисок, кружка и довольно большой медный котелок.

– Для многих рыбаков такие суда становятся их постоянным домом, в котором они живут не только во время путины, но и зимой, когда приходится отстаиваться в порту – восторженно объяснял Рой. – Я ночевал на таком «рыбаке» в порту Гавра, когда искал работу. Так что, благодаря рыбакам, у нас теперь целое состояние.

Он зажег одну из свечей и внимательно осмотрел козью шкуру, которой была покрыта лежанка. Она еще вполне могла послужить покрытием на лежанке в их хижине. Затем островитяне выдвинули небольшой матросский сундук, прикрепленный ремнями к ножкам лежанки, и извлекли из него просоленную, дурно пахнущую кожаную куртку, которую Маргрет тотчас же пообещала привести в божеский вид; а еще рубашку и шерстяные чулки.

Конечно, надо было проникнуть в полузатопленные кормовые каюты, где жила основная часть экипажа и располагался камбуз, но вода была слишком холодной, чтобы Рой решился на эти полуподводные поиски, да и Маргрет, помня о его недавней простуде, решительно запротестовала.

– Нам нужно было раньше обследовать весь этот остров, и тогда часть хижины можно было бы построить из досок и брусьев «Бригитты».

– Мы не могли знать всего, Рой. Мы ведь даже не догадывались, что остров наш настолько крохотный. И потом, лучшего места, чем там, у жертвенника и Йордана, нам все равно не найти. Там – южный склон, туда легче проникают ветры с юга, и он больше освещается солнцем; возможно, зимой там значительно теплее, нежели здесь, на открытой северным ветрам части. Если нас до весны не снимут, над нашей хижиной мы сможем возвести настоящий домик из брусьев и досок, и тогда зима уже не будет для нас такой страшной. Жаль, что затоплена почти вся кормовая часть. Там наверняка можно было бы найти сухари, солонину и много всяких полезных вещей.

Время клонило уже к вечеру, но только сейчас они вспомнили, что все еще не обедали. Довольные собой и своими находками, они уселись в небольшом гроте под скалой, расстелили на камне кусок парусины и принялись за еду.

– Представляю себе, как обрадуется Бастианна, увидев с чем мы вернулись домой.

– «Домой»… – покачал головой шевалье. – Ты уже называешь это пристанище «домом».

– Но теперь для нас это действительно дом. И потом, у нас с тобой, мой шевалье, иного дома не было. Так что это еще и наш первый дом.

Они завершали трапезу, когда Рой обратил внимание, что весь небосвод севернее острова как-то мгновенно потемнел. Он чернел буквально на глазах, и лучи солнца, которые еще недавно озаряли все небо над Черным Островом, теперь лишь слегка окрашивали западную часть грозной стены. Казалось, что оттуда на остров надвигается некая темная сила, несметное количество конницы, поднимающей черную завесу пыли.

– Ураган! – встревожился Рой. – Шторм. Сейчас разразится сильный шторм.

– Может, все-таки попытаемся уйти на шлюпке и спрячемся за Канадский мыс?

– Не успеем мы уже ни к Канадскому мысу, ни к Персту. Быстро вниз. Надо вытянуть шлюпку на берег, поближе к гроту.

Пока они добежали до шлюпки, черная стена шторма уже приближалась к острову. В преддверии первого удара все замерло: умолкли птицы, не стало слышно шума лесной кроны, даже в океане, на всей прибрежной зоне воцарился какой-то странный, гнетущий штиль.

Они изо всех сил толкали шлюпку, но берег был каменистым и крутым, поэтому, как они ни старались, корма их «Св. Марии» все еще оставалась в зоне досягаемости прибоя.

В это время весь горизонт уже озарялся огромными молниями. Несколько раскатов грома были такими сильными, что, казалось, не только останки «Бригитты», но и сам остров способен расколоться от их грохота. Когда, после очередного раската на землю буквально упала волна дождя, словно весь океан вдруг был поднят к небесам, а потом разом обрушился на землю, островитяне уже были в носовой каюте «Бригитты» и ютились на возвышенной ее части, на лежанке капитана, крыша над которой, в отличие от второй части этого убежища, еще не протекала. Вот только блаженствовать им пришлось недолго.

Вслед за ударом дождя последовал мощный удар ураганного ветра. Он оказался настолько сильным, что Маргрет почудилось, будто судно подняло в воздух и швырнуло на берег. А еще через несколько секунд она поняла, что вместе с гигантской волной судно отходит в море.

Удар следовал за ударом, останки судна трещали. Потоки воды заливали каюту, и даже та часть крыши ее, которая до сих пор была целой, теперь давала течь.

– Мы не должны были оказаться здесь, Рой! – в отчаянии прокричала Маргрет после очередного натиска ураганного ветра и грома. – Это чертова западня! Наше судно разабьет в щепки, а самих нас унесет в океан.

– Если так будет продолжаться, мы не продержимся и часа, – слишком рассудительно согласился Рой, вместо того чтобы хоть как-то утешить ее.

Маргрет пыталась творить молитву, но, кроме слов: «Господи, если можешь, спаси нас!», никаких других вспомнить не могла. Да, в сущности, вся молитва и должна была сводиться сейчас только к этому: «Господи, если можешь… Если, конечно, можешь…»

Они прислушивались к раскатам грома, к завыванию ветра, к ударам и грохоту волн. Все то, что они переживали до сих пор на острове, и даже все то, что им пришлось пережить в океане, на судне, во время свирепых штормов, казалось теперь островитянам легким испытанием на твердость характера. Настоящий же, погибельный, час еще только наступал.

– Мы сможем выбраться отсюда, Рой?

– Не знаю.

Вместе с очередным ударом волны раздался странный скрип. Где-то там, на корме, судно в очередной раз раскололось, и скрежет его бортовой обшивки, скрежет корпуса был похож на яростный предсмертный рев умирающего великана.

Единственным успокоением стало то, что, как Рой и Маргрет поняли, судно опять выбросило на отмель.

– Может, нам все же попробовать? Здесь-то мы точно погибнем, Рой.

– Надо посмотреть, что там происходит.

– Нет-нет, не ходи! – вцепилась в его предплечье.

– Но для того, чтобы узнать, что там происходит, нужно осмотреть судно.

– Тебя смоет волной или сбросит ветром, Рой!

– Здесь мы тоже погибнем. Там, за каютой, есть проход на нос корабля. От ветра он прикрыт надстройкой. Я выйду и…

– Тогда я с тобой.

– Посиди пока здесь. Там, на мостике, должен быть канат.

– Нет, пойдем мы только вместе.

– До чего же ты упрямая, Маргрет. Ты что, даже на шаг боишься отпустить меня?

– Просто хочу, чтобы мы или вместе жили, или вместе погибли. Понимаешь, вместе!

– Тогда постараемся вместе выжить.

– Пока я с тобой, так оно и будет.

Шторм и в самом деле изменил положение «Бригитты». Если раньше она давала сильный крен на левый борт, в сторону океана, то теперь бак выровнялся и даже чуть-чуть кренился в сторону острова. Но при вспышке молнии Рой увидел, что корма, по существу, совершенно отсоединилась от центральной и носовой части, корабль раскололся наполовину, и налетавшее на «Бригитту» волны, перекатывались между мачтами через промысловую рубку и по высоте достигали двери их каюты.

Чтобы не оказаться за бортом, Рой уловил промежуток между волнами, захватил Маргрет за талию, распахнул дверь и увлек девушку за собой, в проход между бортом и каютой. Это было сделано вовремя, потому что как раз в это мгновение вспышка молнии высветила перед ними шлюпку. До сих пор она все еще каким-то чудом держалась за берег, но океан подмыл его и теперь «Святая Мария» оказалась между гротом и правым бортом «Бригитты». Даже страшно было представить себе, что могло произойти дальше. Шлюпку или разбило бы о скалы или борт судна, или перенесло бы через пролом и, перевернув, забросило в океан.

Рой просто побоялся объяснять что-либо Маргрет. С криком отчаяния он бросился в море в тот момент, когда волна понесла шлюпку к берегу. Чудом избежав удара ее кормой при отходе волны, которая здесь, между кораблем и берегом, была значительно слабее, чем в районе пролома, он сумел перехватить шлюпку за киль. И тут понадобилась вся могучая сила этого крепыша, чтобы, отойдя по мелководью почти до борта «Бригитты», все же задержать шлюпку и направить как бы наискосок волны, в сторону небольшой косы, проходившей теперь буквально в двадцати дюймах от носа «Бригитты». И это, наверное, было единственно верным решением. Шлюпку бортом швырнуло в сторону мыса и, полуперевернув, выбросило на крутую отмель вместе с ее матросом. В следующие минуты, используя удары волн, Рой понемногу оттягивал шлюпку все дальше, за каменисто-песчаную дюну, за которой ее могли настигать лишь вершины волн да морская пена. А для верности Рой еще и укрепил ее борт тремя подвернувшимися под руку камнями, окончательно отгородив ими «Святую Марию» от океана.

19

Поняв, что спасена не только шлюпка, но и он сам, Рой упал под правый борт, прислонился к нему спиной и, довольный собой и своей удачей, совершенно не обращая внимания на холодные струи дождя, благодарно посмотрел на все еще раскалываемое громами и молниями небо.

«Спаси нас, Господи, если можешь! Спаси… Господи, если… – и запнулся на полуслове. Маргрет! – с ужасом вспомнил он, что так и не выяснил, осталась ли герцогиня на борту «Бригитты» или же бросилась в океан вслед за ним. А что она и в самом деле могла броситься, – в этом он не сомневался.

– Маргрет! – закричал он в промежутках между ударами грома. – Маргрет, где ты?!

Ответа не последовало. Озарив весь небосвод на стыке острова и океана, молния ярко высветила носовую часть «Бригитты», но силуэта девушки на нем не оказалось.

Крикнув еще несколько раз, Рой прошел по берегу так, чтобы оказаться под защитой судна, и через несколько мгновений бросился на волну, отходившую в сторону пролома. Там он попытался зацепиться за палубу, но волна смыла его за борт вместе с небольшой бухтой каната.

Немного опомнившись, Рой сделал еще одну попытку и лишь в третий раз, оказавшись почти у двери каюты капитана, все же сумел ухватиться за обломок палубной доски. Но именно тогда он ощутил острую боль в груди, где-то в правом подреберье.

При свете молнии, озарявшей каюту, Рой увидел, что герцогиня сидит на лежанке капитана, забравшись туда с ногами и, сложив руки у подбородка, творит всю ту же молитву: «Господи, спаси нас, если только ты можешь это!» Как ни странно, появление Роя совершенно не повлияло на ее состояние. Она то ли не заметила его, то ли, впав в молитвенно-шоковый транс, просто не поняла, что произошло.

– Я здесь, Маргрет! – обхватил он руками ее руки. – Я здесь, и шлюпка спасена. Но теперь нам нужно выбраться отсюда. – При этих словах он застонал и схватился рукой за бок, но стон его потонул в грохоте волн и ударе грома.

Словно придя в себя, Маргрет наконец поняла, что произошло нечто важное, и что Рой сумел совершить то, что казалось невозможным. Но, вместо того, чтобы подбодрить его и помочь принять решение, она, все еще сидя на лежанке, уткнулась ему в грудь и истерично зарыдала.

Рой понимал, что это обычная истерика, и что женщине нужно дать возможность выплакаться. Вот только времени для слез и прочих эмоций уже не оставалось.

Прислушиваясь к стону и скрежету корабельной оснастки, он гладил ее волосы, произносил какие-то слова и, вообще, как мог, старался успокоить ее, хотя понимал, что медлить нельзя, ибо наступают последние минуты жизни «Бригитты», ее агония. При очередном шквале ветра, когда бак судна опять приподняло на волне и швырнуло в сторону берега, оба островитянина свалились на лежанку, и сверху, через новый пролом в потолке, на них хлынули потоки дождя.

Выйдя из каюты, Рой увидел, что вторую мачту, все еще удерживающуюся у судна благодаря нескольким канатам, перебросило так, что она легла вдоль остатков корпуса. Мгновенно выхватив нож, Рой сумел отрезать метров пять каната. Затем, с трудом передвигаясь по палубе, вновь перебрался за каюту и обвязал одним концом выступавшую из разломленного угла балку. Маргрет он выводил из каюты почти силой, уже на ходу объясняя, как вести себя и что делать. Убеждать или заставлять ее просто не было времени.

Намотав на левую руку конец каната, д’Альби прыгнул в прорвавшуюся между мысом и бортом судна, и ими же пригашенную волну, и она тут же понесла его к берегу.

Прежде чем отпустить канат, Рой заметил, что на прибрежный холмик волна выкатила обломок неширокого бруса. И его осенило. Он вспомнил, как в детстве, в имении дяди, его двоюродные братья обвязывали свисающими с дерева веревками такой же кусок деревяшки и устраивали качели. Как можно прочнее обвязав брус, он, пересиливая грохот волн, крикнул Маргрет, чтобы она тянула канат и прыгала.

Волна накатывалась за волной, но покинуть остатки палубы Маргрет все не решалась и не решалась. И лишь когда, совершенно охрипший от крика, Рой в отчаянии вновь начал входить в океан, женщина увидела его при вспышке луны и поняла, что дальше тянуть с прыжком нельзя. Обхватив руками брус, она что-то прокричала и бросилась в воду.

Весь остаток вечера и всю бесконечно долгую грозовую ночь они провели под кроной старой ели у прибрежного валуна, хоть как-то прикрывавшего их от морского ветра. О том, чтобы попытаться развесит при этом потопе огонь, – не могло быть и речи. Кое-как выкрутив одежду, они укутались в такие же промокшие козлиную шкуру и кожаную куртку капитана «Бригитты» и молили Бога, чтобы поскорее взошло солнце.

Под утро они задремали, а когда проснулись, увидели, что солнца нет и что день обещает быть холодным и хмурым. Ливень прекратился, но дождь все еще моросил, и океан по-прежнему немилосердно штормило.

Дрожа всем телом, островитяне взошли на прибрежный холм и замерли: там, где еще вчера чернели очертания корабельного остова, взлетало на прибрежных волнах несколько жалких обломков. Основную же массу разломанного корпуса унесло за ближайший риф.

– Не будем проклинать океан, – по-монашески упредила вспышку отчаяния Маргрет. – Поблагодарим его за ту щедроту, которой он нас одарил.

– Конец этого благодарения должен прозвучать заповедью: «Одаривая, не погуби!»

Решаться на дальнейшее плавание они пока что не могли. Сколько продлятся этот шторм и дождь, предсказать было трудно. Поэтому у них оставался только один выход: собрать «пожитки», которые они способны унести, и двигаться в сторону фиорда, в сторону «форта».

Разрезав моток парусины на две части, Рой свернул их, обвязал канатами и, оставив лямки, превратил их в два ранца.

Поняв его замысел, Маргрет не могла не восхититься его находчивостью, и вдвоем они начали заворачивать в эти ранцы или привязывать к ним все то, что способны были унести: мотки ниток, козью шкуру, молоток, плотницкий кожаный мешочек с гвоздями, пилу. Однако часть парусины, котел, бухту каната и несколько прочих предметов, они решили оставить в шлюпке, которую еще надежнее укрепили каменной дамбой. Оставляли они и корзину Бастианны, ибо руки должны быть свободными для оружия.

Когда «ранцы» были окончательно готовы, Рой предложил собрать и оттащить подальше от кромки океана те брусья и обломки досок, которые еще можно был выловить или найти на берегу.

– Постой, – остановила его Маргрет уже на склоне. – Ты все время держишься за бок, морщишься, а во сне стонал. Что там у тебя?

– Пока не знаю, но боль адская.

– Кто-то из нас гордился, что был лучшим студентом-медикусом. Не знаешь, кто этот хвастун?

– Догадываюсь.

– Тогда заставь его проявить свои знания, хотя бы при лечении самого себя.

Вернувшись под ельник, где несмотря на ливень слой хвои оставался более-менее сухим, Маргрет усадила его и помогла раздеться. Увидев рваную рану, легшую от подреберья почти до правого соска на его груди, норд-герцогиня испуганно охнула. Она понимала, что там должна быть рана, но то, что она увидела, вместе с пятнами засохшей крови на рубашке…

Промыв рану родниковой водой, Рой отрезал подолы Маргрет и своей рубашек. В один из кусочков положил немного мха, и, смочив этот тампон, попросил Маргрет перевязать его, подсказывая, как это следует делать.

Повязка получилась не ахти какая, да и всей раны она не захватывала, но все же немного успокоила Маргрет, которая вдруг открыла для себя, что во всем, что касается морской стихии и крови, она – жуткая трусиха. Хотя там, на судне, увозящем ее в сторону Канады, успела возомнить себя почти мужчиной, почти матросом, а под влиянием рассказов Бастианны еще и почти корсаром.

20

Несмотря на уговоры норд-герцогини немедленно отправиться в путь, Рой все же спустился вниз, к кромке океана, и принялся подбирать доски, брусья, остатки парусины и канатов. В эти минуты он вел себя, как рачительный, над каждым изделием труда человеческого дрожащий, хозяин. И Маргрет не оставалось ничего иного, как присоединиться к нему. Хотя «улов» их оказался не слишком большим и богатым, поскольку уходить по такой волне на мелководье они не решались, но все же несколько толстых брусьев, два бочонка и с десяток досок из обшивки им достались. Попалась среди улова и похожая на небольшой якорь абордажная кошка, с помощью которой моряки обычно подтягивали суда борт к борту. Маргрет так и не поняла, почему Рой обрадовался ей, но решила порадоваться вместе с ним и даже помогла присоединить ее к ранцу мужчины.

Их поздний и далеко не аристократический завтрак состоял из обгладывания костей, оставшихся после вчерашнего пиршества, при этом оба были поражены, насколько неаккуратно и расточительно они изволили вчера ужинать; и поделенного на двоих черного сухаря, завалявшегося в корзинке Бастианны. Подкрепившись и набрав флягу воды, они двинулись в путь.

Идти было трудно: тропы не существовало, грунт размяк, а каменистая почва сменялась в этих местах черноземно-глинистой; к тому же все прибрежное пространство оказалось изрезанным небольшими ущельями, валунами и каменными россыпями, которые они вынуждены были обходить, тратя на это уйму сил и времени. А тут еще без конца моросил дождь, обувь их намокла, холодная одежда прилипала к простуженным дрожащим телам.

Поднявшись на Холм Любви, на котором вчера предавались супружеской страсти, они сориентировались по едва различимой теперь вершине посреди Канадского мыса, но очень скоро этот ориентир был утерян, солнца тоже не было; даже шум океана вскоре остался где-то за небольшой скальной грядой, и они все уходили и уходили в глубь острова, в его скальные и лесные чащобы, подчиняясь только своей интуиции.

Рой и Маргрет долго брели по котловине, где не было ни одной горы или холма, взойдя на который можно было бы определить направление. По прикидкам, они уже давно должны были бы выйти к Гусиному озеру, но теперь остров казался им значительно большим, чем когда часть его они обходили на шлюпке под парусом; а главное, островитяне все никак не могли выяснить, в какую сторону они отклонились: в сторону Канадского мыса или же в сторону Близнецов.

Дважды начинался дождь и дважды прояснялось, прежде чем уже под вечер очумевшие от сонливой усталости, они добрались до какого-то хребта, на подступах к которому Рой обнаружил козью тропу. Еще часа полтора они поднимались по склону, пока наконец достигли перевала. Именно оттуда им открылась подернутая предвечерней дымкой Козья Долина, которую Маргрет сразу же узнала по обрамленной двумя рощицам и похожей на шпиль собора скале. Но понадобилось пройти еще более мили, прежде чем в восточной части долины, под кронами сосен, они заметили сбившееся в кучу стадо коз. Вот только охотиться на них у островитян уже не было ни сил, ни желания.

Когда тропа привела их к переходу над пропастью, Маргрет вдруг поняла, что пройти над ней силы воли не хватит. Рой, который даже не догадывался, что впереди их ждет такой опасный участок пути, тоже забеспокоился. Тропа представала узкой и мокрой, к тому же местами она была залита потоками грязи, смытой с вершины горы.

– Что будем делать? – спросила Маргрет, прижимаясь к влажной скале, выступавшей над их головой в виде небольшого карниза.

– Пробираться.

– Но мы же сорвемся.

– Козы как-то проходят.

– Я тоже проходила. Но тогда было сухо. Хотя тогда я тоже до смерти боялась.

– Что же ты предлагаешь: возвращаться к перевалу?

Маргрет задумчиво помолчала. Она знала только один путь в лагерь, и пролегал он через этот проход. Как добираться до хижины от перевала, к которому тоже нужно идти почти две мили, она не ведала, но понимала, что путь этот будет долгим, и что где-то там, на перевале, им придется заночевать.

– Рой, ты сможешь поднять этот камень? – уткнулась носком ботинка в небольшой, валявшийся у ее ног ракушечник. – Если сможешь, отнеси его и прикрой им начало тропы со стороны обрыва. Упираясь в него, через шаг можно будет поставить второй. Семь – восемь таких камней – и мы сможем спокойно ходить по этому карнизу, когда нам вздумается.

Рой с уважением взглянул на жену: это была мысль! Ничего не сказав, он поднял камень и понес к тропе. По дороге он наткнулся еще на два камня, валявшихся у входа на карниз. Четвертый, чуть помельче, поднесла Маргрет…

* * *

Бастианны в «форте» не оказалось. Очевидно, она ждала их уже в хижине, и они сразу поняли почему: одна из опор «форта» не выдержала тяжести дождевой массы и упала, другая накренилась. Значительная часть их стоянки, та, что со стороны скалы, была залита и превратилась в лужу. Да и вторая часть тоже промокла, поскольку парусина от ливня не спасала. Тем не менее подниматься к жертвеннику и потом идти к хижине, сил у них уже не было. К тому же опять начинался дождь.

Забравшись под остаток парусиновой крыши, они разгребли верхний, мокрый слой хвои и мха, забились между сундуками и бочками и, укрывшись оставшимся там влажным пледом, тотчас уснули.

Наткнулась на них, все еще спящих, Бастианна лишь на следующее утро, когда ливень и шторм уже прекратились и солнце поднялось довольно высоко. Поскольку шлюпки в фиорде не было, гувернантка была уверена, что Маргрет и Рой не вернулись, и спустилась только для того, чтобы взять немного сухарей да приготовить похлебку.

21

Дюваль ничего не знал о замысле матроса Орана, и был поражен его скрытностью и отчаянностью. Но, став свидетелем расправы над дезертиром, старший штурман понял, что такая же опасность нависла и над ним. Адмирал, конечно же, захочет убрать его как основного бунтовщика и противника высадки герцогини на остров.

Пока эскадра шла до порта назначения, никаких злых намерений по отношению к Дювалю адмирал не проявлял. Но как только они наконец достигли берегов Новой Франции, и Дюваль, вместе со многими другими матросами, сошел на берег, боцман Рош с благословения адмирала сразу же пустил по его следу наемного убийцу по имени Ренес из состава своей «эшафотной команды». И обещанные ему деньги тот отработал, вспоров Дювалю живот прямо среди бела дня у какого-то кабачка.

Но когда матрос-убийца явился к боцману за платой, тот многозначительно поднял указательный палец вверх и сказал:

– Тебе повезло, Ренес, отчаянно повезло: плата почти удваивается. Просил зайти сам адмирал.

– Роберваль?! – не поверил тот.

– Он ждет. Потому что ты, приятель, оказал ему важную услугу. Сам знаешь какую. Пошли, проведу.

Убийца поверил и пошел.

В каюте капитана было еще несколько офицеров. Оставив Ренеса за дверью, Рош вошел в каюту и, как и было условлено с адмиралом, изобразив на лице ужас, доложил, что старший штурман эскадры мсье Дюваль убит. В драке. У кабака. И, что самое ужасное, убил его матрос с «Короля Франциска» по имени Ренес. Он только что признался в этом и сейчас покорно ждет решения адмирала.

– Ренес… – мрачновато ухмыльнулся адмирал, покачав головой. – Отпетый негодяй. Никто и не сомневался, что кончит он в конце концов виселицей. На рею его! Я сказал: «На рею!»

22

Океан штормило почти неделю, и всю эту неделю островитяне жили надеждой, что вскоре им все же удастся добраться до восточной оконечности острова и вернуть себе шлюпку. Она была для них слишком большой ценностью, к тому же это была память о «Короле Франциске», об эскадре, о Франции. При этом Бастианна настаивала, чтобы, вернувшись к шлюпке, они не продолжали обход острова, а шли к лагерю тем же путем, которым отправились в плаванье.

– Мы теперь знаем, что остров значительно больше, чем мы предполагали. Знаем, что до северной оконечности и до Канадского мыса – далеко, трофеи с «Бригитты» у вас… так что вам еще нужно? – убеждала она, главным образом, Маргрет, пытаясь превратить ее в союзницу. – Мне никогда не было так страшно, как в дни, когда вы ушли в море. Все время преследовала мысль: «Погибли! Погибли! Значит, мне остается только одно – броситься со скалы!»

– Хорошо, мы вернемся тем же путем, – согласилась Маргрет, тайком посматривая на мужа. – На Северном мысе делать нам нечего, да и непонятно, как далеко он тянется; а до Канадского доберемся отсюда, вдоль западного побережья, – На самом же деле она опасалась, как бы Рой не решился идти один, отказавшись брать ее в спутницы.

Рана д’Альби разболелась, края начали загнивать, и Маргрет теперь приходилось самой отправляться на гусиную охоту. Постепенно она становилась добытчицей и спасительницей, а Рой большей частью лежал, находясь под попечительством Бастианны, которая поила его настоями из трав и залечивала рану гусиным жиром. Лишь время от времени он поднимался, чтобы укрепить крышу и стенки хижины да сделать более плотными перегородки, а все вместе они завесили парусиной спальную комнату и комнату Бастианны – называть ее «детской» островитяне пока что не решались. Тем более что теперь, когда Маргрет точно знала, что рыбацкие суда вблизи острова все же появляются, надежда на спасение возродилась у нее с новой силой.

Наконец настал день, когда и Рой почувствовал себя значительно лучше, и океан к вечеру успокоился, и небо прояснилось, вновь представая перед островитянами во всей своей вечерне-звездной красоте.

Спать они улеглись пораньше, и рассвет встречали уже на Гусином озере. Обойдя его с юга, они взяли курс на северо-восток и старались все время идти так, чтобы солнце оставалось у них справа и чуть-чуть позади.

Сразу же за озером они обнаружили целую колонию тетеревов, а с деревьев на них время от времени пугливо посматривали глазки крупных пушистых зверьков, названия которых они попросту не знали. Зверьки были непугаными и любопытными: люди вызывали у них не страх, а естественную потребность понять: что это за обитатели появились на давно освоенных ими территориях.

Поднимаясь на склон очередной гряды, Рой вдруг придержал Маргрет за руку и указал на долину, которую они только что преодолели: там, на шлемоподобной возвышенности, выраставшей посреди долины, словно древний курган, появился… медведь. Взойдя на возвышенность, он стоял, глядя им вслед и, возможно, решал для себя: начинать охоту на эту странно выглядевшую дичь или не стоит, слишком уж далеко зашли его жертвы.

– Как думаешь, это тот самый, который удил рыбу? – спросила Маргрет.

– Может, и тот. Пока не оставим какую-нибудь отметину, узнавать будет трудно.

– По-моему, тот же. Наверное, он действительно обитает здесь один-одинешенький. И нет у него ни друга, ни медведицы.

– Ну, медведица, очевидно, должна быть, – неуверенно предположил Рой. – Он ведь не матрос, высаженный с судна. И не отшельник.

– Если бы у него была медведица, они ходили бы вдвоем.

– А может, они никогда не ходят парами. Бывает время, когда они сходятся, а потом медведица рожает, а он уходит. Так бывает у многих зверей, – объяснил шевалье.

– Малышей она, по-твоему, тоже должна выкармливать и охранять одна?

– Может быть.

– Да при этом еще и охотиться?

– М-может быть, – явно смутившись, повторил медикус.

– Нет, Рой, так быть не может! – решительно отрубила Маргрет. – Не должно. Ни у зверей, ни у людей.

– Ну, у нас-то с тобой будет не так, если ты это имела ввиду.

Маргрет удивленно взглянула на Роя. Она совершенно не рассчитывала, что ответ его окажется столь прямолинейным.

– Я не имела в виду нас с тобой.

– Не нас с тобой, а меня. Так вот, знай, что я не оставлю тебя, и бродить по острову одинокой медведицей тебе не придется.

– Ну, спасибо, Рой, – с каким-то смешанным чувством удовлетворения и неловкости произнесла герцогиня.

Поднявшись на вершину гряды, они наконец вновь увидели океан. Однако открывался им лишь небольшой просвет голубоватой глади, и понять, где именно они находятся, островитяне не могли.

Поставив камень на камень, Рой взобрался на клен и, встав на одну из веток, всмотрелся вдаль.

– Чуть левее нас виден Перст… – Помнишь, ту длинную – длинную косу?

– Помню.

– Дальше мы пойдем так, чтобы солнце освещало нас слева, и тогда мы уж точно выйдем к шлюпке.

