Богдан Сушинский

Костры Фламандии

Часть первая

Метки вечности

1

Готические своды зала таили в себе исповеди веков; голоса собравшихся в нем людей соединились с оживающими в памяти стен голосами предков, а каждый камень, загнанный когда-то мастерами под своды этого старинного особняка, источал тлен интриг, заговоров и покушений. Возможно, поэтому собравшиеся здесь воины чувствовали себя заговорщиками-апостолами во время еще одной тайной вечери.

– За счастливое возвращение, господа, за общие победы на поле боя, – задумчиво произнес граф де Брежи, поднимая свой кубок с красным бургундским вином.

Все понемногу отпили, но продолжали стоять с кубками в руках.

«Когда еще придут эти “общие победы”, и придут ли вообще?” – думалось воинам, каждому на свой лад. – Однако стремиться к ним, полагаясь на славу предков и гадая на метках вечности, нужно».

– Я уведомлю коронного канцлера Оссолинского, – обратился посол к полковнику Хмельницкому, – что переговоры прошли успешно.

– Ибо так оно и было на самом деле.

– И что король Франции, кардинал Мазарини и главнокомандующий французской армией принц де Конде вашей миссией в Париже остались довольны, о чем свидетельствуют их письма.

– По крайней мере, ваше уведомление избавит меня от визита к канцлеру, который отнял бы столь ценное для нас время, – сдержанно поблагодарил Хмельницкий.

– Если только коронный канцлер сам не настоит на вашем докладе как подданного польской короны, – дипломатично подстраховался граф. – Тем более что именно вы возглавляли посольство во Францию и вам надлежит формировать украинский казачий корпус.

– Понятно, что королю придется считаться с этим, – горделиво признал полковник.

Гости вежливо промолчали. Они и мысли не допускали о возможной неудаче миссии столь многоопытного дипломата. Пусть даже такой незначительной… неудаче.

– Мы рады, что ее величество высоко оценила наши переговоры, – безмятежно улыбнулся Хмельницкий. Постараемся и впредь не разочаровывать ее. Особенно во время нашего французского похода, только теперь уже боевого, – осмотрел он стоявших по обе руки от него князя Гяура, полковника Сирко, лейтенанта д’Артаньяна и сотника Гурана.

– Истинно так, истинно, – поддержал его Сирко в свойственной ему манере. – Казаков соберем, в порт прибудем. Только бы французские корабли появились вовремя.

– Корабли – наша забота, – вежливо напомнил о своем долге посол. – Мы заинтересованы, чтобы они появились в Гданьске в день, указанный в договоре. Но позволю себе заметить, что до Украины отсюда далековато. А времени у вас, господа, крайне мало. Даже королева не заставит капитанов судов ждать в порту дольше, чем обусловлено контрактом.

– Меня это тревожит не меньше, чем вас, – сказал Хмельницкий.

– Поэтому завтра же разошлите своих людей по украинским воеводствам и староствам. Сейчас вы получите четыре универсала коронного канцлера Польши, дающих право найма казаков на службу французскому королю на всей территории Речи Посполитой. При этом никто не смеет чинить вам никаких препятствий. Через несколько минут мой секретарь доставит универсалы из канцелярии господина Оссолинского.

Каждое молвленное ими слово долго блуждало под почерневшими сводами и приглушенным эхом уходило в вечность.

– Это важно, – свидетельствовал перед ней Хмельницкий. – Только что прискакал гонец. Он сообщил, что полторы тысячи казаков под командованием двух сотников уже собраны недалеко от Самбора и ждут разрешения двинуться в глубь Польши, к Гданьску.

– Считайте, что это разрешение уже получено.

– Имея универсал канцлера, этот казачий отряд приведет к Варшаве, а затем и на побережье известный вам полковник Гяур.

– Значит, вы окончательно решились участвовать в походе казаков, князь? – обратился посол к Гяуру.

– Коль уж представился такой случай.

– Но для того, чтобы стать французским наемником, вам не обязательно было прибывать в Речь Посполитую, – заметил посол. – Вы учились во Франции, прекрасно владеете языком этой страны… Тогда в чем тайна подобного решения?

– В том, что я прибуду в эту страну вместе с казаками. Для начала надеюсь добыть у этого степного воинства такие славу и уважение, чтобы значительную часть его со временем повести на землю моих предков.

Граф де Брежи слушал его, запрокинув голову и закрыв глаза, словно пытался представить себе князя русичей во главе казачьего воинства, направляющегося к берегам Дуная.

– Рад за вас. При королевском дворе кое-кто сомневался, что вы решитесь на французский поход, будучи уверенным, что в ваши интересы подобный вояж не входит.

Князь вежливо склонил голову, приветствуя де Брежи высоко поднятым кубком. Все, что можно было сказать по этому поводу, он уже сказал, а досужие вымыслы придворных его не интересуют.

– Замечу также, – неожиданно продолжил излагать свои планы Хмельницкий, – что, по моему приказу, завтра на рассвете полковник Сирко уедет на Брацлавщину и приведет несколько сотен воинов оттуда. А сотник Гуран отправится на свою родину, Киевщину. – Генеральный писарь реестрового казачества[1] немного помолчал, задумчиво глядя в окно. – Я же, господа-братове, подамся на Запорожье. А посему не знаю, граф, придется ли мне самому вести потом наши полки во Францию. Скорее всего такая миссия выпадет полковнику Сирко.

Все ошарашенно уставились на Богдана Хмельницкого. Перехватив недоуменные взгляды офицеров, посол понял, что и для них решение генерального писаря тоже стало неожиданностью.

– Как, вы отказываетесь от участия в этой кампании?! – удивленно нахмурился де Брежи. – Но почему? В Париже при дворе о вас уже знают. Оговорено, что во Франции вы будете удостоены чина полевого маршала, то есть генерал-майора. Что, кстати, вполне соответствует чину наказного атамана – командующего казачьими войсками во Франции, которым жалует вас король Польши.

– Вести полки во Францию без тебя, Хмель? – покачал головой Сирко. – Это все равно, что привозить на чужбину два полка бездомных сирот.

Хмельницкий мрачно улыбнулся.

– Додумался же: «два полка бездомных сирот»! – снисходительно похлопал Сирко по плечу.

– Потому что так оно и есть.

– С тобой они сиротами не будут. Как не были ими с атаманами Сулимой и Кривоносом, с полковником Носковским.

Посол вопросительно взглянул на д’Артаньяна, словно требовал от него объяснения происходящего.

– Клянусь пером на шляпе гасконца, – многозначительно изрек лейтенант мушкетеров, предоставив де Брежи самому разгадывать, что скрывается за этой его ни к чему не обязывающей клятвой.

– Так что же все-таки произошло? – снова обратился граф де Брежи к полковнику Хмельницкому.

– У меня свои собственные планы, – уклончиво ответил Хмельницкий, не желая предавать их какому-либо обсуждению.

– Тогда признайтесь, что возникли они задолго до того, как вы дали согласие участвовать в переговорах с Мазарини.

– Охотно признаюсь в этом.

– То есть ваши планы настолько далекоидущие, что очень скоро может понадобиться серьезная поддержка первого министра Франции, как, впрочем, и ее главнокомандующего, – лукаво ухмыльнулся посол.

– Вы ожидали, что стану отрицать такую возможность?

– Вот тогда-то вы и попытаетесь воспользоваться личным знакомством с этими аристократами.

Хмельницкий ответил ему точно такой же лукавой ухмылкой и произнес:

– Но согласитесь, грех было не воспользоваться возможностью лично встретиться с этими влиятельными французами. Да и просто побывать в Париже.

– Оно и понятно.

– На этом разговор можно было бы и закончить. Но возникает один вопрос: а не приходило ли вам в голову, что это не я искал встречи с первым министром и главнокомандующим Франции, а они – со мной? И что не я, а эти господа рассчитывают на мою помощь как влиятельного казачьего командира?

Вместо того, чтобы сразу же ответить на вопросы полковника, граф де Брежи принялся наполнять еще далеко не опустошенные бокалы.

– Вот только высказывать в Варшаве или в Кракове эти версии вслух, – задумчиво произнес посол, – не советую. Поскольку сами по себе они тоже способны породить целую лавину домыслов и предположений. Причем некоторые из них могут привести вас даже на эшафот.

Полковник поиграл желваками и недовольно покряхтел. Он прекрасно понимал, что не должен обращаться к подобным доводам. Но ведь он уже высказал их послу Франции, притом что полковники Сирко и Гяур и так в курсе всех событий.

– Ваши слова следует воспринимать как угрозу? – негромко и как можно спокойнее поинтересовался генеральный писарь, не желая портить отношения с человеком, благодаря которому он, собственно, и смог побывать в Париже.

Я только потому и спровоцировал вас на эти откровения, – вежливо объяснил посол, – что хотел предупредить об опасности, которая уже нависает над вами.

2

Первый министр Франции кардинал Мазарини вышел из апартаментов королевы и, ни на кого не глядя, воинственно вскинув римский подбородок, прошел через официальную приемную.

Завидев его, кто-то подхватился, чтобы засвидетельствовать свое почтение, кто-то предпринял робкую попытку заговорить, однако на смугловатом, застывшем лице кардинала, каждая линия которого напоминала о его сицилийских корнях, насквозь пропитанных кровью гордых римлян и коварных мавров, не вздрогнула ни одна жилка.

Он буквально протаранил всю эту свору пробивающихся к королеве отставных министров, несостоявшихся алчных промышленников и разорившихся аристократов; вечно скулящих провинциальных чиновников и жаждущих благосклонности самой Анны Австрийской чужеземных проходимцев.

Он воинственно проутюжил эту разноликую стаю лакеев, словно кашалот – скопище анчоусов, и, пройдя по почти пустынным коридорам, скрылся в кабинете для официальных приемов.

Этот кабинет в королевском дворце Пале-Рояль, в котором Мазарини обычно принимал послов и министров, нравился ему куда меньше, чем рабочий кабинет в Лувре – более уютный, обжитый, где можно, хотя бы мысленно, уединиться и сосредоточиться. Тем не менее сегодня он должен быть здесь. Только что, буквально перед визитом к королеве, секретарь уведомил его, что на прием просится папский нунций. По рангу посол папы был куда выше всех остальных послов, и лишь чрезвычайные обстоятельства могли позволить первому министру какой бы то ни было католической страны, пусть даже Франции, отложить встречу с ним. Возможно, поэтому Мазарини отложил ее с явным удовольствием, сославшись на аудиенцию у королевы и прочие неотложные дела, вызванные войной с Испанией.

– И все-таки папский нунций ждет вашего соизволения, – вновь появился в двери секретарь де Жермен, решив, что время отсрочки прошло.

– Лично вас это должно приободрять.

– Но, думаю, будет удобно, чтобы…

– Не томите себе душу, – прервал Мазарини привычные секретарские излияния. – Пригласите его через двадцать минут. Исключительно из уважения к папе римскому.

– Это и понятно: ведь у вас – конфиденциальная беседа с ее величеством, – произнес де Жермен таким официальным тоном, словно уже уведомлял о ней папского посла.

Но он был прав. Эти двадцать минут действительно понадобились Мазарини, чтобы немного остыть после разговора с королевой. В последние дни Анна Австрийская вообще выглядела уставшей, затравленной. Но сегодня она вела себя так, словно королевский дворец уже находится в осаде ее многочисленных врагов. «Впрочем, она недалека от истины, – произнес про себя кардинал. – Дворец действительно в осаде. И то, что осада эта пока не обозначена конницей аристократов, вооруженным людом и толпами сбежавшихся со всей Франции нищих и юродивых, трагизма ситуации не снижает. Мы все теперь чувствуем себя так, словно исчерпали все средства сопротивления, и мечемся между коллективным самоубийством и… сдачей в плен, что тоже является актом коллективного самоубийства».

Еще несколько минут назад, находясь в апартаментах королевы, Мазарини едва сдерживал себя, чтобы не надерзить ее величеству. Его буквально взбесила истеричность обычно такой сдержанной, рассудительной «испанки». Но теперь он и сам понимал, что Анне Австрийской было от чего прийти хоть в уныние, хоть в бешенство. Роптание по поводу огромных налогов, введенных первым министром, – будто он ввел их по своей прихоти, а не исходя из интересов государства! – теперь уже перерастало в откровенное возмущение. Кое-где даже вспыхивали, пока еще небольшие, но все же бунты.

Военные тоже крайне недовольны обеспечением армии. Промышленники и богатые земледельцы требуют прекратить эту бесконечную, не сулящую ни побед, ни выгод войну. Из лагеря оппозиции все яснее доносятся обвинения в том, что королева потворствует Испании и не желает победы Франции; что вся власть в королевстве оказалась в руках «жестокого сицилийца», «сатаны в сутане» кардинала Мазарини. А в чьих еще руках она могла оказаться?

Мазарини позвонил в колокольчик и на пороге вновь появился секретарь.

– Есть какие-либо сведения из Варшавы?

– Пока нет, ваше высокопреосвященство.

– Пока нет… – машинально повторил кардинал. – Молчит посол де Брежи, а почему… молчит?

– Рановато. Отряды казаков, очевидно, еще даже не сформированы. К тому же нужно время, чтобы перебросить их сюда.

– Да вы, Франсуа, стратег!

– Прошу прощения.

Виконт де Жермен всегда ощущал некоторую неловкость от того, что порой вынужден был объяснять первому министру элементарные вещи. Однако кардинал сам желал этого. В тот или иной день вдруг наступали, – секретарь очень тонко и точно улавливал это, – минуты, когда Мазарини нуждался в ком-то, кому мог бы довериться со своими сомнениями. Высказать вслух то, чего нигде и никогда не высказал бы, не рискуя быть непонятым или даже осмеянным.

В последнее время кардинал особенно нуждался в нем как в собеседнике, от которого можно не таиться, а главное, которого в любую минуту можно было выставить за дверь, как только почувствуешь, что его присутствие становится обременительным. А что? Надежно и предельно удобно.

«Вас в любую минуту можно выставить за дверь – вот в чем ваша “ценность”, в чем прелесть общения с вами, де Жермен, – саркастически поставил самого себя на место секретарь. – Причем в этом вся философия вашего бытия».

– Папский нунций все еще здесь? – вырвал его кардинал из потока пленительного самоистязания.

Виконт де Жермен красноречиво пожал плечами: дескать, где же ему еще быть? Но тут же произнес:

– Я успел переговорить с ним.

– И что он вам поведал? Только цитаты из писаний от Матвея и последней буллы понтифика прошу исключить.

– Если их в самом деле исключить, а также исключить все, что касается дорожных приключений и приверженности папского нунция церковным догматам, его рассказ тут же превратится в сплошное богохульство. Как, впрочем, и сказание обо всех…

– Он прибыл сюда с посланием от папы римского? – нетерпеливо прервал первый министр словоизлияние своего секретаря.

– Похоже на то. – Видя, сколь мучительно смотрит кардинал на него и на дверь, которую он прикрывает собой, словно последний защитник – ворота крепости, де Жермен мысленно рассмеялся. Он представил себе, как Мазарини не хочется сейчас принимать этого посла. Как после трудного разговора с королевой, о чем можно было догадаться по выражению его лица.

– Мазарини вообще никого не хочется ни принимать, ни хотя бы видеть.

– Так чего же вы тянете, Франсуа?! – вдруг взорвался кардинал именно в ту минуту, когда сознание секретаря достигло наивысшей точки сочувствия своему патрону. – Что вы морочите мне голову?!

– Как бы я посмел, ваше высокопреосвященство?!

– Тогда, кто позволил вам томить в приемной папского нунция?!

– Виноват, ваше высокопреосвященство, – попятился де Жермен. – Разве вам не известно, что двери кабинета первого министра должны открываться перед папским нунцием с такой же легкостью, с какой перед самим папой римским открываются ворота рая?

– Как всегда, непростительно виноват. Сейчас же принесу нунцию свои искренние извинения.

– И вы их непременно принесете, причем в самой вежливой, искренней форме.

3

Неслышно приблизился слуга и наполнил кубки вином. Другой слуга появился с подносом, на котором лежали тарелки с мелко нарезанным, поджаренным мясом и зеленью.