23

Достигнув знакомого им родника, они облегченно вздохнули и устроили себе привал, чтобы пообедать.

Теперь они старались быть экономными и разделили своего гуся и сухари на три порции. Одну съели, две оставили, решив, что, когда все сложится хорошо, устроят себе королевский ужин.

Лодка стояла почти доверху наполненная дождевой водой. Маргрет это огорчило, поскольку ее нужно было выливать. Роя же, наоборот, обрадовало: значит, она цела и течи не появилось.

Разбросав камни, он топором прорубил в спрессованном галечнике небольшую ложбину и, направив в нее «Святую Марию», они общими усилиями столкнули ее в океан.

Да, лодку они нашли, а вот судна не было. Шторм окончательно разрушил его.

Какое-то время островитяне рейдировали по заливу, вытаскивая или выбрасывая на берег каким-то чудом задержавшиеся здесь, между камнями, обломки «Бригитты». Рой намеревался сколотить из них плот, привязать его к шлюпке и «по тихой волне» переправиться к фиорду. Но, конечно же, не сегодня. На сегодня у него были другие планы и, ничего не объясняя Маргрет, он направил суденышко не на восток, к Персту, чтобы, как было обещано Бастианне, вернуться к стоянке вдоль восточного побережья, а на северо-запад, к Северному мысу.

– У нас мало времени, Рой, – забеспокоилась Маргрет. – Мы ведь договорились, что путешествие к Канадскому мысу отложим до лучших времен.

– Посмотри, какая спокойная волна и какой ровный ветерок. Восточный, прямо в парус. Мы обойдем остров, а потом все дни, до самой зимы, посвятим хижине, охоте и костру на жертвеннике.

– Но тогда нам опять придется ночевать где-нибудь под сосной.

– Только уже без дождя, теплой ночью, у костра.

Чтобы сократить путь, он нацелил шлюпку на оконечность Северного мыса, попросив Маргрет внимательно всматриваться в сушу, и, если вдруг заметит что-нибудь достойное внимания…

Берега здесь были высокими, скалистыми… Нагромождения огромных камней восставали перед путникам, как изваяния, и было что-то отпугивающее в черноте склонов, в густых массивах ельника, в высоких, почти неприступных скалах, все пространство между которыми заполнялось тоскливо кричащими, словно бы души погибших моряков оплакивающими, чайками.

Единственное, что по-настоящему привлекало внимание Маргрет, так это возникший у самой оконечности мыса козел. Взойдя на каменистый выступ, он стоял там, гордый и неприступный, зорко следя за непрошеными гостями и преисполняясь решимости защищать себя и свое невидимое отсюда стадо.

– Значит, теперь нам известны два стада, Рой, – заключила Маргрет.

– Вот только пробиваться сюда на охоту будет далековато.

– Разве что на зиму они переселятся на южные склоны.

– Где хозяйничают другие вожаки. И тогда разгорится настоящая война.

Как оказалось, их Северный мыс был лишь «отростком» Канадского, изогнутая береговая линия которого уходила далеко на юго-запад.

– А знаешь, Рой, если впредь мы будем добираться сюда вдоль западного побережья, это окажется намного ближе.

– Да, мы с тобой считали, что остров намного меньше по размерам.

– Но ты заметил: здесь своя жизнь. Целый мир, совершенно нетронутый человеком, – молвила Маргрет.

– Те, кто окажется здесь после нас, сказать этого уже не смогут.

– Им останется лишь разгадывать тайну нашего появления на острове: кто мы, откуда прибыли, как долго пробыли на нем, как выживали? Когда, в конце концов, нас отсюда снимут, мы оставим все, как есть: и хижину нашу, и «форт», и жертвенник, и все наши кострища. Так что людям, которые захотят или вынуждены будут жить здесь после нас, выживать придется намного легче. Они быстрее освоятся. А еще мы оставим им парусину, топоры и все прочее, что спасало нас здесь…

– Им будет легче, поскольку они уже будут знать, что до них здесь жили, и не растерялись, сумели продержаться…

На камне, возле жертвенника, мы высечем топором наши имена и дату пришествия. Ты помнишь ее, дату высадки, Рой?

– Вспомню, – мрачно ответил шевалье. – У меня где-то записано.

– «Рой, Маргрет и Бастианна – будет написано там. – Подданные Его Величества, короля Франции, – явно понравилась Маргрет идея с именами и датами. – Прибыли на остров дня такого-то, а покинули его…»

– Надо подыскать подходящий камень. «Норд-герцогиня Маргрет де Роберваль – полновластная владетельница сего Острова Обреченных», – вот, что будет высечено на одном из камней жертвенника. Или выжжено на кресте».

– «Острова Обреченных»? – удивленно уставилась Маргрет на своего спутника. – Почему ты так назвал его? Не веришь, что мы спасемся?

– Даже если спасемся, все равно остров этот будет представать перед каждым ступившем на него островом обреченных.

Оказалось, что за грядой, самую высокую точку которой они разглядывали с берегов Гусиного озера, пролегает еще довольно обширная низина, мили две в длину и приблизительно столько же в ширину. Чем-то она отдаленно напоминала Козью долину: такие же, лишь кое-где подернутые каменистыми россыпями, луга; такие же рощицы… только здесь почему-то больше было лиственных деревьев; и такие же скальные барьеры, отделяющие этот уголок острова от океана.

Обойдя Канадский мыс так, чтобы оказаться на южном берегу его, Рой облюбовал небольшую, далеко в берег врезающуюся бухточку, и направил в нее свою «Святую Марию». Ветер сюда не проникал, волн не было, неглубокое дно просматривалось так, что, казалось, на нем виден каждый камешек, и если что-то и мешало рассматривать его, так это косяки рыб.

Оставив Маргрет в шлюпке, Рой закинул сеть и, разувшись и подкатив штаны, потянул ее, двигаясь по прибрежной отмели. Улов оказался небольшим, однако семи рыбин вполне хватило, чтобы не только устроить себе «рыбацкий» ужин, но и позаботиться о завтраке. Тем более что у них еще были остатки гуся. Единственное, чего здесь пока что не было, так это пресной воды, однако на уху им хватало, а утром Рой рассчитывал найти какой-нибудь источник.

Костер они развели возле шлюпки и, поужинав, спать тоже легли в шлюпке, при этом Рой пообещал, что обязательно соорудит над кормой, прибив к ней жерди и обтянув парусиной, – каюту. Подобные каюты, защищавшие и от палящего солнца, и от дождя, и, очевидно, служившие их владельцам «парусиновыми кибитками», они видели на Гаити.

Но прежде чем улечься, Рой развел еще один костер и, раздевшись, вошел в воду. Залив был мелким, и за день вода достаточно прогрелась, чтобы эту купель можно было терпеть, не особенно страдая от холода. Тотчас же разделась и Маргрет. Вода и в самом деле была на удивление теплой, особенно в той небольшой части залива, который уходил вправо, образовывая некое подобие озерца, отгороженного от основной части залива и всего океана подводным рифом.

Для плаванья он казался слишком тесноват и мелковат, зато плескаться в нем можно было сколько угодно, и Маргрет это вполне устраивало. Сделав несколько заплывов в сторону океана, Рой тоже перебрался через риф и решил устроить Маргрет урок плаванья, наподобие тех, которые уже несколько раз устраивал ей в Йордане. Причем делал это всякий раз, когда Бастианна уходила вниз, к фиорду.

На сей раз урок тоже оказался непродолжительным, хотя, поддерживая Маргрет, Рой чувствовал, что она уже пытается плыть самостоятельно и что кое-какими навыками все же овладела.

– До осени будешь плавать, как заправский моряк, – похвалил ее Рой, помогая выйти из залива и набрасывая на плечи кусок ткани, служившей им полотенцем.

– Я буду стараться, милый. Постепенно я буду перевоплощаться в матроса, охотника, каменщика, плотника и, конечно же, лучшую повариху.

– Лучшую на всем Острове Обреченных.

– Как тебе не стыдно, Рой! Разве я готовлю хуже Бастианны? – он сам вытирал ее полотенцем, и герцогиня покорно, как ребенок, предоставляла ему такую возможность.

– Наоборот, готовишь чуточку лучше. Поэтому-то и твержу, что будешь лучшей поварихой на всем острове. Если, конечно, исключить в этом качестве меня.

– Ты-то, допустим, в этом деле вообще ничему не научился. Даже уху варить и то не решаешься.

– Первую уху клятвенно обещаю приготовить в честь твоего первого предосеннего заплыва в фиорде.

24

Одевшись, они расстелили трофейную куртку капитана «Бригитты» на «перину» из хвои и мха и улеглись между двумя кострами, чтобы побыстрее обсушиться и согреться. Таких привычных для Франции вечеров здесь не бывало. Сразу же после захода солнца воздух и земля как-то слишком уж быстро остывали, поэтому островитяне всегда должны были заботиться об огне и теплом одеянии.

Их поцелуи становились все продолжительнее, а ласки все нежнее, пока наконец два тела не слились в одном испепеляющем порыве страсти. И Маргрет показалось, что сегодня все было так же страстно и чувственно, как тогда, когда они познали друг друга впервые. Маргрет уже предчувствовала, что вскоре беременность даст себя знать, и ласки в постели придется на долгое время прекратить – о чем уже намекнула ей Бастианна: «Вы не обращайте на меня внимания и не опасайтесь меня, герцогиня, – молвила она за день до отплытия, когда, неожиданно вернувшись из форта, чуть было не застала их хижине в объятиях друг друга. – Время летит быстро, и вскоре вам придется долго носить под грудью ребенка, а вашему супругу столь же долго вынашивать под грудью половую тоску. Многие мужчины этого испытания не выдерживают и предаются ласкам любовниц, которых здесь, на острове, у Роя не будет. Так что поторопитесь дарить ему все, на что способны».

«Почему вы заговорили со мной об этом, Бастианна?» – зарделась Маргрет.

«В октябре вам будет девятнадцать, Маргрет, и многое вы уже знаете без меня. Но есть и нечто, о чем, как заведено, матери должны, просто обязаны, говорить со своими дочерьми. Матери или, извините меня, старую неистовую корсиканку, гувернантки. Которые всегда видят и знают намного больше любой матери..!»

Теперь Маргрет старалась затягивать ласки, не торопить мужчину, давая ему возможность понемногу остывать, распаляться и вновь слегка остывать.

«Ты становишься по-женски мудрой и многоопытной», – похвалила себя, поскольку у Роя похвалить ее ума, как всегда, не хватало. Хотя она, в общем-то, старалась. И не только в этот вечер.

А еще она с легкой грустью подумала, что, когда их снимут с острова, там, на корабле, а затем в Канаде, во Франции и, вообще, на той огромной земле, все будет по-другому, все будет немножко не так: они остепенятся, у них, возможно, появятся любовники, или, во всяком случае, воздыхатели и воздыхательницы; возникнет слишком много условностей, и вряд ли когда-нибудь выпадет возможность во купаться в ночном океанском заливе, да предаваться плотским утехам на необитаемом берегу, между угасающими кострами.

Они лежали на пологом склоне и предавались ласкам. Маргрет время от времени открывала глаза, чтобы уловить взглядом едва осязаемое лунное отражение в океане, у входа в бухту, проследить, как срываются с небес и уже в полете угасают звезды; прислушивалась к крику какой-то ночной птицы, голоса которой там, у хижины, никогда не слышала.

… Закрыв глаза и затаив дыхание, Маргрет выдержала последний натиск мужчины, ощутила какую-то странную, далеко не сексуальную, боль внутри, которой она тоже раньше не ощущала, и только эта странная, непонятно откуда и почему возникшая боль понудила ее еще сильнее обхватить Роя за шею и талию, прижать его к себе, заставить замереть, прислушаться к биению сердца, а, возможно, уже и к биению где-то там, под грудью, ребенка.

– Полежи, милый, полежи, – прошептала она. – Ты даже не представляешь себе, как мне хорошо, когда вот так… когда просто лежим, всем телом познавая друг друга… Всем телом познавая… друг друга.

– Да, это прекрасно, – скорее из вежливости, нежели от наплыва чувств, согласился д’Альби.

– Наверное, я окончательно забеременела, Рой…

– «Окончательно забеременела», – помня, что «немножко забеременеть» нельзя, улыбнувшись, передразнил ее медик.

– У меня появится большой живот, – не поняла его насмешки Маргрет, – я стану некрасивой и ты не сможешь брать меня… По крайней мере, так сильно, как сейчас, и когда захочешь. Так сказала Бастианна.

– Какая она у тебя умная, твоя Бастианна, – уже полусонно, а потому отрешенно пробормотал Рой, зарываясь лицом в рассыпавшиеся по куртке у плеча волосы, которые Маргрет давно не подстригала.

– Мне просто нельзя будет, понимаешь…

– Я ведь не только мужчина, но еще и медик.

– Когда доходит до постельных игр, все медикусы обычно становятся просто мужчинами.

– Какая же она у тебя всезнающая, твоя Бастианна.

– Причем здесь Бастианна? – полушепотом возмутилась Маргрет. – Это я сама так решила. Могу же я хоть что-нибудь решить сама?

– Можешь. Если хорошенько посоветуешься с Бастианной.

– Опять ты задираешься, Рой. Знаешь, что я хотела сделать, когда ты поплыл в сторону океана?

– Знаю. Взять мою одежду и швырнуть в огонь. Я выхожу из океана, прикрывая руками все, что нужно в таких случаях прикрывать, весь дрожу, а мои брюки, рубашка и куртка догорают в костре!

– Но я имела в виду совершенно не то, Рой! – расхохоталась Маргрет. – Нет, я, конечно, представляю себе, как бы ты выглядел, как дрожал бы и как, рассвирепев, гонялся бы за мной нагишом по острову! – едва проговорила она сквозь смех. – Но ей же Богу, я имела в виду совершенно не это! Мне всего лишь хотелось…

Не договорив, она запнулась на полуслове.

Там, в створе между скалами, появился огонь. Это была не звезда и не лунное отражение… Это был свет. Где-то далеко в океане появился огонь! Это мог быть только фонарь на марсовом гнезде мачты. Она знала, что, когда идут хотя бы два корабля, они обязательно вывешивают фонари, чтобы не терять друг друга из вида.

– Так чего тебе хотелось? – не понял Рой ее молчания.

– Там корабль, Рой.

– Что?! – приподнялся д’Альби на руках и, все еще не встав на ноги, оглянулся.

– Тебе показалось, Маргрет, пригрезилось.

– Неужели не видишь, там что-то светится?! Это фонарь на мачте. Там корабль и он движется.

Рой отыскал глазами черное очертание восточной скалы, определяющей границу бухты и, подняв руку, ребром ладони условно поделил пространство между ней и огнем. Очень медленно, но расстояние все сокращалось: значит, судно не дрейфовало, а двигалось. И в этом заключалась опасность. Выхватив из костра одну из головешек, Рой метнулся к заливу, к шлюпке. Маргрет тоже подхватила какую-то ветку и бросилась за ним. Они кричали, размахивали своими «факелами», однако огонь спасения, огонь жизни медленно и отчужденно проплывал мимо них, все неотвратимее растворяясь в неизведанности океанского поднебесья.

Вернувшись к костру, Рой выхватил новую головешку и бросился бежать с ней по восточному берегу, но обнаружил, что буквально в нескольких шагах начинается прибрежная гряда. Не переставая кричать во всю мощь своих легких, он перескакивал с камня на камень, пробирался сквозь кустарник… Но гряда начала уходить круто вверх, и вскоре ни он – корабельный огонь, ни его факел – на палубе корабля, видеть уже не могли.

– Может, Бастианна тоже заметит этот огонь, а?! – в отчаянии крикнул он Маргрет, тщетно пытавшейся взобраться на тот, первый, валун, с которого начал свое восхождение Рой. – Может, твоя всезнающая и премудрая Бастианна все же заметит этот огонь и разведет костер? Она просто может взять горящую ветку из костра у хижины и разжечь костер на жертвеннике!..

– Она сделает это, Рой, – как можно спокойнее заверила Маргрет, понимая, что парень находится на грани истерики. – Вот увидишь, она это сделает.

– Какого черта мы оказались здесь, а не там, у жертвенника?! Если бы мы там развели огонь, моряки, наверняка, заметили бы нас. Просто не могли бы не заметить, понимаешь?!

– Конечно, понимаю, Рой. Теперь мы редко будем уходить от нашей хижины, а разжигать свой костер станем как можно чаще.

Но даже такое успокоение женщины не помогло: сойдя с валуна, д’Альби зашвырнул свой факел, закрыл глаза и, запрокинув голову, то ли заплакал, то ли просто по-волчьи взвыл. Нет, это и в самом деле был звериный, волчий вой. Словно вся мыслимая и немыслимая тоска, накопившаяся в душе этого мужчины, вдруг начала вырываться наружу, а выйти из него она могла только вот так: через плач, стон, через зубовный скрежет, через вой!..

И, подражая ему, как молодая волчица – вожаку стаи, Маргрет тоже завыла. Сначала неумело и тихо, потом все настойчивее, все громче и отчаяннее…

Все, что было на этом острове – Острове Обреченных – живого, в эти минуты притихло и насторожилось, пытаясь понять, что это за стая появилась в их, доселе таких тихих, ночных дебрях.

– Неужели никто из команды, ни один, не заметил нашего костра?! – вновь возмутился шевалье. – Ведь он намного ярче, намного сильнее любого из марсовых фонарей!

Уловив, что вожак прекратил вытье, Маргрет тоже притихла и, лишь немного поскулив, спокойно, рассудительно объяснила ему:

– Ночь, Рой. Матросы спят. Там одни мужчины, им не с кем – как тебе – заниматься ночью плотскими игрищами… Тем более – на палубе.

25

На рассвете Рой и Маргрет подбросили в угасающий костер немного сухих веток, отогрелись и пошли искать проход, которым можно было бы взойти на вершину гряды. Они понимали, что шансов никаких, и все же где-то в глубине души теплилась едва уловимая надежда: «А вдруг, Бастианна, действительно!.. И на корабле заметили костер! Теперь он стоит у побережья острова, готовясь высадить группу матросов, чтобы осмотреть его».

В конце концов они нашли подходящий участок склона, поднялись на одну из куполоподобных вершин, но никакого паруса в той стороне, где должен был находиться их лагерь, не увидели.

Спускаясь по ту сторону вершины, они заметили у подножья небольшую лужицу, которая, как оказалось, подпитывалась едва-едва пульсирующим родничком. Вода показалась чуть-чуть солоноватой, но пить, в общем-то, можно было.

Наполнив привязанную к поясу флягу, Рой уже собирался оставить это место, чтобы искать проход к бухте. И был несказанно удивлен, когда, ступив несколько шагов, наткнулся на… хижину! Это было настолько неожиданно, что д’Альби даже не сразу поверил в то, что они видят перед собой. Выхватив меч, единственное оружие, которое у них было, он оглянулся на герцогиню.

– Это ведь хижина, Маргрет, – проговорил он, словно бы ждал подтверждения, что перед ними действительно какое-то строение, а не островной мираж.

– В которой кто-то живет.

– Или жил.

– Или… жил, – с явной дрожью в голосе согласилась Маргрет.

– Эй, есть здесь кто-нибудь?! Я спрашиваю: есть кто-нибудь в этой хижине живой?

Ни звука, ни шороха.

Хижина была очень примитивной, сразу же видно, что строил ее человек, который не только не имел навыков какого-либо обращения с топором и прочим плотницкими инструментами, но и не рассчитывал основательно обживаться здесь. Обе боковые стенки строения были выложены из отесанных бревен, но из тех, что достались островитянину после кораблекрушения.

«Может, именно здесь и нашел свой приют кто-то из спасшихся моряков «Бригитты», – подумалось Рою. – Но почему тогда он не использовал все то, что оставалось на корабле и от корабля? Крыша, вон, покрыта ветками, – наспех, кое-как, и явно рассчитана на лето. Бревна, хотя и врыты в грунт, но между собой связаны канатом. А вместо двери – парусиновый полог».

Решительно сорвав его, чтобы осветить то, что находится внутри, Рой увидел примитивную, прямо на полу устроенную лежанку и полуистлевший скелет человека.

– Оказывается, мы здесь не первые, Маргрет, – проговорил он, едва сдерживая отвращение и тошноту.

– Что там? – спросила она, благоразумно не решаясь приближаться к хижине.

– Этого тебе лучше не видеть.

– Да? Там скелет? И не один? Сколько же их там?

– Один. Моряк.

Передохнув от затхлости и смрада, наполнявшего это жилище-склеп, Рой вновь заглянул в него и заметил, что на камне, лежащем справа от входа и служившим отшельнику столиком, чернеют какие-то вещи. Присмотревшись, он нашел там кожаный ремень и подвешенные к нему ножны, в которых покоился кинжал с рукояткой из желтой кости какого-то животного; баклажку и дощечку, на которой гвоздем было выжжено по-испански: «Изабелла» – что, очевидно, означало название корабля. – Плот. Один. Смерть. Родр…» – слово обрывалось, поскольку заканчивалась дощечка. Зато рядом с ней стояла аккуратно выложенная стопочка золотых монет – все состояние скитальца.

Хотя на дощечке было всего несколько слов, но ими была передана драма жизни и смерти испанского моряка по имени Родригес. Его «Изабелла» потерпела крушение. Спасся только он один. На плоту. После долгих скитаний оказался на этом острове, но уже больным и без оружия, а также без топора и всего, что помогло бы ему выжить здесь, на этом холодном северном острове.

Строя хижину, он уже знал свою судьбу и никаких иллюзий относительно своего будущего не питал. Единственное, на что он надеялся, так только на то, что когда-нибудь его останки все же обнаружат. Тем, кто их обнаружит, он и адресовал свое послание. Пояс с ножом и золотые монеты должны были стать его вознаграждением.

– Что ж, Маргрет, теперь у тебя есть настоящий боевой пояс, а кроме того, нам завещано добрый десяток золотых, с которыми можно будет начинать новую жизнь.

– Может, не стоит брать их?

– Они завещаны тому, кто их найдет. По законам морского братства, имущество погибших делится между оставшимися в живых. Здесь, на острове, мы – члены одной команды.

Повесив назад полог, Рой привязал его концы к поперечной ветке и, для верности, приложил камнями.

– Все, что мы могли найти на этом острове, мы нашли, – сказал он. – Если же на нем и хранятся еще какие-то тайны, пусть они так и останутся для нас тайнами. Мы же возвращаемся к своей хижине. За плотом из останков «Бригитты» пойдем через несколько дней.

Поднявшись на вершину, подковой охватывавшую пристанище Родригеса, они долго всматривались в ту сторону, где должна быть Канада. Порой то одному, то другому вдруг казалось, что где-то там, на горизонте, чернеет нечто похожее на далекую землю. Но чем дольше и напряженнее всматривались они, тем крупнее становились застилавшие их глаза слезинки.

Прибыв под вечер в лагерь, они попытались спросить Бастианну, видела ли она огни корабля. Но в ответ Бастианна рассмеялась:

– Видела, мой шевалье и моя герцогиня. Здесь прошла вся королевская эскадра Франции, салютуя выстрелами из орудий.

– Ты что, пьяна? – удивленно переглянулись Рой и Маргрет.

– Почему пьяна? Хотя, может, и пьяна. Корабль… – пожала она плечами.

– Да, корабль. Мы спрашиваем серьезно, – молвил Рой. – Прошлой ночью мимо острова проходил какой-то корабль. Мы видели его марсовый огонь с Канадского мыса.

Бастианна сидела на камне возле небольшого каменного корыта, выдолбленного островитянами рядом с Йорданом, чтобы можно было устраивать себе там летние купели, и с грустной улыбкой смотрела на своих товарищей по несчастью.

– Я вижу эти огни каждую ночь, голуби вы мои зацелованные. И каждый день тоже. Но это не марсовый огонь, как вы изволили выразиться, наш дражайший шевалье, это поминальные свечи по душам моряков, которые никогда больше не вернутся ни в один из портов мира, – вот что это за огни!

Рой и Маргрет вновь переглянулись, на сей раз мрачно.

– Если вы думаете, что я сошла с ума, то вы рано так думаете, – успокоила их Бастианна. – Просто взяла и вылакала добрую четверть бутылки рома, который так берегла и охраняла. Который так берегла на зиму. Но там еще немного осталось, Нет, конечно же, осталось, но, если хотите, можете отругать меня и даже избить. Пить в одиночку, тайком от вас, здесь, на острове, я права не имела. Это не по-морскому.

Высказав все это, Бастианна даже не заметила, как просветлели лица двух молодых островитян и как они облегченно вздохнули.

26

Бастианна, единственная хранительница времени на острове, определила, что первый снег выпал еще в конце сентября. Потом была небольшая оттепель, а к середине октября над Островом Обреченных уже отбушевал первый снежный ураган, совпавший с сильным штормом в океане, и все вокруг лагеря островитян покрылось снегом, льдом, изморозью.

Лишь когда по-настоящему завьюжило, Рой и Маргрет смогли оценить, насколько удачным оказалось выбранное ими место для хижины, куда не прорывался ни ветер с моря, ни ветер из глубины острова. К тому времени они, как только могли, утеплили свое жилище, а Рой даже умудрился «сочинить» некое подобие открывавшейся внутрь двери, которую он, вместе с Бастианной, сначала сколотил из жердей, затем оплел ветками лозняка, обшил парусиной и посадил на канатные петли. На вид это сооружение было неказистым, тем не менее вместе с пологом из козлиной шкуры, кое-какое тепло сохраняло. Даже в прихожей. Такой же полог имели вторая и третья комнатки их хижины, а также склад, в который они могли попадать прямо из комнатки.

Несмотря на два небольших окошечка, свет в которых проникал через квадратики парусины, жилище это получилось мрачным, но каким же теплым и вожделенным казалось оно всякий раз, когда Рой и Маргрет возвращались с охоты, прогулки или после того, как вновь и вновь расчищали дорожки, ведущие к Йордану и жертвеннику.

Из брусьев и досок, доставленных с места гибели «Бригитты», Рой соорудил некое подобие холодильника, в котором островитяне держали подвешенными части туш двух молодых коз, нескольких песцов и даже запоздавших с вылетом, очевидно, больных гусей. Используя ту соль, которая осталась в бочонке с засоленным мясом, Бастианна умудрилась засолить пару десятков рыбин, и еще вдвое больше были засушены или висели замороженными. Это был тот неприкосновенный запас, который должен был спасать их от голода в дни, когда охота не удавалась или когда погода не позволяла выйти даже за пределы их ложбины.

Впрочем, Рой старался делать все возможное, чтобы неудачных дней становилось как можно меньше. Проделав в заливе полынью, они умудрялись почти каждый день приносить свежую рыбу, и даже пополнять ее запасы на черный день. А еще они научились метко метать палицы, подбивая зимующих на прибрежных скалах птиц, чтобы таким образом экономить заряды для аркебуз и стрелы, которых становилось все меньше. Рой, конечно, смастерил еще два лука и наделал стрел из лозняка, используя наконечники, которыми снабдил его кузнец и которые снимал с уже использованных, поломанных стрел, но все же…

В ноябре, когда морозы стали особенно лютыми, Рой решил, что жилище нужно еще основательнее утеплить. Подчиняясь его идее, островитяне принялись сооружать вокруг шалаша стену из снега и поливать ее водой. Работе этой они предавались всего лишь по часу-полтора в день, и все же вскоре их пристанище оказалось охваченным ледовым каркасом, стенки которого были наклонены под углом, повторяя очертания самой хижины. Когда сверху островитяне накрыли это сооружение толстыми ветками сосны и ельника, а ледовые арочные ворота сделали такими, что любой из них протискивался лишь боком, да и то с трудом, они почувствовали себя и в большей безопасности, а главное, в хижине действительно стало намного теплее.

В декабре Маргрет в последний раз пошла с Роем на охоту. Истекал седьмой месяц ее беременности, и хотя герцогиня старалась держаться, Бастианна была решительно против, чтобы она куда бы то ни было надолго отлучалась от дома. Гувернантка вообще старалась ограждать ее от какой-либо работы, приказывала как можно реже бывать на ледяном ветру, а на все возражения Маргрет и Роя ответствовала, что они еще не понимают, что впереди их ждут самые трудные дни. Ибо рожать Маргрет придется в феврале, в лютые морозы, и дай-то Бог не только ребенку, но и всем им как-то продержаться до мая, когда по-настоящему потеплеет.

* * *

Они дошли до перевала, отделявшего Козью долину от каменистого плато, однако стада в долине не оказалось. Очевидно, еще вчера оно ушло через плато в сторону Близнецов, или в сторону Перста. Вот только отправляться туда нужно с ночлегом, а островитяне не были к этому готовы.

– Нам нужны лыжи, – молвил Рой, когда Маргрет в очередной раз провалилась в снежную ловушку. Снега, в общем-то, было немного, но очень часто он заполнял пространство между камнями, покрывая кроны низкорослых кустов, и, ступая на такую ловушку, трудно было даже предполагать, какой она глубины и что под ней ждет. – Мы с тобой совершенно не подумали о лыжах.