– Видите ли, – Хмельницкий настороженно посмотрел на графа де Брежи, еще не решив, следует ли ему быть до конца откровенным с чужеземным послом. – Вчера я беседовал с гонцами тех полутора тысяч реестровцев, что согласились ехать во Францию. Честно скажу: всякого пришлось наслушаться от них. Оказывается, за то время, пока мы вели переговоры во Франции, многие пункты договора, заключенного между украинским казачеством и правительством Речи Посполитой, шляхта успела грубо нарушить.

– Как посол я не имею права вмешиваться в отношения между правителем этой страны и его подданными, сколь бы сложными и трагическими они ни представали.

– Вмешиваться вы не имеете права, согласен, однако проникнуться пониманием этих сложностей…

– Проникнуться – да, это позволительно даже послам, – хитровато ухмыльнулся де Брежи.

– Потому и говорю, что все привилегии казачьей старшины, все обещания не окатоличивать веру нашу греческую, все клятвы поддерживать казачество в борьбе против Крымской и Буджацкой орд – остались на бумаге да в льстивых словах.

– Увы, дипломатам это давно знакомо, – мрачно поиграл желваками де Брежи. – Хотя понимаю, что это не облегчает тяжести ваших раздумий.

– Вот они, раздумья эти, как раз и подсказывают, что сейчас мне лучше находиться неподалеку от Чигирина, поближе к Сечи. Ну да об этом мы еще поговорим. Ваше здоровье, господин посол. За свободную Францию. Чтобы ни один враг никогда не смел терзать вашу землю и ваш народ.

Только сейчас Хмельницкий понял, чего ему не хватает в этом мрачноватом, обагренном пламенем камина зале, – распятий. Сотни распятий, собранных в домашнем кабинете де Брежи, – вот что способно было возродить ту атмосферу христианского сострадания, которая царила при их первой встрече и которая развеивалась официальностью нынешнего приема.

– И за свободную Украину, – добавил граф, проницательно глядя на Хмельницкого.

– Вот именно, за свободную!.. – откликнулся полковник.

Французу все больше нравился этот мужественный человек. Как дипломату ему все отчетливее виделись в словах и поступках, в самой манере полковника вести переговоры – обстоятельность и дальновидная мудрость государственного деятеля, которого так важно иметь сейчас в Украине, и без которого она вряд ли сможет возвыситься до собственной короны. Независимо от того, скольких атаманов-рубак, скольких вождей крестьянских восстаний она еще взлелеет в своем лоне, сколькими мужественными рыцарями осенит свою историю.

– Мне приходилось бывать в ваших землях. К тому же в посольство стекается немало вестей обо всем происходящем в украинских провинциях. Хотел бы, чтобы вы видели во мне человека, отлично понимающего ваши тревоги. Всеобщее молчание было лучшим способом одобрения его слов.

– Может случиться так, что командование казачьим корпусом мне действительно придется передать полковнику Сирко. В таком случае просил бы вас, господин де Брежи, как можно деликатнее объяснить ситуацию принцу де Конде, а главное, кардиналу Мазарини.

Посол с недоверием и, как показалось Гяуру, почти с ужасом посмотрел на Хмельницкого. Полковник, на которого в Париже уже рассчитывают как на командира наемного казачьего корпуса, срывает договор, беспардонно отказываясь ехать во Францию. Как это будет воспринято, причем не только в Париже? Как истолковано? Как должен чувствовать себя он, граф де Брежи, рекомендовавший Хмельницкого в качестве предводителя казаков-наемников?

Только сотканное из десятилетий посольского опыта долготерпение графа удержало его от целого десятка вопросов и вполне естественного в подобной ситуации негодования. В глубоком молчании он сжег все свои «почему», испепелил возмущение и, поразив присутствующих своей выдержкой, совершенно спокойно, с подбадривающей улыбкой произнес:

– Само собой разумеется, полковник. Они будут поставлены в известность таким образом, что ваше отсутствие никак не отразится на пунктах договора, а следовательно, на судьбе воинов, изъявивших желание скрестить оружие в боях за Францию. То есть можете быть уверены, что я не подведу вас ни при каких обстоятельствах.

– Я был уверен в этом, господин посол, задолго до нынешней встречи.

– А вот я кое в чем не уверен.

– В себе? – поползли вверх узкие, по-дворянски ухоженные брови Хмельницкого.

– В том, что вы способны собрать под свои знамена обусловленное количество сабель.

4

Мазарини с трудом дочитал до конца пространную, с бесконечными ссылками на того, на кого теперь ссылаются все, кому не лень – от папы римского до последнего уличного бродяги, – буллу[2], и еще с минуту стоял с полузакрытыми глазами, делая вид, что внимательно вчитывается в текст послания. Только глубочайшее уважение к собственному, второму после папского, титулу в церковной иерархии католической церкви, удерживало сицилийца от того, чтобы швырнуть презренный свиток в камин и навсегда забыть о нем.

Тем временем нунций Барберини терпеливо ждал. Он был убежден, что булла папы, сам тот факт, что Иннокентий X, лишь недавно избранный конклавом[3] папой, чуть ли не первой своей буллой обратился именно к кардиналу Мазарини, – должны были засвидетельствовать перед королевой Анной Австрийской, всей Европой, сколь глубоко озабочен римский патриарх положением, сложившимся во Франции в ходе изнурительной многолетней войны.[4]

Худощавый, аскетического вида, с лицом, покрытым тленной желтизной, Барберини любому мог бы показаться образцом аскетизма и смиренности. Любому, кроме кардинала Мазарини, хорошо знавшему непота[5] предшественника нынешнего папы Урбана VIII.

Будь Мазарини обычным первым министром правительства ее величества, нунций просто передал бы ему послание папы в официальной обстановке, в присутствии нескольких министров или кого-либо из представителей королевской семьи, и счел свою миссию выполненной. Это уже дело первого министра, когда и в какой форме он даст ответ папе.

Но Барберини помнил: он имеет дело с одним из любимейших кардиналов Урбана VIII. Да-да, тем самым Мазарини, которого кое-кто из кардиналов не прочь был видеть даже на ватиканском троне, коль уж ему не повезло с троном французским. И хотя пробиться к этому трону ему, судя по всему, будет теперь еще труднее, чем к французскому, Мазарини продолжал пользоваться в церковном мире огромным авторитетом.

Первый министр положил перед собой послание и, закрыв лицо руками, несколько минут сидел в глубоком бездумии, незаметно массажируя пальцами лоб и похолодевшие виски. Нужно было иметь неистребимое мужество, чтобы после всех тех стенаний, которые он выслушал во время аудиенции у королевы-регентши, спокойно воспринять еще и это «богоугодное» послание. Как будто Джамбатисто Памфилию[6] неизвестно, что не он, кардинал Мазарини, затеял эту дурацкую войну. Будто ему неизвестно, что ни ход ее, ни тем более прекращение – совершенно не зависят от того, желает ли первый министр Франции продолжить войну или не желает? Вот именно, теперь уже не зависят.

Словно он не ведает, что по всей Франции уже вспыхивают бунты[7], которые все преступнее начинают использовать в своих целях военные сановники и значительная часть близкой ко двору аристократии, пытаясь вместе с правительством Мазарини отдалить от трона Анну Австрийскую и ее младовозрастного сына.

А если ему все это до сих пор неизвестно, то какого дьявола он суется со своими слюнявыми буллами?! Что не позволяет ему изучить ситуацию, сложившуюся в той стране, в дела которой этот самозваный «миротворец» пытается столь грубо и неумело вмешиваться?

Нет, он понимает: теперь у папы есть свидетельство того, что он лично призвал Париж к миру и духовному умиротворению. Но это уже традиционные папские уловки, которые никак не способны повлиять ни на ход войны, ни на его, первого министра, способ мышления.

Но как раз в тот момент, когда нервное напряжение достигло такого накала, что Мазарини готов был растерзать папское послание и выставить нунция из кабинета, чтобы, оставшись в одиночестве, взвыть от тоски и бессилия – он вместо этого почти искренне улыбнулся:

– Нами будет подготовлен обстоятельный ответ папе. Но уже сейчас можете передать падроне[8], что правительство Франции, а также ее величество королева с глубочайшим вниманием изучили буллу, увидев в ее появлении знамение Божие, которое позволит нам привести королевство и всю Европу к завещанному Господом нашим миру.

Нунций не шевельнулся. Он молча выдержал взгляд Мазарини и остался сидеть в своем высоком кресле из красного дерева – выпрямленный, неподвижный, с навечно застывшим лицом-маской. Его не удивило, что Мазарини просит передать эти слова падроне еще до того, как будет составлен официальный ответ папе. Барберини отлично знал, что папа куда внимательнее прислушивается не к тому, что ему зачитывает статс-секретарь, развернув послание того или иного правителя, а что тот скажет ему, не заглядывая в официальные бумаги. Но только потому, что нунцию это было хорошо известно, он и ждал, когда же кардинал произнесет именно те слова, которые действительно должны дойти до слуха наместника Иисуса Христа.

Мазарини тоже прекрасно понимал смысл молчания посла. Конечно, он мог бы просто-напросто не обратить внимания на эту буллу, то есть дать официальный ответ с такими же, ни к чему не обязывающими, словами признательности папе и Богу, какими он только что «ошарашил» видавшего виды кардинала Барберини.

Но был один момент, который папа, садясь за послание, или не сумел учесть, или же, наоборот, очень тонко учел. Стоит первому министру объявить, что такое послание папы появилось, как сразу же взбодрятся все те силы, кои уже давно добиваются прекращения войны. Все те, кто жаждет мира любой ценой, даже ценой позора Франции, а значит, и его, кардинала Мазарини, личного позора!

«Пожалуй, – скажут они, – эта война зашла столь далеко и выглядит настолько бессмысленной, что кончилось терпение даже у многотерпимого папы римского. Но кто в таком случае сможет упрекнуть в бунтарстве нас, простых грешных?!». На папу римского им, заговорщикам-гугенотам, конечно, наплевать. Но ведь точно так же им наплевать и на него, ненавистного «сицилийца» Мазарини.

– Я уже сказал, – опять вежливо улыбнулся первый министр, – что мы здесь, в Париже, воспринимаем любое послание папы почти так же, как всякий благочестивый христианин воспринял бы благословение Иисуса… – Из уст нунция вырвалось нечто похожее то ли на вздох облегчения, то ли на стон человека, страдающего неимоверной зубной болью. – Однако же я, слуга Божий, до сих пор считал, что войны волей Господа нашего начинаются и с этой же волей Господа нашего завершаются.

– Существуют истины, которые не подлежат сомнениям, – почти проскрежетал зубами кардинал Барберини. – Однако мы с вами могли бы уйти от некоторых догматов, чтобы остаться реалистами.

– Вряд ли нам удастся уйти от них. Иное дело, что некоторые церковные догматы с успехом можно заменить догматами политическими.

– Здесь их тоже немало, – согласился посол.

Мазарини медленно, угрожающе поднялся. Упершись руками почти в середину стола, он всем туловищем подался к нунцию и четко, громко чеканя каждое слово, произнес:

– Пусть в кабинетах папской курии[9], в которых была задумана и сочинена сия булла, запомнят: любая моя попытка немедленно прекратить войну стала бы победой врагов не только престола Людовика XIV, но, что более страшно, врагов Святого престола. Не ослаблять дух воинства Христа, выступающего под знаменами французского короля, нужно бы сейчас папе римскому, а, наоборот, укреплять его, возвышать в вере, порождать чувство поддержки. Само собой разумеется, мы сделаем все возможное, чтобы эта бесконечная война наконец завершилась.[10]

– Вот и Святой престол желает того же, – расплылся в масленой ухмылке папский нунций. – Самое время завершить ее, самое время… Видите, как близки в этом святом, богоугодном деле интересы Ватикана и Парижа.

– Но завершить не раньше, – едва хватило первому министру терпения выслушать эту реплику Барберини, – чем нам удастся усмирить бунты внутри страны, в том числе и бунты, возглавляемые тайными и явными еретиками. – Голос главы правительства Франции стал жестким, не терпящим никаких возражений. – Однако по-настоящему усмирить их мы сможем, лишь усмирив врагов наших на полях сражений. Неужели сочинителям папской буллы сие неведомо?

– То есть вы считаете данное послание папы явно несвоевременным? – отшатнулся от него нунций, откинувшись на обтянутую малиновым бархатом спинку кресла.

– Ну, что вы, кардинал? Папское послание уже хотя бы потому не может быть «несвоевременным», что оно является папским, – явно издевательским тоном произнес Мазарини. – Однако нам, смертным, никогда не мешает подумать, сколь своевременно привлекать к нему слишком большое внимание мирян. А папе – сколь своевременно требовать выполнения отдельных его положений.

– Один из догматов политики, – согласно кивнул нунций после напряженного молчания, – без которых не обойтись ни одному государству, ни одному первому министру.

– Тем более что все великие хитрости политиков, если верить хронистам римского престола, зарождались как раз в среде затворников конклава[11]. В том числе и самые, мягко говоря, двусмысленные.

Барберини красноречиво промолчал.

Первый министр тоже опустился в кресло, не сводя, однако, с нунция своих налитых кровью глаз и готовый в любую минуту вновь подхватиться. Мазарини прекрасно понимал, что за буллой стояли те божьи агнецы-кардиналы, которые не могли простить ему, что и при Иннокентии X он, похоже, остается в фаворитах; которые все еще продолжали мстить ему, пытаясь окончательно оттеснить от ватиканских врат, как от врат вожделенного рая. Разве не понятно, что вознесение Мазарини на политическом Олимпе позволяло ему успешно претендовать и на Олимп церковный?

– До меня дошли слухи, – нарушил свое молчание нунций, – что вы благословили наем двух полков православных подданных короля Польши.

– Два полка, пеший и конный, украинских казаков. Давно, кстати, прославившихся в борьбе с мусульманами. Хочу, чтобы эта война стала еще одним символом единения двух ратей, католической и православной, воинства Христова.

Нунций прекрасно понял, с какой стати первый министр Франции вдруг заговорил о «двух ратях воинства Христова».

– В папской курии есть влиятельные люди, способные поддержать идею появления во Франции такого воинства, – твердо пообещал он.

5

Прием у графа де Брежи завершался, когда на пороге вдруг возник его секретарь Пьер де Шевалье. Он стоял, не решаясь ни подойти, ни окликнуть графа. Сам же посол заметил его лишь после того, как все остальные выжидающие уставились на этого человека.

– Слушаю, господин Шевалье, слушаю. – Граф всегда оставался недоволен попыткой отвлечь его от приятного общения с этим «бродячим хронистом» какими бы то ни было срочными делами.

– Великодушно простите, ваша светлость, но это касается только вас.

– Вы так решили, мсье? – недовольно проворчал посол, сохраняя при этом иронично-вежливую улыбку. – Да услышат сие наши гости и не сочтут за мое старческое непочтение к ним.

Де Брежи извинился и, все еще блюдя невозмутимость, удалился вслед за Шевалье.

– А ведь этого, лучшего из секретарей, подарил послу не кто-нибудь, а я, – не без гордости известил присутствующих д’Артаньян, воспользовавшись отсутствием хозяина. – Это же сам Пьер Шевалье, непревзойденный хронист событий и исследователь национальных нравов. Мы случайно встретились с ним по дороге в Париж. Он буквально поразил меня своей эрудицией.

– Секретарю посла эрудиция не помешает, – отдал дань его похвальбе Хмельницкий.

– Однако никто из вас не знает главного. Человек, которого вы только что видели у порога, через какое-то время может стать известным всему миру как исследователь жизни и подвигов украинских казаков.

Теперь уже все трое славян взглянули на д’Артаньяна с явным недоверием.

– И как мы должны истолковывать ваши слова? – поинтересовался князь Гяур.

– А так, что в дорожном сундучке господина де Шевалье лежит рукопись книги, которая, если не ошибаюсь, будет называться: «Исследования о землях, обычаях и походах казаков»[12]. Или что-то в этом роде. Я просматривал ее. Великолепный слог. Но главное, нужно слышать его рассказы. Клянусь пером на шляпе гасконца, даже здесь, в Польше, вы вряд ли сыщите ученого мужа, который бы столь досконально знал нравы и обычаи казаков. Пьер вообще рассказывал о них удивительные вещи, буквально потрясая видавших виды французских воинов.

– Хорошо, что вы сообщили об этом, – задумчиво произнес Хмельницкий. – Если представится случай, надо бы пригласить господина Шевалье на Запорожскую Сечь. Или, может, считаете, что он уже побывал там?