– Но ведь у нас не было досок, из которых их можно было бы выстрогать, – оправдывала его норд-герцогиня. – Проваливаясь в неглубокую расщелину между камнями, она слегка подвернула ногу и могла передвигаться, только опираясь на плечо мужчины.

– Теперь у нас появились две доски из «Бригитты», а значит, пару коротких лыж смастерить можно.

– Хорошо, вернувшись, вместе займемся изготовлением лыж. Я не очень мешаю тебе идти?

– Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

– Нога чуть побаливает, но уже расхаживается и вскоре боль утихнет.

– Все равно нужно возвращаться.

– Ни с чем?

– Да и небо, вон, затягивается пеленой. Может разыграться пурга.

Он шел, опираясь на копье, которым ему служил багор с «Бригитты», только с укороченным древком; за спиной, на куртке из козьей кожи, висела тяжелая аркебуза, а в ножнах – короткий узкий меч и нож. Маргрет же была вооружена более легким, чем аркебуза, арбалетом и колчаном с несколькими стрелами, а также тесаком и коротким матросским ножом.

Теперь они всегда были вооружены так, чтобы на любого зверя можно было охотиться и от любого зверя защищаться. Но сегодня им определенно не везло: остров словно вымер: ни зверей, ни их следов, ни даже привычных лесных звуков.

Влево уходила намеченная их собственными следами тропа, уводившая к хижине; справа, на сероватом фоне равнины, чернел кедровник. Рой склонен был возвратиться в лагерь, где он собирался оставить Маргрет под попечительством Бастианны. Чтобы затем вновь отправиться на охоту, но уже к Гусиному озеру. И он уже ступил было на тропу, уводившую к хижине, однако герцогиня оставила в покое его плечо, и, превозмогая боль, решительно зашагала в сторону кедровника.

– Но зачем рисковать, Маргрет? – потянулся Рой вслед за ней. – Еда у нас есть, нам ее хватит на несколько дней. И потом, я попробую поймать пару хороших рыбин…

– Мы на охоте, Рой. Нельзя же возвращаться ни с чем только потому, что ушли козы и что с первого раза нам не повезло.

– А что ты подвернула ногу?..

– Мы не можем возвращаться ни с чем только потому, что я подвернула ногу, – упорствовала норд-герцогиня, хотя было заметно, что прихрамывает она все сильнее. – И мы не можем расточать наши запасы. Ты же знаешь, какие трудные дни ждут нас. Особенно меня.

– Но у нас будут другие, более удачные дни…

– Если мы хотим дожить до лета, Рой, у нас все дни должны быть более-менее удачными.

«А ведь она, кажется, чувствует свою вину за то, что оказалась в положении, – подумалось шевалье, – потому стремится как бы отработать все те дни, которые вынуждена будет провести в бездействии».

На подходе к кедровнику камней стало меньше, а полуприкрытые снегом валуны хорошо просматривались еще издалека, причем каждый из них приобретал какие-то причудливые очертания, напоминая фигуры зверей, сидящих странников или сказочных чудовищ.

Маргрет понравилось это место еще летом, когда она приходила в сосново-кедровую рощу, как в озаренный солнечным светом храм: здесь витал особый запах и особый дух; здесь не было гор, и солнце дотягивалось своими лучами до полян кедровника и во время восхода, и перед закатом; здесь были чудные, окаймленные соснами и кедром, поляны, усеянные толстым слоем игольника, на котором не прорастал ни один кустик. Высокие «корабельные» сосны сходились кронами где-то в поднебесье, и казалось, что стоишь в храме с открытым небу куполом.

27

Норд-герцогиня понимала, что место, избранное для хижины, предстает более защищенным, теплым; что оттуда ближе к пресной воде, рыбному фиорду, к их лодке… Тем не менее внутренне она настроена была перенести свое пристанище сюда, на одну из этих озаренных каким-то внутренним сиянием полян, под кроны сосен-мачт, которые так ценятся корабельных дел мастерами. Но все это – мечтания. А в это время она заметила на опушке бурые пятна и интуитивно догадалась, что это кровь. Здесь же просматривались следы какого-то зверя, уводившие в сторону двух, похожих на разбитые кувшины, валунов, между которыми произрастала старая, приземистая сосна.

– Мар! – испуганно окликнул ее идущий позади Рой. – Осторожно! Справа!

Маргрет резко метнула взгляд вправо от одного из кувшинов и увидела рядом с валуном следы бурного пиршества. По остаткам растерзанной кожи она определила, что на сей раз жертвой оказался песец. Но кто в этом лесу мог напасть на песца, который и сам был сильным, выносливым хищником?

Да, расправа произошла совсем недавно, кровь еще свежа, но… почему Рой так встревожен: хищника-то поблизости нет.

Выстрел прогремел в то же мгновение, когда она услышала подозрительный треск, долетевший из кроны соседнего кедра. А через мгновение Маргрет инстинктивно отпрянула в сторону валуна. И только это, очевидно, спасло ее, ибо в следующее мгновение прямо на ее следы опустилась огромная кошка. Маргрет еще отчетливо запомнила хищный оскал зубов и ее рычание.

Первая попытка прыгнуть на свою жертву рыси не удалась, и она как бы пробуксовала. Лапа, на которую зверь пытался опереться, вдруг подогнулась и, отступив чуть дальше, за ребро валуна, Маргрет успела сорвать с себя арбалет. Но в то время, когда она пыталась вставить стрелу, кошка все же метнулась на герцогиню, сбила ее с ног.

Упустив арбалет, Маргрет, уже лежа, инстинктивно закрыла лицо скрещенными руками и ощутила, как где-то на скрещении их начала смыкаться пасть этого страшного зверя. Казалось, еще мгновение – рысь прокусит рукав куртки из козлиной кожи и все остальное одеяние… Но, приблизившись к ним в каком-то невероятном прыжке, Рой с трех-четырех шагов, остававшихся до кошки, изо всей силы вонзил в нее свое копье.

Оставив руки Маргрет, зверь повернулся, чтобы встретить второго врага, но при этом когти его передних лап вонзились в куртку Маргрет так глубоко, что зверь приподнял женщину за конвульсивно согнутые руки, приблизив ее лицо к своей шее.

Если бы кошка повернулась к женщине в это мгновение клыками, она, наверное, разодрала бы ей лицо. Но рысь видела, как, преодолевая небольшую заснеженную лощину, утопая в снегу, к ней приближается другой, точно такой же, невиданный ею раньше зверь, который нанес ей рану, не приближаясь, не вступая в схватку, не встречаясь с ней пасть к пасти.

В ужасе, прикрыв лицо изогнутой левой, Маргрет под ладонью правой вдруг ощутила рукоять ножа. Того самого, который, вместе с поясом, достался ей от погибшего испанского моряка.

Выхватив его, Маргрет собрала остатки развеянных страхом сил и вонзила рыси в шею. Удар оказался несильным, но пришелся в вену, и Маргрет, которой уже не раз приходилось разделывать туши зверей, знала, что это такое. Этим ударом женщина на какие-то секунды парализовала рысь, уже готовившуюся развернуться и встретить нападение Роя. Но огромная кошка все же сумела приподняться на задних лапах и, несмотря на раны и копье в боку, даже приготовилась к прыжку, однако человек уже был рядом и последнее, что могла запомнить рысь, – это яростный рев своего врага и блеснувший над ее головой, на холодном зимнем солнце, клинок его странного «клыка».

Для верности Рой еще раз опустил меч на голову рыси, оттянул ее тяжелую тушу и, ничего не расспрашивая, молча присел возле Маргрет на колени.

– Я цела, Рой, я цела… – поспешила успокоить его норд-герцогиня. – Вот мои руки, вот грудь… ничего страшного, я цела.

Словно бы не доверяя ей, Рой взял ее руки в свои, и Маргрет ощутила, как они дрожат, и как все тело мужчины дрожит от какого-то страшного напряжения, которое постепенно расслабляло его организм. Бледное лицо, дрожащие руки, охваченные ужасом глаза…

– Ты испугался так, словно эта тварь напала на тебя, словно это ты оказался…

– Безумный бросок копья, Мар. Если бы я промахнулся… – Не в силах продолжить, Рой взял в рот горсть снега, даже не заметив, что он окровавленный, и, совершенно обессилев, припал головой к груди.

– Не везет нам сегодня, Мар… – проговорил он, все еще не приподнимаясь и сокрушенно покачивая головой. – День какой-то такой выдался… ни в чем не везет.

– Почему же не везет?! – погладила его по голове Маргрет, удивляясь тому, как быстро прошел у нее страх. – Посмотри, какого зверя мы с тобой убили! А значит, у нас уже есть мясо и шкура.

– Не смогу я есть это мясо, Маргрет, – проговорил Рой, приподнимаясь.

– Почему? – легкомысленно удивилась она. – Всякий зверь – это всего лишь… зверь.

Рой с трудом поднялся на ноги, подхватил жену под мышки и тоже попытался поднять, но оступился и они упали в снег, друг на друга, да так, что оскаленная морда все еще агонизирующей рыси оказалась у их изголовья.

– Кажется, она все еще рычит, – почему-то отлегло от сердца Роя.

– Думаешь, она растерзала бы меня?

– Обоих, – заверил ее Рой, вновь поднимаясь и помогая подняться Маргрет.

– Значит, она способна охотиться на человека, подобно волку или медведю?

– Всякая жертва для нее – всего лишь зверь, несколько кусков мяса.

– Очевидно, здесь есть еще такие же кошки?

– Должны быть. Во имя продолжения рода. Или же где-то неподалеку есть более крупный остров. С которого звери пробираются сюда по льду океана.

«Во имя продолжения рода…» – интимно резануло герцогиню. – Почему он ответил именно так? Намек? Конечно же, намек. Не радует его моя беременность. Не ко времени… Впрочем, тебя она разве радует? Ведь и в самом же деле: не ко времени!»

– По крайней мере, теперь мы знаем, – молвила вслух, – на остатки чьего пира мы время от времени натыкаемся. Так что одним опасным зверем и нашим страшным врагом на острове стало меньше.

– Не говори об этом ликующе, иначе нас услышит медведь. Его это может задеть: «Кто здесь, в конце концов, хозяин?!»

На сей раз попытка поднять Маргрет оказалась удачной. Но, уже поставив герцогиню на ноги, Рой лихорадочно ощупал ее живот:

– Ощущаешь боль?

– Нет.

– Ты и в самом деле не ощущаешь никаких болей внизу живота?

– В самом, Рой.

– Я спрашиваю об этом уже не только как муж, но и как врач. Поэтому будь со мной откровенной, как если бы ты говорила с Бастианной.

– Да успокойся ты, Рой. Ты вовремя оказался рядом. И можешь считать, что спас не только меня, но и того, кто вскоре должен появиться на свет.

Шевалье замялся, еще раз ощупал ее живот и, отойдя, не зло пнул носком ботинка морду рыси.

– Только ты не рассказывай обо всем Бастианне, а то отругает она нас обоих. Ладно?

– Уже договорились, – озорно заверила его норд-герцогиня.

– Ты же знаешь, что в таких случаях Неистовая Корсиканка становится опаснее этой страшной кошки.

Рой срубил две сосновые ветки, они вместе затащили на них тушу рыси и привязали. Этих приспособлений вполне должно было хватить, чтобы дотащить добычу до более надежных саней, сколоченных из брусьев «Бригитты» и оставленных недалеко от перевала.

Но, прежде чем взяться за канатную лямку, Рой вновь оголил меч и пробрался между валунами.

– Я так и знал: мы вышли прямо на ее логово! – крикнул он, и Маргрет немедленно последовала за ним.

Рой был прав: под камнем чернело небольшое углубление – своеобразный грот, наполовину прикрываемый стволом сосны. Присев, Маргрет увидела устеленное мелким ельником и шерстью логово, в котором большая кошка, очевидно, чувствовала себя надежно и уютно.

– Она не виновата, Рой, – повела Маргрет пальцами по комкам шерсти у края логова. – Она живет здесь давно, это ее остров, и это мы вторглись в ее владения, а не она – в наши.

– Жаль, что ты не сумела объяснить все это, оказавшись под ее пастью и когтями, – с вернувшейся к нему иронией заметил Рой. – Слушая тебя, рысь, конечно же, прослезилась бы.

– И все же ты жестокий, Рой. Как, впрочем, и все мужчины. Какое счастье, что у нее нет детенышей.

– Какое счастье, что их у нее нет, – совершенно с иной интонацией произнес Рой, имея в виду уже их с Маргрет счастье. – Иначе каждый день один из ее щенков охотился бы на нас. И потом, насколько я понял, мы убили самца.

– Ты уверен?

Рой округлил глаза и пожал плечами.

– Для этого не надо слыть «медикусом».

– Странно, почему здесь все без пары: медведь бродит один, большой кот тоже один, – пробормотала Маргрет.

– Потому что остров у них здесь такой, монастырский.

– Остров одиночества.

– Скорее, все же обреченных, – уточнил Рой, думая о чем-то своем.

– Значит, так и будем его называть.

28

В конце декабря туман, доселе почти неразвейно окутывавший остров, наконец-то развеялся, словно бы растаял над ледяными полями океана, и между ними и низким хмурым поднебесьем, словно пламя костра, впервые за много недель пробились лучи солнца. В тот же день северные ветры, насквозь пронизывавшие хребты и долины этого осколка тверди земной, утихли, и Рой, перенеся последние несколько камней из побережья фиорда, смог завершить строительство «маяка».

Выложив почти двухметровой высоты каменную стену, он полукругом соединил три сосны, с трех сторон закрыв кострище от ветра, так что отныне костер был открыт только с южной стороны, с которой зимой ветры прорывались очень редко, но с которой его могли заметить далеко в океане. Крышу этого убежища Рой соорудил из жердей, покрытых ветками ельника, а края ее залепил снегом и залил водой, скрепив таким образом ледовым панцирем.

Маргрет сразу же облюбовала сие островное «святилище». Его вытесанный из большого известняка трон, или жертвенник, Рой и Бастианна выстелили сухим мхом и шкурами, а пространный желоб под троном стал хранилищем сухого мха и щепок, которыми быстро можно было развести костер. Впрочем, в последние дни он почти не угасал. В хижине Маргрет не сиделось: там ее тошнило, не хватало воздуха, начинала кружиться голова. Зато здесь, тепло одетая, укутанная шкурами, она чувствовала себя превосходно, а главное, здесь был костер, их маяк, а перед ней простирался океан. Пусть на несколько миль все вокруг было сковано льдами, однако норд-герцогине верилось, что это только возле острова… а миль за десять южнее его океан остается свободным, а значит, судоходным. Ни Рой, ни Бастианна в душе с ней не соглашались, но разочаровывать не хотели.

Там, в хижине, она чувствовала себя оторванной от мира, забытой и, несмотря на присутствие еще двоих людей, неизлечимо одинокой. Здесь же перед ней открывался океан, который соединял ее со всем огромным миром, и осознание этого хоть в какой-то степени развеивало ностальгию.

Разведя костер, Рой присел у медленно разгорающегося огня и с тревогой поглядывал на Маргрет. «Как же не вовремя приходит пора рождения нашего ребенка! – в который раз с душевной тоской подумал он. – Что мы будем делать с ним? Удастся ли продержаться хотя бы до лета? Да что там «продержаться»? От самой мысли о том, что ему, вместе с Бастианной, придется принимать роды, д’Альби бросало в холодный пот. Как медик он прекрасно знал, какие могут быть осложнения, и что здесь, на острове, будет бессилен чем-то помочь Маргрет, поскольку ни опыта у него, ни лекарств, ни инструментов… Да и Бастианна, по мере того, как приближался час рождения, стала заметно нервничать и немного успокоилась лишь после того, как Рой хорошо проконопатил доставшуюся ему от «Бригитты» большую бочку, превращая ее в купель для взрослых и младенца.

– Ты пойдешь сегодня на охоту? – вывел его из раздумий голос Маргрет. Она спрашивала об этом, не отрывая мечтательного взгляда от снежно-ледяной глади залива.

– Пойду. Надо пойти, пока держится хорошая погода.

– К кедровой долине?

– Вдруг удастся подстрелить соболя или песца!

Маргрет мечтательно улыбнулась. В хижине ее изводила тоска, а вот на охоте все было интересно; там появлялся азарт, и каждый день открывалось что-то новое: пейзаж, зверь, невиданное раньше растение; скала и каменистая россыпь, а главное, там она забывала и о Франции, и о том, что оказалась на затерянном посреди океана островке.

– Когда ты был там позавчера, следов большой кошки не видел?

– Не попадались.

– Значит, это, действительно, была последняя и единственная. Возвращаясь во Францию, обязательно захватим ее шкуру. Тогда я всем смогу рассказать, какой ты храбрый и меткий охотник. Это будет твой самый большой охотничий трофей.

– Обладатели шкур тигров и африканских леопардов вымрут от зависти, – улыбнулся Рой.

– Зато с этим трофеем будут связаны такие воспоминания, какие им и не снились.

– Именно поэтому воспоминаниям нашим и никто не поверит.

– Ну и пусть. Разве так уже важно: поверят – не поверят? Это будут наши с тобой воспоминания. О нашем с тобой острове.

– Скорее бы они настали, эти воспоминания, при которых и остров, и все, что с нами здесь происходило, показалось бы кошмарным сном.

Маргрет наконец-то оторвала взгляд от залива и несколько высокомерно взглянула на шевалье.

– Разве все, что здесь происходило, действительно кажется вам кошмарным? По-моему, нет. У нас здесь были и очень даже прекрасные дни. Которые и вспоминать нужно будет, как самые прекрасные.

– «Прекрасные дни»! – иронично хмыкнул Рой, покачав головой. – Вот уже не ожидал: «Прекрасные дни»!

– На всякий случай загляни в ее логово, – поспешила избежать словесной стычки Маргрет. – Вдруг его облюбовала другая кошка, когда-то появившаяся в нем на свет?

– Первое, что я сделаю, так это нанесу визит логову большой кошки, – заверил ее д’Альби. – Потом пройдусь через всю кедровую долину и воинственным кличем буду вызывать на турнир всякое зверье, которое только возомнит себя равным мне. Вызвав его на поединок, я провозглашу, что победу посвящаю даме моего сердца, досточтимой герцогине Маргрет из древнего рыцарского рода Робервалей, ведущего свое начало от рыцаря Георга Роберваля, прославившегося еще во время Второго похода крестоносцев…

– А ведь, если забыть об этом негодяе, адмирале де Робервале, род мой и в самом деле древний и славный. Только, пожалуйста… не напоминай мне больше ни об адмирале, ни о роде Робервалей.

– Уж не хочешь ли отречься от своего рода?!

– Наоборот, пекусь о его чести. А потому постоянно думаю о матери, отце; о нашем замке… И о той нашей охоте – под звуки рожков, с кавалькадами славных рыцарей и пирами на поляне у охотничьего домика…

На сей раз шевалье не ответил. Молчание явно затягивалось, однако ни Рой, ни Маргрет не торопились прерывать его, помня, что в таком молчании угасают искры неразгоревшейся ссоры, искры нервного раздражения.

Тем временем чайки и бакланы стаями улетали в океан, чтобы где-то там, вдалеке, выискивать полыньи и подкармливаться рыбой. С наступлением зимы птиц на острове стало значительно меньше, и теперь они не казались такими шумливыми, как в тот день, когда они с Бастианной впервые взошли на жертвенник.

– Знаешь, не ходи сегодня ни в кедровник, ни к Гусиному озеру, – предложила норд-герцогиня, почувствовав, что окончательно остыла. – Лучше спустись к фиорду, к нашим полыньям. Наверное, там скопилось немало рыбы. А я буду наблюдать, как ты рыбачишь, и просто наблюдать за тобой, как когда-то мы наблюдали за рыбачащим медведем.

– Пожалуй, так и сделаю, Мар, – неожиданно легко согласился Рой. – Только сначала пойду немного вздремну. Вчера я пришел поздно и…

– … Долго ворочался, а потому не выспался.

– Зато, отоспавшись, стану самым удачливым рыбаком этого острова.

– Которому здесь, на острове, и равных-то нет! – шутливо поддержала его Маргрет.

29

Бастианна ждала Роя у входа.

Корсиканка оказалась самой теплолюбивой из них, она терпеть не могла ни мороза, ни даже снега, а потому старалась выходить из хижины как можно реже и только при крайней необходимости. Всякий мороз казался ей невыносимым и гибельным, и, возвращаясь из очередного зимнего похода в хижину, которая казалась ей теперь пределом тепла и уюта, она всякий раз с ужасом говорила: «Господи, если бы у нас, на благословенной Корсике, хотя бы три дня продержались такие морозы, все корсиканцы тут же вымерзли бы! Благослови же Корсику, которая, конечно же, была задумана в виде земного рая, только что-то там у Всевышнего не получилось».

При этом Бастианна даже не замечала, что именно здесь, на острове, лицо ее стало по-крестьянски розовощеким и посвежевшим, да и вся она пополнела, посвежела и, как казалось Рою, даже значительно помолодела.

Сейчас, протискиваясь мимо корсиканки, Рой на несколько мгновений как бы застрял в проходе между каменными стенами и рука его невзначай легла на бедро женщины. Вместо того, чтобы одернуть его, Бастианна по-заговорщицки прижала ее своей пухлой ладонью и, подняв голову, смело посмотрела в глаза мужчине.

– Вы хорошо укутали, Маргрет, шевалье? – взволнованно задрожал ее голос.

– Ей будет тепло, – рука Роя по-прежнему покоилась на ее бедре, и корсиканка все еще придерживала ее своей горячей пухлой ручкой.

– В самом деле?

– Я сделал все, как надо.

– Значит, мне нет необходимости идти к ней?

– Необходимости нет, Бастианна.

– Ей тяжело сейчас, шевалье. Так будет еще два месяца, потом настанут роды. В такие месяцы мужчины аристократок, как правило, остаются забытыми и неухоженными.

– Как всегда.

– Не «как всегда», мой шевалье, не «как всегда». Просто некоторые женщины не понимают, что плоть мужчины сотворена не только для зачатия, но и для любовных утех. И что она менее терпелива и более буйная, нежели наша, женская; разве я не права, величайший из медикусов Франции?

– В этом вы, очевидно, смыслите побольше всех ученых мира.

– Вот тут ты прав, – и по лицу корсиканки скользнула едва заметная улыбка. Это была улыбка знающей цену себе и своим чарам куртизанки.

Лишь на несколько мгновений припав к нему, она прошептала:

– Не томись, через несколько минут вернусь. Это будет прекрасно. – И направилась к Маргрет.

В хижине было тепло. Горел огонь, закипала очередная «похлебка по-корсикански». Дым уходил в небо через обломок металлического дымохода, оказавшегося вместе с прочим добром, на берегу, вблизи места гибели «Бригитты», а тепло мерно расходились через поднятые пологи по комнаткам.

Улегшись на лежанку, Рой нетерпеливо взглянул на вход: Бастианна явно задерживалась, а сегодня он и в самом деле чувствовал, что очень возбужден. Причем так, как давно уже не возбуждался, даже когда рядом лежала Маргрет. Беременная… Маргрет. Которая, и в самом деле уже давно не позволяла ему не то что ласкать, но даже прикасаться к себе.

Убедившись, что она действительно ждет ребенка, герцогиня словно бы успокоилась и, решив, что все, что зависело от мужчины, им уже сделано, и дальше он просто не нужен, будет вплоть до игрищ, которые приведут к зачатию второго ребенка.

Он все понимал, он терпел, стыдливо подавляя и развеивая свою страсть, убеждая себя, что не гоже, не время сейчас предаваться плотским слабостям. Ведь это по его же вине с Маргрет случилось то, что здесь, на этом диком острове, конечно же, не должно было случиться. И вот сейчас вдруг произошло то, о чем он даже не помышлял, но что, по законам природы, рано или поздно должно было произойти: он открыл для себя, что рядом есть еще одна женщина, еще далеко не старая, с остатками былой красоты и удивительно сохранившейся фигурой, которую не могли скрыть даже примитивные островные одеяния. Впрочем, Бастианна и не спешила одеваться в ею же вычиненные кожи, а продолжала ходить в приталенных платьях, а иногда и в брючном костюме наездницы – одного из двух, которые, как и Маргрет, предусмотрительно захватила с собой из дому, дабы на судне не дразнить моряков.

Да, все это время Бастианна была рядом, она видела их любовные игрища; по ночам – сама того не желая – становилась свидетельницей их сексуальных развлечений, хотя молодые всячески старались предаваться им неслышно. И все это время корсиканка терпела, грезила какими-то своими воспоминаниями, своими полузабытыми или еще не обретенными мужчинами. И так было до сего дня…

…Вот она наконец, вошла, постояла у порога, давая возможность глазам привыкнуть к полумраку, и склонилась над своим варевом.

– Слышите, какой запах, шевалье? Это будет лучшее из моих блюд.

– Еже бы! Куски мяса с остатками сухарей.

– Вот именно, мой шевалье, с остатками. Оказалось, что, при всей нашей экономности мы были слишком прожорливы и расточительны.

– Подойди ко мне, – вполголоса проговорил Рой, ощущая, что во рту у него предательски пересохло.

– И все же это будет лучшая из моих «похлебок по-корсикански», – то ли не расслышала она, то ли сделала вид, что не слышит. – И я еще подумаю, каждый ли заслужил это блюдо.

Рой поднялся и, не обращая внимания на то, что женщина держит в руке ложку с горячей похлебкой, чтобы попробовать на вкус, попытался привлечь ее к себе. Но Бастианна поднесла к его губам горячую ложку, так что чуть не обожгла ему губы, и спокойно, назидательно произнесла:

– Женщину моей фигуры, дорогой шевалье, лучше обнимать сзади, обхватывая руками грудь и прижимаясь к бедрам. – Выдержав паузу, она грациозно повернулась к нему спиной, дала обнять себя, и, потершись о мужчину ягодицами, все же попробовала на вкус свое творение. – Даже не представляете себе, мой шевалье, – по-кошачьи изогнулась так, чтобы еще и касаться затылком его подбородка, – какая нас ждет прелесть. Нет, на сей раз я имею ввиду не похлебку. Маргрет ты ведь ни разу не брал так, как сейчас обнимаешь меня, правда?

– Не брал, – смущенно признался Рой. – Пытался, но она…

– При чем тут она, мой шевалье? – в руках мужчины женщина должна быть, как скрипка – в руках скрипача; она должна извиваться и стонать; она должна играть именно то и именно так, как хочет скрипач, и при этом рыдать от удовольствия. Ложитесь мой шевалье. В свое время у меня тоже случилось так, что забеременела я намного раньше, нежели поняла, каким образом это происходит. И тогда мне едва-едва исполнилось шестнадцать. Правда, родить мне не довелось, как, впрочем, и во второй раз забеременеть, что-то там во мне возмутилось против всего этого. Да вы ложитесь, шевалье, и не думайте, что я намерена пересказывать вам все свои бренные странствия по этой жизни.

Еще раз выглянув, не вздумала ли возвращаться Маргрет, она присела у лежанки Роя, сама расстегнула его брюки, налегла рукой на его грудь, когда он попытался приподняться, чтобы помочь ей раздеться, и произнесла:

– Единственное, что от тебя требуется сейчас, так это лежать и блаженствовать. Всем остальным я займусь сама.

Рой покорно положил руку ей на затылок, а еще через несколько мгновений сладострастно впился пальцами в ее волосы.

– Я знал, что и таким образом женщины тоже ласкают, – почти простонал он. – И слышал, что это прекрасно. Но не думал, что настолько… прекрасно.

– Прекрасное вам еще только предстоит, мой шевалье, – прервала Бастианна свои игры только для того, чтобы в очередной раз заинтриговать мужчину. – И каждый день оно будет являться вам так, словно открылось впервые.

30

Понадобилось несколько дней и несколько интимных уединений Роя и Бастианны, прежде чем Маргрет заподозрила что-то неладное. Заподозрить-то она заподозрила, но всякий раз вопрошала себя: «Рой и Бастианна?! Все что угодно, только не это!»

Однако самое любопытное заключалось в том, что хитрая и многоопытная Бастианна продолжала относиться к Рою и к ней так же, как относилась раньше, – с ироничным невосприятием, а порой и с агрессивностью тещи или свекрови; с заботливостью гувернантки и в то же время с требовательностью няни, позволявшей себе не только наставлять свою великовозрастную воспитанницу, но поучать ее.

А вот Рой… Рой маскировать свои чувства не умел. Проходя мимо корсиканки, он всякий раз стремился, если не подержаться за ее талию, то хотя бы притронуться к ней рукой. И сколько раз Маргрет улавливала при этом, как его рука, словно бы невзначай, скользила по плечу Бастианны и как охотно он соглашается теперь отпускать ее, свою Маргрет, на прогулки и сидение на жертвеннике, хотя раньше всякий раз пытался удерживать, опасаясь, как бы она не простудилась. А главное, д’Альби совершенно перестал видеть в ней, норд-герцогине, женщину. И, если еще недавно, особенно по ночам, Маргрет приходилось буквально отбиваться от него, совестить и призывать к благоразумию, то теперь она готова была сама подставлять ему грудь, прижиматься к нему, просить, чтобы хоть изредка прикасался губами к ее губам.

Однажды, когда мороз поутих и сквозь пелену седого тумана вновь пробились несмелые лучи солнца, которое, уставившись на остров, словно бы удивлялось, что эти трое все еще выживают на нем, Маргрет предложила Рою спуститься вместе с ним к форту, чтобы помочь в рыбалке. Несколько дней подряд в этом ему, на удивление, охотно, помогала Бастианна, которая вдруг забыла о своей знойной корсиканской желчности и представала на редкость тихой и умиротворенной. Кроме того, Маргрет сказала, что ей хотелось бы проведать «форт», часть которого Рой по-прежнему оставлял прикрытым парусиной и ветками. Этот свой шалаш он использовал как укрытие, в котором можно было во время рыбалки отогреться у костра или подождать, когда наполнятся самодельные верши.

Начиналось все неплохо. Рой охотно позволил Маргрет сопровождать себя. Затем обновил и расширил две проруби, быстро опустил в них верши… и, немного помаявшись, оставил Маргрет одну, чтобы под каким-то предлогом вернуться в хижину. Выждав, пока он скроется за выступом скалы, Маргрет, томимая подозрением, пошла вслед за ним.

Стараясь ступать неслышно, чтобы не скрипел снег, она буквально подкралась к двери. Ждать пришлось совсем недолго. Донесшиеся до нее голоса и страстные стоны не оставляли сомнения в том, чем занимаются в хижине гувернантка и ее муж.

Решительно войдя в это пристанище изменников, она увидела Бастианну, восседавшую на ее Рое. Увлекшись, ни корсиканка, ни шевалье появления норд-герцогини не заметили, и этих нескольких секунд неведения вполне хватило, чтобы страсти их слегка поулеглись.

Томно охнув, Бастианна произнесла свое устрашающее: «Мар-грет!»», в ответ услышала, как герцогиня издала какой-то грозный рык, и все же никакой нервотрепной спешки корсиканка не проявляла. Спокойно поднялась и принялась приводить себя в порядок. Иное дело Рой… Он подхватился и сразу же принялся что-то там объяснить своей возлюбленной. Однако Бастианна иронично и в то же время жестко остановила его:

– Помолчите, шевалье. У нас здесь назревает сугубо женский разговор, – и, выдержав незримый, но вполне ощущаемый взгляд и напряженное молчание своей госпожи, спокойно, в великосветской манере произнесла: – А на что вы, собственно, рассчитывали, норд-герцогиня, зная, что на всем острове есть всего один мужчина и всего две женщины? Причем одна из женщин, насытившись мужчиной, как-то скоропостижно и некстати охладела к нему; другая же, истосковавшись по ласкам своих позабытых во Франции мужчин, наоборот, некстати и столь же скоропостижно воспылала к нему всякой там страстью.

– Я хочу, чтобы ты убралась отсюда, мерзавка, – проговорила Маргрет, отвешивая ей пощечину, которую корсиканка восприняла с поражающей невозмутимостью.

– Только лишь из хижины или с острова прикажете тоже?..

– С острова – тоже.

– Мерси, герцогиня де Роберваль. Я бы с удовольствием.

– Как ты можешь так вести себя?

Рой этого разговора уже не слышал, трусливо оставив сие турнирное ристалище для своих женщин, он почти бегом спустился к «форту», стараясь как можно скорее забыть о происшедшем.

– Хотите устроить скандал? – почти уперлась в Маргрет своей выпяченной, разгоряченной грудью Бастианна.

– Да, хочу! – приняла этот вызов герцогиня, теперь уже они действительно упирались грудью в грудь и топтались, перемещаясь на маленьком пятачке, словно обхватившие друг друга мертвой хваткой борцы.

– В высшем обществе для этого обычно использовали балы. Наиболее пикантные и скандальные сцены разыгрывались на придворных сборищах. Прикажете заказать оркестр, герцогиня?

– Вы, Бастианна, конечно же, отпетая дрянь. Однако скандал я бы желала закатить не вам, а одному мсье! – почти прокричала она, чтобы стоявший, как ей казалось, где-то у входа Рой мог расслышать ее слова.

– При чем здесь он, Маргрет? – артистично вздохнула корсиканка, сдавая свои позиции и даже снисходительно подставляя противнику спину. – Этот несчастный здесь ни при чем. Тут всему виной вы. Но, повторяю, это уже будет сугубо женский разговор. И без присутствия шевалье. А вообще-то, вам еще очень повезло, что никакой другой женщины за сотни лье отсюда нет. Так что эти наши с Роем плотские игрища лично вам совершенно ничем не угрожают. Знаете, сколько подобных историй я бы могла вам понарассказывать?!

– Не надо, – простонала сквозь сцепленные зубы Маргрет, понимая, что Бастианна права. – С меня вполне достаточно одной этой вашей… «истории».

– Вы правы, герцогиня. Это лишь на нашем забытом Богом и людьми островке сие происшествие может восприниматься, как грандиозное событие. Во Франции же оно вряд ли потянуло бы даже на мимолетную сплетню. Убедитесь в этом на примере жизни вашей матушки, герцогини Алессандры.

– Замолчите вы наконец, бесстыжая?! Мне и без вашего словоблудия горько и тошно.

– Кому же здесь, на этом клочке суши, понять вас лучше, нежели мне? – патетично воскликнула «наследственная» пиратка. – Только прошу вас: Рой здесь ни при чем. Не превращайте нашу, и без того трижды проклятую, жизнь в сплошной ад.

Вновь настало тягостное молчание. Маргрет понимала, что и в этом случае корсиканка права: раздувать ссору, а тем более гнев – погибельно для всех троих.

– Дьявол с вами, – устало молвила норд-герцогиня. – Занимайтесь, чем хотите. Я ведь догадываюсь, что это у вас не первое свидание. – Она выдержала паузу, очевидно, полагая, что Бастианна подтвердит или же станет опровергать ее предположение. Однако корсиканка благоразумно промолчала.

Наступила длительная, неловкая пауза.

– Я пришла сюда вовсе не потому, что хотела выследить. Просто нужно было кое-что извлечь из сундука. Ну да это потерпит.

– Здесь все потерпит, – поддержала ее Бастианна. – До Судного дня терпеть здесь всему и всем. Ибо сама наша жизнь многотерпима.

Волнение не прошло для Маргрет бесследно. Обхватив руками живот, она едва слышно простонала и вышла из хижины.

– Только не надо стенаний и раскаиваний, – обронила корсиканка, набрасывая на себя накидку из шкур, чтобы податься вслед за герцогиней. – Случилось то, что и должно было случиться. А вот волноваться вам нельзя.

И хотя произнесла это Неистовая Корсиканка спокойно и убежденно, все же была немало удивлена, когда невесть зачем возвращающийся к хижине шевалье неожиданно прорезавшимся голосом твердо молвил:

– А как же мне было хорошо с тобой, Бастианна!

К счастью обеих женщин, он произнес это, когда Маргрет, даже не взглянув в сторону мужа, уже подходила к жертвеннику.

– Мог бы и не говорить. Было бы странно, если бы тебе было так себе… – попыталась прервать его признание, ведь обходилось же до сих пор без них. – Но, понимаешь…

– Только благодаря тебе я узнал, что такое истинная женщина и что такое истинная любовь.

– «Истинная женщина» – возможно, да, – проворчала Бастианна, которая терпеть не могла подобных признаний, как и вообще лишних слов, ибо твердо придерживалась древнего правила всех любовников-греховодников: «Это делают, но об этом не говорят». – Только не впутывайте сюда «истинную любовь». Потому что женщина – это праздник телес, а любовь всегда бестелесая. С той поры, когда вы познали тело любимой женщины, вы уже предаетесь не любви, а женщине. – А, немного помолчав, задумчиво добавила: – Или же больше не предаетесь, отрекаясь и от этого тела, и от этой любви. Чтобы искать другую. Так что вам еще и повезло, что здесь, на острове, вы нашли женщину, разочароваться в которой трудно. Причем не только на острове, но и там, во Франции. Тем более, что найти здесь кого-нибудь получше вам уже не выпадет.

– Но мы еще будем?.. – страстно подался к ней Рой, демонстративно пренебрегая опасностью, исходящей от все удаляющейся от них герцогини. – Не сегодня, а вообще?..

– Конечно, будем, – обыденно молвила Бастианна. – Остановить нас не кому, сами остановиться мы не сможем. Так и будем блаженствовать, пока не остынем друг к другу. Разоблачение всегда опошляет чувства влюб… простите, увлеченных, зато подогревает азарт. А мы с вами, мой шевалье, игроки, судя по всему, азартные. Причем настолько, что раньше об этом даже не догадывались. Намереваетесь предстать перед герцогиней, чтобы просить прощения?

– Думаю, сейчас не стоит.

– Конечно, не стоит. Но не стоит решительно утверждать это, волновать ее лишний раз ни к чему, пусть немного остынет.

Бастианна уже отвернула полог, чтобы войти в небольшой коридорчик, когда услышала, как к телу ее прильнуло тело Роя, а крепкие руки сомкнулись у нее на груди. Она, конечно, понимала, что Маргрет удалось расстрелять их «на взлете» и что если бы эта юная ревнивица не появилась, они предавались бы своей страсти еще довольно долго, но все же теперь явно было не время возвращаться на греховное ложе.

– Не казните меня, Рой, – взмолилась она, томно потершись о него ягодицами. – Между двумя палачами мне не устоять. Лучше отправляйтесь к фиорду и ловите там… – многозначительно выдержала она паузу, – рыбу. На виду у Маргрет. Пусть герцогиня видит вас, созерцает ваше старание и постепенно успокаивается.

* * *

А через несколько минут Бастианна сама храбро предстала перед норд-герцогиней. Та восседала на жертвеннике, у костра-маяка, и, мстительно поджав губы, всматриваясь куда-то вдаль, стараясь не замечать присутствия гувернантки.

– Да, герцогиня, да, это случилось, – проговорила корсиканка, набрасывая на колени Маргрет принесенный с собою плед. – Но прежде всего потому, что этого хотела я, – принимала всю вину на себя, – тоже, как и вы, живая душа; тоже, как и вы, женщина… все еще. Хотя, казалось бы, давно пора…

– Зачем ты пришла сюда, Бастианна?

– Принесла плед.

– Не желаю ни видеть тебя, – отбросила плед Маргрет – ни выслушивать твои оправдания.

– Я и не собираюсь оправдываться, герцогиня; всего лишь объясняю, что произошло, – вновь вернула она плед на ее колени.

– Я-то ожидала, что с объяснениями явится Рой.

Стоило ей произнести это, как на заснеженном, обрамленном ледяным барьером плато появилась поникшая фигура шевалье. Не останавливаясь и даже опасаясь взглянуть в сторону женщин, он, как нашкодивший мальчишка, старался как можно скорее достичь вершины гребня и исчезнуть за ним, на склоне.

– Не волнуйтесь, он тоже в конце концов явится. Уж не вообразили ли вы себе, что шевалье собирается поменять тайное обручение с герцогиней де Роберваль на тайное обручение с закоренелой корсиканской пираткой? Сюда, на остров, в добровольное изгнание, он ведь поплыл вовсе не потому, что в шлюпке, ушедшей к берегу, сидела я. Так ведь?

– Прекратите, Бастианна! – простонала Маргрет, словно бы пытаясь унять зубную боль. – Вы – коварная обольстительница.

– Как любая другая женщина, – мягко, примирительно улыбнулась Бастианна. – Сами вы еще столько раз будете изменять своему шевалье, что о случае с его изменой станете вспоминать, как о невинной шутке.

– Какая же ты подлая, – покачала головой Маргрет. – Я даже представить себе не могла, какая… Вон отсюда! – прокричала она, явно рассчитывая привлечь внимание единственного возможного зрителя этой сцены – Роя.

– Похоже, вы все-таки решили превратить нашу жизнь на этом острове в «ад на троих»? Напрасно, стараетесь, она уже давно превратилась в ад, сама по себе, для всех вместе и для каждого из нас в отдельности.

Три последующих дня Маргрет и Рой не разговаривали и почти не виделись. С раннего утра он уходил на охоту, а возвращался поздно вечером, складывал в морозильнике трофеи, если они были; молча съедал две миски наваристой «похлебки по-корсикански» и устраивался спать между костром и стеной «прихожей». Однако на четвертый день Маргрет поднялась вместе с ним, увидела, что установилась, хотя и не солнечная, но все же тихая морозная погода и, как ни в чем не бывало, сказала:

– Поведи меня к форту, Рой. Хочу наблюдать, как ты будешь сегодня рыбачить. Думаю, у нас будет удачный день.

Рой поначалу недоверчиво взглянул на Маргрет, затем засуетился и вскоре был готов отправиться в путь.

Спустившись к фиорду, Маргрет с видом знатока осмотрела все три подернутые молодым тонким льдом проруби, проследила, как Рой заправляет их вершами и, отойдя к «форту», сказала:

– Хорошо, теперь можешь уйти наверх, я подежурю. Думаю, что, увидев меня, ни один медведь, из тех, что не уснули на зиму, воровать у нас улов не решится.

Рой исподлобья взглянул на нее и не тронулся с места.

– Нет, правда, можешь сходить наверх. Я подниматься не стану. Ты и так мужественно терпел эти несколько дней. Обещаю, что не тронусь с места, пока не увижу тебя на гребне у жертвенника.

Не решаясь больше оставаться на морозе, Маргрет вошла в «форт» и уселась на лежанку Роя.

Шевалье тоже заглянул в «форт», потоптался у входа и уселся прямо в снег, спиной к нему, как верный сторожевой пес.

31

…На какое время Маргрет потеряла сознание, а когда пришла в себя, при пламени свеч и лампады, увидела в руках Бастианны младенца.

Огонь, который еще недавно полыхал где-то в подреберье и внизу живота, постепенно угасал; мышцы, еще недавно до предела напряженные, вдруг размякли, и все тело ее пронизывала какая-то неземная, ангельская слабость, так что Маргрет казалось, что она не лежит на своем родильном ложе, а буквально парит над ним.

– Все хорошо, теперь уже все хорошо!.. – почему-то не говорил, а буквально орал Рой, извлекая из-под нее холст окровавленной парусины. – У нас – сын!

– Еще несколько минут, и я умер бы, не дождавшись, когда он появится!

– Спасибо тебе, Рой.

– Причем здесь я? Это все Бастианна. Мне ведь никогда раньше роды принимать не приходилось.

– Мне, в общем-то, тоже, – призналась корсиканка. – Наслышана была – это другое дело. Помогала как-то однажды бабке-повитухе…

– Ты всех спасла, всех нас, Бастианна, – едва слышно проговорила Маргрет.

– Только не вздумайте рожать еще одного, голубки вы мои зацелованные, а то ведь сердце мое просто не выдержит от страха. Или рожу вместо роженицы.

Маргрет улыбнулась ей в ответ и что-то хотела сказать, но в это время услыхала крик ребенка.

– Какой же он крикливый! – радостно возопила Бастианна. – Теперь уже никому из нас покоя на этом острове не будет, хоть беги с него!

Тем временем над островом неистовствовала пурга. Она не прекращалась уже пятый день подряд, но сейчас Маргрет прислушивалась к ней с какой-то радостной надеждой. То, чего она так ждала и чего так стоически боялась, свершилось: он родился! И что над хижиной бушует пурга, – тоже, хорошо; возможно, это и есть те последние февральские метели, вслед за которыми над туманными берегами появится солнце.

– Теперь, дражайший наш шевалье, отправляйтесь на охоту, вы должны помнить, что нас уже не трое, а четверо, – объявила Бастианна, наблюдая, как Рой наливает в самодельное, выдолбленное из ствола сухого клена, корытце, теплую воду.

– Нет-нет, – решительно запротестовала Маргрет, – сегодня никакой охоты. Только не сегодня. В эти минуты все мы должны быть вместе.

– Сегодня, понятно, что никакой охоты не будет, – согласилась Бастианна, – хотя склад наш катастрофически пустеет. Самый большой охотничий трофей сезона у меня на руках, и похоже, что он не прочь подкрепиться молоком матери.

Метель продолжалась еще несколько дней. Это был настоящий снежный буран, при котором Рой решался выходить в ближайший лес только для того, чтобы хоть немного пополнить запасы дров. Да еще дважды умудрялся восстанавливать одну из засыпанных снегом, но помеченных им прорубей и приносить домой по несколько рыбин.

Морозы стояли трескучие, лютые, однако хранимая ледяным панцирем, ветками, парусиной и шкурами хижина все же каким-то чудом сохраняла тепло, а значит, и жизнь ее обитателям.

Маргрет окрепла довольно быстро. Иногда Рою казалось, что роды не только не ослабили, но, наоборот, укрепили ее организм. И уже через несколько дней, как только поутихла метель, герцогиня даже порывалась идти вместе с ним на охоту, чем вызвала возмущение Бастианны. Сын, которого они тоже назвали Роем, только Младшим, казался здоровым и выносливым, а его частые плачи островитяне списывали на буйный характер кого-то из дедов. Это, конечно, было слабым утешением, поскольку никому из взрослых высыпаться он не давал. Да и сам спал уморительно мало, но что поделаешь…

В последних днях марта – по летоисчислению от Бастианны, – вьюги наконец прекратились, морозы поутихли, но еще около двух недель остров оставался окутанным таким густым туманом, что в трех шагах трудно было различить очертание деревьев, и казалось, что океан исчез, остров исчез, а хижина их, словно Ноев ковчег, бесконечно долго дрейфует во вселенском послепотопном тумане, в котором нет больше ни континентов, ни причалов, а есть только вечное движение из ниоткуда в никуда.

– Нам бы только дотянуть до прилета гусей, – все чаще оправдывался Рой, то ли не выходя на охоту, то ли возвращаясь ни с чем. – Когда спадет снег, можно будет пойти и на лося. Но пока что…

Пока что он время от времени приносил немного рыбы, которая почему-то стала попадаться в его верши все реже, да еще туши птиц, которых удавалось подбить внизу, у кромки океана. Рой открыл для себя, что большинство птиц зимует не на скалах, где их можно было в таком множестве видеть летом и осенью, а внизу, у океана, сбиваясь стаями в небольших гротах, расщелинах и в своеобразных снежных седалищах, образовавшихся под присыпанными снегом кустарниками.

Минуя фиорд, Рой по льду обходил восточную или западную скалу и оказывался на прибрежной полосе, где и ютились полуголодные, ослабевшие за зиму птицы, многим из которых уже не хватало сил лететь на юг, далеко в океан, чтобы там, выискивая полыньи или чистые участки воды, подкармливаться рыбой. Запасаясь четырьмя палицами, которые он носил в специальном чехле из кожи, а также меленькими камнями, шевалье довольно быстро научился подбивать одну-две птицы. И хотя мясо их было малоприятным на вкус – соленоватым, пропахшим рыбой и водорослями, тем не менее это было мясо. После соответствующей проварки, Бастианна смешивала его куски с кусками мороженого мяса какого-то зверька и кусками рыбы, и понемногу подавала в виде второго блюда к традиционной «похлебке по-корсикански».

С приходом весны они связывали не только виды на охоту, но и надежду на появление какого-нибудь забредшего в эти края корабля. Чтобы как-то подстраховать себя, Рой и Маргрет облюбовали две сосны, произраставшие за небольшим проломом недалеко от жертвенника и решили смастерить огромный крест. Одну из сосен они срубили и, обтесав ее, превратили на перекладину. На другой – насколько могли достать, пользуясь примитивной самодельной лестницей, – обрубили ветки, оставив лишь самую верхнюю, недоступную крону, а затем приколотили к ней перекладину, для надежности привязав ее канатом к стволу и сучьям.

– Этот крест можно будет увидеть издали – уверенно объяснил Рой, демонстрируя ей свою работу. – И даже если нет костра, кого-то из моряков может заинтересовать: что это за крест, кто его водрузил и не ждет ли кто-нибудь под ним помощи?

– И все же будем стараться как можно чаще разводить костер – напомнила ему Маргрет основное условие их спасения.

– Главное, поддерживать тот, что в хижине. Тогда мы в любое время сможем засветить свой «маяк» его головешками.

– Почему мы такие невезучие, Рой? Неужели за все прошлое лето мимо острова не прошло ни одного судна? Неужели никто из рыбаков никогда не заходит сюда, чтобы пополнить запасы пресной воды и свежего мяса?!

– Ты же слышала, что говорил тот моряк-нидерландец, который ходил к Канаде под английским флагом: у острова очень дурная слава. Кто-то распустил слух, что здесь водится нечистая сила, которая заманивает моряков на прибрежные скалы и убивает, забирая их души.

– Мне бы очень не хотелось, Рой, чтобы одна из этих легенд, причем наиболее правдивых, касалась наших душ.

– Вот именно, Мар; она будет страшна своей истошной правдой. Как только вскроется океан, я уйду на шлюпке как можно дальше и посмотрю, хорошо ли виден этот крест. И если он действительно виден издалека, тогда уже не будет прощения тем капитанам, которые решат, что не стоит придавать ему значения, или что это – уловка сатаны.

Довольные своим сооружением, они с двух сторон подперли плечами ствол сосны-креста и долго стояли так, не скрывая слез и с губительной тоской вглядываясь в океан. Словно рассчитывали, что корабль-спаситель появится прямо сейчас, по зову их души, и по велению Господа, сподобившего их на сей крест, на сию оставленную им Голгофу.

32

Раненный лось уходил в глубь острова, и Рой преследовал его долгое время, пытаясь выбрать момент, чтобы пустить в него еще одну, последнюю, стрелу. Он выследил лося у Гусиного озера, куда тот пришел попить воды и подкормиться на прибрежных лужках. Резкая апрельская оттепель вновь сменилась легким морозцем и недолгим снегопадом, многие расщелины между камнями все еще оставались засыпанные снегом. Идти по этим расщелинам трудно было обоим: и раненному лосю и смертельно уставшему охотнику.

Ботинки Роя давно прохудились, и Маргрет с Бастианной сшили для него из козлиной кожи, шерстью наружу, некое подобие ботфортов, нижнюю часть которых, для надежности, еще и обшили парусиной. Обувка эта вышла теплой и более-менее оберегала ноги от весенней влаги, но была жутко неуклюжей, а потому «неустойчивой». Как только островитянин пытался бежать, он тотчас оступался, поскальзывался и нередко падал, ранясь, зашибаясь на острых камнях и буреломных пеньках.

И все же раненный в бедро лось был уже недалеко, и он явно терял силы. Больше всего предавало Рою уверенности то, что, не доходя до очередного кряжа, преодолеть который животное, очевидно, не решалось, оно вдруг повернуло в сторону Канадского мыса. Может, там было его стадо, а может, лось знал на равнинных лугах какое-то укромное место, на котором надеялся отлежаться. Но шевалье его решение обнадеживало: эти места он много раз исходил, а главное, лось не стремился на север, к Персту или Северному мысу, где, преследуя его, д’Альби пришлось бы потом заночевать. Да и доставить оттуда к хижине хотя бы половину туши уже не смог бы.

Впереди показалась еще одна гряда. Сделав несколько прыжков, лось, возможно, из последних сил начал взбираться на нее, преодолевая небольшие завалы и обходя валуны. Здесь он терял темп и, поднимаясь вверх, превращался во все боле удобную мишенью для такого опытного стрелка, каким за месяцы своего пребывания на острове стал Рой д’Альби.

Чтобы как-то сократить путь, Рой не стал преодолевать черневший перед ним ложбина, которую только что сумел перейти лось, а, наоборот, взял чуть левее, пересекая животному путь и, несмотря на неуклюжесть своих ботфортов, довольно проворно взобрался на большой покатый валун.

Теперь лось был по ту сторону скального оврага. Если бы Рой вздумал преодолевать его, животное ушло бы за гряду и скрылось в густом ельнике, где охотник попросту потерял бы его из виду. Но пока что, не ведая своей участи, лось медленно поднимался по небольшому карнизу, не удаляясь, а как бы приближаясь к Рою. Припав плечом к стволу сосны, прораставшей откуда-то из подножия валуна, шевалье уложил арбалет на одну из веток, и выждав еще несколько секунд, выстрелил. Первой стрелой он сумел ранить лося в заднее бедро, и стрела до сих пор оставалась в его теле, разъяривая и без того обильно кровоточащую рану. Теперь же д’Альби целился в низ живота. После такой раны лось уже вряд ли сумеет долго уходить от него. Выстрелив, Рой еще успел заметить, что попал, правда, стрела ушла чуть выше и впилась где-то между ребрами. У д’Альби в запасе была только одна стрела, последняя. Вставив ее в арбалет, он решил сменить место, поскольку и во второй раз раненный олень упорно продолжал подниматься к перевалу. Но именно здесь произошло то, чего произойти не должно было: уже выпустив стрелу, он вдруг поскользнулся и начал уходить вниз. Отбросив арбалет на валун, куда-то в сторону сосны, Рой предпринял попытку повернуться на живот, чтобы ухватиться за камень, но какая-то неведомая сила затаскивала его все дальше и дальше в глубь расщелины… В страхе он отчаянно, безнадежно закричал, но крик его слился с таким же отчаянным и безнадежным ревом лося.

…Придя в себя, Рой увидел далеко вверху полоску вечереющего неба и одинокую, едва пробивающуюся сквозь пелену тумана, звезду. Он полулежал на кроне кустарника, который, смягчив падение, очевидно, спас ему жизнь, – весь израненный, и ноги его по самое туловище покоилось в им же пробитой во время падения проруби, под которой было то ли небольшое озерце, то ли родник.

Посидев так еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя и понять, где он и что с ним, д’Альби попытался выбраться из полыньи, но это ему не удавалось; прежде всего потому, что ноги, по существу, не слушались его. Лишь с большим усилием воли и превозмогая страшную боль, он сумел пошевелить левой ногой, которая, тотчас же словно отмерла.

«Отморозил?! Сломал обе ноги? Нет, все-таки отморозил? А может быть, и то, и другое? Впрочем, особого значения это уже не имеет, – со стоизмом обреченного подвел неутешительный итог своей охоты Рой. – Главное, попытаться выбраться отсюда. Если до утра это не удастся, ты погибнешь. Искать тебя здесь некому».

Единственная надежда его была на куст. Хватаясь за ветки, Рой постепенно выбирался из полыньи и все дальше уползал по небольшой каменистой ложбинке. Прямо перед ним высилось нагромождение камней; справа и по ту сторону ущелья чернела высокая скала и лишь влево от него, именно там, куда он отползал, ущелье как бы мельчало и расступалось.

Несколько раз д’Альби пытался подняться, но всякий раз падал, чувствуя, что ноги совершенно не подчиняются ему. А вот руки были целы, они саднили, кровоточили, однако слушались его, и Рой полз и полз, переваливаясь через небольшие камни, переползая по льду замерших озерец, перекатываясь через небольшой кустарник.

Сумерки постепенно сгущались, чернели, но все же вскоре Рой рассмотрел впереди голубовато-серый плес воды. Это могло быть только Гусиное озеро. Уже хотя бы потому, что другого он поблизости не знал, и что часть его, даже в лютые морозы, не замерзала, очевидно, его подпитывал какой-то теплый источник. И вода в этой части озера всегда была значительно теплее: Рой не раз купался здесь, возвращаясь с охоты.

У озера ноги его словно бы немножко оттаяли и хотя идти он все еще не мог, зато, по крайней мере, сумел встать на колени. Боль была адской, и все же обойти северную оконечность озера он сумел; точно так же, на четвереньках, по звериному, поднялся по склону долины, выводившему к сосновому бору.

Вновь теряя сознание, он вспомнил условие Маргрет: если кто-то из них не возвращается к хижине к сумеркам, остальные отправляются на его поиски. «Остальные – горько ухмыльнулся д’Альби. – «Остальные» – это двое испуганных женщин и младенец». Тем не менее уговор такой существовал. Рой сам настоял на подобной договоренности, поскольку Маргрет иногда уходила на охоту в одиночку, а Бастианнаа подолгу находилась у фиорда или же бродила в поисках птичьих яиц; и мало ли что могло с любым из них случиться. Поэтому до сумерек каждый должен был вернуться к хижине.

33

– Но почему же его все еще нет?! – в который раз спрашивала Маргрет, зная, что отвечать на ее вопросы и развеивать сомнения – некому.

Вчера Рой чувствовал себя довольно скверно: ватные ноги, горячий лоб, слабость во всем теле… Сегодня ему следовало бы отлежаться, но он все же пошел на охоту. Запасы провизии у них действительно кончались, однако можно было пару деньков продержаться. Провожая его, Маргрет, как никогда прежде, волновалась. Какое-то предчувствие сдавливало ей сердце и в эти предвечерние минуты. Однако на все ее тревоги Бастианна отвечала или молчанием или успокоительным: «Да мало ли что… Подождем».

– Он ведь должен был вернуться до сумерек. Таков наш уговор.

– Сумерки только начались, – вновь возразила Бастианна, покачивая засыпающего Роя-Младшего, который лежал теперь в подвешенной к потолку колыбельке, сплетенной корсиканкой в виде овальной корзины. – И потом, он ведь сказал, что идет к Гусиному озеру. А это недалеко.