– Сомневаюсь. Скорее всего он пользовался преданиями старины и польскими документами; впрочем… – Д’Артаньян взглянул на дверь, ожидая, что вот-вот сможет задать вопрос самому автору рукописи, но бродячий хронист почему-то не торопился являть свой лик.

– Пожалуй, вы правы. Даже если и побывал, то пребывание это оказалось не столь продолжительным, как бы хотелось господину де Шевалье. Не зря же он опять здесь, опять старается держаться поближе к казакам. И потом, вряд ли его посещение Запорожья осталось бы незамеченным для казачьих старшин.

– Не осталось бы, господин полковник. Столь деятельного француза трудно не заметить.

Прошло еще несколько минут, прежде чем в зале вновь появился посол де Брежи. Достаточно было одного взгляда, чтобы Хмельницкому стало ясно: теперь перед ними совершенно иной человек. Холеное, аристократического типа лицо графа вдруг осунулось и побледнело. Глаза угасли. Плотно сжатые губы нервно вздрагивали, погашая в себе рвущиеся наружу слова, которых ни один из присутствующих не должен был услышать. После разговора со знатоком казачьих обычаев посол выглядел основательно постаревшим.

Пытаясь ни на кого не смотреть, де Брежи поднял кубок с вином. Все ждали, что он предложит тост или попытается каким-то образом объяснить свое состояние. Но посол с минуту стоял с кубком в руке и задумчиво смотрел в разукрашенное венецианским витражом окно – словно настоятель храма, наивно уверовавший в напророченное им самим чудо и теперь стоически ожидавшим его явления. Затем, не приглашая остальных отведать напиток, утопив взгляд в кубке с багровым вином, выпил, буквально выцедил все до капли.

– Од-на-ко!.. – на правах земляка и равного по аристократическому сану осмелился напомнить ему об обязанностях хозяина граф д’Артаньян.

Де Брежи угрюмо взглянул на него и лишь после этого, словно бы опомнившись, устало произнес:

– Прошу прощения, господа. Как хорошо, что в мире существует этот окропленный кровью Божьей и возвышенный молитвами всех святых, напиток.

– Клянусь пером на шляпе гасконца, – примирительно согласился с ним мушкетер, довольный тем, что посол не обиделся.

– Весьма признателен всем вам за то, что почтили своим посещением, – вдруг явно заторопился де Брежи, поспешно раскланиваясь с гостями. Но в то же время обратился к Хмельницкому: – А с вами, господин полковник, я был бы рад поговорить еще несколько минут. Если только позволяет время.

– Пока что позволяет, – извиняющимся взглядом посмотрел тот на офицеров. «Что поделаешь, – молчаливо пожал он плечами, – выбор графа пал на меня».

– Как только встретимся, обсудим, – подбадривающе коснулся плеча генерального писаря Иван Сирко. – И постарайся быть осторожным, все-таки мы в Польше.

– Во Франции мы, кажется, чувствовали себя куда увереннее.

– Так это же – во Франции! – мечтательно вознес атаман свой взор к небесам. И даже Господу не ведомо было, что скрывается за блаженным воспоминанием этого степного рыцаря о далекой стране галлов.

Каким-то особым чутьем полковник Сирко улавливал, что настораживающая новость, которую принес графу его секретарь, касалась, увы, не только посла. За ней скрывалось нечто такое, что способно круто изменить весь ход событий. Слишком уж пристально следили и при дворе, и в польском сенате за тем, как идут приготовления к походу казаков во Францию.

Причем одних радовало то, что более двух тысяч отборных украинских воинов покинут пределы Речи Посполитой, что, конечно же, будет способствовать умиротворению казачьих степей. Других же настораживало, что европейская слава, которую казаки, несомненно, приобретут во время боев во Франции, лишь подхлестнет атаманов к очередному восстанию. Оно же, в свою очередь, взбодрит тайных и явных врагов Польши – таких, как Османская империя, Крым или Швеция, – которым неминуемо захочется расколоть ее по «украинскому излому».

6

Еще до того, как казаки и д’Артаньян покинули особняк посольства, условившись встретиться в гостинице французского купеческого двора, где они остановились, де Брежи и Хмельницкий прошли по сводчатому, выложенному из серого дикого камня, переходу и оказались в домашнем кабинете посла, том самом, в котором они беседовали перед отъездом полковника во Францию.

Здесь все осталось по-прежнему: каждый «распятый» одним из неведомых мастеров Христос, независимо от того, где и кем бы ни было совершено это творческое богохульство, знал свое место в этом кабинете и свое голгофное толкование. Пожалуй, единственным исключением из этого «вселенского собрания христомучений» было пока что «распятие», которое только сегодня, в начале встречи, подарил послу сам Хмельницкий.

Слуга графа уже успел занести его, но, не зная, какое именно место определит новинке хозяин кабинета, поставил статуэтку на камин, прислонив ее к стене над оградкой. Догадывался ли он, сколь удачным оказался выбор казачьего полковника? Вряд ли. Тем не менее позаботился, чтобы посол снова обратил внимание на его подарок, оценил и воздал должное вниманию гостя.

Так оно и происходило. Прежде чем что-либо сказать друг другу, полковник и посол остановились перед камином и замерли, рассматривая «распятие» с таким завораживающим интересом, словно видели его впервые. Свое восхищение по поводу этой работы неведомого мастера граф высказал еще тогда, когда принимал дар, однако чувствовалось, что, будь у него иное настроение, а главное, если бы не предстояла трудная беседа – не удержался бы, чтобы не высказать его еще более бурно. Но главное даже не в этом. Здесь, в графском «Храме распятий», эта статуэтка воспринималась значительно эмоциональнее, нежели вне него, поскольку оказывалась среди сотен подобных себе, в помещении, буквально пропитанном таинствами величайшей из библейских легенд.

Хмельницкий набрел на это распятие в отдаленном уголке какого-то парижского базарчика. Оно лежало на выцветшем грязном коврике, посреди множества других статуэток, безделушек и дешевой бижутерии. Торговал всем этим хромоногий человек с побитым оспой лицом, на котором особенно выделялись перечеркивающий чело пепельный шрам да разъединенная язвой черная впадина вместо носа.

То ли из-за безобразного вида продавца, то ли из-за ненадобности его изделий, у него почти никто ничего не покупал, даже не останавливался, как это делали возле других торговцев, чтобы посмотреть и, хотя бы из вежливости, поинтересоваться ценой.

А вот полковник сразу же обратил внимание, что вырезано было распятие не само по себе. Мастер не «распятие» создавал, а большой барельеф, на котором «муки Христовы» являлись лишь небольшой, но важной частью. И скомпонован барельеф был таким образом, что крест с «распятым» зависал где-то под небесами. Он словно бы парил над островерхими шпилями кирх, золотистыми куполами церквей и зелёными минаретами мечетей.

Причем замысел этого маленького шедевра открывался не сразу, и только лишь посвященным. Но даже от них требовал особой внимательности и глубокого философского осмысления. Как оказалось, неизвестный резчик дерзко собрал вместе атрибуты враждебных друг другу вер: шпили, купола, минареты, статую Будды, каких-то языческих идолов – и швырнул все это под ноги распятого Христа. Таким образом, с одной стороны, мастер показывал, насколько они, все эти освященные религиями святыни, условны, а с другой – откровенно испытывал и символы, и Христа, и, конечно же, всякого, «распятием» обладающего, на мудрость и веротерпимость. На понимание условности вероучений и условности самого искусства, воспроизводящего каноны этих религий.

Сам же распятый Иисус, пораженный столь безбожным многоверием и неверным многобожием, витал над всем этим, уже давно недоступный для молящихся в храмах и столь же давно непонятый ими. Этот иудей-проповедник оставался одинаково далеким в своих молитвах и от истинных последователей, которых к тому времени оказалось столь ничтожно мало; и от богоизбранного народа – того, что не только первым отрекся от него, но еще и распял.

Увиденное так потрясло Хмельницкого, что, не решаясь, а может, просто не догадавшись взять деревянное распятие в руки, он опустился на расстеленный под статуэткой коврик на колени, и, стоя так, благоговейно прикасался к нему пальцами – осматривая, ощупывая раны Господни и при этом искренне молясь.

Интерес офицера-иностранца к созданной им статуэтке оказался настолько неожиданным для обнищавшего торговца-урода, настолько неподдельно искренним, что он и сам невольно опустился на колени. Вдруг этот смуглолицый, с орлиным носом на твердом волевом лице человек в мундире неизвестной ему армии сумел рассмотреть в распятии нечто такое, чего не смог прояснить для себя он сам; вдруг ему почудилось в этом творении грешного резца некое знамение? Что, если в облике многострадального Христа этому чужеземцу явилось нечто сокровенно тайное и святое?

Торговец опустился на коврик напротив Хмельницкого и, приблизив свою голову к голове этого знатного с виду, но явно небрезгливого господина, время от времени с любопытством отшельника заглядывал то в лицо распятого Христа, то в лицо стоявшего на коленях перед распятием человека… Так они и предавались своему ритуальному коленопреклонению до тех пор, пока полковник не произнес:

– Беру его. Я беру его, слышишь?! – и с таким рвением схватил распятие, будто вырывал его из тысячи жаждущих рук.

– А что… в нем? – перехватило горло торговцу. – Что в нем, в распятии этом?

– Может, нам с тобой этого и не понять, – достал полковник горсть монет, наверняка втрое больше той стоимости, которую торговец мог бы запросить, и рассыпал перед ним.

– Это много, – ошалело осматривал свалившуюся на него щедрость уродливый торговец. – Бог тебя одарит, воин, только этого слишком много.

– Нет, мастер, не много. Просто мы с тобой не способны осознать его истинной цены. Как не способны постичь глубину человеческого грехопадения, его жестокости и ложного раскаяния.

– Это правда: не способны, – богобоязненно прошептал торговец. Но потом, словно вдруг спохватившись, почти с ужасом произнес: – А ведь я сам сотворил все это, сам, Господи, прости руки мои грешные!

7

Огонь в камине графа де Брежи не был разведен. В черной пасти его серела лишь небольшая кучка поленьев. И распятие стояло над смоляным зевом камина, словно над разверзшейся бездной ада, где Христа, уже распятого, равно как и всех, кто молился в изображенных мастером храмах, ждали поленья судного костра.

– Лучшего места, чем здесь, над костром камина, для этого распятия не найти, – обронил граф, придав сочетанию распятия и камина приблизительно ту же символику, какую придал ей Хмельницкий.

– В самом деле, пламя камина придает этому действу некий налет иезуитства.

– Я всегда буду помнить, что это распятие мне подарил полковник Богдан-Зиновий Хмельницкий. Возможно, когда-нибудь оно станет гордостью моего «всемирного собрания Голгоф», – мрачно и совершенно не желая любезничать с гостем, произнес де Брежи, высказав только то, что подумалось. – А теперь оставим Христа наедине с его муками и присядем к столу, чтобы порассуждать о муках вполне земных, которым наши недруги подвергают нас ежечасно.

– На то они и недруги, чтобы злорадствовать, – смиренно молвил Хмельницкий.

– И все же, нам нужно серьезно поговорить, – жестом предложил де Брежи полковнику место за столом.

– Наверное, нужно, помня при этом, сколько «иудства» развелось вокруг нас, и на какие муки обречены все, кто вольно или невольно были преданы нами самими.

Несколько минут они сидели молча, думая каждый о своем. Хмельницкий ждал первых слов де Брежи. Но граф тоже ждал – момента, когда готов будет сказать сидевшему перед ним человеку то, о чем ему, вообще-то, не хотелось бы говорить сейчас.

– Извините, господин полковник, – прокашлялся посол, и, встретившись с настороженным взглядом Хмельницкого, снова перевел взгляд на пожертвованное им распятие, – но существуют реалии, о которых мало догадываться, кто-то должен высказать их вслух. Так вот, похоже, что такая участь выпала мне.

– В последние годы жизнь настолько приучила меня к плохим новостям, что я привык воспринимать их стоически.

– К тому времени, когда вы выйдете из стен этого здания, для многих в Варшаве – политиков, чиновников, военных – вы уже будете человеком, предавшим интересы Речи Посполитой, предавшим короля, идеалы шляхты и, конечно же, иезуитский орден Польши, воспитанником которого вас, выпускника иезуитского коллегиума, они считают.

Хмельницкий выпрямился, лежащие на столе руки его сжались в кулаки.

«Значит, предчувствие все-таки не подвело, – подумал он. – Польские аристократы пытаются заставить тебя смириться с тем фактом, что существуют не только сторонники короля, но и яростные противники его. И не только смириться, но и считаться с ним, а значит, сделать окончательный выбор между этими двумя лагерями. Впрочем, у тебя вообще странное чутье на всевозможные угрозы».

– Меня мало интересует, как воспринимают меня иезуиты. Хотя и понимаю, что недооценивать этот монашеский орден, как и орден Сиона, не стоит. Но кого и каким образом, черт побери, я умудрился предать во время своего французского вояжа? – жестко отстукивал он кулаком почти каждое свое слово.

– Случилось так, что, уезжая отсюда наказным атаманом наемных казаков, направленным на переговоры самим королем, вы вернулись по существу преступником.

– Кто бы мог представить себе такое? – жестко улыбнулся полковник.

– Правда, король, и – особенно – королева, насколько мне известно, пока что не склонны считать вас таковым.

– Тогда кто именно склонен так считать, граф?

– Речь пока что идет лишь о нескольких шляхетских родах, которые усиленно распускают слух о вашей измене.

– И чем же он порожден? – сдавленным голосом спросил Хмельницкий.

Почти пророческое предчувствие того, что что-то обязательно помешает ему двинуться с полками казаков во Францию, начало сбываться. Причем сбываться неожиданнейшим, дичайшим образом. Он-то считал, что помешает, главным образом, сама предгрозовая обстановка в Украине.

– Мне не хотелось бы останавливаться на подноготной всех этих варшавских слухов. Скажу только, что при дворе Владислава IV каким-то образом стало известно о вашей встрече с принцем де Конде.

– Заметьте, вы не назвали ее «тайной». Это была встреча казачьего атамана с главнокомандующим французскими войсками, без которого договариваться об участии казаков в войне на территории Франции просто невозможно.

– Возможно, я неточно выразился. Не о самой встрече как таковой, а о некоей странной беседе, о которой, признаюсь, самому мне пока что абсолютно ничего не ведомо, – с легкой укоризной уточнил граф. – Что и затрудняет для меня выяснение истины.

– Значит, вся эта придворная смута порождена всего лишь беседой с принцем де Конде, – задумчиво произнес Хмельницкий. – Странно. Понимаю, что дело не в самой беседе, состоявшейся в Париже, а в том, как ее преподнесли в Варшаве, но ведь и такой поворот событий следовало предвидеть. – И покаянно, как показалось де Брежи, замолк.

Уточнять, о какой именно беседе идет речь, а их было несколько, и что в ней вызвало столь бурную реакцию иезуитских кругов Польши полковник счел бестактным. Впрочем, он догадывался, что крамольной оказалась как раз та беседа, в которой принц, не рассчитывавший получить корону Франции, вдруг откровенно заговорил о видах на поблекшую корону Польши. Да к тому же рьяно отстаивал идеи протестантской лиги ряда западноевропейских стран и возглавляемую Францией борьбу этой лиги против католического союза во главе с Австрийской империей. Отстаивал, хотя и понимал, что главной идейной силой и главной опорой этого союза является орден иезуитов, последователей Игнация Лойолы, который в последние годы превратил католическую Польшу в свой форпост на восточных землях Европы.

Само собой разумеется, что, прослышав об этих переговорах с главнокомандующим войсками Франции, в столице Речи Посполитой неминуемо должны были занервничать и попытаться использовать слух о предательстве не только против него, Хмельницкого, но и против самого короля.

Естественно, полковник до сих пор помнил эту встречу с принцем де Конде во всех мельчайших подробностях. Слишком уж болезненно затронуло его все то, что было высказано французским главнокомандующим. Как помнил и то, что, в общем-то, они оказались единомышленниками. Если только могут считать себя единомышленниками принц, наследник короны, и главнокомандующий вооруженными силами могущественной Франции, и безвестный казачий полковник, не имеющий под своим командованием даже плохо вооруженной сотни.

На что, собственно, рассчитывал Конде? Неужели не понимал: нет и быть не может никакой уверенности, что хотя бы часть казачества поддержит какую-либо идею, взлелеянную в бунтующей душе этого украинского офицера?