– Вот именно: недалеко, значит, должен был вернуться.

На сей раз Бастианна не ответила. А Маргрет то металась по хижине, то выходила из нее и подолгу стояла, всматриваясь в темноту и к чему-то прислушиваясь. У Роя привычка насвистывать. Возвращаясь с охоты, особенно удачной, он имел обыкновение напевать или насвистывать какие-то песенки. Как же ей хотелось сейчас услышать его голос, как ей этого хотелось!

Когда герцогиня в очередной раз задержалась на пригорке между хижиной и жертвенником, корсиканка не удержалась, тоже вышла и прямо спросила:

– Ты что-то предчувствуешь?..

– Кажется, да.

– И предчувствие, судя по всему, не из добрых. До сих пор остров относился к нам терпимо, грех жаловаться, при его-то репутации. Но все может быть. Словом, иди.

– Думаешь, мне следует идти?

– Следует, если предчувствуешь. Тем более, что темнеет уже по-настоящему. Но иди к озеру, по тропе. И зови его. Если не встретишь, возвращайся. Утром поищем вместе. Сейчас главное – не заблудись.

– Ты права. Вооружаюсь – и к озеру.

– Рой-Младший уснул. Поэтому я тоже оденусь, и буду прохаживаться где-то неподалеку от жертвенника. Если что-то произошло, зови… Постараюсь услышать и прийти на помощь.

Маргрет и Роем проложенная тропинка все еще находилась под снегом, однако норд-герцогиня безошибочно определяла все ее изгибы, все приметные деревья, камни, кусты и овраги. Легкая поземка позаметала следы Роя, но кое-где, под кронами деревьев, они все же остались. Они то чуть было и не направили герцогиню в сторону родника, от которого начиналась южная часть Гусиного озера. Но именно тогда, когда Маргрет хотела было свернуть с тропы, откуда-то с северной части озера раздался приглушенный расстоянием то ли рев зверя, то ли человеческий голос. Ни минуты не сомневаясь, Маргрет напрямик ринулась на этот крик. Теперь уже ориентироваться было труднее, но, к счастью, выглянул месяц и путь стал более различимым. А еще через несколько минут герцогиня вновь услышала голос и даже расслышала, как Рой звал ее: «Мара! Помоги, Мара!»

«Значит, случилось что-то страшное! – поняла Маргрет. – И если зовет, значит, верит, что уже ищу его».

Она несколько раз прокричала его имя. Крикнула: «Держись, Рой, я иду», но, сколько ни прислушивалась, ответа не последовало. Как оказалось, это был его последний зов. К счастью, Маргрет обнаружила его довольно быстро. Рой лежал на полянке посреди соснового бора, и лишь изредка постанывал.

Приводить его в чувство и о чем-либо расспрашивать уже не было времени. Творя молитвы о его спасении и благодаря Господа, что надоумил ее выйти на поиски, Маргрет отвязала от пояса Роя моток веревки, которую тот всегда носил с собой, пропустила ее под мышками и, повернув на спину, потащила в сторону тропы.

На полпути к хижине Рой пришел в себя.

– Это ты, Маргрет?

– Я, милый.

– Я убил лося. У нас теперь будет много мяса.

– Да, конечно, ты убил прекрасного, большого лося, – глотая слезы подтвердила герцогиня.

– Ты видела его?

– Видела, видела. Я шла вдоль озера. Он лежит недалеко от родника.

– Оставь меня. Пойди и отрежь хоть немного мяса.

– Обязательно пойду, Рой. Мы пойдем к нему вместе.

– Вряд ли, – вдруг окончательно пришел он в себя. – Ноги совершенно не слушаются. Правую я то ли поломал, то ли подвернул. К тому же, кажется, ушиб позвоночник. Во всяком случае…

– Ты ведь лучший из медикусов Франции. Главное, добраться до хижины. Будешь подсказывать нам с Бастианной, что и как, и мы быстро вылечим тебя. Через неделю вместе пойдем на охоту.

– Через неделю…Тогда уже может наступить настоящая весна.

– Это и будет настоящая весна, Рой. Лучшая из всех, какие нам с тобой пришлось прожить.

Теперь он, как мог, помогал ей, отталкиваясь руками. Но, похоже, что и руки тоже постепенно отказывались подчиняться ему. Чувствуя, что теряет силы, Маргрет стала звать Бастианну. Она звала и звала ее, пока наконец не услышала в ответ:

– Я здесь! Иду! Кричите, чтобы я не сбилась с пути!

Первое, о чем спросил д’Альби, когда Неистовая Корсиканка наткнулась на них: «Как сын?».

– Он уснул, – последовал ответ. – Как никогда, крепким сном, и под вечер совершенно не кричал. Очевидно, боли, которые донимали его, утихли.

– Это я переняла все его боли, Маргрет. Они теперь во мне.

34

Все попытки спасти ноги Роя ни к чему не привели. По несколько раз на день Бастианна и Маргрет оттирали их гусиным жиром, самым верным, как они считали, средством от обморожения, и, вроде бы, в конце концов оттерли. Но, очевидно, у д’Альби действительно был поврежден позвоночник, и ноги оказались парализованными. Кроме того, на правой ноге был закрытый перелом, а левая вывихнута. Рой считал, что он еще выкарабкается, попросил Маргрет приготовить дощечки, которые можно было бы привязать к месту перелома, давал еще какие-то сугубо медицинские советы, однако обе женщины уже прекрасно понимали, что судьба его решена. На третьи сутки ноги покрылись багровыми, черными пятнами. Когда они сказали об этом Рою, он тоже все понял:

– Это гангрена, – сказал он. – Теперь меня мог бы спасти только хирург. Но для этого он должен был бы отнять мне ноги. Не тратьте больше на меня силы и времени, подумайте о себе, о еде и тепле, о Рое-Младшем. Пойдите и заберите мясо лося. Стоят морозы, и оно наверняка не испортилось. Возможно, он прожил еще целую ночь, и тогда.

– Мы обязательно пойдем и заберем.

Еще через сутки у Роя начался горячечный бред. В редкие минуты, приходя в себя, он просил, чтобы его вынесли на жертвенник, на снег, на мороз, чтобы ему хоть немного стало легче дышать.

Под утро, уставшая, буквально измотанная уходом за ребенком и Роем, Маргрет прилегла у колыбели и забылась коротким, но крепким сном. Когда же пришла в себя, первым делом заглянула за полог, «как там Рой?», однако на лежанке его не было.

– Где Рой?! – встревоженно спросила она у Бастианны, сидевшей у пригасшего костра.

Корсиканка неотрывно смотрела на огонь, и по щекам ее текли слезы.

– Я спрашиваю: где Рой? Что с ним?

– Он у жертвенника.

– Как он туда попал?! – с ужасом поинтересовалось Маргрет.

– Нет, сам, без моей помощи, добраться туда он не смог бы, – мужественно признала корсиканка. – На него нашло просветление… Просил. И даже кое-как помогал.

– Но как же ты могла? – ринулась к выходу герцогиня.

– Стой! – восстала на ее пути Бастианна.

– Что это значит? – отшатнулась Маргрет.

– Не ходи туда, – уже не так резко попросила корсиканка. – Пока… не ходи.

– Но ведь он там…

– Ему легко. Он смотрит на океан, на корабль, который вот-вот подойдет и заберет всех нас. И ему хорошо.

– Но он еще жив?

– Пока – да. Но он попросил. И я сделала это. Не ходи туда. Он видит океан, видит небо. Ангелы уже трубят ему в свои небесные трубы. Через какое-то время я сама выйду. Затем уж позову тебя.

…Похоронить Роя Маргрет решила у сосны-креста. По крайней мере, крест там уже был. Недалеко от сосны пролегала ложбина, почва в которой была рыхловатой. Почти двое суток, день и ночь, Маргрет вырубывала топором и ножом последнее пристанище для своего возлюбленного, прерываясь только для того, чтобы немного поесть и покормить сына. На вторую ночь она не решилась оставлять тело Роя у жертвенника, чтобы не напало зверье. Поэтому всю вторую половину ночи, после того как могила уже была готова, просидела возле него. Без слез, без стенаний, в состоянии какой-то глубокой, непробудной отрешенности. И лишь когда взошло по-настоящему яркое весеннее солнце, она наконец смогла положить д’Альби туда, где ему суждено было оставаться навечно.

Старательно уложив первый слой камней, так, чтобы ни один зверь не смог разрыть его могилу и нарушить покой, герцогиня, буквально валясь с ног от усталости, подошла к жертвеннику, опустилась на свой «трон норд-герцогини», откинулась на специально для нее выстроенную шевалье д’Альби стену… и замерла.

Слева, из-за сторожевой скалы фиорда, медленно выползал корабль! Это казалось невероятным. Судно проходило всего в какой-нибудь миле от острова, но как отчетливо Маргрет видела его очертания, и так же отчетливо могли видеть с корабля все что, что происходило на острове!

Поначалу герцогиня подумала, что это мираж. Но нет же! Теперь уже прямо перед ней, на белом небосводе, вырисовывалось сравнительно небольшое двухмачтовое судно, похожее по своему строению на погибшую в водах острова «Бригитту».

Появление его было настолько неожиданным и ошеломляющим, что с минуту Маргрет завороженно следила за кораблем, не в состоянии ни поверить в реальность его существования, ни хоть как-то отреагировать на него.

Крик, который она издала, придя в себя, должен был не только встревожить и выманить из хижины Бастианну, но и, наверняка, долететь до палубы судна.

– Бастианна, огонь! – крикнула она, даже не видя корсиканки, поскольку боялась оторвать взгляд от корабля. – Там судно! За нами пришли! Быстро, огонь!

Выскочившая из хижины Бастианна, сразу же увидела судно, метнулась назад в хижину, схватила первую попавшуюся головешку, но на полпути к жертвеннику споткнулась и упала, погасив свой спасительный факел в снежной проталине. Прихрамывая, метнулась еще раз, схватила другую…

Все это время Маргрет бегала по небольшому пятачку скалы, кричала, подпрыгивала и размахивала руками, пытаясь хоть как-то привлечь внимание моряков. Ей даже чудилось, что она видит передвигающиеся по палубе фигурки матросов. Потом они вместе с Бастианной развели огонь, который рыбаки дрейфующего судна не могли не заметить. Кроме того, схватив головню, Маргрет размахивала ею, как сигнальным факелом.

Однако на корабле все словно бы вымерли. Словно это был «летучий голландец», команду которого составляли духи погибших моряков. Паруса на корабле были приспущены. Он медленно дрейфовал вдоль островного побережья, все ближе подходя к Канадскому мысу. Маргрет даже успела сбегать в хижину, схватить заряженное ружье и выстрелить в сторону корабля. Уж этот-то выстрел на палубе и даже в каютах судна не расслышать не могли. Но капитан так и не приказал ни подойти поближе к острову, ни, тем более, спустить шлюпку с матросами, – как это обычно делали все капитаны, когда оказывались у незнакомого острова.

Как только судно приблизилось к Канадскому мысу и стало понятно, что рассчитывать им теперь уже не на кого, Бастианна бросилась на колени и, стоя так на самом краю обрыва, билась головой о каменный выступ, на чем свет стоит проклиная моряков, их капитана, их судно, их семьи. С ней случилось самая настоящая истерика, и были мгновения, когда Маргрет казалось, что корсиканка вот-вот бросится с обрыва, чтобы раз и навсегда покончить с этим кошмаром.

Когда же она пришла в себя и, все еще стоя на коленях, повернулась лицом к жертвеннику, то увидела, что Маргрет невозмутимо стоит в двух шагах от его стены, так, чтобы ее могли видеть с судна и, скрестив руки на груди, молча, провожает взглядом исчезающую корму. В глазах корсиканки она и в самом деле предстала спокойной, высокомерной, хладнокровной. Истинной норд-герцогиней, вице-королевой Новой Франции; полноправной владычицей острова. И это ее мужественное величие заставило корсиканку не только умолкнуть, но и устыдиться своей слабости.

– Поднимитесь, Бастианна, – спокойно, не скрывая своего презрения к тем, кто струсил и не решился подойти к берегу, сказала она. – Эти мерзавцы не стоят ни ваших слез, ни уж, тем более, вашей мольбы. Они даже проклятий ваших не стоят. Это не моряки, это не мужчины, это трюмная гниль.

Пораженная ее спокойствием и ее словами, Бастианна и в самом деле поднялась, и Маргрет впервые заметила, как она сдала за те дни, когда с шевалье д’Альби случилось горе, как она похудела и даже постарела за те дни, пока он умирал; и как она по-монашески сникла за те насколько минут, в которые уходила в небытие их последняя надежда на спасение.

– Это мерзавцы, Бастианна. Может, когда-нибудь мне удастся узнать, что это было за судно. И тогда я прикажу схватить этих подонков и всех до одного вздернуть на реях. Причем сделать это здесь, на рейде Острова Обреченных, на виду у могилы Роя, сосны-креста и нашего с тобой жертвенника.

35

…На рассвете Маргрет присоединила к своему поясу ножны с мечом Роя, вложила в ножны поменьше абордажный тесак, взяла аркебузу, забросила за спину самодельный лук и колчан с пятью стрелами.

Бастианна молча следила за ее приготовлениями, не решаясь не то что отговаривать ее от охоты, но даже спросить, куда именно она идет.

– Арбалет остается вам, Бастианна. Как им пользоваться, вы знаете.

– Но я… Может, мне тоже?

– На вашем попечении герцог Рой-Младший, хижина и огонь, – перешла Маргрет на «вы».

– Только, ради Бога, берегите себя, Маргрет.

– Чтобы я последний раз слышала подобное напутствие, – жестко остепенила ее норд-герцогиня. Теперь она вела себя, как настоящий охотник, воин, как воинственная амазонка.

– Я ухожу в Козью долину. Если до заката не вернусь, искать меня не нужно. Это бессмысленно. Лучше берегите Роя- Младшего, поддерживайте огонь в хижине да маяк на жертвеннике.

– На какое-то время хватило бы рыбы, Маргрет. Вы очень устали, надо бы дня два отдохнуть.

С того момента, когда капитан судна, которое вполне могло спасти их, струсил, в отношениях их произошел перелом: теперь Маргрет обращалась к ней только на «вы», официальным тоном, как и надлежало обращаться госпоже к своей гувернантке. И Бастианна тоже уже не решалась обращаться к ней, как раньше, на «ты». И вообще, не столько смерть Роя, сколько появление здесь три дня назад судна и трусость его моряков, каким-то образом резко повлияли на все поведение Маргрет. Она не сломилась, не впала в отчаяние, наоборот, в поведении ее появилась твердость и спокойствие, граничащие с холодным высокомерием.

Маргрет очень жестко и вовремя осознала, что теперь она – кормилица и защитница самой себя, своего сына и служанки; что все, что до сих пор возлагалось на мужчину, Роя д’Альби, отныне ей придется возлагать на себя. Но дело не только в этом. Бастианне казалось, что, если Маргрет и должна была перейти к этой роли, то лишь через состояние отчаяния, безысходности, внутреннего напряжения всех своих сил; и была удивлена, увидев, что ничего подобного не происходит. Маргрет не растерялась, не огрубела в своей безысходности и цинизме до обреченной островитянки, а повела себя именно так, как и должна была проявить себя в такой ситуации обреченная, но волевая, знающая себе цену, сумевшая сохранить свое достоинство, аристократка. Которая и на эшафот восходит с высоко поднятой головой, вскинутым подбородком и холодным, снисходительно-презрительным по отношению к палачам своим, взглядом. И Бастианна поняла, что в ситуации, в которую они все трое попали сейчас, такое решение Маргрет является единственно правильным; как поняла и то, что обязана помочь герцогине де Роберваль утвердиться в этом состоянии души и духа. Тем более, что после смерти Роя герцогиня по-настоящему ощутила себя еще и полноправной владелицей острова, его губернатором, его властелином.

– Вы запомнили, Бастианна? – молвила герцогиня, уже отдаляясь от хижины. – Если не вернусь, заботьтесь о сыне, пропитании и костре, надеясь, что и среди этих мерзавцев полупиратов-полурыбаков в конце концов найдется кто-то, кто осмелится пристать к берегам даже такого сатанинского острова, как этот.

Пройдя мимо водопада, герцогиня преодолела Тропу Смерти над морской бездной и вскоре оказалась в Козьей долине. Значительно поредевшее стадо коз разбилось на две группы. Одна паслась недалеко от перевала, другая – вблизи Скалы- Храма. Маргрет знала, насколько осторожны и пугливы эти животные, поэтому старалась подойти к роще у Храма с той стороны, с которой ее не мог видеть вожак. На подходе к роще козел все же заметил ее, но, вместо того чтобы, как всегда, подать сигнал к бегству, воинственно наставил крутые рога и пошел на охотника. Он словно бы понял, что перед ним всего лишь самка. С которой можно справиться.

Маргрет сняла с плеча аркебузу, но знала, что попасть в него вот так, в лоб, будет очень трудно, а промах может стоить ей жизни; козел попросту снесет ее мощным ударом, после которого ей вряд ли удастся оправиться.

Не теряя ни мгновения, Маргрет бросилась бежать к ближайшему дереву, но туда же устремился и вожак. Присев за дерево, Маргрет попыталась выстрелить в него, но не успела: подцепив рогами оружие, он вырвал его из рук охотницы и пронес несколько кабельтовых. Но именно этот трофей сбил его с толку: протащив аркебузу прикладом по земле, вожак сбросил ее с рог и на несколько мгновений удивленно уставился на эту невиданную штуковину, подставив при этом бок противнику. Этого было достаточно, чтобы, схватив меч, Маргрет бросилась к нему. Вожак развернулся для новой атаки, однако норд-герцогиня успела дотянуться до него и нанести рубящий удар в межрожье. Оглушенный вожак все же пытался пойти в ответную атаку, но боковым ударом Маргрет рассекла ему морду, и когда он, побежденный, упал перед ней на передние колени, одним ударом почти отсекла ему голову.

Оставив аркебузу на ветвях дерева, чтобы не нести лишний груз, она окончательно отделила голову козла от туловища, быстро выпотрошила свой трофей и потащила к ближайшему валуну.

– Это был честный бой, – говорила она, обращаясь к духу вожака. – Ты мог убить меня, но победила я. Только что я потеряла своего вожака, он погиб в сражении с лосем, а медведь отобрал у него и у меня добычу.

Да, это было так. На следующий день после спасения Роя Маргрет взяла два мешка и отправилась на поиски его трофея. В одном она собиралась принести мяса, второй, наполненный мясом, подвесить на дерево или где-то спрятать. Но она опоздала: медведь оставил ей только кости.

Пока охотница тащила свою добычу по траве в сторону валуна, лишившееся вожака стадо, потеряв всякий страх, медленно брело вслед за ней. Этот десяток коз составлял своеобразную процессию, которая тоже таила в себе опасность, поскольку среди них было два-три козла. Кроме того, в битву мог подключиться вожак второго стада, который оставил своих чад без присмотра и тоже медленно, вынюхивая воздух, приближался к Храму.

Однако отступать Маргрет не собиралась. Затащив тушу вожака на камень, герцогиня взвалила ее на плечи и пошла в сторону водопада. Единственное, о чем она теперь молила Господа, – чтобы в долине или у фиорда не появился медведь. Учуяв запах добычи, лесной пират сразу же набросился бы на нее, а этого зверя Маргрет уже просто-таки панически боялась.

Увидев норд-герцогиню с такой добычей, Бастианна всплеснула руками и хотела разразиться своей очередной остротой, но, перехватив сдержанный, несколько высокомерный взгляд Маргрет, лишь учтиво склонила голову.

– С удачной охотой вас, норд-герцогиня.

– Это была настоящая охота. Вы приготовили что-нибудь поесть?

– Как всегда, похлебка по-корсикански.

– Этого мало. Сегодня мы поминаем сразу двух вожаков.

Пока остывала миска ее похлебки, Маргрет быстро нарезала со своей добычи куски мяса, нанизала их на заостренный прут и поставила на рожки.

– Как Рой-Младший? – спросила она.

– Уснул.

– Он не слишком криклив, как вы считаете?

– Как и все дети.

– Как и все мужчины?

Женщины взглянули друг на дружку и улыбнулись ироничными улыбками забытых и отверженных.

– Ему уже исполнилось два месяца, так ведь?

– Два, Маргрет.

– А когда они начинают ходить?

– Кто как. Некоторые делают первые шаги в семь-восемь месяцев. Когда вам исполнится двадцать, он уже наверняка будет проситься с вами на охоту.

– А когда мне исполнится двадцать? Ах да, действительно… – покачала головой Маргрет. – Совершенно забыла об этом. Взрослая и почти старая женщина. – И, тут же сменив тему, сурово предупредила Бастианну:

– Во что бы ни стало уберегите Роя. Я буду охотиться, буду добывать рыбу, вы же берегите…

– Пока смогу.

– Что значит «пока смогу»? – слегка поджарив мясо, норд-герцогиня сняла прут и на устланном парусиной камне, служившем им столом, поделила куски мяса между собой и Бастианной.

– Я говорила об этом с нашим медикусом. У меня очень часто болит живот, причем страшной болью…

– Мне приходилось слышать ваши стоны, – призналась Маргрет. – Может, медикус что-нибудь советовал, да только лечить здесь нечем, так ведь? Это ведь боли в желудке?

– Нет, это пострашнее. Я знаю это по болезни моей матери: появляются фурункулы, теряется зрение, выпадают волосы, и вечная, неуемная жажда: пить, пить… Правда, некоторым везет, они умирают, не проходя всех этих стадий умирания. Просто впадают в забытье и… уходят[9]. Будем надеяться, что мне тоже повезет. Там, во Франции, я бы еще какое-то время спасалась травами. Но здесь этих трав нет, тех, понятное дело, которые мне известны.

Маргрет сурово всмотрелась в едва просматриваемое при свете костра лицо Бастианны и ничего не ответила. Чего стоят ее утешения, которые ровным счетом ничего не стоят?

Разрезая ножом мясо, она поедала его большими кусками, полусырым, еще исходящим кровью, как обычно поедают его сильные и очень голодные мужчины.

Уловив, что Бастианна засматривается на нее, Маргрет жестко произнесла:

– Теперь мне понадобится много сил. И много еды. У меня будет и то и другое, иначе все мы погибнем. Ты тоже ешь невзирая на боль.

– Только похлебку. Жареное мясо вызывает у меня еще более страшную боль и еще более страшную жажду.

– Понимаю, Бастианна… И все же мужчины с нами больше нет. Мы сами должны вести себя, как настоящие мужчины. Если только хотим, чтобы хоронили нас на христианском кладбище где-нибудь под Парижем, а не на этих скалах.

Роя-Младшего она кормила грудью, сидя на своем «троне» посреди жертвенника.

Северный ветер, прорывавшийся из глубин острова, гасил накатывавшиеся на берег волны и, порождая мелкую рябь, умиротворял стихию океана.

Над окрестными скалами царил жуткий птичий крик, там шли сражения за лучшие скалы, лучшие места на них, лучшие старые гнездовья. Прислушиваясь к этому гаму, Маргрет думала о том, что вскоре у них будет достаточно яиц, и это как-то обогатит и разнообразит их пищу. А завтра они с Бастианной обязательно спустятся к фиорду и займутся рыбной ловлей.

С радостными криками к заливу у Канадского мыса подлетала стая гусей. Это были первые; потом, конечно же, прилетят другие. Вот только почему так запоздало? Впрочем… главное, чтобы гусей было побольше. Наступает пора гусиной охоты, а значит, продержаться будет легче. Лето… Неужели еще одно лето? А потом еще одну зиму, ибо зимой никакое судно по этим льдам пробиться к острову не способно.

Маргрет с тоской и отчаянием обвела взглядом все огромное пространство океана: с востока на запад, от горизонта к горизонту… Ни одного очертания судна, ни одного паруса, ничего, что порождало бы хоть какую-то надежду…

Чтобы сдержать слезы, норд-герцогиня нервно пожевала нижнюю губу, а затем судорожно сжала зубы, так, что, казалось, часть из них просто должна раскрошиться.

Словно почувствовав отчаяние матери, оставил грудь и зашелся плачем Рой-Младший.

– Только не плакать, Рой, – покачала она его на руках, прижимая к груди. – Только не плакать… – обращалась одновременно и к Рою-Младшему, и к тому, ушедшему, и, конечно же, к самой себе. – Никаких слез, никакого отчаяния. И запомни: надежда рождается не в океане, она рождается у нас самих, в наших душах. И спасение тоже приходит не из океана, оно совершается нами самими.

Появилась Бастианна.

– Купель для его светлости герцога Роя де Роберваля готова, – торжественно доложила она. – Позвольте предать герцога омовению.

– Нет, Бастианна, сегодня я сама.

Корсиканка удивленно взглянула на Маргрет, но тотчас же погасила это удивление и, пожав плечами, вежливо признала:

– Это ваше право, герцогиня. И потом, время от времени младенец должен чувствовать руки матери. Они – как перст судьбы.

36

Бастианне становилось все хуже. Ее постоянно мучила жажда, почти каждый день были рвоты, ноги все больше распухали, а нижняя часть туловища покрывалась фурункулами. И все же однажды, в середине лета, она упросила Маргрет взять ее на рыбалку.

– Но вам трудно будет спускаться к фиорду. А еще труднее – подниматься.

– Я постараюсь, – почти взмолилась Бастианна. – С вашей помощью. Хочу побывать в «форте», нашем «форте», там, где мы провели первые ночи. Возможно, это в последний раз. Мне надоела эта хижина, ее дым и чад. Фиорд… Там так легко дышится!

– Даже на этом богопроклятом острове у нас уже появились заветные места, – грустно вздохнула Маргрет. – «Форт» – одно из них.

Уложив Роя-младшего спать и надежно обвязав люльку, чтобы он не выпал, женщины тронулись в недалекий путь.

Старые ботинки теперь уже были слишком малы для ног Бастианны. И они вместе пошили ей из козлиной кожи некое подобие сапог, пристроив снизу подошвы от тех ботинок, в которых корсиканка сошла на этот берег.

По равнине Бастианна еще кое-как передвигалась сама, однако на спуске Маргрет местами приходилось буквально тащить ее на себе.

– Знаете, если бы это было во Франции, я бы поговорила с лекарями и полечилась травами. Лет пять – не меньше – я бы еще походила в солидных, хотя и хворающих, дамах. Здесь же этих трав нет. А если какое-то зелье и существует…

– А травы, которые понаходил наш медикус?

– Вы же видите, я пытаюсь пить их, но они совершенно не помогают.

К весне опоры «форта» покосились под тяжестью снега, но Маргрет дождалась тепла, вновь врыла их в землю и восстановила покрытие. «Форт» был своеобразным мемориалом их появления на острове, и они относились к нему с ностальгическим поклонением. Вот и сейчас Бастианна перекрестилась у его входа, и, откинув полог, вошла под парусиновые своды.

– Помните, Маргрет, наши первые дни?

– Конечно, помню.

– Казалось бы, дни отчаяния. Однако теперь я почему-то вспоминаю о них с теплотой.

– И я тоже, – призналась герцогиня.

– Это были дни, когда мы были полны желания выжить, обустроить свое бытие, вырваться отсюда, – Бастианна опустилась на устланный куском кожи камень, на котором обычно сидела в те дни, которые им пришлось провести в «форте», и, запрокинув голову, мечтательно смотрела на бездонно синее, холодное небо. – Когда мы перебирались в хижину, я даже всплакнула, до того жалко было расставаться с нашим «фортом».

– Да, это место наших воспоминаний. Я и сама иногда прихожу сюда, втихомолку от вас, и порой наворачиваются слезы.

Они встретились взглядами и грустно улыбнулись: глаза у обеих были наполнены слезами.

– Извините, Маргрет, что я так быстро сдаю… Что-то со мной, с моим организмом, произошло… Держалась, держалась – и на тебе! По-моему, это случилось после смерти Роя. Я тогда ужасно испугалась за вас, за малыша. Очень переживала, появились боли в сердце. Несколько раз…впрочем, вы все это знаете.

– Не так уж часто вы жаловались на здоровье. Очевидно…

– Вы правы: старалась держаться. А если плакала да охала, то лишь в то время, когда вы были на охоте или просто уходили побродить по острову. Но признаюсь, что в тот день, когда вы заночевали у «Бригитты», чуть было не умерла, настолько плохо мне было. Знаете, что меня спасло? Совесть. Ведь не то что умереть, но и заболеть здесь, на острове, – значит, предать тех, кто остается. И прежде всего, предать вас и вашего ребенка. Этого позволить я себе не могла.

– Вы – мужественная женщина. Спасибо вам, Бастианна, – и, чтобы увести ее от воспоминаний, тут же добавила: – Посидите здесь, отдохните, а я пойду приготовлю шлюпку и сеть. У нас будет прекрасная рыбалка, вот увидите.

Солнце уже поднялось довольно высоко, и теперь, на удивление холодное и безразличное, зависло в промежутке между «сторожевыми» скалами. Пробиваясь сквозь пелену разреженного тумана, оно напоминало месяц в ветреную ночь, который периодически проявляется между тучами, никого не согревая и почти ничего не освещая.

Маргрет проверила, нет ли в шлюпке течи, вставила весла в уключины и столкнула шлюпку на мелководье. Затем принялась старательно расправлять сеть. При этом она все старалась делать, подражая Рою, перенимая его движения, его стойку, и даже произносила вслух те словечки, которые он обычно говорил ей, готовясь к рыбной ловле.

Бастианна все же нашла в себе мужество и вышла из «форта». Маргрет поставила ее у валуна и вручила длинный шест с навернутым на него концом сети. В ее обязанности входило изо всех сил удерживать сеть. Сама Маргрет села на весла и, поддерживая шест так, чтобы один конец его упирался в дно шлюпки, второй – в плечо, повела сеть сначала к тому, западному, берегу фиорда, а затем – к восточному, описывая таким образом полукруг. Этот способ изобрел Рой, и Маргрет решила придерживаться его, поскольку он всегда приводил к удаче. Так произошло и на сей раз, вот только… самого Роя не было!

Женщины постепенно, дюйм за дюймом, вытаскивали сеть на прибрежную низину, которая, как всегда, была заполнена водой. В свое время Рой и Маргрет специально углубили и немного расширили это озерце, чтобы запускать в него выловленную из залива рыбу. Здесь она могла сохраняться как угодно долго, и добывать ее было просто: для этого существовала маленькая сеть или специальный сачок.

– Бастианна, смотрите, сколько у нас рыбы! – взвизгнула от радости Маргрет, умиляясь тому, какой богатый улов им достался. – Нам позавидовали бы даже рыбаки с большого корабля.

– Да уж, временами нам все еще везет, – слабеющим голосом подтвердила корсиканка. – Это ж какими счастливыми нужно быть людьми, если им везет даже на Острове Обреченных!

– Вы сказали: «Острове Обреченных»?

– Именно так я и сказала. Потому что именно так назвал его однажды Рой, а затем уж и вы…

Маргрет на какое-то время задумалась и, опровергая свои сомнения, резко повела подбородком:

– Так несправедливо. У этого острова должно появиться какое-то другое название.

– Оно и появится… Когда на нем появятся другие люди. Мы же с вами, судя по всему, обречены. Это вы с Роем решили, что сей остров – создан для счастливых людей, на самом же деле он создан для обреченных.

Видя, что корсиканка чувствует себя неважно, Маргрет хотела закончить лов, но Бастианна решила, что рыбы все еще слишком мало, и, поскольку во второй раз спускаться сюда ей будет трудно, посоветовала сделать еще один шлюпочный заход. Они сместились чуть ближе к устью фиорда, и Маргрет вновь села за весла. На этот раз улов был скромнее, но и его на неделю-другую могло хватить. Собрав остатки рыбы в корзинку, Маргрет отвела шлюпку на стоянку, аккуратно сложила там сеть и весла. Но, взглянув в сторону Бастианны, увидела, что та лежит ничком, между корзиной и озерцом.

Маргрет повернула ее на спину, расстегнула ворот, дала отпить из фляги и, когда корсиканка немного отошла, буквально перетащила ее под навес «форта».

Около часа де Роберваль хлопотала возле своей гувернантки, пока ей не стало чуть лучше, затем поспешила наверх, к хижине, и еще издали услышала крик ребенка. Кое-как позабавив его, герцогиня схватила еще вчера приготовленный Бастианной настой из трав и, оставив все еще плачущего сына в колыбельке, вновь понеслась вниз, к «форту». Травы все же немного помогли. Переходить в хижину корсиканка пока что отказалась, да она и не в силах была сделать этого. Но к вечеру, после сильной рвоты, ей стало немного легче.

– Почаще выносите ребенка на воздух, – первое, что она произнесла, окончательно придя в себя. – В хижине чадно, и ему трудно дышать. Ему вообще что-то трудновато дышать, у него что-то с грудью.

– Я учту это, Бастианна.

– Поскольку теперь у нас нет ни медика, ни охотника, вам придется все осваивать самой. Тем более, что и гувернантки у вас, герцогиня, теперь уже тоже нет.

– Неправда, у меня чудесная… Причем вы уже не гувернанка, а самый близкий мне человек, такой, какого…

– Остановитесь, – резко прервала ее корсиканка. – А не то мы обе разревемся.

И они обнялись, чтобы втихомолку, прячась друг в друга, выплакаться.

– Вы сможете дойти до хижины? – спросила норд-герцогиня, немного успокоившись.

– Я уж лучше здесь. У «форта» мне дышится легче.

– Тогда я поднимусь к хижине, сварю уху и принесу поесть.

– Я всегда очень плохо чувствую себя после жирного мяса. Особенно жаренного. Уха, рыба – это хорошо, мы, корсиканцы, все, как один, рыбаки и рыбники. Я немного отлежусь, и мы снова возьмемся за сети.

– Нет уж, лучше я сама.

– Возьмемся-возьмемся, это ведь и для меня тоже важно. Я должна чем-то заниматься, должна добывать пропитание, быть полезной вам и герцогу Рою де Робервалю. Ведь здесь не всегда так много рыбы. Помню, Рой говорил: «Рыба пришла» или «Опять рыба ушла в океан». Теперь рыба, похоже, «пришла», много рыбы. И в этом наше спасение.

Под вечер, еще раз накормив Бастианну, а затем Роя, Маргрет взяла малыша и пошла к могиле мужа. Уже в который раз она говорила себе, что надо бы выстрогать дощечку, сделать крест на самой могиле, и на дощечке выжечь гвоздем имя умершего, как это сделал перед смертью испанец с «Изабеллы». Но на это нужно было время, которого у нее сейчас не было. Вот и завтра нужно было с самого утра уходить в лес: кончались дрова. А еще нужно было совершить рейд по ближайшим скалам в поисках яиц; и крыша в спальной части хижины совсем прохудилась, ее нужно перекрыть, причем сделать это как можно раньше, пока не начались дожди…

Совершив ритуал посещения могилы, она с сыном подошла к жертвеннику и, не разводя костра, долго сидела там, давая возможность малышу вдоволь надышаться свежим морским воздухом. Возможно, Бастианна права: его действительно надо почаще выносить на воздух, в хижине ему уже трудно дышать. Да только когда его можно выносить: в морозы, в пургу, в холодные осенние дожди?

В эту ночь, впервые за все время пребывания на острове, Маргрет ночевала в хижине одна. Если, конечно, не считать спящего в люльке малыша. Конечно, она помнила, что где-то рядом Бастианна – ее верная гувернантка, подруга и наставница, с которой связаны ее детство, ее юность, все ее тайны и страдания… Но в то же время с ужасом думала, что будет, если вдруг Бастианна умрет. Сама мысль об этом приводила ее в ужас.

Было уже за полночь, когда, взяв в руки факел, сооруженный из пропитанных жиром тряпок, – они с Роем заготовили несколько таких факелов, чтобы можно было легко поджечь костер-маяк – Маргрет отправилась к «форту». Вечером она помогла корсиканке развести в «форте» костер, чтобы она не замерзла, принесла ей шубу. Но все же… Как она там?

– Бастианна, – позвала она, – открывая полог. – Вы слышите меня, Бастианна?

– Жива я, Маргрет, – послышался полусонный голос корсиканки. – Все еще жива. Не бойтесь, спите. До конца лета я еще как-нибудь продержусь. Зиму уже нет, но до конца лета…

– Завтра я переведу вас в хижину. Мне так страшно одной.

– Не нужно, даже если мне будет значительно лучше.

– Почему? – удивилась норд-герцогиня. – Хотите отдохнуть от Роя-Младшего?

– Запасов нам хватит на несколько дней. Хочу, чтобы эти дни вы провели одна. Помня при этом, что я все еще здесь, и, в случае чего, приду вам на помощь.

– Но почему вы так решили?

– Хочу, чтобы вы привыкали к одиночеству. К тому, что на острове только вы и ваш маленький сын. И никого больше. Лучше привыкать к этому сейчас, чем потом, когда уже действительно останетесь наедине со своим малышом.

Маргрет присела на камень у пригасшего костра и угрюмо молчала. Она понимала, что имеет в виду корсиканка, понимала, что та благоразумно готовит ее к своей смерти. Вот только мириться с этим не желала.

– Вы мудрая женщина, Бастианна.

– Это не я мудра, это мудра жизнь… Своей вещей, непостижимой мудростью.

* * *

Умерла Бастианна в конце октября, когда над островом уже бесилась пурга, все перелетные птицы покинули эту твердь, а фиорд покрылся льдом.

Увидев этой осенью, как улетают гуси, Бастианна разрыдалась и сказала, что скоро точно так же «улетит» и она. Вслед за стаей. На Корсику.

Умерла она тихо, спокойно и совершенно неожиданно. Накануне они вдвоем отхаживали Роя-Младшего. Он все же простудился, очень тяжело дышал, лицо его время от времени наливалось синюшностью, и, чтобы помочь ему, они с Бастианной устроили небольшую купель, а затем все тело натерли смесью гусиного и козьего жира. Это все, что они могли. Никакого иного лекарства у них под рукой не было, и никто никакого совета дать им не мог.

Малышу действительно стало лучше, и под колыбельную песенку Бастианны он уснул.

– Значит, жир помогает ему, – заключила Бастианна, довольная своими опытами. – Тут я еще приготовила отвар из трав и пила его. Не знаю, может, он и не помогает, но и не вредит. Травы ведь всегда дают человеку какие-то соки.

– Хорошо, Бастианна.

– А вы, Маргрет, похорошели. Много работаете, часто бываете на воздухе. Мы болеем, а вы хорошеете. Я рада за вас.

– Вы тоже держитесь.

Это был их последний разговор. Ночью Бастианне стало плохо. Она с трудом выбралась из хижины, села на устланный ельником и мхом камень, на котором теперь старалась сидеть как можно чаще, и у нее начались сильные рвоты. Какое-то время Маргрет поддерживала ее, ожидая, пока рвота закончится, чтобы перенести на лежанку. И перенесла, вернее перетащила, однако это уже не помогло: на рассвете корсиканки не стало.

И опять, до самого вечера, лишь изредка наведываясь к Рою-Младшему, норд-герцогиня крошила топором мерзлый каменистый грунт, выдалбливая хоть какое-то подобие могилы. К ночи она не успела. Завернув тело корсиканки в парусину и присыпав его снегом, чтобы не привлечь внимания какого-нибудь зверя, она вернулась в хижину и тут же, совершенно изнеможенная, уснула.

К вечеру следующего дня холм над могилой Бастианны был выложен из камней, почти так же, как и над могилой Роя д’Альби.

Уже поздно вечером Маргрет вновь вернулась к могилам и постояла возле каждой из них, рассказывая Рою-Младшему, кто здесь спит вечным сном праведников. Хотя он еще был очень маленьким, но все же ей верилось, что этот вечер он запомнит.

– Теперь мы остались только вдвоем, Рой-Младший, и я молю Господа, чтобы ты выжил, чтобы я смогла научить тебя ходить, говорить, понимать и потом уж… «А что… потом уж?! – ужаснулась она. – Будто не понимаешь, что здесь, на острове, твой сын способен жить лишь до тех пор, пока жива ты? По крайней мере, пока он сам не сможет охотиться. Но ведь так долго ты вряд ли продержишься. И все же ты должна вести себя мужественно, как подобает матери, как подобает аристократке, как подобает герцогине де Роберваль…»

Вернувшись в хижину, она уложила малыша спать и, подбросив в костер дров, осмотрела свое оружие: аркебузы, арбалет, самодельный лук и копье, ножи, а еще – меч. Все это она разложила так, чтобы даже ночью, в полной темноте, быстро могла вооружиться. Затем, с факелом в руке, сделала ревизию своих припасов: они были скудными. Часть туши песца, двое гусей, из тех, что оставались зимовать на озере, поскольку ослабли и не могли улететь на юг, несколько мороженых рыбин. Этот осмотр приводил ее в уныние. Пока была жива Бастианна, она всегда могла оставить сына с ней. Теперь же Маргрет не могла надолго отлучаться на охоту. Значит, придется еще пару раз сходить на Гусиное озеро, а дальше позаботиться о проруби. Несколько рыбин оставалось в озерце возле залива, однако Маргрет не была уверена, что они не задохнулись подо льдом.

На следующий день она спустилась к озерцу, сделала две проруби и увидела, как рыба метнулась к ним, чтобы отдышаться. В этот день она сумела наловить полную корзину рыбы и до вечера подготавливала ее к замораживанию, а несколько рыбин посолила. У нее еще было немного соли, которую Бастианне удалось насушить из бочки с соленьем, да сэкономить из того мешочка соли, которую оставил матрос, перевозивший их на шлюпке. Но эту соль она берегла; что-что, а соль и в самом деле была сейчас на вес золота.

Хотя на неделю – вторую пищи ей хватило бы, все же Маргрет решила проведать Гусиное озеро. Если северная, более теплая часть, подпитываемая горячим источником, еще не замерзла, там могли быть гуси. И она не ошиблась: пятеро гусей действительно плавали на небольшом пятачке все еще чистого озера.

Бросая камни и палицы, она сумела подбить две птицы и с этим трофеем – довольная собой и уже более спокойная за сына – возвращалась к хижине. Каков же был ее ужас, когда недалеко от жертвенника она вдруг увидела…медведя.

– Этого не может быть! – прошептала она. – Конец октября, а может, уже начало ноября. Медведь должен был впасть в спячку. Этого просто не может быть, – шептала она, топчась на опушке ельника и не зная, как ей быть дальше. По рассказам охотников, которые собирались в их замке, она знала, что не впавшие в спячку медведи-шатуны бывают особенно свирепыми и опасными. А ведь от жертвенника до хижины каких-нибудь три десятка шагов! И там малыш…

Отправляясь на озеро, она не взяла с собой ни аркебузы, ни арбалета, ни даже самодельного лука, а только меч. Она знала, что никаких естественных врагов зимой на острове у нее нет. Большая кошка уничтожена, медведь спит. Да что там, о медведе она попросту забыла. Очевидно, он все это время промышлял где-то на севере острова, где больше лесов и меньше голых скал: на Канадском и Северном мысах, на Персте. Где-то там, очевидно, была и его берлога. За все то время, когда они видели его в последний раз, он, возможно, и появлялся вблизи хижины, однако происходило это крайне редко, и вел он себя миролюбиво. Если, конечно, не считать того, что сожрал добытого Роем лося. Чего Маргрет очень долго не могла ему простить.

Теперь главное было – опередить медведя и оказаться у хижины раньше, чем он. Но как это сделать? Маргрет забросила одного гуся на ветки сосны, а со вторым подбежала к каменной россыпи и тоже забросила его туда, наверх, в заснеженную щель между камнями. За ними она еще вернется. Или пусть они достанутся медведю, лишь бы он не напал на хижину. О собственной безопасности она в эти минуты совершенно не думала.

Взяв в одну руку меч, в другую одну из палиц, которые были у нее в специальном чехле за спиной, она выглянула из-за россыпи. Медведь зашел за стену жертвенника. Вчера она жарила там мясо, чтобы не чадить в хижине, и медведя, очевидно, привлек запах оставленного прута.

Воспользовавшись этим, Маргрет бросилась изо всех сил бежать к хижине. Но для этого нужно было обогнуть скалу и оказаться метрах в двадцати от жертвенника, а значит, и от медведя.

Она была у самой скалы, когда медведь, возможно, учуяв, приближение человека, вышел из-за стены. Маргрет вначале замерла от страха, но затем начала медленно продвигаться вдоль скалы, переложив при этом меч в левую руку, а палицу в правую. Главным ее оружием теперь были палицы.

Поначалу медведь как бы не замечал ее; лишь когда, миновав скалу, она оказалась у озерца Йордана, поднял морду и, глядя в ее сторону, воинственно заревел.

От страха Маргрет влетела на лед Йордана, и, хотя он потрескивал у нее под ногами, буквально проскользила по нему, как на лыжах. Теперь до хижины было совсем близко, но именно в эти мгновения Маргрет поняла свою ошибку. Ей нужно было уводить медведя от хижины, заманивать его к каменной россыпи, а там, взбираясь на валуны, искать спасения и для себя, и для сына. Она же, по существу, сама привела лютого зверя к своему жилищу.

Взревев еще раз, медведь бросился к озеру. Если бы он сразу же метнулся ей наперерез, Маргрет вряд ли успела бы добежать до узкой каменной горловины входа. Но она успела. Преодолев Йордан, зверь оказался совсем близко. Присев, Маргрет тренированным броском метнула палицу, задев одним концом ее медвежью морду. Но это лишь на несколько секунд заставило зверя задержаться, затем он привстал на задние лапы и издал воинственный клич. Теперь враг был рядом, и медведь шел на него на задних лапах, готовый схватиться в единоборстве.

С криком: «Рой! Бастианна! – Маргрет в ужасе ворвалась в хижину и услышала надрывный плач малыша. Но бросаться к нему было некогда. Из всего оружия, которым она могла сейчас воспользоваться, страх подсказывал ей самое надежное. Выхватив из полуугасшего кострища ветку с тлеющим концом, она метнулась в «прихожую» и как раз вовремя; разрушая каменные стенки узкого прохода, медведь нахраписто протискивался к убежищу человека. В порыве страха и ярости Маргрет издала какой-то совершенно безумный нечеловеческий вопль, какой только может издавать жертвующая собой ради спасения детеныша самка, и ткнула раскаленным концом зверю в морду.

Конечно, если бы медведь не застрял между валунами, он наверняка снес бы Маргрет, разорвал ее и разнес все жилище. Но он застрял, и как раз в это время огонь с шипением и болью вонзился ему морду. Издав точно такой же рык ярости и боли, с каким только что встретила его женщина, медведь попятился назад.

– Я убью тебя, сатана! – закричала Маргрет, вновь возвращаясь к кострищу. На сей раз она схватила не только головню, но и факел и ткнула его в огонь. Он почему-то ужасно долго разгорался, но когда, в конце – концов, запылал, двинулась с этими огнями к выходу.

Медведь вел себя так же, как вел бы себя человек: отбежав к Йордану, он разрывал мордой снег, пытаясь погасить боль и жжение в ноздрях. Когда же, оглянувшись, вновь увидел два надвигающиеся на него огня, взревел и бросился бежать. На том конце озера он проломил лед, загруз задними лапами, но поскольку происходило это на мелководье, тут же выкарабкался и, не оглядываясь, понесся к скале.

– Нам не жить на одном острове! – орала рассвирепевшая Маргрет. – Я все равно убью тебя! Нам здесь вместе не жить!

Лишь когда медведь скрылся за скалой, Маргрет пожалела, что вместо факела не схватила копье; чтобы испугать медведя, достаточно было и одного огня. А копьем, если бы повезло, она могла бы его ранить. И тогда преследовала бы, пока бы не убила. Арбалет еще нужно было заряжать, аркебуза была заряжена, но она могла подвести: в такую погоду там мог отсыреть порох. А вот копье.

Однако возвращаться за этим оружием она не собиралась. Потеряв всякий страх, она дошла до скалы и, выбросив головешку, воинственно потрясла поднятым вверх мечом.

– Я все равно убью тебя! И не смей больше заходить к этой скале, к жертвеннику, к Гусиному озеру!

В эти минуты она не боялась зверя. Это была ее территория, и она, норд-герцогиня, сумела отстоять ее!

Но когда пыл угас, Маргрет вдруг вспомнила, что где-то там, между ветками сосны, висит добытый ею гусь. Проклятый медведь, который сам охотиться ленится, а лишь привык подбирать кем-то добытое, вполне может полакомиться и этой добычей.

Маргрет нужно было сразу же, в пылу воинственности, идти к ельнику, но она потопталась на месте, присматриваясь к темной стене зарослей и размышляя; там медведь или ушел, учуял кровь гуся или нет? Поэтому мужества ей хватило только на то, чтобы забрать гуся, заброшенного на каменную россыпь. За вторым она пообещала себе прийти утром. И какова же была ее радость, когда утром обнаружилось, что добыча цела и невредима.

37

Прошло много дней. Медведь во владениях ее больше не появлялся, и Маргрет с надеждой думала о том, что он ушел на север, к Канадскому мысу, где то ли промышляет, то ли залег в берлогу и уснул до весны. Знать бы, где его берлога. Не будь Роя-Младшего, она, возможно, даже отправилась бы на ее поиски.

Но все же герцогиня не была до конца уверена, что медведь уснул, и по-прежнему боялась далеко отходить от хижины. А уходить надо было: запасы кончились. На полуоткрытой «веранде» висели остатки промерзшей туши гуся, да несколько рыбин. Но Маргрет берегла их на самый черный день, когда ударят еще более сильные морозы, когда запуржит…

Выбрав более-менее тихий день, она спустилась к «форту» и начала прорубывать на мелководье полынью. Поначалу все шло хорошо, но Маргрет этого показалось мало. Она решила заготовить еще одну прорубь, чуть ближе к устью залива, чтобы потом, как это делал Рой, время от времени «освежать» ее, не давая покрываться толстым льдом. И вот когда прорубь уже была готова, она вдруг поскользнулась, и вся левая рука ее, до предплечья, оказалась в ледяной воде. Пока она выбиралась из этой купели, то потеряла рукавицу. Не придавая этому значения, она сложила пойманную рыбу в корзину и поспешила к хижине. Когда же наконец добралась до тепла, то обнаружила, что кисть левой руки обморожена.

Оголив руку, Маргрет сначала пыталась растирать ее снегом, затем, вспомнив уроки Бастианны, растерла гусиным жиром, после чего смазала им и обмотала лоскутами из платья корсиканки. Через час она вновь растерла ее жиром и вновь смазала и перевязала. Так она повторяла еще трижды, пока утром наконец не почувствовала резкую боль в руке. Этой-то боли она и обрадовалась, как спасению. По наставлению Бастианны, она знала, что самое страшное наступило бы тогда, когда бы к утру этой самой боли не появилось.

О том, чтобы идти в таком состоянии на охоту, не могло быть и речи. Продолжая время от времени растирать руку, она готовила еду и регулярно кормила грудью Роя-Младшего.

Две ночи она не спала, болела рука и плакал Рой. Наконец, на третью ночь боль немного поутихла, Рой уснул, и, поев «похлебки по-корсикански», Маргрет тоже забылась коротким тревожным сном. Но вдруг к полуночи ее словно бы кто-то сильно толкнул в плечо. А еще Маргрет хорошо запомнила, как Бастианна – именно Бастианна! – крикнула: «Маргрет, вставай! Беда!»

– Что, Бастианна, что?! – вырвалась она изо сна, села в постели, и осмотрелась. Тишина, Рой-Младший спит. Тлеют угли в кострище, едва мерцает заправленная жиром лампадка, которую она забыла погасить… Но Бастианна… Бастианна-то мертва! А голос был ее.

Взяв прислоненное к опоре хижины копье, Маргрет осторожно дошла до заваленных «ворот» своего убежища, которые уже однажды спасли ее от гибели. Светит месяц, поскрипывают на ветру промерзшие кроны сосен, доносится приглушенный крик кем-то вспугнутой птицы…

Вернувшись к лежанке с твердым убеждением, что это всего лишь обычный сон-кошмар, Маргрет хотела лечь, но вдруг оттуда, где лежал малыш, послышалось какое-то движение, ворчание; нечто похожее то ли на стон, то ли на мужской голос.

Маргрет замерла, потом, стараясь не очень тревожить все еще больную левую руку, зарядила арбалет, проверила, заряжены ли аркебузы. У нее оставалось всего четыре заряда, и Маргрет решила использовать их лишь в самом крайнем случае. А главное, она берегла заряды не столько для охоты, сколько для того дня, когда у острова появится корабль: лучшего способа подать знак о себе, чем выстрел, просто не существовало.

Тем временем от примыкавшей к складу кладовке с полуоткрытым морозильным навесом вновь послышался скрип снега и, то ли приглушенный голос, то ли кроткий рев какого-то животного.

– Человек?! – с ужасом подумала Маргрет. Ничто не наводило на нее такой страх, как возможность встретить на этом острове человека. Как вести себя со зверем, она знала, а вот как вести себя, когда рядом окажется какой-то отшельник или дикарь?..

Взяв копье, она прокралась мимо подвешенной колыбели Роя-Младшего и через низенький проход-лаз проникла в кладовку, из которой к морозилке вел еще один лаз, плотно закрытый обшитой мехом плетеной дверцей. Благодаря ей к припасам можно было добираться, не выходя из хижины. Здесь она опять замерла.

Это был медведь! Он разбрасывал – разгребал камни, которыми была ограждена морозилка, и добирался до ее скудных припасов! Когда его рычание, – очень похожее на ворчание подвыпившего мужчины, послышалось прямо перед ней, как бы на уровне лица. Маргрет отступила, сделала два резких шага и с разгона, через стенку кладовки, вогнала острие копья в брюхо поднявшегося зверя.

Рев, который издал раненный медведь, был таким, что, казалось, хижина, покачнулась и вот-вот должна была рухнуть. Рванувшись всем телом, медведь саданул древком копья ее бок, так что Маргрет отлетела в угол и почувствовала резкую боль в бедре. Сжав зубы и стараясь не выдать себя криком, герцогиня приподнялась и попыталась схватить древко, но медведь опять сбил ее наземь, только на сей раз древко еще больнее ударило ее в бок. В третий раз Маргрет все же удалось вырвать из туши надтреснувшее копье, но этим она лишь облегчила участь зверя. Поднявшись на задние лапы, он передними яростно крушил кровлю хижины, пытаясь добраться до своего противника.

Схватив копье и арбалет, норд-герцогиня метнулась к выходу, стала на ребристый камень, которым заваливала сам вход в хижину, укрепляя тем самым парусиновый полог, и уже оттуда взобралась на левую стенку «воротного» завала. Зверь все еще крошил кровлю, но сражаться с ним в хижине Маргрет не могла. Вернувшись в спальню, она сняла с полки у кострища аркебузу, вновь забралась на стену и крикнула:

– Иди сюда, тварь! Сюда, ко мне, иди!

Медведь наконец-то услышал голос своего врага и даже увидел при свете луны его тень. Пробираясь между крепостным завалом, которым была ограждена хижина, и высокими валунами гряды, он истошно ревел, изрыгая свою лють и призывая на помощь собратьев, которых… не было.

Его рев разбудил малыша, и тот закричал так, что сердце Маргрет сжалось. Но именно его крик утвердил ее в намерении сражаться с хищником до конца. Стоя на завале, Маргрет выстрелила в медведя из арбалета. Опять рев ненависти и боли, с которыми медведь упрямо шел на островитянку. Скатившись с завала, Маргрет установила на нем аркебузу и выстрелила, когда зверь уже был совсем рядом. Выстрел был неудачный. Он, конечно, ранил медведя, но, очевидно, всего лишь в бедро. Прорвавшись между скалой и воротами, медведь попытался сунуться в проход. Стоя на камне, Маргрет сверху двумя руками метнула копье ему в спину. Но левая рука плохо слушалась ее, да и страх сковывал движения. Копье вонзилось, но неглубоко, и, пятясь, медведь, протащив древко по камням, сумел вырвать его из себя. Нащупав висевший у входа лук, который натягивать было легче, и колчан, Маргрет быстро навесила их на себя и, вновь подхватив копье, пошла вслед за медведем. Позади заходился истошным криком малыш, но женщина знала: если не добьет медведя сейчас, он придет через несколько ночей, причем теперь уже днем, когда она окажется на охоте. Он уже не оставит ее в покое. Все равно вдвоем им на острове не ужиться.

Медведь по льду преодолевал Йордан, когда Маргрет, решившая обойти озеро с южной стороны, присела и выпустила в него стрелу. Лук этот был не слишком тугим, да и стрела самодельной, тем не менее она вонзилась медведю в бок. На сей раз зверь уже не пытался атаковать своего врага, а трусливо уходил в сторону леса.

У скалы норд-герцогиня вновь выстрелила в него, пытаясь попасть в заднюю ногу, но промахнулась. Стараясь не упускать зверя из вида, она тащила копье, зажав его под мышкой, а лук держала наготове. У ельника истекающий кровью медведь оглянулся и яростно зарычал, стараясь отпугнуть преследователя, но, воспользовавшись этим, Маргрет вновь присела и поразила его еще одной стрелой.

В ельнике фигура медведя стала едва различимой. Но теперь Маргрет явственно ощущала его запах и слышала приглушенный жалобный рев. На опушке полянки, прилегавшей к небольшому распадку, медведь повернулся к Маргрет и опять поднялся на задние лапы.

Испугавшись, норд-герцогиня обронила копье, отпрянула за толстый ствол старой сосны и, изо всей силы натянув лук, вонзила стрелу ему прямо в живот. После этого она лихорадочно ощупала колчан: стрел больше не было! Они остались во втором колчане, висевшем там, где обычно висел арбалет. То есть в колчане Роя.

А медведь все шел и шел на нее. Отшвырнув в сторону лук, Маргрет дрожащей рукой нащупала конец древка копья и, потащив его за собой, начала пятиться к соседнему дереву. Все еще издавая яростный рев, медведь поплелся вслед за ней. Маргрет чувствовала, как дрожат руки, немеют и подгибаются от страха ноги, Но все же закалка, которую она прошла во время охоты, а еще – страстное желание покончить с этим смертельно опасным зверем, не давали ей возможности бежать с поля боя.