Скорее из растерянности, нежели из истинного желания услышать имя доносчика, Хмельницкий спросил графа о том, о чем в любом случае спрашивать не следовало бы:

– Простите, не известно ли вам, кто именно привез в Польшу эту черную, воистину иезуитскую весть?

– Вы ответили на свой же вопрос, назвав весть «иезуитской». Но, если настаиваете, могу уточнить.

– Настаивать не смею. Решите сами, ваша светлость.

– Она была вложена в уста пребывавшего с вами представителя польского правительства майора Корецкого. Но лишь вложена. Он – всего лишь глашатай того, что хотели поведать польской иезуитской шляхте, костелу и сенату отцы могущественной, всемирной, хотя и тайной, иезуитской империи. Впрочем, почему вдруг «тайной»? Почему мы до сих пор называем ее «тайной»? Другое дело, что и принц де Конде, этот «французский Ганнибал», оказался слишком уж открытым, а значит, неосторожным, в оглашении своих намерений. Однако вашей вины, полковник, в этом нет.

– Выходит, что наш, никого ни к чему не обязывающий разговор с принцем де Конде пришелся очень кстати иезуитам?

– Не скрою, более чем кстати. В Париже агенты иезуитского ордена следили за каждым вашим шагом. Генерал братства Игнация Лойолы, его высший совет, все варшавское и краковское иезуитство крайне встревожены тем, что король Владислав IV решил помочь Франции в ее борьбе против католической Испании. Ведь если бы Испании удалось одолеть в этой войне Францию, католицизм стал бы господствующей религией в самом центре Европы.

– Следовательно, он сразу же объявил бы если не вооруженный, то, по крайней мере, миссионерский поход на восток – в Молдавию, Украину, Московию; во все те земли, где еще живет православие, а в храмах проповедуется православная греческая вера.

– Вот именно. Извините, что осмелился говорить вам то, что вы, несомненно, опытный, мудрый политик, – утверждаю это без всякой лести, – сами прекрасно знаете.

– Нет-нет, я готов выслушать вас так же внимательно, как выслушивал принца де Конде. Для меня важно знать, что думают по этому поводу политики других стран. Важно получить оценку тех сомнений и предположений, которые давным-давно одолевают меня самого.

Желание полковника выслушать его, похоже, обескуражило де Брежи. Во всяком случае, он вдруг сбился с мысли и утомительно долго молчал, испытывая терпение гостя.

– Обладая огромными богатствами, – наконец заговорил он, извлекая из шкафчика бутылку бургундского, – иезуиты внедрили своих агентов буквально во все дворы католических и прочих монархов. Причем вот что примечательно. Мы выискиваем этих агентов в основном в среде монахов и церковников, а они предстают перед нами в обличьях неприметных горничных, кучеров, виночерпиев, солдат личной охраны.

Полковнику вдруг вспомнились предостережения Лаврина Урбача, которыми тот не раз принуждал его и полковника Сирко размышлять о замыслах иезуитов, об их склонности ко всеобщему шпионажу – везде и за всеми; об агентуре, которой они буквально напичкали все европейские дворы. Как оказалось, он прав. Неплохо было бы вновь встретиться с этим сотником, который не столько враждебно настраивается против иезуитов, сколько старается учиться у них.

– Видите ли, полковник, – продолжил посол, с наслаждением потягивая крепкое вино. – Принц де Конде относится к тем военным, которые привыкли полагаться на силу оружия, на огромные массы вышколенных войск.

– Но ведь он – главнокомандующий.

– И я о том же. Он военный, командующий, но в том-то и дело, что – не при вас, профессиональном военном, – таким людям всегда следует держаться подальше от политики. Вот только принц этого не понимает. Нет-нет, его, полководца, привыкшего к сражениям, к открытым схваткам с противником, трудно винить в этом. Однако принцу давно следовало бы уяснить для себя, что многие битвы и схватки мы проигрываем вовсе не на полях битв, а в монастырских кельях, в модных столичных салонах и в бальных залах королевских дворцов. Именно там мы, политики и дипломаты, терпим самые крупные поражения.

– Справедливо, – кивнул Хмельницкий, воспринимая слова опытного дипломата и как упрек в свой адрес.

– И коль уж де Конде неведомо сие как солдату, то как политику, мечтающему если не о французском престоле – хотя от притязаний на него принц тоже не отрекся, – то, по крайней мере, о троне… – граф выдержал многозначительную паузу и внимательно всмотрелся в лицо Хмельницкого, – … одного из государств, в частности, Польши… Словом, как политик он обязан знать об этом. Иначе какое он имеет право считать себя политиком?

* * *

Появился слуга и вновь принес вино. То самое красное вино причастия, которое теперь больше напоминало Хмельницкому вино заговорщиков, в тайной вечере коих он сейчас участвует. Бутылку же, выставленную графом, слуга поставил на поднос и унес, очевидно, решив, что она лишняя. Де Брежи лишь удивленно посмотрел ему вслед, как полунищий посетитель – вслед официанту дорогого ресторана, но остановить так и не решился.

– Конечно, король, а тем более королева, француженка и протестантка, – продолжил де Брежи, дождавшись, когда слуга оставит их одних, – попытаются поддержать вас. Но вы ведь прекрасно знаете, в какой ситуации оказался сейчас Владислав IV.

– Увы, об этом знает вся аристократическая Польша.

– Ясное дело, я постараюсь помочь вам попасть на прием к нему. И, возможно, даже встретиться с королевой, чтобы вы могли лично изложить свои взгляды на то, что произошло во Франции. Но это лучше будет сделать чуть позже.

– Тем более что монарх снова надолго уединился в своем «монашеском замке» в Кракове.

– Значит, вам это уже тоже известно…

– Еще бы! Эти уединения короля, которые становятся все продолжительнее и продолжительнее… Знал бы Владислав IV, как они подрывают веру в него, сколько ненужных, губительных слухов порождают.

– Но именно потому, что король вновь скрылся за «театральным занавесом», вам тоже следует на время исчезнуть.

– И тем самым вызвать еще большие подозрения?

– Такой риск тоже существует. Но когда речь идет о вашей личной безопасности, о вашей голове…

– Никакой суд не сможет доказать, что в моих переговорах с принцем де Конде всплывало что-либо такое, что угрожало бы польскому трону.

Де Брежи отпил немного вина, поморщился, давая понять, что бургундское нравилось ему куда больше, и поставил бокал на стол.

– Согласен, суд вряд ли сумеет предъявить вам какое-либо обвинение, – лукаво ухмыльнулся он. – Не понимаю только, почему вы решили, что ваши враги станут доводить дело до суда?

Их взгляды скрестились, как внезапно выхваченные татарские сабли, порождая искры восточного коварства.

– Мне следовало предусмотреть и такую возможность, – согласился полковник.

– Пока ее все еще не поздно предусмотреть. Советую вам немедленно уехать из Варшавы. Нет, действительно, почему бы и вам тоже не уединиться где-нибудь в глубине Украины? Или же сразу…

– … Отправляться во Францию? – мрачно улыбнулся Хмельницкий. – Дабы тем самым окончательно подтвердить все слухи и предположения иезуитов и моих личных недругов?

– Знаю, что в любом случае вы изберете Украину. Однако я не был бы послом дружественного Украине государства, если бы не заверил, что Франция не откажет вам в желании послужить на ее полях и терниях. Пусть даже с явной пользой для Украины, а значит, в ущерб польской короне.

– Давайте исходить из того, что мне следует уехать в Украину.

– И какое-то время выждать. Обязательно выждать. Пока вы будете оставаться в Польше, иезуиты предпримут все возможное, чтобы не допустить вашей аудиенции у короля. Причем не допустить любой ценой. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

– Вы ведь не забыли, что я тоже являюсь воспитанником иезуитского коллегиума?

– Святая Мария! – оживился посол. – Постоянно забываю об этом факте, что для меня совершенно непростительно.

– Ничего удивительного. Помнить об этом столь же трудно, как и верить этому.

– А знаете, возможно, ваше «иезуитство» вас и спасет. Вдруг иезуиты не станут спешить, а сначала попытаются вернуть вас в лоно своего братства?

– Иезуитского братства, – мрачно подчеркнул Хмельницкий. – К своей чести, членом сего богоугодного ордена я никогда не был.

– Но ведь вы нужны им не в ипостаси монаха; братии у них всегда хватало. Сейчас им позарез нужны полководцы и державные мужи.

8

Речной каньон казался огромным разломом самой тверди земной, и клубы утреннего тумана, зарождавшиеся между отвесными скалами, превращали его в бурлящую преисподню, ни огнедышащий жар, ни клокотание которой не достигали, однако, стен Шварценгрюндена.

С тех пор как графиня де Ляфер вернулась в свой родовой замок, она почти каждое утро поднималась на высокую угловую башню, которую обитатели Шварценгрюндена издревле называли Посольской. С одной стороны со смотровой площадки башни Диане открывалась дорога, ведущая к подъемному мосту, с другой – заливные луга на том берегу реки, окаймленные усадьбами небольшой деревушки.

Обитатели замка обратили внимание, что графиня обычно подолгу стоит на этой площадке, словно кого-то терпеливо высматривает или же вновь надолго прощается с родными местами. Однако шли дни за днями, а у ворот замка никто не появлялся. Село по ту сторону реки тоже жило своей неприметной для постороннего утренней жизнью: размеренной, по-провинциальному неспешной, оглашаемой разве что криками петухов да гоготанием гусиных стай, копошащихся в узких речных затонах.

И вдруг:

– Госпожа графиня, всадники! – вырвал Диану из созерцательного забытья голос Кара-Батыра.

Она взглянула на дорогу. Присмотрелась к полуразрушенной часовне, едва вырисовывающейся в утреннем тумане на самом краю замковой возвышенности; к сторожевым башням по ту сторону обводного рва… Но так никого и не заметила.

– Где они?! – нагнулась графиня так, чтобы видеть татарина. Он всегда стоял на нижней боевой площадке, давая возможность графине оставаться на открытой сигнальной площадке одной.

– Вон там! Слева! Они почему-то избрали не дорогу, а тропу, ведущую от имения, которое мы купили для князя Одара!

– Так прикажи привратникам выяснить, почему они предпочитают пробираться по тропе.

– Я мигом. Только, во имя аллаха, когда они приблизятся к подъемному мосту, не выглядывайте из бойницы.

– По-твоему, каждый, кто появляется в окрестностях Шварценгрюндена, обязательно должен продемонстрировать свою меткость, целясь в бедную графиню?

– Почему каждый? Достаточно одного-единственного подлого выстрела.

Графиня прислушалась к гулким шагам татарина, когда тот спускался по каменным ступеням башни. В душе она, конечно, понимала его тревогу, но предпочитала вести себя легкомысленно, поскольку так представлялось легче, удобнее.

Слишком свежи были воспоминания того, как на второй же день после ее возвращения из Польши здесь, на этой дороге, из того кустарника, что за часовней, раздались два выстрела. Первая пуля чуть не обожгла ей плечо, вторая смертельно ранила коня. Ранила уже тогда, когда Диана пустила его в галоп, пытаясь скрыться на противоположном склоне возвышенности.

Покушавшийся, очевидно, не догадывался, что следовавший за ней слуга – вовсе не слуга в обычном понимании этого слова, а опытнейший воин. Татарин выстрелил на звук и, как оказалось, ранил нападавшего в предплечье. Тот пытался спастись, убегая по крутому, поросшему кустарником склону. Внизу, у реки, его ждал конь, и, казалось, уже никто не в состоянии был достичь его…

Однако наемник и предположить не мог, что слуга-всадник решится преследовать его по такой убийственной крутизне. И вряд ли сумел понять, что произошло, когда, уже с оступившегося коня Кара-Батыр сумел метнуть аркан, а затем, в каком-то невероятном прыжке, пролетев над россыпью кустарников, бросился ему на спину.

Так, втроем – татарин, конь и заарканенный, гибнущий от удушья наемный убийца, они и падали вниз. Зацепившись привязанной к седлу веревкой за ствол дерева, конь едва удержался у кустарника, чтобы не свалиться в расщелину. Он-то задержался, но для наемника наклоненный ствол дерева превратился почти в идеальную, Божьей милостью сотворенную виселицу.

Когда Кара-Батыр освободил его из петли и попытался привести в чувство, то сумел расслышать совершенно непонятные ему слова: «Орден жив. Отныне и вовеки!», которые наемник повторил дважды.

Поняв, что тот больше ничего не скажет, Кара-Батыр перерезал ему горло. Приподняв голову убитого за волосы, он «очистил» нож, а затем и саблю, его кровью – кровью еще одного поверженного им врага.

С большим трудом выведя коня наверх, он швырнул саблю с запекшимися бурыми пятнами на клинке к ногам уже пришедшей в себя, отдыхающей у часовни графини де Ляфер.

– Вы отмщены, графиня-улан. Это было долгом моей чести – отомстить за минуты пережитого вами страха.

– И кто же он – этот негодяй?

– Имени своего он не назвал. Единственное, что успел сказать – «Орден жив. Отныне и вовеки».

– Он имел в виду орден иезуитов?

– Этот неверный сказал только то, что я уже повторил вам, графиня. Судя по одежде и вот этому медальону, наемник принадлежал к благородному сословию.

– Наемный убийца, если он действительно наемный, не может принадлежать к благородному сословию.

– Я запомню ваши слова, графиня.

– И еще в одном ты не прав, Кара-Батыр: этот негодяй нужен был мне живым. Ох, как много он мог бы поведать нам обоим. Значительно больше, чем эта окровавленная сталь, пусть даже принадлежащая твоей рыцарской сабле. – Графиня взглянула на статую Божьей матери с младенцем у закрытой двери часовни, словно давала понять, что во всем, что произошло, есть и часть ее, божественной, вины. – Так говоришь, этот христопродавец произнес: «Орден жив. Отныне и вовеки»? Похоже на девиз, а?

– Я действительно не прав. Надо было попытаться захватить его живым, – угрюмо признал воин. – Но есть человек, который все еще жив. И который, прежде чем я перережу ему горло, точно так же, как этому наемному убийце, еще сможет кое-что рассказать нам об этом странном случае.

Графиня удивленно смотрела на татарина и ждала, когда тот назовет имя. Однако крымчак почему-то не спешил открывать его.

– Ты имеешь в виду шевалье де Куньяра? – наконец догадалась она.

– Вы сами назвали его имя, графиня. А, назвав, тем самым разрешили привести шевалье сюда, на этот склон, и заставить опознать убитого.

– Так приведи же его, и пусть опознает, – сурово подтвердила графиня.

– Клянусь Аллахом, он опознает убитого, даже если никогда раньше не видел этого человека в лицо, – проскрипел зубами татарин.

9

Прошло около часа. Поездка в имение Рандье, которое, как она узнала, его владелица готова была продать, отменялась. Графиня грелась у камина, с холодным ужасом думая о том, что, сложись ее судьба иначе, сейчас она лежала бы на каменном одре замковой часовни, с которого проведены в последний путь десятки ее предков.

Дверь отворилась, но Диана продолжала сидеть, склонившись над огнем, казавшимся ей самым достоверным свидетельством того, что она все еще не в холодных объятиях смерти.

– Ну и как вы чувствовали себя в Гефсиманском саду[13] замка Шварценгрюнден, мой преданнейший управитель? – спросила она, все еще не отрывая взгляда от огня и даже не удосужившись убедиться, действительно ли порог переступил шевалье де Куньяр.

– Испепели меня молния святого Стефания, если мне приходилось когда-либо видеть этого мерзавца, – слова из мощной глотки управителя прорывались с таким грохотом, словно порождались камнепадом, лавина которого сметала все заградительные гати.

– Он обязательно испепелит вас, шевалье. Всему свое время. А пока объясните мне значение слов, которые произнес этот человек. Помнится, там что-то говорилось об ордене, который «отныне и вовеки…». Наверное, убийца имел в виду рыцарский орден?

– Конечно же, рыцарский, испепели меня молния святого Стефания. Вот только, что бы эти слова могли значить – над этим еще следует подумать.

– Это все, что вы способны сообщить мне?

– Потому что это все, что мне известно.

– О каком именно ордене шла речь? – Графиня поднялась и приблизилась к шевалье. В комнате было достаточно светло, однако все лицо де Куньяра так густо поросло длинными рыжеватыми волосами, что никакие, даже самые сильные, чувства открыться на нем постороннему уже не могли. – Уж не об ордене ли тамплиеров, мой правдолюбивый управитель замка?