Вместо того, чтобы отступать к хижине, она бросилась в сторону распадка, взобралась на каменный барьер и припала плечом к валуну. На какое-то время медведь словно бы потерял ее из виду, но вскоре все же развернулся в ее сторону, сделал несколько шагов, затем прижался боком к сосне, за которой только что пряталась Маргрет, и вдруг, осев, повалился на бок. В эти минуты он вел себя точно так же, как вел бы себя тяжело раненный человек. Да и вообще, было в этом звере что-то напоминавшее старого, основательно подвыпившего мужичишку.

Шли минуты. При свете луны Маргрет более-менее отчетливо видела фигуру лежавшего под кроной сосны медведя. Развесистые ветки спускались вниз и образовывали над ним некое подобие шатра. Зверь решил отлежаться и зализать раны, чтобы затем идти дальше. А в это время Маргрет сидела на невысоком, в половину ее роста, барьере и, прижавшись к валуну, взобраться на который она вряд ли сумела бы, зорко следила за медведем. Теперь у нее были копье с сильно треснувшим древком, меч и нож. А где-то там, в холодной хижине с полуразвороченной крышей, плакал ее сынишка. И нужно было решаться. Решаться прямо сейчас.

Конечно, лучше было бы подождать до рассвета. Но, во-первых, крепчал мороз, а во-вторых, не известно, ослабеет ли к рассвету медведь или же, зализав раны, наоборот, отлежится и наберется сил?

Обойдя валун, Маргрет съехала вниз по занесенному склону гребня. Теперь медведь лежал спиной к ней, Маргрет слышала его смешанное со стоном рычание и даже его сопение; слышала, как поскрипывает под его туловищем снег, когда он ворочается. Ступив несколько шагов, Маргрет оказалась за стволом сосны и вновь притаилась.

«Он ранен, и, если поднимется, я успею добежать до гребня, – успокоила себя. – Он ведь серьезно ранен и уже порядочно истек кровью. Только постарайся попасть в него копьем. Подойди поближе, как можно ближе – и… копьем! Если оно вонзится – берись за меч».

«А, может, попробовать подбежать к нему и ударить, как там, в хижине? – мелькнула в сознании отчаянная мысль. – Но в хижине она была под защитой каменного завала. А здесь приходилось идти один на один, в открытую, как на рыцарском турнире. – Был бы со мной Рой… Господи, был бы жив Рой! Мы бы с этим шатуном уже давно расправились».

Вот медведь совсем рядом. Он оставляет недолизанную рану и, поднимая морду, воинственно ревет. Но, вместо того чтобы отпрянуть назад, Маргрет отступает чуть в сторону, чтобы быть не сзади, а сбоку. Закричав: «Да сдохнешь ты наконец, тварь сатанинская?!», она подняла копье над собой и обеими руками, изо всей силы, метнула в бок зверю.

Очевидно, и эта рана оказалась для медведя не такой уж страшной. Взревев, он стал подниматься на лапы, но раны мешали сделать ему это резко, он замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы, метнувшись за ствол сосны, Маргрет выхватила свой короткий узкий меч и, держа его обеими руками, врубилась медведю в ногу.

Приседая, зверь развернулся к ней всем туловищем, и, ударив передней лапой, сорвал со ствола дерева наледь вместе с куском коры. Однако Маргрет уже была по другую сторону толстого ствола, и на сей раз врубилась ему в спину, потом еще раз отбежала к гряде, и, пятясь, забралась назад на свой валун. Сюда она его не пустит, здесь она будет защищаться до конца.

Долго преследовать ее медведь уже не мог. Теперь он лег в каких-нибудь четырех шагах от валуна. Копье все еще торчало из его бока, а две раны в хребте постепенно парализовывали его силы и волю.

«Чего ты ждешь? – укорила себя Маргрет. – Там, в хижине, ребенок. Он голоден и ему холодно. Этот зверюга чуть не разворотил все твое жилище».

Обойдя валун, герцогиня повторила свой прежний маневр и опять оказалась позади медведя, откуда приближаться к нему не так страшно. Метнуть в него уже было нечем, кроме разве что метательного ножа моряка-испанца, в метании которого Рой не раз упражнялся сам и пытался этому обучить ее. Нож и в самом деле был очень хорош для метания. Рой объяснил, что у него лезвие тяжелее колодки и изготовлено так, что колодкой он ударяет в цель очень редко.

Ступив шаг в сторону, Маргрет вновь избрала более-менее удачную позицию и метнула нож в бок зверя. Стон, пусть даже ослабленный и приглушенный, подтвердил то, что она и так видела; нож вонзился в тушу! И на сей раз подхватиться и пойти на нее медведь уже не смог. А значит, окончательно ослаб.

Что-то яростно заорав, Маргрет двумя руками подняла над головой меч и бросилась на медведя, но, ступив два шага, поскользнулась и, выронив меч, упала так, что, резко дернув ногой, медведь чуть не раскроил ей лицо.

Несколько секунд они так и лежали рядышком – медведь и женщина. Маргрет замерла, все тело ее охолодело, и она даже не могла пошевелиться. Никогда еще она не была так близка к гибели, как сейчас. Если медведь поднимется, надвинется на нее своей громадной тушей или хотя бы ударит лапой… Тем временем меч все еще оставался между передней и задней лапами зверя.

На сей раз ее тоже поднял крик. Но не Бастианны, а… сынишки. Маргрет услышала его настолько отчетливо, словно Рой-Младший в своей плетеной колыбельке где-то рядом, в двух-трех шагах. И только этот крик сумел вырвать ее из оцепения.

Отползая, она приподнялась на четвереньки, потом так же, на четвереньках, подобралась к древку и выдернула его из туловища зверя. Медведь вновь взревел, однако Маргрет уже потеряла тот мистический страх перед ним, который сковывал ее, когда они лежали рядышком. Острием копья она пододвинула к себе меч, потом еще и еще. И как только почувствовала, что медведь пытается дотянуться до нее мордой, вновь вонзила копье, буквально повиснув при этом на древке. А затем, схватив меч, изо всей силы врубилась в голову медведя.

Так и оставив копье в его туловище и, не дожидаясь агонии, она с мечом в руке побежала в сторону жертвенника, в сторону хижины.

38

Рой-Младший уже не кричал, а как-то сипло стонал и как будто задыхался.

– Что, Рой, что?! – взяла его Маргрет на руки. – Потерпи, милый. Ты ведь мужчина, моряк, рыцарь. Ради тебя я убила зверя. Большого зверя, который мог съесть все наши припасы и убить нас с тобой.

Она перенесла колыбельку поближе к кострищу, подбросила в огонь сухих веток и мха и долго раздувала его, пока хижина не осветилась ровным пламенем костра.

Усевшись на ложе, норд-герцогиня попробовала покормить малыша грудью, но он лишь чуточку пососал и отказался. Маргрет помассировала грудь у соска, и обнаружила, что молока в ней нет. Предложила малышу другую грудь – то же самое.

Ничего, милый, поспи, утором я тебя покормлю. Наверное, я слишком испугалась, переволновалась, и оно почему-то исчезло. Поспи. На рассвете мне нужно вернуться к нашему зверю, пока его не растерзали другие хищники. Зато у нас с тобой будет много мяса и большая теплая шкура. Много мяса и шкура, – проговорила она, припадая плечами к стенке хижины и чувствуя, что засыпает.

Проснувшись утром, она увидела, что Рой-Младший лежит рядом с ней и, порывисто посапывая, спит.

– Извините, мой герцог, – переложила его в колыбельку. – Но мне пора. Нас с вами ждут на званом обеде. К тому же впереди важные государственные дела.

Вооружившись тесаком и ножом, а также положив на салазки три сбитые жерди и топор, она тронулась в путь. Сейчас Маргрет благодарила Бога, что медведь остался недалеко и идти нужно по равнине.

Зверь был убит. Но когда Маргрет с опаской притронулась к нему, туша его еще была теплой. Значит, он испустил последнее дыхание буквально за несколько минут до того, как охотница приблизилась к нему.

Вынув из туши копье и нож, Маргрет торжествующе потрясла ими в воздухе: этой ночью победа была за ней. Будь Рой и Бастианна живы, они бы возгордились ее мужеством. Будь они, конечно, живы…

Отрубив медведю голову, она принялась снимать с него шкуру. Однако, освежевав верхнюю часть туши, поняла, что перевернуть ее не сможет. Тогда, с помощью топора и тесака, она отсекла одну лапу, затем вторую…

Восходя, солнце видело под сосной, посреди истоптанной, залитой кровью полянки, женщину, которая, словно бы творя некий ритуал, заливала все вокруг кровью поверженного зверя да и сама была вся в крови. Однако Маргрет это не сдерживало: имея столько мяса и такую теплую шкуру, она с Роем сможет продержаться до весны, до самого тепла.

Отрезав от туши еще несколько кусков мяса, Маргрет перевернула ее через хребет на второй бок и окончательно освежевала. Когда в конце концов на салазках оказались четыре лапы и несколько кусков мяса с брюшнины, Маргрет обвязала все это веревкой и потащила к хижине. Тащить было трудно, салазки то и дело натыкались на камни, а сам груз был тяжелым. Однако настроение у Маргрет было приподнятым: теперь у них с Роем-Младшим на острове нет самого опасного врага, и теперь у них есть мясо и большая теплая шкура.

Но чем ближе подходила она к хижине, тем с большей тревогой вспоминала о сынишке, и о том, что у нее исчезло молоко. Она помнила, как обрадовалась Бастианна, когда Маргрет впервые покормила Роя грудью: «Молоко! – воскликнула она. – Мы спасены! Главное, что есть молоко! В деревнях и городах, если у какой-то роженицы исчезает молоко, она нанимает ту роженицу, у которой дитя умерло или молока в избытке. Но здесь… Если есть молоко, значит, он выживет!»

Рой-Младший опять плакал, но на сей раз едва слышно. Маргрет чувствовала, что он ослабевает и что жизненные силы покидают его.

Оставив мясо на салазках, она постояла у костра, отогрела грудь и принялась кормить малыша. Но снова обнаружила, что молока очень мало, и что малыш то и дело выпускает сосок изо рта и продолжает сипло, болезненно плакать.

Маргрет еще несколько минут постояла над огнем, отогрела грудь, помассировала ее… На сей раз малыш немного пососал, а потом, к ее облегчению, сразу же уснул. Положив его в люльку, Маргрет перенесла лапы медведя и остальное мясо в кладовку и принялась старательно скоблить шкуру. Работа отвлекала ее от тревожных мыслей, от страха за ребенка, тем не менее через каждые пять минут она заходила в хижину или просто прислушивалась, не слышно ли голоса Роя-Младшего.

Под вечер Маргрет вновь попыталась кормить сына. Ей удалось выдавить из каждой груди понемногу молока, вот только малыш уже грудь не брал. Тогда она попробовала впрыскивать ему молоко в рот, иногда это ей удавалось, а иногда молоко сразу же вытекало из ротика и стекало на шейку. Так продолжалось еще два дня. Малыш окончательно ослабел. Он уже не плакал и только хрипло сипел, при этом личико его делалось синюшным.

Маргрет была в отчаянии. Она просто не знала, что делать. Она понятия не имела, способна ли какая-нибудь еда из той, какую она может приготовить, заменить Рою молоко, или нет. Между попытками покормить малыша грудью она изготавливала какие-то соски из тряпочки, которую смачивала теплой бульонной жидкостью. Дважды малыш немного пососал такую «грудь» и, видя это, Маргрет даже возрадовалась. Но в следующий раз он не смог взять в рот и это ее изобретение.

Поняв, что сын уходит в вечность, Маргрет стала на колени у его колыбельки. Она не плакала, не стенала и даже не молила Господа о спасении, ибо знала, что это уже бессмысленно: спасения ждать неоткуда и не от кого.

– Я знаю, что вы умираете, мой юный герцог, – сдерживая слезы, проговорила она. – Но я ничего не могу сделать для вашего спасения. Единственное, что я могу – так это уйти в лучший мир вслед за вами. И я сделаю это, когда придет мой час. А он придет очень скоро. – Маргрет положила руки ему на грудь, пытаясь хоть немного согреть сына, передать ему свое тепло, свою жизненную силу, свою материнскую благодать. – Жизнь – это рыцарский турнир. И вы умираете мужественно, как подобает рыцарю из рода де Робервалей. Да, жизнь – тоже рыцарский турнир, на которой выходят самые достойные и умирают наиболее достойно. Вы же умираете, как способен умирать достойнейший из рыцарей.

Она проговорила с сыном до полуночи, а потом, уже убедившись, что он мертв, вновь опустилась на колени перед колыбелью. Так, на коленях, она и простояла до самого утра, молясь, исповедуясь, раскаиваясь в совершенных грехах и отпуская грехи и прегрешения всем, кто обрек ее и сына на этот остров, на эту мученическую жизнь и такую же мученическую смерть.

* * *

Трое суток над островом властвовала пурга. Ураганный ветер буквально сбивал Маргрет с ног, и, отказавшись от попытки похоронить младенца, она оставила его колыбельку в хижине.

Когда пурга наконец улеглась, герцогиня взяла топор, тесак и небольшой скребок, уже привычное орудие могильщика – и отправилась долбить могилу для Роя-Младшего, справа от могилы его отца. С трудом подготовив для него усыпальницу, Маргрет так и опустила в нее тело в плетеной люльке-корзинке, и потом еще двое суток выискивала и вырубала из-под слежавшегося снега камни, чтобы сложить из них некое подобие надмогильного холма, а значит, уберечь его тельце от зверья.

Все эти дни она ничего не ела и настолько обессилела, что, когда с ритуалом погребения было кончено, упала у входа в хижину и до лежанки доползла по-звериному, на четвереньках.

Она так и не узнала, сколько времени провела в этом сне-забытьи. Но когда проснулась, прежде всего, подползла к пологу, за которым должна была висеть колыбель Роя. Все еще не веря своим смутным воспоминаниям, не полагаясь на них, она подползла к пологу, прикрывающему вход в хижину, пробралась через проход-завал и увидела над собой полуденное, яркое, почти весеннее солнце, на фоне которого зловеще чернели сосны жертвенника. Только теперь все вспомнив, Маргрет перевернулась на спину и, подставляя лицо солнцу, зарыдала.

Может быть, только это, невесть как появившееся в эту пору над промерзшим островом полувесеннее солнце вернуло ее в конце концов к жизни. Напитавшись его теплом, Маргрет побрела к хижине и прежде всего взялась за кремневые кресала и сухой мох, чтобы вернуть в свое жилище огонь и тепло. Затем она добралась до кладовки-морозильника. В бочонке еще было немного воды. Маргрет налила ее в котел, затем принесла мяса и долго выстругивала из него тонкие ломтики.

Она понимала, что похлебки должно быть очень много, и есть ее следует понемногу, но часто. Она должна насытиться и обязательно набраться сил, чтобы дожить до весны, до чистого океана, до первого корабля, капитан которого все же решится подойти к острову.

Пока похлебка варилась, Маргрет, с трудом передвигая ноги и пошатываясь, добралась до кладбища и помолилась сначала перед могилкой сына, затем его отца и Бастианны. Там, рядом с сыном, почти у самого края плато, над океаном, она приметила небольшую ложбинку и для себя.

«Как только потеплеет, обязательно приготовишь могилу. Поглубже. И заготовишь хвороста. Когда почувствуешь, что все… ляжешь в нее и забросаешь себя. Молиться над тобой будет уже некому, а отпевать будут северные штормовые ветры. Но если уж это Остров Обреченных, то обреченными должны быть все, без исключения».

Сие мужественное решение не ослабило норд-герцогиню, а, наоборот, заставило собраться с силами. Это действительно было мужественное решение, достойное герцогини из рода де Робервалей – вот о чем помнила Маргрет, принимая его. Теперь она знала, что тоже обречена, однако видела в этом не безысходность, а высшую справедливость по отношению к тем близким ей людям, которые уже лежат в каменистой холодной земле Острова Обреченных.

Приняв такое отчаянное решение, норд-герцогиня как бы окончательно изгнала из своей души страх. Да, появилось чувство обреченности, но именно это чувство заставляло ее теперь рисковать и отчаянно бороться за жизнь, без панического страха перед гибелью. Отчаянный человек, как и отчаявшийся, потерявший страх зверь, всегда бывает самым опасным. Так вот, она будет бороться за свою жизнь с отчаянием и безудержностью самого свирепого из всех сущих на земле этой зверей.

Съев немного похлебки, она полежала, затем извлекла из сундучка Бастианны бутылку, на донышке которой оставалось два-три глотка рома, залпом выпила его и вновь набрала полную миску горячей похлебки. Сытно поев, она завернулась в медвежью шкуру и снова почти на сутки уснула.

39

К весне Маргрет окончательно оправилась от потрясения и окрепла.

Еще зимой она успела заделать все бреши в стене хижины, вытесала и заменила древко в копье; нашла во время охоты прутья лозняка и заготовила почти три десятка стрел. Некоторые из низ уже были без металлических наконечников, но по опыту Маргрет знала, что они тоже пригодятся.

Кресты, которые она сколотила на могиле усопших, оказались неуклюжими, но все же на поперечинах их раскаленным клинком ножа Маргрет выжгла «Герцог Рой де Роберваль», «Шевалье д’Альби», «Бастианна. Корсиканка».

Установив эти кресты, она вскоре принялась за четвертый, на котором написала «Герц. Маргр. де Роберваль. 21 г.». Этот крест она положила рядом с местом, в котором должна появиться ее собственная, пока пустая, могилка.

Исполнив свой долг перед мертвыми, Маргрет каждый день подолгу сидела на своем троне у жертвенника, но, поняв, что это ожидание истощает ее, решила чаще бывать на охоте. Теперь она была одна, и пищи было вдоволь. Прежде всего, появилось много птичьих яиц, которые она пила сырыми, варила или жарила. Вернулись гуси, а посему Маргрет редко возвращалась с Гусиного озера без добычи. Труднее стало рыбачить, но и тут она постепенно приспособилась трудиться в одиночку. Закрепляя сеть на врытой на берегу жерди, она делала свои полукруги по фиорду, постепенно наполняя прибрежное озерце, которое служило ей естественным хранилищем рыбы. Правда, подолгу оставлять ее там было опасно, потому она – особенно мелкая – становилась добычей чаек.

Да, еды ей хватало. Оружие у нее было. А главное, теперь она умела делать все то, что когда-то умел делать на острове Рой – охотиться, рубить дрова, чинить свое жилище и управлять парусом.

Предоставленная сама себе, она в то же время начала ощущать себя не столько одинокой, позабытой островитянкой, сколько полноправной владычицей этого острова, где все теперь подчинено ее воле, ее желанию и ее мастерству.

К средине лета, запасшись провизией, Маргрет решила отправиться в путешествие. Дождавшись тихого рассвета, когда в океане почти царил штиль, она поставила парус и пошла вокруг острова тем же путем, которым в свое время прошла вместе с Роем. Она как бы повторяла то их «свадебное путешествие» вокруг острова. И сейчас могла лишь сожалеть, что тогда они не сумели превратить его в по-настоящему свадебное: слишком уж подавлены были своим отшельничеством, слишком незнакомым и диким был для них остров; слишком неясным виделось их будущее. Тем не менее Маргрет живо представляла себе, что Рой сидит рядом с ней. Она общалась с ним, прощала его колкие, порой резкие, замечания по поводу того, как неумело она управляется с парусом и как неуклюже – вразнобой и впустую, бесполезно – порой скользят по воде ее весла.

«Рой смотри, острова-близнецы! Ну, почему же, давай на сей раз пристанем. Так или иначе за Перстом, у мыса Северного, нам придется заночевать… Только на сей раз мы пройдем не между ними и Большим островом, а войдем в пролив между Близнецами. Ну, что ты упрямишься? Тогда мы ведь так и не ступили на эти клочки суши. Да не волнуйся ты, я приспущу парус и сяду на весла. Здесь вода прозрачная, и я попытаюсь пройти так, чтобы не напороться на подводный камень… Вечно ты боишься этих камней!»

Уже входя в узкий извилистый пролив, Маргрет вдруг увидела рядом с островом плавники. «Акула?! – не испугалась, а скорее удивилась она. – А ведь матросы говорили, что они водятся только в теплых морях. Но еще через несколько мгновений она увидела, как из моря ударил фонтан воды, а затем показалось огромное черное туловище.

– Кит! – закричала она с такой радостью, словно увидела родную, близкую себе душу. – Это же кит! Рой, смотри!

Вспомнив, что на самом деле Роя рядом нет, Маргрет проглотила подступивший к горлу комок жалости и тоски, слизнула кончиком языка сползшую к губам слезу.

– Сюда, кит, сюда! Плыви ко мне!

Забыв об осторожности, Маргрет поднялась в расшатывающейся лодке и, ухватившись за свисающую ветку клена, увидела, что это был лишь вожак, вслед за которым шло целое стадо.

Огибая остров, исполины океанов направлялись куда-то туда, к оконечности Перста, чтобы затем, может быть, пойти к Северному или Канадскому мысам. Из корабельных рассказов она знала, что некоторые моряки, живущие в Канаде и Новой Франции, уже охотятся на этих крупных морских гигантов, но охота эта крайне трудная и опасная.

Маргрет на мгновение представила себе, что было бы, сели бы вдруг такая рыбина оказалась под ее шлюпкой или столкнулась с ней нос к носу, и от ужаса закрыла глаза. Но в то же время она чувствовала, что не прочь была бы оказаться на судне, которое выходит добывать таких гигантов. У нее постепенно начал проявляться азарт заядлого охотника, привыкшего рисковать и знать истинную цену тому зверю, на которого охотится.

Засмотревшись на стадо китов, Маргрет все же почувствовала у себя за спиной, на ветках, какое-то движение, и потом что-то вдруг упало на лодку. Оглянувшись, она с ужасом обнаружила толстого питона, извивающегося на носовом сидении шлюпки. Мгновенно выхватив меч, Маргрет одним движением срубила этой твари голову и брезгливо выбросила туловище за борт. Но внезапное вторжение это напомнило герцогине, что она – на незнакомых островах и что здесь нужно быть особенно осторожной.

Острова-близнецы оказались низинными, густо поросшими кустарником, и лишь кое-где здесь встречались невысокие скалы или огромные валуны. При этом большая часть острова была заболоченной. А еще здесь, буквально на каждом шагу, встречались змеи. Едва достигнув средины островка, Маргрет предпочла отступить и подумала, что, по сравнению с этим болотом, их Остров Обреченных – настоящий рай. Второй остров-близнец она лишь обошла на шлюпке и, не считая необходимым тратить на него время, направила свое суденышко к Персту.

Уже на подходе к мысу наперерез ей прошло еще одно, на сей раз, небольшое, стадо китов, однако теперь уже Маргрет восприняла его как нечто обыденное в ее островной жизни. И пожалела, что они с Роем слишком редко выходили в океан, хотя и понимала, что при тех штормах, которые бушуют здесь большую часть года, на их шлюпке не очень-то разгуляешься.

Высадившись на западном побережье Перста, Маргрет подкрепилась едой из своих запасов и, пришвартовав шлюпку, чтобы ее не унесло отливом, отправилась знакомиться с этим краем своих владений.

Большую часть косы занимали прибрежные лагуны да песчано-каменистые прибрежные полосы, и лишь центральную часть его окаймляли настоящие горы, представлявшие собой не скалы, а как бы нагромождения огромных камней. Иногда Маргрет казалось, что они уложены руками человека, что кто-то очень сильный и всемогущий решил строить здесь храм или языческое святилище, но, воздвигнув эти длинные высокие стены, почему-то отказался от своей затеи.

О храме она еще раз вспомнила, дойдя на шлюпке до одной из бухточек в самой широкой части Северного мыса. Норд-герцогиня вдруг обратила внимание, что от бухты наверх, к вершине горы, серпантином извивается самая настоящая, выложенная огромным булыжником, дорога, по которой спокойно могла бы пройти запряженная лошадью или мулом повозка.

Заинтригованная увиденным, Маргрет взяла арбалет, колчан со стрелами и ступила на дорогу. Чем выше она поднималась, тем круче становились скалы, окаймляющие этот странный паломнический путь, который где-то там, на одном из изгибов, вдруг начал уводить в глубь горного плато, совершенно невидимого со стороны океана.

Дело шло к вечеру, и зная, как быстро темнеет в этих краях, Маргрет понимала, что ей следовало бы вернуться к шлюпке. Но какая-то неведомая сила все вела и вела ее дальше. И казалось, что ни дороге этой, ни каменной стране, в которую она попала, не было конца. Будто она находилась не посреди относительно небольшого островного мыса, а посреди каменной пустыни. Здесь уже не было ни деревьев, ни кустарников, а лишь голые скалы, нагромождение камней да какие-то расщелины, уводившие то ввысь, то в глубь серых каменных лабиринтов.

Маргрет был убежденна, что скалы вот-вот расступятся, и она окажется на каком-нибудь плато, с которого откроется океан. Каково же было ее удивление, когда, вместо этого она взошла на довольно просторную, со всех сторон огражденную скалами площадку, очень похожую на ристалище для рыцарских турниров. Расположенные амфитеатром скалы были испещрены рисунками и какими-то надписями, прочесть которые Маргрет не могла; кроме того, весь амфитеатр был изрешечен входами в пещеры, причем до многих из них можно было добраться разве что по лестницам, которых, конечно же, нигде поблизости не оказалось.

Приготовив к бою свой арбалет, Маргрет подошла к центральной, возвышенной части этого амфитеатра, очень похожего на эшафот, возведенный посреди городской площади. И тут уже сомнений у нее не возникало: она поднималась по самым настоящим, вырубленным в скальном грунте и очищенным ступеням. Скопившаяся на них пыль указывала на то, что уже многие годы ни одна нога на них не ступала, но от этого они становились еще загадочнее.

Поднявшись на «эшафот», Маргрет поняла: то, что снизу казалось ей высоким камнем или стоящей посреди «эшафота» скалой, на самом деле было своеобразным троном, усевшись в который, человек оказывался обращенным к востоку. Перед троном чернел вырубленный из прочной скальной породы, но совершенно не той, из которой состоял сам трон, овальный стол. Когда же герцогиня приблизилась к краю его, то ужаснулась: довольно глубокий колодец оказался более чем до половины заполненным костьми и человеческими черепами!

Перекрестившись, Маргрет в ужасе отшатнулась, затем, не поверив своим глазам, вновь приблизилась к окаймленному нешироким барьером колодцу, чтобы еще раз в ужасе отшатнуться. И в то же время она ощутила какое-то движение: что-то в воздухе колыхнулось, раздался какой-то странный вздох, словно бы вырвавшийся из одной из трещин, которыми расчленялся этот таинственный амфитеатр, увенчанный каменным троном и высоким четырехгранным каменным столбом, с начертанными на нем таинственными письменами.

Сойдя с «эшафота», Маргрет обошла амфитеатр по кругу, углубилась в одну из расщелин и оказалась на другой площадке, чуть поменьше. Ей казалось, что извилистая тропинка приведет ее к спуску, которым можно добраться до бухты, не возвращаясь на серпантинную дорогу. Но, убедившись, что впереди – тупик, решила вернуться. Прошла какими-то каменистыми россыпями и вновь наткнулась на тупик. После четвертой или пятой попытки Маргрет наконец-то вновь оказалась в амфитеатре, но поняла, что здесь господствует блуд. Она хорошо помнила, что неподалеку от их замка было такое же «гиблое» место, где в густом тумане или в пургу блудило множество путников, всякий раз попадая на лежащее в двух верстах от этого участка лесной дороги старинное кладбище. Не зря об этих местах ходили самые жуткие легенды. Так вот, нечто похожее ожидало ее и здесь.

Выход из амфитеатра она нашла, однако спускаться тропой, которая во многих местах выводила на обрыв, не решилась. Подыскав себе небольшую пещерку, она забралась туда, затаилась и решила дождаться утра. Потом она вспоминала эту ночь, как одну из самых невероятных и кошмарных. Пока смотрела на вход своей пещерки, приготовив арбалет и оголенный меч, все, вроде бы, шло нормально, но как только она начинала засыпать, сразу же являлись какие-то видения, откуда-то начинали доноситься голоса, рыдания; какой-то дикий, эхом отражавшийся в окрестных скалах, хохот. А то вдруг на «эшафоте» появлялась как бы освещенная лунным сиянием (хотя луны не было) фигура огромного человека, в черном балахоне, похожем на сутану монаха. Когда же она исчезала, Маргрет явственно видела, как из колодца в небо уходил столб мерцающего сияния.

Всю ночь она с ужасом ждала рассвета, всю ночь ахала, творила молитвы и проклинала себя за легкомысленность, с которой осталась здесь ночевать. И как в таком состоянии она еще и умудрилась уснуть, этого Маргрет понять не могла.