– Да хоть бы и тамплиеров. Перед смертью человек обычно вспоминает о том, что ему по-настоящему дорого.

– Значит, он действительно возрождается – этот гнуснейший из орденов?

– Чем он хуже других монашеских братств, которых ни один папа римский так до сих пор и не удосужился упразднить? – пожал плечами де Куньяр. – И не ваши ли предки, графиня, были среди основателей ордена «бедных рыцарей Христовых»? Разве не воины из рода баронов Шварценгрюнденов, кровь которого течет и в наших жилах, водили в крестовые походы местных рыцарей и знатных мужей? Так что испепели меня молния святого Стефания!..

– Вот оно что… – графиня прошлась по комнате и вновь остановилась у камина. Поленья оказались сыроватыми, поэтому огонь едва тлел, очерняя чистоту пламени жадным дымом. – Следует понимать так, что, пока я находилась в дальних землях, в стенах замка возрождались духи и идеи предков? Надеюсь, они еще не достигли святая святых замка – тайного «зала для посвященных»?

Шевалье невозмутимо стоял посреди комнаты, никак не реагируя на слова Дианы, словно бы не расслышал их.

– Каждый свой вопрос я должна повторять?

– Тайного «зала для посвященных» – пока еще не достигли, хотя…

– …Хотя тени рыцарей-тамплиеров все же бродили по башням замка?

– Пока не стал бы называть их тенями. Они все еще звенят шпорами и блистают доспехами.

– Понятнее выражайтесь, шевалье де Куньяр, понятнее.

– Извините, что сразу же не доложил вам. Считал, что это не должно так уж интересовать вас.

– Меня интересует все, что касается моего личного престижа и репутации цитадели Шварценгрюнденов-Ляферов. Я не желаю, чтобы из-за сумасбродства нескольких залетных бродяг замок Шварценгрюнден представал в глазах королевы и церкви в образе гнезда еретиков, восставших против воли Ватикана.

– Согласен, это серьезные обвинения.

– Так назовете вы наконец имя?! – рявкнул над ухом шевалье Кара-Батыр, который все это время стоял за спиной де Куньяра, держа одну руку на эфесе сабли, другую – на рукояти ножа.

– Случилось так, что однажды в замке неожиданно объявился граф Артур де Моле.

– Граф де Моле?! – почти воскликнула Диана. – Вы сказали: «Граф де Моле»?! Он что, имеет какое-то отношение ко всему тому, что происходило?..

– Самое непосредственное, поскольку является потомком последнего Великого магистра ордена тамплиеров преподобного Жака де Моле, сожженного в 1307 году по приговору инквизиции. Именно после суда над ним и несколькими высшими сановниками ордена «бедных рыцарей Христовых», папа римский Климент V издал указ о «навечном упразднении его», мотивируя свое решение тем, что, мол, душами рыцарей завладел сатана.

– Вот уж на кого легко списать все, что угодно!

– Совершенно с вами согласен, однако, если я ничего не напутал, все происходило именно так, испепели меня молния святого Стефания!

– Не нужно посвящать меня в историю ордена, господин шевалье. Я достаточно хорошо знакома с родословной замка. Но до сих пор считалось, что у Жака де Моле не осталось прямых наследников.

– Господин Артур де Моле прибыл из Швейцарии, где длительное время скрывались его предки, а теперь нашел приют и он сам.

– И что же он искал в замке Шварценгрюнден? Даже если допустить, что он в самом деле граф де Моле и имеет какое-то отношение к праху Великого магистра?

– Убеждает, что намеревался поклониться местам, связанным с основанием ордена.

– Но почему для поклонения предкам он и его единомышленники избрали именно мой замок?

– Очевидно, потому, что для потомков тамплиеров Шварценгрюнден – то же самое, что для мусульман Мекка.

– Помолиться и только? Вы чего-то недоговариваете, шевалье. Вы чего-то явно не договариваете. Мне трудно будет смириться с тем, что управителем замка остается человек, позволяющий себе чего-либо не договаривать бедной графине-изгнаннице.

Лишь после этого угрожающего предостережения шевалье де Куньяр все же уточнил, что в действительности де Моле побывал в замке не один, а с маркизом д’Атьеном, ведущим свою родословную от великого инквизитора Франции Гийома де Ногаре, который, собственно, и отправил на богоугодный костер Великого магистра ордена.

– Потомок Великого магистра и потомок великого инквизитора Франции вместе восстанавливают орден тамплиеров?! – искренне удивилась Диана. – Историки сойдут с ума, пытаясь уловить хоть какую-то долю естественности в этом совершенно неестественно, сатанинском союзе.

– Но каким-то же образом он все-таки сложился, – смиренно напомнил ей шевалье.

В последние годы графине было не до истории ордена «бедных рыцарей Христовых», она и вспомнить не могла, когда сама в последний раз наведывалась в тайный «зал для посвященных». А тут вдруг сразу две зловещие тени, словно бы возродившиеся из вечности небытия.

Но Диана знала: если такие тени и возрождаются, то вовсе не для того, чтобы сентиментально повздыхать в местах, где священнодействовали их предки. И уж тем более не для излияния чувств потомка Великого магистра потомку великого инквизитора, то есть своего потомственного врага. Следовательно, что-то здесь не то, не то… Неужели шевалье де Куньяр вновь чего-то не договаривает?

* * *

Однако с воспоминаниями пора было кончать.

Глядя, как шевалье де Куньяр, которого, по приказанию Кара-Батыра, разыскал один из стражников, лично вышел на опущенный подъемный мост, чтобы встретить гостей, Диана де Ляфер постепенно возвращалась ко дню сегодняшнему. Он не обещал быть особенно радостным. Впрочем, как и слишком грустным. Скорее всего так и останется в ее памяти еще одним безликим, серым, а значит, будничным.

Именно из-за этой серости пребывание в замке уже начинало тяготить графиню. Как-то ее мать призналась, что, оказываясь вне стен Шварценгрюндена, она почему-то чувствует себя неуютно и до ужаса незащищенно. Ее одолевал страх, который способен испытывать разве что человек, долгое время прятавшийся от своих врагов в густом лесу, а теперь вдруг оказавшийся посреди огромного чистого поля, где негде укрыться, не на что надеяться и даже невозможно развести огонь, чтобы согреться и приготовить пищу.

Вне крепостных стен замка мать чувствовала себя незащищенной – вот что яснее всего вспомнилось сейчас Диане. И графиня поняла, что лично она утратила это ощущение защищенности и уюта. Наоборот, ограниченность замковых комнат и башен угнетает ее, как узника – тюремное подземелье.

«Ты слишком долго пробыла в степи, в поле, вне всяких стен, – сказала она себе, всматриваясь в фигуры двух благородных воинов, спешившихся уже по эту сторону ворот и отдавших коней слугам. – Привыкла преодолевать огромные расстояния, постоянно ощущать опасность, жить в ожидании перемен. А посему похоже, что, как владелица вы, графиня де Ляфер, для замка Шварценгрюнден уже утрачены».

10

Поздно вечером в карете, раздобытой для него людьми де Брежи, Богдан Хмельницкий добрался до предместья Варшавы. Там, в одном из заезжих дворов, его ожидали трое казаков во главе с сотником Мисюрой, прискакавших вчера из-под Львова, чтобы сообщить, что полторы тысячи охочих запорожцев и казаков, выписанных из реестра[14], готовы к походу во Францию.

Полковника не удивило, что у них уже были свежие кони, деньги на дорогу, а к седлам предусмотрительно пристегнуты сумы с едой, которых четверым путникам должно было хватить на пять дней. Ровно столько, сколько нужно, чтобы со всеми предосторожностями выйти за пределы Польши, о чем тоже позаботились люди де Брежи.

При этом сотник убеждал его, что, хотя далеко не все отобранные вербовщиками казаки побывали в настоящих сражениях, однако среди них нет ни одного плохо обученного новичка. Как нет и ни одного серьезно больного – всех уже осмотрели два французских лекаря. То есть сотник был уверен, что с таким полком хоть сегодня можно было вступать в бой.

Единственное, чего по-настоящему опасался Мисюра, – как бы этот бой казакам не пришлось принимать еще на территории Польши, прежде чем они достигнут портового Гданьска. Слишком уж нервно будут воспринимать появление целого казачьего полка польские аристократы тех земель, через которые ему придется проходить.

– Никто здесь мной не интересовался? – спросил Хмельницкий казаков, проверяя их готовность к дальней дороге.

– Спрашивать не спрашивал, – ответил седоусый казак, который был у них за старшего. – Но вертелся здесь один. Гусары, что привезли эти сумы, приказали ему убраться. И, кажется, силой увезли отсюда.

– Увезти-то они увезли. Да надолго ли? – подключился к разговору второй казак – старый рубака с рассеченным ухом.

– Ненадолго, это уж точно, – признал полковник, приказывая казакам трогаться в путь.

«Да, вояке де Конде придется еще очень многое постигать в политике, – с легкой горечью подумал он о человеке, который своей неосторожностью и своими амбициями так неожиданно ломал ему карьеру и перепахивал всю его судьбу. – Как, впрочем, и тебе самому».

– Ты говорил о людях, которые еще во Львове снаряжали тебя и твоих казаков в дорогу, – обратился полковник к Мисюре, когда они покинули заезжий двор. – И даже немного проводили вас. Кто были эти люди: воины, монахи, местные французские дворяне?

– Монахи, но очень уж воинственные с виду.

– Из тех, что привыкли креститься кинжалами, – уточнил Хмельницкий.

Оставляя ночью Варшаву, полковник еще не знал, что его уже разыскивают, чтобы арестовать и казнить. Что в Чигирин снаряжены гонцы, которые должны были доставить местному старосте приказ коронного гетмана о сожжении родового поместья Хмельницкого как изменника Речи Посполитой. Он еще не знал и даже предположить не мог, что, в конце концов, ему все же удастся вернуться в Варшаву и добиться аудиенции короля. Удастся выиграть эту первую серьезную схватку с коронным гетманом Николаем Потоцким и орденом иезуитов.

Впрочем, не знал и знать не мог Хмельницкий и того, что в ближайшем будущем его ждут куда более серьезные победы и поражения. Что впереди – слава полководца и дипломата, булава гетмана всея Украины и мудрость вождя восставшего народа; Переяславская рада «воссоединителей» и предательское отступничество русского царя, еще при его, гетмана, жизни нарушившего все без исключения пункты договора о воссоединении Украины с Россией.

Но для того, чтобы все это произошло, Хмельницкому нужно было пройти через эту сырую, окутывавшую Польшу (перед которой у него как у воина уже было немало заслуг) тревожную ночь: ночь клеветы и предательства, ночь бегства и веры в святость задуманного им.

11

Вторые сутки над Южной Польшей бушевал почти ураганный ветер, и небеса низвергали на землю холодные ливневые потоки, которые с одинаковой жаждой затапливали долины, поля, низинные леса и вконец разбитые дороги.

– Так, вот он, оказывается, каков, этот второй Всемирный потоп, которым нас так долго пугали! – не унывал д’Артаньян, решивший отправиться в путешествие вместе с Гяуром. – Если уж нам действительно суждено стать его свидетелями, то, клянусь пером на шляпе гасконца, мы ими уже стали. Наша карета – последний ковчег, который все еще не канул в ливневую бездну и даже куда-то движется.

Четверка лошадей с трудом вытащила карету из очередного болотного провала, которое когда-то звалось перекрестком дорог, и кучер свернул поближе к перелеску, дабы под кронами деревьев пробиваться по траве и размытым кочкам. Уже несколько раз он предлагал остановиться под густой кроной какого-нибудь клена или дуба, чтобы переждать это библейское низвержение вод. Однако князь Одар-Гяур упрямо стоял на своем: «Вперед, вперед! Никаких остановок! У нас нет времени для того, чтобы творить молитвы».

– И дело тут не столько во времени, сколько в бессмысленности самих молитв, – заметил д’Артаньян после очередной стычки Гяура с кучером. – Эта дорога ведет прямо в Иордан. И свернуть с нее невозможно, клянусь пером на шляпе гасконца.

Только третий пассажир этой кареты, Хозар, оставался мрачно невозмутимым. Ни дождь, ни безбожная тряска, ни царящая в карете пронизывающая сырость ничуть не раздражали его. Ротмистр воспринимал весь этот мир таким, каков он есть: безалаберно тягостным, кроваво страшным и впроголодь молящимся. Не пытаясь ничего ни изменить в нем, ни улучшить, ни даже роптать по поводу его несовершенства.

В мире существовали только две вещи, которые иногда достигали неких глубин его невозмутимой, гипнотически дремлющей души: молитвы и голод. Молитвы – потому что вид молящегося или хотя бы крестящегося мужчины, особенно воина, вызывал в нем презрительную ярость. Мужчина, считал он, не должен снисходить до молитв, это слишком унизительно. А голод – потому что он оставался неистребимым спутником Хозара во всех его поездках, походах и постойных передышках. Ротмистр способен был поглощать огромное количество пищи, но полусытым чувствовал себя лишь до тех пор, пока продолжал поглощать ее. Дальше снова наступало тоскливое чувство голода, которое сопровождало его всю жизнь, от самой колыбели, и, в чем Хозар нисколько не сомневался, будет сопровождать до смертного одра. Правда, он давно научился претерпевать его, но тоже через мучения.

Сейчас Хозар сидел напротив Гяура и д’Артаньяна, за низенькой перегородочкой, и левая рука его постоянно покоилась на свисающей рядом с ним на сиденье сумке с целым набором пистолетов. Еще два заряженных пистолета лежали справа от него. Ротмистр хватался за них всякий раз, как только сквозь стенки кареты и шум дождя пробивался человеческий голос, скрип повозки или любой другой подозрительный шум.

Хозар был прирожденным телохранителем. Он не доверял никому, нигде и никогда. Его так же невозможно было разжалобить, как и усыпить его бдительность. Этот русич признавал и полагался только на оружие, на свою суровую, почти отрешенную подозрительность – и снова на оружие.

Поэтому, когда Хозар услышал громкое, басистое: «Эй, стой! Стой!», – он, прежде всего, схватился за пистолеты и лишь после этого стволом одного из них приоткрыл дверцу.

– Нельзя туда, нельзя! – предупреждал кучер некогда роскошной встречной кареты, облепленной грязью так, словно вся она была сотворена теперь из лесного глинозема. – Там река вздыбилась и разрушила мост! Мы еле успели проскочить! Считайте, что какая-то божественная сила перенесла нас через этот чертов водопад!

– Ну, нельзя, так нельзя, – утихомирил его Хозар. – Что кричишь, словно под петлей палача?

– Так ведь нельзя туда! – не воспринимал его спокойствия кучер.

– Кто у тебя в карете?! – громко спросил Гяур, ступив на подножку.

– Пан Марчевский! Местный подстароста!

– Да-да, господа! – дверца открылась, однако самого господина Марчевского они так и не увидели. – Поворачивайте! Не время сейчас, не время!

– И все же нам нужно попасть на ту сторону реки! Как это сделать?!

– По этому мосту, господа, можно попасть только к ксендзу на поминки!

– Вот теперь дошло, – сдался Хозар.

– В таком случае кто мне скажет: есть в этой стране хотя бы один дорожный трактир?! – кончилось терпение д’Артаньяна. – Клянусь пером на шляпе гасконца: разбогатев, я специально приеду в эти края, чтобы возвести двадцать заезжих дворов, при каждом из которых будет красоваться трактир.

– Теперь осталось только разбогатеть, лейтенант, – осадил его князь.

– Но в пяти верстах, прошу пана, есть еще один мост! Каменный! – вмешался в их сумбурный разговор кучер.

– Да?! Что ж ты молчал?! Где он?! Как туда добраться?! – набросился на него Гяур.

– Он высокий и каменный! Его не должно было снести! Говорят, он – единственный в здешних краях, который еще никогда не сносило!

– Я спрашиваю, как до него добраться, гнев Перуна!

– Нужно еще немного проехать, до перекрестка! Дорога сворачивает вправо и ведет через лес. Еще две версты – и она выведет вас прямо к мосту, а от него – к хутору Ратоборово. Там, в графском имении, вы сможете отдохнуть и даже заночевать! Оно начинается прямо за мостом.

– Ратоборово?! – заинтригованно переспросил Гяур.

– Да-да, вы не ослышались.