Но, очевидно, пещерка оказалась огражденным от всякой нечисти укрытием. Оно-то и спасло ее. А проснулась норд-герцогиня от рыдания совы. Совиный крик-плач был знаком ей с детства; совы всегда водились в надворных постройках, примыкающих к их родовому замку. Именно этот, с детства знакомый, крик как-то сразу же успокоил Маргрет и придал ей смелости. Норд-герцогиня выбралась из своего укрытия и, пробуя размять онемевшие ноги, увидела, что сова сидит на четырехгранном столбе, рядом с которым ночью уходил в поднебесье столб мерцающего сияния.

Здесь, в чаше амфитеатра, солнца еще не было видно, но где-то там, за скалами, оно уже взошло, и небеса над островом представали чистыми и прозрачными, словно в них отражалась вся голубизна и глубина океанская.

Вздрагивая при каждом шорохе, Маргрет осторожно вышла из этой страшной западни, спонтанно прошла несколько изгибов дороги, а потом вдруг не выдержала и бросилась бежать. Лишь когда на одном из изгибов, прямо перед ней, показался диск взошедшего солнца, она успокоилась, и, превозмогая страх и предрассудок, гордо вскинула подбородок.

– Ведите себя, Маргрет, – вслух напомнила себе, – как подобает герцогине де Роберваль и полноправной владычице сего острова.

* * *

До шлюпки Маргрет дошла, как до почти невероятного, немыслимого спасения. Норд-герцогиня почему-то больше всего боялась, что ее не окажется на месте, и тогда уж она вряд ли когда-нибудь сумеет выбраться из этого проклятого места.

Подняв парус, Маргрет подалась к оконечности Северного мыса, но, вместо того чтобы сразу же обогнуть его, ушла на добрых полмили в океан. То, что она увидела оттуда, поразило ее – на добрых две мили в длину и почти на милю в ширину мыса сверкал базальтовой чернотой… высокий, огромный «замок»! Полуразрушенный, со скалами-башнями, с извилистой зубчатой стеной и шпилями каких-то внутрикрепостных строений, он и впрямь напоминал обычный европейский замок – огромный, черный, сумеречный; от которого повевало какой-то мистической неразгаданностью. Хотя, конечно же, замок этот сотворила сама природа.

Теперь Маргрет понимала, почему с таким страхом говорил об этом острове – ссылаясь на рассказы рыбаков и аборигенов – тот матрос, который, единственный из всей команды, успел побывать в здешних краях, в Новой Франции и Канаде. Понимала, откуда берутся рассказы аборигенов. А главное, открыла для себя, что почти два года прожила в самом спокойном и просветленном уголке этого мрачного острова. И в этом всем им, островитянам, конечно, здорово повезло.

Но теперь у нее будет совершенно иное представление об этом таинственном клочке суши – его истории и его «дикости».

Дойдя до Канадского мыса, герцогиня опять увидела стадо китов. Ей показалось, что это было то же самое, которое она видела вчера у Близнецов. Во всяком случае, вожаку, уверенно уводившему своих сородичей на юг, она обрадовалась, как старому знакомому.

– Эй, кит! – прокричала она, пытаясь развеять гнетущие воспоминания ночи. – Плыви к фиорду! Вот увидишь, мы с тобой подружимся!

40

Приближение осени она определила по стае молодых гусей. Как и в прошлом году, старый вожак подвел своих питомцев к грани, пролегающей между островом и океаном, а потом увлекал за собой, все расширяя круги, и постепенно смещая стаю все дальше и дальше в океан.

Но вдруг что-то произошло: вожак как-то странно клюнул носом, резко опустился вниз, однако, не долетая до воды, сумел выйти из падения и, едва расправив крылья, с трудом дотянул до скалы, на которой стояла сосна-крест.

Стая сразу же расстроилась, хаотично разлетелась, но потом вдруг в центре ее оказался другой гусак. Гортанным криком он вновь собрал три десятка гусей в стаю, взметнул ее ввысь, описал круг над океаном, а затем, вернувшись к берегу, дважды провел стаю над обессилившим старым вожаком.

Все это время старый вожак о чем-то обреченно гоготал и тоскливо смотрел вверх, на стаю в поднебесье; несколько раз он порывался слететь со скалы, но, добежав до края, всякий раз останавливался, чувствуя, что удержать в воздухе и донести до молодой стаи ослабевшие крылья его уже не в состоянии.

Маргрет подошла к жертвеннику и отчетливо разглядела белые крылья, окаймленные черной муаровой каймой. Да, это был он, вожак, который всякий раз, как только она приближалась к озеру, поднимал крик и воинственно лопотал крыльями, а нередко и поднимал стаю в воздух, спасая кого-то из гусей от верной гибели.

Несколько раз Маргрет представлялась реальная возможность подбить палицей или подстрелить из арбалета его самого, но она удерживала себя от этого шага и делала это исключительно из уважения к нему как вожаку, которому еще предстояло «поставить на крыло» первогодков, а затем повести всю стаю на юг, чтобы следующей весной вновь вернуть ее сюда, на Гусиное озеро Острова Обреченных. Кто знает, что произошло бы, убей она этого вожака. Вдруг, новый повел бы стаю в какие-то другие края или просто не сумел бы отыскать в океане этот крохотный островок, с еще более крохотным озерцом посреди лесной поляны.

Описав над патриархом два круга, стая как бы попрощалась с ним и, ведомая новым вожаком, потянулась в сторону озера.

Увидев это, слабеющий патриарх, вприпрыжку, перелетая небольшие расстояния, подался вслед за ней.

Маргрет уже знала, что теперь он неминуемо окажется среди тех, кому суждено в эту зиму погибнуть на озере. Каждый год несколько гусей остаются здесь, поскольку не в силах уйти со стаей, и все они оказываются обреченными. Однако норд-герцогиня сказала себе, что убивать его не станет. Ей до слез было жалко этого гордого красавца-вожака, и она подумала, что надо бы постараться изловить его, чтобы он перезимовал вместе с ней в хижине. А весной выпустить на озеро.

Как только гусиный патриарх скрылся в ельнике за скалой, Маргрет вернулась к жертвеннику, остановилась на краю скалы, словно бы и сама пыталась взлететь или хотя бы испытать свои крылья на полет, и вдруг, к своему изумлению, увидела, что со стороны Канадского мыса, далеко по горизонту, проходят корабли! Она насчитала их три. Они шли уступом, в полкорпуса, недалеко друг от друга, как, наверное, ходят только суда рыбаков.

С минуту герцогиня стояла, словно завороженная, совершенно забыв о том, что в таких случаях следует делать, затем вдруг спохватилась, метнулась к хижине, зажгла факел и быстро развела свой костер-маяк. Однако этого ей показалось мало и, принеся охапку заготовленных на зиму сухих дров, она разожгла такой же костер на скале-кладбище, у сосны-креста.

– Ну, есть же среди вас есть хоть один зрячий?! Если есть, то он должен увидеть эти огни! – орала она, мечась по краю обрыва. – Если только все вы не ослепли, вы должны заметить эти костры, дым которых виден за несколько миль! Должен же среди вас быть хоть один христианин! Неужели души ваши не содрогнутся при виде этого огня на скале дикого, необитаемого острова?!

Но, похоже, что ни Бог, ни люди ее не слышали. Она и моряки, что на судах, словно бы пребывали в разных мирах, с той только разницей, что она-то видеть их могла, а они ее – нет.

Корабли медленно, словно три черных стаи в поднебесье, огибали остров, и не было силы, способной остановить их. Предвидя, что они пойдут на северо-восток, Маргрет схватила еще одну охапку дров, перешла через мостик над водопадом и развела костер уже на скале, зависающей над Козьей долиной.

Напротив фиорда корабли легли в дрейф и добрых полчаса оставались в пределах видимости Маргрет, а значит, экипажи тоже могли видеть остров и костры на нем. Но если видят, то почему не спустят шлюпку, почему ни один корабль не приблизится к берегу? Неужели всех их, видевших виды моряков, отпугивает все тот же мистический страх?

Приближался вечер. Маргрет разнесла по кострищам весь запас своих дров, чтобы можно было поддерживать огонь в течение всей ночи. Дрова эти доставались ей с большим трудом, она держала их, как неприкосновенный запас, но теперь норд-герцогиня согласна была поджечь даже хижину. Она ведь прекрасно понимала, что это последняя рыбацкая эскадра, что больше, до следующей весны, ни один корабль вблизи острова не появится.

Чтобы быть уверенной, что сумеет поддерживать все костры до утра, она подтащила к каждому из них по сухому стволу, которые еще только дожидались ее топора, лежа возле хижины. Пока сгущались сумерки, она успела побывать в кедровнике, нарубить еще одну охапку веток и притащить их к жертвеннику. Теперь она была спокойна: костры смогут пылать до утра.

Ночью она уже не могла видеть силуэты кораблей, но ей почему-то казалось, что они все еще неподалеку от острова. Порой ей мерещилось, что в направлении водопада она видит едва различимые вдалеке марсовые огни, и очень надеялась, что утром они будут возвращаться в сторону Канады тем же путем, но держась чуть поближе к острову. И тогда она сядет в шлюпку и пойдет за ними.

Однако утром ни одного силуэта, ни одного паруса на горизонте не показалось. К тому же где-то к обеду разразился сильнейший шторм. Ливень залил все ее костры, ураганный ветер разметал поленья, сложенные у сосны-креста, и угрожал сломать стволы на жертвеннике.

Маргрет представляла себе, каково сейчас морякам суденышек, оказавшихся посреди рассвирепевшего океана, однако никакого сострадания, никакого сочувствия к ним не ощущала. Она ненавидела этих людей за их трусость, их безразличие, за их нежелание подойти и выяснить, кто же там, на острове, жжет «костры спасения».

«Будьте вы прокляты! Погибайте вместе со своими чертовыми кораблями! Да, я останусь здесь еще на одну зиму и одну весну, и возможно, погибну. Но и вы достойны только гибели, ибо такие люди, как вы, в океан выходить не должны!»

Забравшись в свою хижину, она сварила свою традиционную «похлебку по-корсикански», потом еще поджарила большой кусок мяса и устроила себе такой обед, при котором можно лишь сожалеть, что ни в бутылке Бастианны, ни во фляге Роя не осталось ни капельки рома.

41

Ураган и шторм длились всю ночь и почти весь следующий день, и все это время Маргрет не выходила из хижины. Здесь, в тепле, сытно поев и хорошо выспавшись, она зачем-то приводила в порядок свои брюки наездницы, одну из уцелевших мужских рубашек, которые она берегла на пеленки для Роя-Младшего, свой кожаный матросский жилет… Даже сапоги, в которых щеголяла по палубе «Короля Франциска» и которые не решалась надевать на острове, теперь достала из сундука, старательно протерла и примерила. Однако обряжаться во все парадное не стала: к чему? Так, очередная волна ностальгии по кораблю, по Парижу…

Под вечер грохот океана затих, ветер улегся, моросивший доселе дождь окончательно прекратился. Маргрет надела свою тужурку из козьей кожи, козьи сапоги и пошла подышать воздухом. Но…

То, что она увидела, как только взошла на жертвенник, вновь заставило ее сердце сжаться: прямо у входа в фиорд… стоял корабль! Маргрет закрыла глаза, снова открыла… Нет, это не мираж! Неподалеку от фиорда, слегка покачивалось на волнах трехмачтовое судно. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что капитан его приказал бросить якорь вовсе не для того, чтобы спасать просившего о помощи островитянина. Одна мачта судна оказалась сломанной, и сейчас матросы поспешно обрубали ее. Паруса остальных мачт тоже были изорваны, а само судно, накренившись, дрейфовало и явно нуждалось в основательном ремонте.

Множество раз, и совершенно по-разному, представляла себе Маргрет встречу с кораблем-спасителем, но никогда сцена эта не выглядела столь обыденно; никогда появление спасителей не мерещилось ей таким, каким оно оказалось на самом деле.

Подбоченясь, герцогиня гордо стояла на высокой скале и спокойно смотрела вниз, на корабль. На палубе тоже заметили ее, и, забыв о сломанной мачте, о ремонте корабля, вся команда сгрудилась по правому борту. Матросы что-то кричали, прозвучало несколько выстрелов из пистолей.

Маргрет невозмутимо, неподвижно наблюдала все это представление и молчала. Она не стала на колени, благодаря Господа за спасение, не протягивала к пришельцам руки, не молила подойти поближе и снять ее – как это не раз представлялось ей, когда думала о том, как станет умолять моряков снять ее с острова.

Все еще подбоченясь, она стояла на высоком уступе жертвенника и спокойно смотрела на дрейфующий корабль, на его поникшие паруса, на сломленную мачту, которую матросы у нее на глазах, обрубив все канаты, сбросили за борт, и презрительно молчала.

Это были те самые трусы, которые пару дней назад даже не подумали о ее спасении и которых она прокляла. Теперь они здесь, у ее острова, жалкие и благодарные Небу, что уцелели. Если бы сейчас команда подняла паруса и увела корабль от острова, Маргрет даже не пыталась бы остановить их. По крайней мере, так ей казалось.

Увидев, что с судна спускают шлюпку, герцогиня, не спеша, пошла к хижине и переоделась во все то, что как будто бы специально приготовила для встречи. И когда четверо моряков во главе с капитаном вошли в фиорд и причалили к берегу у «форта», Маргрет, уже вполне по-светски одетая, с аркебузой в руках, мечом и кинжалом в ножнах, спускалась к ним. В аркебузе был ее последний заряд, который она берегла специально для того случая, когда нужно будет подать проходящему кораблю сигнал бедствия.

– Кто вы, мисс? – по-английски спросил ее коренастый моряк, который стоял впереди остальных гостей острова.

– Француженка, сэр, – снисходительно, не скрывая иронии, ответила Маргрет, вспоминая уроки английского, которые получала с раннего детства. – Герцогиня Маргрет де Роберваль. Из Парижа.

Капитан – коренастый увалень лет сорока пяти, с раздробленным и неудачно сросшимся подбородком – вынул изо рта трубку и настороженно обвел взглядом громоздящиеся вокруг черные скалы.

– Так это вы стояли там, на скале, леди де Роберваль? – теперь уже по-французски спросил капитан.

– Как хорошо, что вы оказались столь мужественны, что не приняли меня за привидение и снова не удрали отсюда. Впрочем, не удрали только потому, что нуждаетесь в ремонте, – тоже перешла Маргрет на французский.

Капитан метнул взгляд на стоявших справа и чуть позади него моряков, уж не вздумал ли кто-нибудь ухмыльнуться, и недовольно покряхтев, покаянно опустил голову.

– Простите… вы здесь одна? На весь этот чертов осколок тверди земной – одна?

– Моя гувернантка, мой жених и мой маленький сынишка погребены вон на той скале, на которой вы видите большой крест.

Моряки суеверно взглянули на сосну-крест, перекрестились и переглянулись между собой.

– Как же вы здесь оказались?

– Меня высадил адмирал де Роберваль. Будучи уверенным, что уж здесь-то я неминуемо погибну.

– Ах вот оно что: адмирал де Роберваль!.. Нам приходилось вступать в схватку с его кораблями, герцогиня. Ни для кого не секрет, что нас, англичан, он ненавидит лютой ненавистью. Но вы-то чем провинились?

– Тем, что тайно помолвилась с одним бедным шевалье, который – к тому же, под чужим именем – пробрался на судно.

– И этого оказалось достаточно, чтобы обрекать юную герцогиню на гибель? – разом возмутились моряки. – Чтобы высаживать ее на этот проклятый остров?!

– Ну, что вы хотите, господа – яростнее всех изумился капитан, – это же французы! – Того, как англичанин произнес свое «это же французы» – Маргрет лучше было бы не слышать.

Зато моряки поддержали своего капитана осуждающим ропотом.

– И сколько же вы пробыли здесь, леди де Роберваль? – взволнованным голосом обратился морской волк к островитянке, успевшей пожалеть, что сказала им правду.

– Почти два с половиной года.

– Здесь, на этом острове, на этой сатанинской скале, которую все моряки благоразумно стараются обходить стороной?!

– В том числе и вы, сэр – жестко наполнила ему Маргрет. – Вы же не станете отрицать, что ваш корабль был среди тех трех, которые позавчера шли на северо-восток, на виду у моего острова и моряки которых прекрасно видели «костры бедствия» на необитаемом острове.

– Да, это так, герцогиня, – признал капитан после некоторой заминки. – Два корабля исчезли во время этого шторма: то ли погибли, то ли мы потеряли их из вида. Мы же, как видите, вернулись сюда, чтобы…

– И вы, лично вы, тоже не могли не заметить сигнальные костры, которые я жгла на этих скалах. Во всяком случае вам о них доложили.

Капитан покряхтел, но промолчал.

– Мы видели их, леди, – признал один из моряков, тот, что по виду был старше всех. – Что правда – то правда, пусть даже меня дважды повесят на одной и той же рее.

– Почему же вы не пристали к острову, капитан? Почему ни одно из трех судов не подошло острову и не спустило шлюпку? Вы же знаете, что костер на острове, который считается необитаемым, может означать только одно: на нем находится тот, кто молит о спасении.

– Это так, герцогиня; это справедливо… – пробормотал капитан, чувствуя себя неловко и перед островитянкой, и перед своими матросами. – Но мы шли эскадрой. Торопились к одной из наших колоний в Новой Испании. Костры видели на всех судах, однако командор, который вел эскадру… Словом, не последовало приказа, остановиться и спустить шлюпку.

– Вы так и собираетесь оправдывать свою трусость: «Не последовало приказа?» За попрание законов морского братства, вашего командора следовало бы вздернуть на рее вместе… Впрочем… – махнула рукой норд-герцогиня, так и не присоединив к командору еще и стоявшего перед ней капитана. – Обоим вам за это еще воздастся.

Она умолкла. Капитан и его матросы тоже молчали, и с каждым мгновением молчание это становилось все более неловким. И нарушила его сама герцогиня.

– Кажется, вы сказали, что торопитесь к Барбадосу? – спокойно, хладнокровно уточнила она.

– Да, герцогиня, именно к Барбадосу.

– Ну, так торопитесь. Чего же вы ступили на этот проклятый остров? – И, придержав левой рукой аркебузу за ствол, Маргрет, сама того не ожидая от себя, изо всей силы ударила правой рукой капитана по физиономии.

Это, конечно же, был нервный срыв, о котором герцогиня тотчас же пожалела, но… Получив оплеуху, морской волк как-то странно крякнул и повертел головой. Матросы его от неожиданности ахнули, и каждый пробормотал то ли какие-то проклятие, то ли еще что-то, однако Маргрет уже не обращала на них внимания, она вошла в раж.

Подняв аркебузу, она выстрелила в днище их баркаса и предупредив: «Если без моего разрешения вы попытаетесь воспользоваться моей шлюпкой, я пущу на дно ваше судно», – гордо пошла к себе наверх, к жертвеннику.

– Оно и понятно, сэр… француженка, – «утешил» униженного капитана рослый матрос, свободно владевший французским. – Все они с жуткой придурью. – И первым начал подниматься на гору вслед за Маргрет.

– А что, теперь видно, что она и в самом деле – француженка, – заверил его второй матрос и, мстительно взглянув на поверженного капитана, отправился вслед за товарищем.

– Два с половиной года прожить отшельницей на этой скале и не только не сойти с ума, но и остаться такой же сумасшедшей француженкой, как все из их породы, – почесал затылок третий матрос, с опаской и сожалением наблюдая, как стоящий на мелководье баркас постепенно наполняется водой. На всякий случай они с капитаном затащили его подальше на берег, чтобы не дать затонуть.

* * *

Когда капитан поднялся на скалу, Маргрет сидела на каменном троне своего жертвенника – спокойная, почти величественная, со взглядом, устремленным куда-то в океанскую даль.

Капитан хотел что-то сказать, но замялся и тоже окинул взглядом холодную, голубавато-свинцовую гладь океана. Он представил себе, сколько раз эта женщина смотрела в океан в надежде, что кто-нибудь заметит ее костер, подойдет и спасет. А еще он подумал о том, как томительно тянулись здесь дни, какими разрушающими были ураганы и ливни, и какими суровыми и беспощадными, физически и духовно истощающими были островные зимы герцогини.

И, представив себе все это, он, истинный джентльмен, не стыдясь своих седин и своих матросов, опустился перед Маргрет на колено и, взяв в знак прощения ее руку в свою, прижался к ней челом.

– Я преклоняюсь перед вами, юная леди, – взволнованно проговорил он. Возможно, вы единственная женщина, которая способна выжить на этих забытых Богом и проклятых людьми скалах.

– Поднимитесь, капитан. Если вашим людям, – она поднялась вслед за капитаном, – нужна корабельная сосна, чтобы поставить новую мачту, такие сосны вы найдете вон за той скалой, у небольшого озерца. А чуть правее озера есть могучий кедровник. Там вы можете напилить досок. У меня в хижине есть немного парусины. Так что на два-три паруса хватит. Кстати, можете воспользоваться моей шлюпкой, – наконец великодушно позволила она.

Вскоре к берегу причалил еще один баркас, и моряки с удивлением и восхищением осматривали «форт», хижину, с ее пристройками и каменной стеной; жертвенник и кладбище островитян. Узнав, что почти год эта женщина прожила на острове с младенцем на руках, а затем еще много месяцев совершенно одна, бывалые моряки долго и всяк по-своему изумлялись. Нашелся среди них и матрос, который слышал об отшельнице, то ли герцогине, то ли маркизе, которую французский адмирал высадил на безлюдный остров. Но среди моряков Черный Остров – как его называли в Канаде – действительно считался проклятым. А потому молва упорно твердила, что вскоре и сама аристократка, и ее спутники погибли.

– Так что вы уж извините нас… – завершил свой рассказ этот знаток островной истории…

Однако Маргрет отнеслась к его легенде совершенно безучастно: к тому, что произошло, и что она в действительности пережила – сие сказание холодных морей, эта сага о француженке-островитянке уже ровным счетом ничего не добавляли.

42

Всю ночь и весь следующий день на острове и судне кипела работа: матросы заделывали пробоины, откачивали воду, меняли мачту и оснастку. Уже в первую ночь капитан предложил норд-герцогине занять его каюту, объяснив, что для него найдется место в каюте штурмана, но Маргрет отказалась и почти всю ночь провела в хижине, сидя у костра.

Днем она, как обычно, пошла на Гусиное озеро и, добыв там двух гусей, приготовила «похлебку по-корсикански», угостив ею капитана, штурмана и нескольких матросов. Затем пошла в Козью долину и, благодаря взятым у моряков зарядам, подстрелила двух коз, которых матросы тотчас же перенесли на судно.

Узнав, что островок богат дичью, капитан снарядил небольшую экспедицию, чтобы пополнить запасы продовольствия и воды. Однако Маргрет сурово предупредила добытчиков, чтобы они не слишком свирепствовали и обязательно оставили по несколько коз, гусей и прочей живности на развод.

– Кто знает, вдруг какое-то судно потерпит здесь крушение, – сказал она. – И тогда спасение моряков будет зависеть только от удачной охоты.

К вечеру второго дня судно было готово к отплытию, но капитан позволил команде еще одну ночь отдохнуть на берегу. Матросы развели костры, пили ром и пытались веселиться, однако веселья у них почему-то не получалось. Остров производил на них настолько гнетущее впечатление, что многие поспешили вернуться на судно еще до начала островного пира. Хотя Маргрет любезно предоставила в их распоряжение свой «форт де Роберваль».

В свою очередь капитан любезно предложил Маргрет занять, теперь уже до самого Барбадоса, каюту штурмана, который перебрался в его капитанскую каюту, но и эту, последнюю свою ночь на острове, Маргрет предпочла провести в хижине. Это была ночь горьких воспоминаний и не менее горьких раздумий о себе и своей судьбе; о смысле жизни и смерти, о природе человеческого мужества и неистребимой, нехристианской жестокости…

На рассвете, когда вся команда уже была на судне, Маргрет помолилась у каждой из могилок, зажгла костер на жертвеннике и… вновь уселась на свое место на «троне». Судно давно готово было к отплытию, однако поднять якорь моряки не решались. Уйти без француженки, опять бросить ее на произвол судьбы? Это уж было слишком!..

Отчаявшись дождаться герцогиню, объявившую, что пристанет к борту «Элизабет» на своей шлюпке, капитан приказал двум матросам отправиться на остров и во что бы то ни стало, пусть даже силой, доставить Маргрет на борт. Матросы причалили к берегу, но герцогиня невозмутимо продолжала сидеть на своем «Троне Жертвенника». Если бы судно ушло сейчас без нее, она восприняла бы это безо всякого сожаления.

Матросы занесли на шлюпку ее сундучок, арбалет, аркебузу и, время от времени окликая герцогиню, терпеливо ждали ее у шлюпки. О том, чтобы вести ее к шлюпке силой, – не могло быть и речи; они попросту не решились бы.

– Не может этого быть! – хрипел капитан, не вынимая изо рта трубки. – Она не может остаться здесь. Это выше всяких человеческих сил.

– А что вы хотите: француженка… – многозначительно вторил ему все тот же рослый матрос-нормандец, прекрасно владевший французским и считавшийся знатоком француженок и всего, что с ними связано.

Попусту истратив все известные ему проклятья, капитан приказал спустить еще одну шлюпку, усадил нормандца на весла и теперь уже сам отправился в фиорд.

– Судно уходит, леди, – сухо объявил он, поднявшись на жертвенник, на котором Маргрет все еще восседала на своем троне. – Оно немедленно должно уйти.

– Да, пожалуй, пора, – безучастно согласилась Маргрет.

– Но оно не может уйти без вас.

– Может, – кротко возразила норд-герцогиня.

– Но, видите ли… уйти без вас мы… то есть я и вся моя команда, не сможем. Теперь уже не сможем

– Мы, островитяне, называли этот клочок суши Островом Обреченных. И есть что-то несправедливое в том, что они – кивнула она в сторону кладбища – остаются, а я ухожу. Было бы куда более справедливо, если бы он оказался «островом обреченных» для всех нас, без исключения. Понимаете, без исключения.

– Мы все живем на острове «земля», который сам Господь сотворил как Остров Обреченных, и можете не сомневаться, леди де Роберваль, что там, на великой земле Канады или Франции, вы будете чувствовать себя еще более одинокой, чем здесь. И не менее обреченной. Так что испытаний на вашу жизнь хватит.

Еще с минуту Маргрет молчала, потом поднялась, вместе с капитаном обошла все три могилы, поправила кресты, положила на могилку сына ветку ельника… и, ни слова не произнеся, направилась к фиорду.

Там герцогиня села в шлюпку Роя – в ту шлюпку, на которой она прибыла сюда, – и, взяв весла, уверенно повела ее к выходу в океан. А еще через несколько минут, прозвучала команда капитана поднять якорь и паруса.

* * *

На востоке все еще ярко светило утреннее солнце, а с севера на остров уже накатывались клубы густого осеннего тумана. Не успела «Элизабет» преодолеть и половину расстояния до Канадского мыса, как фиорд, жертвенник и сосна-крест уже скрылись в густом, маслянистом, совершенно непроницаемом тумане.

– То, что вы совершили, герцогиня де Роберваль, – произнес капитан, подойдя к Маргрет, – должно остаться в истории не только Франции, но и всего мира как один из величайших подвигов человеческого духа. Это говорю вам я, бывший полковник королевских войск, а ныне капитан судна, не раз видевший смерть и знающий цену человеческому мужеству и человеческой трусости.

Маргрет не ответила. Она стояла на корме и, вцепившись руками в борт, отрешенно всматривалась в растворяющиеся очертания острова, все надеясь снова, хоть на минуточку, хоть на одно мгновение, увидеть его.

Париж – Киев – Одесса

Примечания

1

Бискайский залив.

2

Пиратский флаг, как правило, черный, с черепом и скрещенными костями.

3

Итальянские войны (1494–1559) – войны, которые Франция вела за обладание территориями Италии, выступая при этом против Священной Лиги и Священной Римской империи.

4

Речь идет об открытом в 1504 году флорентинцем Америго Веспучче американском континенте.

5

Королевская (с 751 года) и императорская (с 800 года) династия Франкского государства, основателем которой стал франкский король Пипин Короткий. Название получила по имени императора Карла Великого. После распада империи Каролингов (843 год), представители этой династии правили в Италии (до 905 года), в Германии (до 911). Во Франции представители этой династии продержались дольше, чем в других государствах – до 987 года.

6

Вальдземюллер. Известный картограф начала ХVI столетия. Мало кто помнит теперь, что именно он назвал новый материк Америкой, по имени Америго Веспуччи, ссылаясь при этом на письма Америго к Лоренцо Медичи и Пьеро Содерини. Названная книга появилась в 1507 году и весьма почиталась среди капитанов и штурманов европейских стран.

7

Шевалье – в переводе с французского «всадник». Тут игра слов.

8

Кабельтов. Мера длины. Один кабельтов равен приблизительно 185,2 метра.

9

Современная медицина знает это заболевание под названием «сахарный диабет». К тому же Бастианну изнуряли боли в поджелудочной железе, воспаление которой является одной из причин этого недуга.

Content

Богдан Сушинский
Остров обреченных

Часть І

Часть II

Часть III

Примечания