– Ратоборово… Странно, – задумчиво и почти растерянно проговорил князь и, поблагодарив господина Марчевского и кучера, приказал двигаться к имению. – Где-то я уже слышал название этого хутора, – пробормотал Гяур, закрывая дверцу, – где-то слышал.

– Не следовало бы ехать сейчас через лес, – пророкотал Хозар своим вечно охрипшим и тем не менее громыхающим каким-то голосом. – Дело идет к ночи, а до имения – две версты лесом.

Гяур промолчал. Ему и в голову не пришло заподозрить Хозара в трусости. Понятно, что ротмистр всего лишь предупреждал. Как всегда в таких случаях – предупреждал. И на угрюмое молчание полковника мог ответить столь же угрюмым и нерушимым, как каменный мост над взбесившейся рекой, молчанием.

12

Дорога, ведущая через лес, пролегала по каменистому взгорью, кони здесь пошли легче, а патриаршие кроны деревьев глушили порывы ветра, делая этот предпотопный лесной мир более уютным и жизнелюбивым.

Расплескав все свои гасконские эмоции, д’Артаньян задремал, прислонившись к подушечке в углу кареты; Хозар тоже освящал все вокруг себя таинством вещего молчания. Даже ямщик перестал кричать на лошадей и беспрестанно браниться, и теперь ничто не мешало Гяуру еще раз обдумать все то, что произошло в Варшаве. Попытаться понять и осмыслить.

Отказ Хмельницкого от похода во Францию. Бледность на лице графа де Брежи, когда он вернулся в зал после разговора с принесшим какую-то не очень желательную весть секретарем. Последовавшая вслед за этим беседа один на один с Хмельницким. И, наконец, тайное исчезновение полковника из Варшавы. Он уехал ночью, не предупредив своих спутников, в сопровождении, как сказал ему Сирко, лишь троих казаков-гонцов из-под Львова. При этом Хмельницкий почему-то не встретился даже с Сирко, человеком, которому доверял, как самому себе.

Да что там, Сирко и узнал-то о его отъезде лишь со слов личного секретаря французского посла Пьера Шевалье, когда на следующее утро попытался разыскать следы Хмельницкого.

– Главное, не следует воспринимать отъезд господина генерального писаря как бегство, – счел необходимым подчеркнуть секретарь то, что ему велено было подчеркнуть в беседе с любым казачьим офицером самим графом де Брежи. – Наоборот, вам следует утверждать, что господину полковнику настоятельно посоветовали оставить на время Варшаву. Причем совет этот исходил из двора его величества, так что Хмельницкий всего лишь прислушался к мудрому совету.

– Господи, да кто в столице Польши станет интересоваться отъездом какого-то казачьего полковника?

– Еще как станут! Поэтому объясняйте, что Хмельницкий вынужден был прислушаться к этому совету, учитывая обстоятельства, которые сложились сейчас в Варшаве. Ничего не поделаешь, по-ли-ти-ка! Речи Посполитой просто-таки суждено погрязать то в европейской политике, то в азиатской политике.

– Нет, ты слышишь, князь, он говорит мне: «Политика»! – возмущался потом Сирко, пересказывая Гяуру эту встречу. – Осрамили первую саблю Украины какой-то придворной «тухлятиной», вытравили из столицы дипломата, которого еще недавно принимал Париж, и все это у них называется «политикой»!

«По-ли-ти-ка! – только сейчас по-настоящему понял возмущение Сирко князь Гяур. – Этого секретарь мог бы и не добавлять. К черту такая политика, когда король решает одно, сенат – другое, высокопоставленная шляхта – третье, а народ, не чувствуя заступничества ни одних, ни других, ни третьих, живет, как только способен выжить. Судя по всему, эта восточная иезуитская империя уже обречена на гибель. Причем долгую и мучительную».

Да и не может быть иначе в государстве, пытающемся столь долго огнем и мечом удерживать под своей короной такие разные земли и народы, как литовцы, украинцы, белые русы; как часть земель московитов, – рассуждал Гяур. Редко какой империи вообще удавалось захватить в свою неуемную пасть территорию, втрое большую, чем сама метрополия. Польше это, правда, на какое-то время удалось. Но захватив территории, их еще нужно было раздробить и проглотить. То, что происходит сейчас в Польше, похоже на имперское пережевывание с запиванием кровью, но оно все явственнее переходит в конвульсии.

«А ведь рассуждаешь ты сейчас не как потомок великих киевских князей, для которых империя казалась единственным мыслимым способом существования их «киевского стола», а как потомок повергнутого в рабство мелкого князька, люто возненавидевшего всех могущественных соседей, все существующие на Земле империи, – высек сам себя Гяур. – К лицу ли тебе это, великий князь Одар-Гяур? Разве не великая могучая империя – конечная цель правления любого уважающего себя правителя?!»

Внимание, которое оказывали полковнику в Париже, – поспешно вернулся он к случаю с Хмельницким, – тот интерес, что проявляли к нему самые различные силы, кое-кого в Варшаве насторожили и даже оскорбили. Они не могли допустить, чтобы в Украине появился деятель с европейской известностью, деятель, с которым можно поддерживать отношения. Если попытку добиться независимости Украины предпримет именно такой политик, Европа отнесется к этому вовсе не с тем холодным безразличием, с которым она воспринимала все крестьянские восстания и волнения, происходившие до сих пор.

Но в таком случае, размышлял князь, прислушиваясь к скрипу колес, ревматическому потрескиванию кареты и нависающих над ней сосновых крон, у коронного гетмана Потоцкого и его единомышленников нет иного выхода, кроме как убрать Хмельницкого не только с политической арены, но и из жизни. Ибо, в свою очередь, у Хмельницкого нет сейчас иного решения, кроме как подаваться на Сечь и поднимать казаков на восстание. А то и создавать где-то рядом с Сечью, на вольных землях Дикого Поля, свою собственную армию, попытавшись использовать при этом войска крымского хана и, если не поддержку, то, по крайней мере, нейтралитет, спасительное безучастие Высокой Порты.

Вот тут-то Хмельницкому и понадобится моя помощь – подданного Османской империи, владеющего турецким языком, знающего нравы Стамбула и его высокородных обитателей. Да и военная помощь – тоже. В подобном деле каждая сотня сабель – на вес победы. Но если действительно все складывается именно таким образом… Имею ли я в таком случае право отбывать вместе с казаками во Францию? И я, и полковник Сирко? Где мы будем в такое время нужнее? Встретиться бы с Хмельницким! Тогда многое бы прояснилось.

«И, прежде всего, прояснилось бы, что тебя, князь, польские шляхтичи решили убрать вслед за этим казачьим полковником, – саркастически улыбнулся Гяур. – А может быть, и раньше. Ведь тебе уже не раз намекали, что при польском дворе встревожены появлением в близком окружении Хмельницкого невесть откуда появившегося высокородного князя-русича, уже самим происхождением своим подталкивавшего казаков к мысли о возрождении Киевской великокняжеской державы. Пусть даже об очень призрачной, – теперь, побывав в Украине и Польше, князь понимал это намного очевиднее, нежели пребывая за их рубежами, – возможности ее возрождения.

13

… А по-настоящему прервал раздумья князя испуганный крик кучера. Тот колотил рукой в стенку кареты и с неистовым отчаянием кричал:

– Нас догоняют всадники! Благородные панове, нас уже почти догоняют!

– Хозар, выясни, кто это решил составить нам эскорт! – с трудом возвращался к реалиям бытия Гяур.

Однако предупреждать Хозара не нужно было. Он и так уже открыл дверцу, с пистолетом в руке выглянул из кареты и, увидев, что тройка всадников все еще метрах в ста от них, успел растыкать по запасному пистолету своим спутникам. Еще два пистолета, из той сумки, которая висела возле него, он сунул себе за пояс.

Гяур не раз отмечал про себя, что в могучей руке Хозара пистолет не то что не дергается, но даже не вздрагивает. И стрелял он всегда с поразительной меткостью. Вот и теперь гадание его телохранителя на пистолетах как-то сразу успокоило молодого князя.

– Сколько их? – поинтересовался он у кучера.

– Кажется, трое.

– Всего лишь трое?!

– Всего лишь, – подтвердил Хозар. – И дай-то Бог, чтобы так оно и было. Нет, вон еще один, четвертый. Чуть-чуть поотстал.

– Наконец-то и у бродячего мушкетера появится хоть какое-то занятие, – приободрился доселе безмятежно дремавший д’Артаньян. – Разве что эти всадники всего лишь хотят присоединиться к нашей кавалькаде, дабы скрасить время утомительного пути?

Только теперь Гяур обратил внимание, что дождь немного поутих и небо слегка просветлело. Самое время было остановить карету и выйти погулять, подышать пропитанным влагой воздухом летнего леса, но…

Дорога сворачивала влево, и, улучив момент, когда карета оказалась скрытой от глаз всадников, Хозар выскочил из нее и бросился в кустарник. В ту же минуту Гяур приказал кучеру остановиться. Воспользовавшись этим, д’Артаньян мигом пересел на коня и отъехал в сторону от дороги. Таким образом в карете остался лишь полковник.

– Эй, ты что, ослеп?! Мы уже несколько верст гонимся за вами! – еще издали крикнул кучеру всадник, ехавший во главе группы. – Или вздернуть тебя на сосне, чтобы ты обсох и начал лучше видеть и слышать?

– Но я действительно не видел вас! Дождь, – довольно спокойно ответил кучер, удивляя этим Гяура. Ведь всего несколько минут назад он, казалось, пребывал в страхе и панике. – А еще, панове, хотелось бы знать, кто вы такие.

– Надворные казаки[15] мы, из охраны графа Кремпинского. Правда, здесь, в Польше, нас еще нередко называют «гайдуками». Э-э, смотрите, он еще и за саблю хватается!

– У меня в руках не только сабля, но и пистолет, – все также спокойно предупредил кучер. И Гяур не сдержался, чтобы не выглянуть из кареты. До сих пор он даже не предполагал, что их изощренный в ругани кучер умудрился припрятать где-то там, в козлах, хоть какое-то оружие.

– Тогда мы посадим тебя на кол, поскольку оружие в руках извозчика!..

– С этим у вас обязательно возникнут трудности. Поскольку мне, поручику гусар личной гвардии коронного гетмана из хоругви охраны короля, оно, оружие это, положено по чину и статусу! – упредил его кучер.

«Поручик?! – мысленно изумился Гяур не меньше, чем услышавшие это гайдуки. – Вот оно в чем дело! Значит, и в этом путешествии королевский двор не оставил меня без своих глаз и ушей!».

– И прошу обращаться ко мне, как положено обращаться к дворянину.

– Но дворянин не может править вместо кучера! – с вызовом ответил старший гайдук. – Ибо, взявшись за вожжи, перестает быть дворянином.

– Если ты будешь много рассуждать, я усажу на свое место тебя, холуй пана Кремпинского!

Очевидно, поручик сказал то, что разъяренный гайдук из охраны поместья графа простить ему, кучеру, уже не мог. Он с ходу пытался срубить его саблей, но клинок наскочил на клинок поручика, и сразу же прогремел выстрел.

– Стойте! Прекратите стрельбу! – закричал тот, четвертый, что поотстал от гайдуцкого разъезда. – Вы что, с ума сошли?! Езус Христос, нам еще только крови здесь не хватало!

Подъехали еще двое гайдуков. Первым делом они спешились, и, немного поколдовав над своим старшим, оттащили его в сторону, под сосну. Судя по тому, как быстро они потеряли к нему интерес, он уже был мертв. Теперь гайдуки стояли, прикрываясь крупами своих лошадей, и в полемику с кучером-дворянином больше не вступали.

– Так кто же у вас в карете, пан поручик? – урок, преподнесенный кучером старшему гайдуку, очевидно, пригодился тому, что подскакал последним. – Теперь я старший этого разъезда, поэтому обязан выяснить…

– В карете отдыхает князь Одар-Гяур. Подданный султана Османской империи. Мне же приказано сопровождать его до границы с Молдавией.

– Князь Одар-Гяур? Он один? Но ведь с ним были спутники.

– А кто утверждает, что их не было? Взяли шедших за каретой лошадей и ускакали в село. Это охранники, слуги князя, которые спешат позаботиться о ночлеге.

«Однако он неплохо осведомлен в том, кто я», – несколько запоздало оценил знание и смышленность своего кучера Гяур. Дверца кареты была открыта, но он все еще сидел в ней с двумя пистолетами в руках.

– Получается, мне следует верить, что вы – действительно князь и подданный султана? – наклонился к нему, не сходя с коня тот, кто принял старшинство среди гайдуков.

Гяур молча достал из внутреннего потайного кармана своего камзола пристегнутый к поясу большой золоченый медальон, украшенный серебряным полумесяцем с зеленоватым сапфиром посредине. С двух сторон этого медальона по-турецки и латиницей было высечено: «Князь Одар III под сиятельной десницей аллаха и султана Порты».

«Под сиятельной десницей!..». Этот медальон изготовил для него по заказу отца известный мастер-золоточеканщик с острова Родос. Однако при всей изысканности своей огранки он ровным счетом ничего не стоил бы, если бы с помощью влиятельных особ при дворце султана отцу не удалось получить небольшую, начертанную на пергаменте, султанскую грамоту, удостоверяющую и личность князя, и государственную священность медальона.

Именно султанская грамота, предъявленная вместе с медальоном, позволяла Гяуру относительно спокойно чувствовать себя и при встрече с турками, и в конфликтах с крымчаками. Она же требовала от командиров турецких гарнизонов и наместников татарского хана предоставлять владельцу этих атрибутов убежище и возможность свободно перемещаться по всем владениям Турции и землям Крымского ханства.

Конечно, в Польше грамота могла вызвать реакцию, совершенно противоположную той, на которую рассчитывал отец, Одар-Воитель. Однако Гяур все же решил прибегнуть к ее всесилию, не желая продолжать бессмысленную стычку. Он не хотел возвращаться в Варшаву, имея на своей совести погубленные души подданных короля.

– Но, – парировал гайдук, который, кстати, тоже мало был похож на казака-наемника, – гонец, примчавшийся в Перемышль, откуда мы скачем вслед за вами, заявил, что в этой карете скрывается полковник реестрового казачества господин Хмельницкий, коего нам приказано задержать как государственного изменника.

– Странно, еще минуту назад я вспоминал о нем, как о генеральном писаре реестрового казачества. А не далее как вчера члены королевского двора и сенаторы тоже относились к нему, как к польскому офицеру. Может, вы объясните, что произошло за сутки такого, что превратило казачьего полковника на королевской службе – в изменника и личного врага хранителя престола?

– Этого я знать не могу, – отрубил старший гайдук. – Однако знаю, что такой же приказ об аресте получили все офицеры, все гайдуцкие и казацкие старшины.

«Вот оно что! – только теперь Гяур понял, почему догонявший их гайдук проявил столь странную агрессивность. – Он-то считал, что имеет дело с охраной государственного преступника!».

– И вы вчетвером намеревались задержать казачьего полковника, предавшего, как вам кажется, короля? – насмешливо поинтересовлася Одар. – Как вам это представлялось?

– Просто нас осталось только четверо, потому что остальные уехали сопровождать графа. Но коль устами гонца нам приказано…

– Сойди с коня: ты говоришь с князем! – вмешался кучер-поручик. И Гяур понял свою оплошность: это ему надо было заставить графского холопа сойти с коня.

Гайдук молча повиновался, но при этом все же заглянул в карету.

– Значит, вы и есть тот самый полковник-иностранец, который сопровождал Хмельницкого? – вдруг вспомнил один из гайдуков, все еще прятавшихся за крупами лошадей. – Гонец говорил о каком-то полковнике-чужеземце: то ли турке, то ли греке.

– Да, я сопровождал Хмельницкого во время его вояжа во Францию. Это хорошо известно канцлеру Оссолинского, королеве Марии-Людовике Гонзаге, да и самому монарху. Теперь же, по приказу его величества короля Владислава IV, направляюсь во Львов, – спокойно объяснил Гяур, не ожидая вопроса старшего гайдука. – Но самого Хмельницкого здесь нет.

– Князь расстался с ним еще в Варшаве, – добавил поручик. – Я тому свидетель.

– Надеюсь, что это правда, господин князь? – осторожно усомнился гайдук.

– Именно так все и было, – невозмутимо подтвердил Гяур. – Кстати, что вы намерены предпринять в таком случае?

– Мы не получали приказа задерживать князя, – озадаченно молвил старший гайдук, обращаясь к своим подчиненным. – Есть приказ коронного гетмана задержать только полковника Хмельницкого. Извините, ясновельможный князь, что потревожили вас. И за горячность гайдука нашего тоже простите.

– Но в таком случае вы должны будете правдиво объяснить графу, что гайдук его погиб по собственной глупости, напав на поручика, который выделен мне как иностранцу из королевской охраны для сопровождения. А вынужден выдавать себя за кучера, поскольку кучер наш в дороге захворал, да и для обмана всевозможных злодеев.

– Мы расскажем все, как было, – сдержанно заверил гайдук. – Зачем выгадывать там, где сама жизнь наша уже и так черти чего нагадала?

– Тогда забирайте тело убитого, и с богом. Нам нельзя терять время.

14

– Госпожа графиня, нас удостоил своим посещением граф Артур де Моле, – доложил Шевалье де Куньяр.

– Вы, как всегда, чего-то не договариваете, – с легким укором заключила Диана, строго всматриваясь в лицо представшего перед ней молодого рыцаря. Чистое, утонченное – оно показалось графине настолько очаровательным, что красота Артура де Моле невольно напрашивалась на сравнение с красотой Гяура. Правда, князь Одар был чуть повыше ростом и шире в плечах. Да и черты были достаточно правильными и еще более утонченными.

И все же эти двое мужчин казались ей чем-то похожими друг на друга. Прежде всего, их сходство формировалось густой, черной, напоминающей спартанский шлем, шевелюрой Артура и, пусть и светло-русым, «шлемом» князя Одара-Гяура.

– Я рассказывал вам о том, что господин граф де Моле уже однажды навещал наш замок.

– И очень интересовался историей создания ордена тамплиеров, – поддержала его графиня, движением руки указывая гостю на кресло напротив себя. – Я права, граф?

– С детства увлекаюсь стариной, – суховато согласился де Моле. – В особенности рыцарской.

– И ваш интерес к ордену ничуть не удивил меня, поскольку господин шевалье сообщил, что вы являетесь потомком самого Великого магистра Жака де Моле, которому суждено было выдержать жестокие испытания и погибнуть во славу ордена на костре инквизиции.

Граф де Моле оказался не из разговорчивых. Он молча выслушал Диану и кивнул в знак согласия. Хотя графиня ожидала, что гость сразу же попытается прояснить цель обоих своих визитов.

– Если вы ничего не хотите добавить к уже сказанному, господин шевалье, – обратилась Диана к де Куньяру, – можете чувствовать себя свободными.

– Прежде чем удалиться, я хотел бы показать графу одну вещицу, которую снял с тела человека, покушавшегося на вашу светлость. Имею в виду этот изысканный медальон с мальтийским крестом на крышке… Не кажется ли он вам знакомым, господин граф?

Де Моле взял из рук шевалье медальон на толстой серебряной цепочке, внимательно осмотрел его и, переведя взгляд на пламя камина, задумался.

– Вы правы, шевалье, эта вещица мне знакома, – произнес он минуту спустя. – И не думаю, что могу ошибиться. Я видел ее на груди рыцаря, прибывшего сюда в прошлый раз в образе оруженосца маркиза д’Атьена.

– Потомка великого инквизитора Франции Гийома де Ногаре, – напомнил графине де Куньяр. – Вы действительно не ошиблись, господин граф. Точно так же, как не ошибусь и я, уведомив вас, графиня, что вторым всадником, ожидавшим убийцу внизу, на берегу реки, был, очевидно, сам маркиз, испепели меня молния святого Стефания. Ваш слуга Кара-Батыр успел заметить, что он представал в белом плаще с красным крестом на рукаве, а на плечи спадала седина.

– Седина и белый плащ – еще не доказательство того, что в засаде был именно маркиз д’Атьен, – засомневался де Моле. – И потом, зачем ему понадобилось убивать… извините, покушаться на прелестную хозяйку замка?

– Очевидно, решил мстить ей как наследнице твердыни ордена тамплиеров. В нем, видите ли, взыграла кровь великого инквизитора. Хотя лично я всегда ненавидел инквизиторов и инквизицию, испепели меня молния святого Стефания. Католическую церковь, породившую инквизицию, следует запретить как самую человеконенавистническую организацию, когда-либо созданную человечеством. Запретить точно так же, как в свое время церковь запретила орден тамплиеров.

Встревать в полемику, касающуюся инквизиции, де Моле не стал. В то же время он понял, что подтвердить свои предположения относительно замыслов маркиза де Куньяру будет так же сложно, как и ему – опровергнуть. Только поэтому он примирительно произнес:

– Нам не остается ничего иного, как расспросить обо всем самого маркиза. Мы договорились встретиться здесь, в замке. Завтра. Как видите, я прибыл на день раньше, чтобы проникнуться духом рыцарской старины.

– Надеюсь, вы сами расспросите об этом маркиза, господин Великий магистр. Причем сделаете это со всей возможной суровостью.

– «Великий магистр»?! – удивленно взглянула на шевалье Диана. – Вы назвали графа «Великим магистром»?!

Шевалье де Куньяр и граф де Моле многозначительно переглянулись, как бы решая, кому удобнее отвечать.

– Я считаю, что граф де Моле, он же Великий магистр ордена тамплиеров, сам предоставит все необходимые объяснения, испепели меня молния святого Стефания. Мне же позвольте оставить вас, – вежливо склонил голову шевалье.

Оставшись одни, Артур и Диана какое-то время молча всматривались в пламя камина. И лишь сильный удар грома заставил их забыть об огне земном и встрепенуться перед силой огня небесного.

Графиня поднялась и, будто не веря, что там, за окном-бойницей, действительно способна разыграться такая стихия, пошла на ее взблески, словно на свет маяка.

– Да, мы решили возродить орден тамплиеров. И сделали это здесь, в замке Шварценгрюнден, в «тайном зале для посвященных», – подошел к окну вслед за ней граф де Моле.

– «Мы» – это кто? Самое время уточнить имена создателей.

– Я, шевалье де Куньяр, маркиз д’Атьен и наши оруженосцы.

– При этом двое из вас уже попытались убить меня, то есть ту, в чьих жилах, возможно, в большей степени, чем в жилах всех вас вместе взятых, течет кровь «бедных рыцарей Христовых». Владелицу замка, давшего вам приют. Хорошее начало. Вполне в духе ордена тамплиеров.

Артур остановился за спиной у Дианы, и каждый раз, когда молния пробивалась сквозь черноту грозового неба, она оставляла на каменном полу зала два мрачных силуэта, как бы запечатляя их для потомков.

– Если все происходило так, как вы предполагаете, я вызову маркиза на дуэль, чтобы швырнуть его инквизиторскую голову к вашим ногам.

– И вызовите. Но не раньше, чем он объяснит мотивы покушения, – освятила его решительность Диана. – И хватит о нем. Если я верно поняла, теперь вы, стало быть, наделены правами и честью Великого магистра ордена?

– Ибо так угодно было Господу нашему.

– Допустим, допустим. А резиденцией, как я поняла, решили избрать мое родовое владение – замок Шварценгрюнден?

– С вашего позволения.

– Вот именно: с моего, граф, позволения, – жестко подчеркнула Диана. – И только с моего. Однако, принимая решение основывать орден в стенах замка, никакого позволения вы у меня не испрашивали. Закрадывается подозрение, что вы и спешили-то сюда, будучи уверенными, что властительница замка уже мертва, поэтому он достанется шевалье де Куньяру как управителю и дальнему родственнику.

– Наоборот, мне приятно, что наконец-то объявилась властительница. Кстати, другого претендента на замок, кроме шевалье, не существует?

– Во всяком случае, в ближайшее время не обнаружилось бы. А тех, кто пытался бы претендовать на него, вы с шевалье попросту убрали бы.

– Вы не так себе все это представляете. Хотя, согласен, мы виноваты, что, решившись возрождать орден, проникли в «тайный зал для посвященных», не поставив вас в известность, – произнес Артур де Моле голосом, угасшим от гнева и волнения. – Однако вина наша не столь тяжела и страшна, как вы пытаетесь представить ее в своем воображении. Тем более что в зал мы вошли вместе с рыцарем де Куньяром.

15

Гайдуки поспешно уложили убитого поперек седла осиротевшего коня, привязали его и медленно, затравленно оглядываясь, подались в обратный путь.

Только сейчас Гяур заметил, что дождь окончательно прекратился, и над омытой им опушкой появилась бледная, полуразмытая дымкой, радуга. Он оставил карету, подождал, пока из леса выйдут д’Артаньян и Хозар, и коротко объяснил французу, что произошло и кого искали эти люди.

– Жаль, что Хозар сдерживал меня, – разгоряченно посетовал д’Артаньян. – Не пойму, почему мы не могли сразиться с гайдуками, или как вы там их называете, которые столь нагло напали на нас. Клянусь пером на шляпе гасконца, мы бы не уступили. Разве я не прав, князь?

– А почему вы считаете, что мы так и не сразились? – возразил Гяур. – Мы с поручиком сражались, как могли. Он – пистолетом, я – сдержанностью.

– Слишком замысловато, князь. Я говорю о рапире и саблях.

– Всегда следует избирать только то оружие, которого оказывается достаточно, чтобы противник бежал с поля боя. Кстати, поручик… – обратился он к кучеру.

– Кржижевский. Стефан Кржижевский, господа, – представился поручик по-французски, чтобы участником их разговора стал и лейтенант мушкетеров.

– Вы, оказывается, храбрец.

– Проситесь в мушкетеры, поручик, проситесь, – посоветовал д’Артаньян. – Клянусь пером на шляпе гасконца, вы достойны не только моего заступничества, но и протекции самого полевого маршала мушкетеров господина де Тревиля[16], которая способна появиться благодаря моей собственной, скромной протекции.

– Не поможет, – безнадежно отшутился поручик. – Я ведь прирожденный гвардеец.

– Каковы же ваши дальнейшие планы, господин прирожденный гвардеец? – поинтересовался Гяур.

– Сопровождать вас. Другой цели у меня теперь нет. Хмельницкого, смею заметить, на территории Польши догнать они уже не смогут, поскольку опоздали самое малое на сутки. Уверен, что полковник давно в Украине. А там он найдет способ защитить себя. Да и я помогу.

– Вы?! – не понял Гяур. – Каким образом?

– Сопровождать-то я вас буду лишь до ближайшего местечка. Оттуда придется свернуть на Краков.

– Надеетесь встретиться там с Хмельницким?

– Я ведь сказал, что он уже в Украине, и теперь направляется к Чигирину, в родные места. Оттуда, возможно, подастся на Запорожскую Сечь.

– Что же тогда зовет вас в Краков?

– Там теперь находится королева. Попробую убедить ее вступиться за впавшего в опалу генерального писаря или же пробиться с ее помощью к королю. Только бы застать его в Кракове, не разминуться.

Святое дело, поручик, святое. Но откуда столь достоверные сведения о Хмельницком? – засомневался Гяур. – Даже Сирко не способен с точностью определить, когда и в каком направлении он умчался.

– Просто вы не запомнили меня. Да и не могли запомнить. Я – тот самый поручик, из личной гвардии коронного гетмана, который когда-то, помните, в день казни атамана Голытьбы, доставлял господина Хмельницкого к графу де Брежи. Я же недавно отвозил его ночью к одному постоялому двору, на котором полковника ждали трое казаков-гонцов из Львова, а также свежие лошади и походные сумы с харчем. К тому же именно я снабдил полковника письмом, которое поможет ему хоть несколько дней переждать в усадьбе одного надежного человека.

– Так, значит, вы – из личной гвардии коронного гетмана или из охраны короля? Мы-то решили тогда, что вы состоите в личной охране королевы.

– По службе я всего лишь поручик личной гвардии гусар коронного гетмана. Но это не мешает мне выполнять кое-какие мелкие поручения королевы. С согласия и одобрения ее супруга, как вы сами понимаете.

– Отсюда и пристрастие к театральному переодеванию? – довольно опасно пошутил Гяур, однако Кржижевский воспринял его шутку совершенно спокойно.

– Вы оказались близки к истине, князь. Случилось так, что службу свою я начинал не в королевском гусарском полку, а… в королевском театре.

– Даже представить себе нечто подобное невозможно! – бестактно расхохотался д’Артаньян.

– Причем я оказался неплохим актером, – простил ему это простодушие Кржижевский. – Очевидно, поэтому меня и заметила сама королева. К слову, играл я тогда роль поручика. Может, только этим и запомнился. В антракте секретарь ее величества пригласил меня в королевскую ложу. «Отныне вы будете играть свою роль поручика в куда более захватывающей пьесе, – язвительно пообещала королева, внимательно присмотревшись ко мне, но ни о чем не спрашивая и ничего не объясняя. – Правда, аплодисментов будет поменьше… Зато звона клинков – хоть отбавляй. Клинком-то вы хоть немного владеете?» – «Меня обучали всего лишь театральному фехтованию», – ответил я. «Вот и будете фехтовать театрально, – все с той же язвительностью пообещала королева. – А чтобы до этого дело не доходило, налегайте на свое сугубо актерское искусство входить в образ. Потому что именно этим вы привлекаете меня больше всего».

– Сугубо королевское предложение, – величественно покачал головой д’Артаньян. – Надеюсь, оно закончилось тайными свиданиями?

– Я тоже рассчитывал на это, – простодушно рассмеялся Кржижевский. – Но очень скоро понял, что любовник у королевы уже есть, понадобился только шут. Уже будучи поручиком (королева тут же сдержала свое слово), я убедился, что ей и в самом деле понадобился человек, умеющий не столько фехтовать, сколько переодеваться и перевоплощаться. А кто превзойдет в этом лучшего из артистов королевского театра?

16

Старый сосновый бор расступился вместе с тучами, и с возвышенности, на которую взбрели выбившиеся из сил кони, путникам открылась залитая солнцем долина, двухэтажная усадьба, обнесенная каменной оградой по всему периметру плато, на котором она стояла, да несколько десятков хат, разбросанных по низине, словно разбредшаяся без присмотра отара…

Виден был отсюда и широкий плес реки, расчлененный как раз напротив усадьбы высокими гранитными глыбами, неподалеку от которых действительно серел переброшенный через два, разделенных островом, рукава длинный, старинной постройки мост, похожий на французские виадуки времен Римской империи. Но уже прямо здесь, на возвышенности, широкая почтовая дорога делилась на три пыльных течения: одно покорно уводило к мосту, другое – к усадьбе, третье, наиболее истерзанное колесами тяжелых повозок, – к затаившемуся в долине небольшому селу.

Поручик знал, что они должны держать путь к мосту, но все же придержал лошадей, давая возможность своим спутникам полюбоваться открывающейся панорамой.

– Эй, люди добрые, кто вы и откуда?! – появился на дороге, ведущей к усадьбе, вооруженный саблей и копьем всадник.

– Что, опять?! – схватился за пистолет кучер-поручик Кржижевский. – Они что, с ума здесь все сошли, что ли?! По османской Турции гордому поляку легче проехать, чем по родной земле!

– Я всего лишь спрашиваю, кто в карете, – довольно миролюбиво напомнил всадник, подъехав еще ближе. Однако вплотную приблизиться к карете не решился, опасаясь вызвать своим появлением еще больший гнев странников.

– Мы здесь проездом. Везу важных господ из самой Варшавы, – ответил кучер.

– Ты-то сам кто такой? Что нужно? – в свою очередь пророкотал Хозар, высовываясь из кареты с пистолетом в руке.

– Нет ли среди вас князя Одара-Гяура, господа?

– Он здесь, святые судного дня! – изумился Хозар. – Но откуда вам знать о нем? От кого прослышали о его приезде в эти края?

Тем временем открылась вторая дверца кареты.

– Вот именно, откуда вам известно мое имя, гнев Перуна? – по пояс высунулся полковник.

– Так это вы и есть тот самый князь Гяур?!

– Ты еще смеешь сомневаться в этом?

– Не сомневаться, радоваться! Наконец-то вы прибыли, светлейший князь! – сорвал с головы высокую овечью шапку всадник. – Уже второй день пани Ольбрыхская посылает меня дежурить на дороге, чтобы встретить вас. Так я уже не только сюда, но и за несколько верст отсюда, к соседнему мосту, выезжал: вдруг проедете мимо Ратоборово. Вы уж извините, но приходилось останавливать каждую карету, каждый экипаж.

– Постой-постой, о чем ты там бубнишь? – нахмурился Гяур. – Ты говоришь: «пани Ольбрыхская»?

– Графиня Ольбрыхская, прошу пана, графиня.

– То есть речь идет об Ольгице Ольбрыхской, слепой пророчице?

– О слепой, силы небесные, о слепой!

– Значит, Ратоборово – ее имение?

– Причем Богом данное, ясновельможный пан. Я – всего лишь эконом графини. Вуек моя фамилия.

– Гнев Перуна! Все-таки меня занесло сюда. Сначала мы заблудились и, вместо того чтобы ехать на Ясинов, подались к Подскальному. Потом вдруг вздыбилась река и снесла мост, заставив нас ехать сюда, проделывая еще больший крюк.

– А что вы удивляетесь? – подъехал чуть поближе эконом и, слегка наклоняясь к князю, словно кто-то мог подслушать их, перекрестился: – С появлением Ольгицы здесь вообще много всякой чертовщины стало твориться.

– В имении?

– И в селе. Везде, – набожно, не скрывая страха, осенил себя широким крестом Вуек. – С тех пор как появилась старая графиня Ольбрыхская, здесь иногда такое происходит, словно все ведьмы Польши на шабаш слетаются – да простит меня Господь за неугодные ему слова. А вот молодая пани Ольбрыхская…

– Власта?! Ты имеешь в виду Власту? – просветлело лицо Гяура.

– Ее, милостивейший князь.

– Она тоже здесь?!

– И будет очень рада видеть вас в своем имении.

– Власта – «в своем имении»? – пророкотал Хозар. – Мир действительно сошел с ума! Нищенка Власта ждет нас в своем имении!

– Нищенка?! – изумился Вуек. – Побойтесь Бога, господин вы наш великодушный! Какая же она нищенка? Она – графиня.

– Вот так, сотник Хозар, привыкай, что теперь она – графиня, – заключил князь. – Ну что, господа? – оглянулся он на своих спутников. – Думаю, надо заехать. Отогреться, подсушиться, перекусить. Коль уж в этом имении нас так долго и упорно ждали, грех великий – пренебречь гостеприимством хозяев.

– Но неужели слепая старуха Ольгица – теперь тоже графиня, да к тому же – Ольбрыхская? – не мог смириться с «сумасшествием мира» Хозар.

– А она всегда была ею, – развел руками Вуек. – Правда, тут ее называют «черной графиней». За ведьмачество, наверное.

– Да, графиня де Ляфер как-то рассказывала историю этой женщины, – поддержал его Гяур, вспоминая седую нищенку-пророчицу, сидящую в каменецкой корчме Ялтуровича «Семь паломников». – Если только ты ничего не перепутал, эконом? – подозрительно смерил он взглядом всадника. Ему еще помнилась недавняя стычка с гайдуками, после которой можно было ожидать и настоящей западни.

– Раньше хозяйкой имения была ее мать, потом – младшая сестра. Но обе они давно преставились. Теперь владелицей стала Ольгица, которой я служу. Как тут можно что-либо перепутать? Боятся ее, пророчицу, в этих краях, да только что сделаешь? Зато оба свои имения она завещала госпоже Власте.

– Которую графиня… удочерила?

– Кое-кто утверждает, что на самом деле это ее родная дочь. Ее грех.

– То есть на самом деле Власта приходится Ольгице родной дочерью?! – изумился Одар.

– Никто бы в этом не сомневался, если бы только Ольгица подтвердила это собственными устами. Но разве кто-либо слышал подобное подтверждение? Впрочем, Бог ей судья. Главное, что Власта вас и ждет. Сама старуха теперь больна. Смертельно больна, прости меня, Господи, на недобром слове. Но что поделаешь, все так говорят, даже ксендз.

Словно в наказание за его слова, по ложе долины, между двумя массивами леса, прорвался мощный порыв ветра и едва не сбросил Вуека с вершины придорожного холма вместе с конем. Успокоив волчком завертевшееся животное, эконом испуганно перекрестился и благоразумно умолк.

– Я далеко не все понял из вашего разговора, – вмешался д’Артаньян, – однако уловил, что нас ждет некая госпожа Власта. А значит, мы вновь будем желанными гостями. Мне бы это не помешало, – зябко поежился мушкетер.

– Не удивлюсь, – загадочно улыбнулся Одар, – если в этом имении нас будет ждать не только Власта, но и графиня де Ляфер.

– К сожалению, это невозможно, но если бы это действительно случилось, то… клянусь пером на шляпе гасконца. А как славно это выглядело бы. Здесь, в дикой лесной глуши, у нас образовалась бы почти парижская компания. Эдакий салон ведьм лесного братства. Но ведь это в самом деле невозможно. Она не могла оказаться здесь раньше нас. И потом… почему именно здесь?

– С вопроса: «Почему именно здесь?» вы и должны были начинать, лейтенант. Отвечаю: уже хотя бы потому, что до недавнего времени этим имением владела графиня де Ляфер. Она-то и продала его одной странной особе, имя которой Власта.

– В том, что вскоре вся эта страна окажется во владении графини Дианы де Ляфер – я уже не сомневаюсь, – вежливо приподнял шляпу мушкетер, давая понять, что произносит эту фразу со всем возможным уважением к графине-заговорщице и ее избраннику. – Но хотелось бы чуточку больше узнать о том, кто эта загадочная Власта, имя которой вы способны упоминать куда чаще, нежели имя влюбленной в вас француженки.

– Объяснить все то, что у меня связано с именем некоей юной пророчицы, пока невозможно, – столь же вежливо отмахнулся князь от любопытного лейтенанта. – Уверен, что когда вы хоть немного познакомитесь с ней лично, разговор окажется куда более предметным. Как и разговор о слепой ведьме Ольгице, владелице, как было сказано, двух других имений, которая, увы, тоже носит титул графини. И вообще, в этой стране все запутано так же непостижимо сложно, как и сама ее история.

– Настолько запутано, – поддержал его Вуек, – что, пожалуй, на этом объяснении пора остановиться. Дальше ваш спутник все равно ничего не поймет.

– Судя по всему, нам с вами давно следовало остановиться в постижении родословной Власты, – поворчал Гяур, – чтобы до сих пор воспринимать ее как нищенку.

Вот теперь уже не понял смысла его ворчания сам Вуек, а, чтобы как-то сгладить ситуацию, он вдруг поклонился графу д’Артаньяну и спросил:

– А вы – француз, правильно я понял?

– Перед вами, уважаемый, лучший королевский мушкетер Франции, – ответил за него Гяур.

– Тогда Ольгица действительно всевидящая, как сама Дева Мария. Она ведь так и сказала: «С князем должен быть иностранец, француз».

– А не предположить ли, что к вам наведывался господин Хмельницкий? И рассказал, что мы должны проезжать вблизи имения?

– Что вы, ясновельможный князь! Я – в имении безвыездно. В последний месяц к нам никто не заезжал. Вообще никто. Порой кажется, что десятой дорогой объезжают, только бы не оказаться где-либо поблизости. Окрестное дворянство откровенно побаивается Ольгицы – вот что я вам скажу. Пока здесь жила графиня-француженка… О когда здесь жила эта женщина!.. – романтично вздохнул Вуек

– Впрочем, где только ни пребывала эта прекрасная графиня-француженка!.. – уловил ход его тайных мыслей и воспоминаний Одар.

– … Тогда окрестные господа только в Ратоборово и кутили. А теперь сторонятся его, как проклятого места. Госпожа Диана так и говорила, что не угомонится, пока не превратит свое польское имение в маленький Версаль. Представляете: маленький Версаль? В этой затрапезной глуши?! Но все мы, обитатели Ратоборово, до сих пор уверены, что, задержись графиня здесь еще хотя бы на пару лет, добилась бы своего, превратила…

– Не пытайся удивлять меня тем, что здесь происходило при графине де Ляфер, – прервал его воспоминания Гяур. – Так что давай, слуга двух ведьм, скачи, предупреди хозяек, что гости уже на пороге.

17

В назначенный час Река Времени выносит нас на свой испещренный могилами берег, и она же в назначенный час поглощает нас. В этом-то – всего лишь в этом! – и заключается вся поднебесная тайна нашего бытия.

Автор

Пока они добрались до усадьбы, солнце снова скрылось за тучами. Вновь усилившийся послегрозовой ветер срывал листья вместе с ветками и усыпал ими дорожку, двор, вычурные садовые скамейки.

Было холодно, однако высокое кресло, в котором сидела слепая графиня Ольгица, стояло на открытом крыльце, на ветру. Шерстяная накидка, наброшенная прямо на платье, вряд ли могла согревать старую женщину, однако Ольгица держалась так, как держалась всегда, сколько ни приходилось видеть ее Гяуру в трактире Ялтуровича: ровно, расправив плечи, высоко вскинув подбородок, словно всматривалась куда-то вдаль… Всматривалась и чего-то ждала. Постоянно чего-то ждала.

Рядом с ней, на низеньком стульчике, пристроилась Власта. Так же легко одетая, в такой же черной накидке, она сидела, обхватив руками колени, и слегка покачивалась, нетерпеливо поджидая, когда эти четверо мужчин войдут во двор и по липовой аллее приблизятся к крыльцу.

На гостях были промокшие темные плащи-дождевики, которые делали их похожими друг на друга, как монахов, идущих на заутреннюю. Однако Власта сразу выделила среди них могучую фигуру Гяура. Он шел первым. За ним следовали двое неизвестных ей людей, один из которых, очевидно, должен быть французом. Так оно и есть: вон тот, в широкополой шляпе, с пером. Ну а замыкал шествие всегда отпугивавший своей молчаливой угрюмостью сотник Хозар.

– Кланяюсь вам, досточтимые графини. У нас был трудный путь. Но случилось так, что дорога сама привела сюда. Если позволите, переночуем у вас, переждем ураган.

– Это вы, князь? Конечно же, вы! Вижу вас, вижу!

В этом «вижу вас, вижу!» не было бы ничего особенного, если бы его не произносила совершенно слепая женщина. Но ведь она и в самом деле – «видела»! Причем даже много того, чего не способны были видеть многие зрячие.

– Я, госпожа Ольгица, я! Видно, так было угодно Всевышнему, чтобы мы снова свиделись с вами.

– Ох, и долго же вы добирались сюда, Одар-Гяур. Измучилась я вся, ожидая. Вижу, что вы по-прежнему молоды и статны. Но, по-моему, заметно возмужали. Ну да, конечно же, возмужали.

Даже теперь, сильно ослабевший, голос Ольгицы все же оставался твердым и властным.

– Вы? Измучились, ожидая меня? – не понял Гяур и пристально посмотрел на Власту, пытаясь заставить ее объяснить, что скрывается за словами слепой всевидящей.

Однако девушка восприняла его взгляд так же безучастно, как и слова Ольгицы, тайный смысл которых, несомненно, был ею понят. Она сидела, отрешенно глядя прямо перед собой, на ступеньку крыльца, и могло показаться, что появление здесь Гяура, да и вообще всех этих незваных гостей, абсолютно никакого впечатления на нее не производит. Она даже не поднялась, чтобы, как водится, поздороваться с ними. И уж, конечно, не стоило даже помышлять о том, чтобы поскорее пригласить их в дом.

– Измучилась, князь, – устало ответила Ольгица. – Бог тому свидетель.

– Но почему вы ожидали нас? То есть меня? – Гяур почувствовал, что от волнения горло ему перехватило, словно в нем застрял какой-то жгучий, все насквозь прожигающий комок.

– Хотелось убедиться, что Власта действительно дождется вас. Очень хотелось убедиться в этом. А тут вот случилось так, что ждать мне больше некогда. Оставался всего день. Только один день. Хорошо еще, что высшие силы сжалились надо мной: ливнем взбунтовали реку, чтобы та снесла мост, по которому вы должны были проехать… мимо. Опять же, мимо…

– Но как вы могли узнать, что мы направляемся в эти края? И что вместе со мной в карете француз? Ваш эконом утверждает, что в последние дни вы никого, никаких гостей, не принимали. Кто же мог известить? Мне, поверьте, очень важно знать это.

– Я-то, князь, думала, что уж кто-кто, а вы не станете задавать подобные вопросы ни Власте, ни, тем более, мне, – вдруг заметно слабеющим голосом ответила Ольгица. – Жаль, что с вами нет того жилистого полковника.

– Жилистого полковника? – стянул брови к переносице Одар.

– Я понимаю, у него сейчас много дел, и, прежде всего, нужно собирать войско.

– Ах, вы имеете в виду полковника Сирко… А ведь знаете, кое-что из того, что вы ему предрекали, уже сбылось, – оживился Гяур, поняв, что предсказательница напомнила ему о Сирко не без тайного умысла. – Во всяком случае, во Франции, «за три страны», как вы тогда выразились, он уже побывал. И если не произойдет ничего такого…

– Не произойдет, – прервала его Ольгица. – То есть произойдет многое. Но все складывается так, что человек, который должен был командовать войсками во Франции, отправиться туда не сможет. Он был единственным препятствием, которое могло повлиять на судьбу вашего полковника.

– Но, позволю себе заметить, человек, который должен был вести войска, вполне достоин того, чтобы Франция знала о нем. Поэтому жаль, что…

– Не стоит сожалеть, – резко молвила Ольгица. – Об этом человеке Франция еще узнает, и не только она – вся Европа. Этот человек рожден не для сочувствия, князь, а для величия. Да-да, для величия.

– Вы говорите все это о полковнике Хмельницком? Возможно, мы ведем речь о разных людях?

– О том самом полковнике, которого в Варшаве считают сейчас изменником и за которым охотятся, словно за взбесившимся туром.

– Очень точно подмечено, графиня: как за взбесившимся туром.

– Все королевские охотники пошли на него, вся псарня травит.

– Но, в конце концов, ему все же повезет?

– Я ведь сказала уже: о нем узнает весь мир. Кстати, о полковнике Сирко – тоже. Хотя слава его будет омрачена кровью, которую он прольет на землях самой Украины, в неправедных боях за власть. Но это уж, как водится…

– В любом случае спасибо вам за надежду, госпожа Ольгица. Кажется, я действительно начинаю верить предсказаниям.

– Следовало сказать: «Начинаю верить вашим предсказаниям».

– Ибо я действительно начинаю верить вашим… предсказаниям. Пока что – только вашим.

– Для меня, – приглушенным голосом объяснила Ольгица, – не столь уж и важно было, чтобы вы произнесли эти слова. Куда важнее, чтобы убедились: будущее действительно можно предвидеть. Правда, лишь тем, кому это дано.

Только теперь Гяур понял, что приглушенный рев, доносившийся из-за усадьбы, порожден водопадом. Где-то рядом все еще клокотала и металась в каменистых берегах, меж гранитными валунами, вздыбившаяся после грозового ливня река. Обратив на это внимание, князь тут же вспомнил о высших силах, которые, сжалившись над Ольгицей, ливнем «взбунтовали реку», с тем чтобы она снесла мост…

Что это за «высшие силы» такие, и почему они так напрямую вмешивались в земные дела, Гяур понять так и не смог. Как не способен был и поверить в реальность всего того, что стояло за связью между ними и слепой провидицей. Вот только мир существовал вне его понимания, и даже вопреки ему.

– Так или иначе, а наведываться сюда стоило уже хотя бы ради того, чтобы услышать пророчество, которое мы только что услышали. Да, забыл представить: вместе со мною – французский офицер, лейтенант королевских мушкетеров граф д’Артаньян.

– Тот самый француз, – согласно кивнула Ольгица. – Вот видите, хвала высшим силам, все сбылось, решительно все. Пусть этот иностранец подойдет ко мне.

– Она просит вас приблизиться, господин д’Артаньян, – перевел с польского Гяур. Хотя граф понял ее и без перевода.

Он подошел, снял шляпу, вежливо поклонился и какое-то время так, со шляпой в руке, молча стоял напротив Ольгицы.

– Так вы… лейтенант?

– Кардинал Мазарини до сих пор не способен понять, как случилось, что я удостоен столь высокого мушкетерского чина, госпожа Ольгица.

– Кардинал Мазарини? Кажется, теперь он уже пребывает в ипостаси первого министра Франции?

– Нашей стране значительно больше повезло бы, если бы он так и остался… кардиналом.

– Значит, вы все еще – лейтенант… – задумчиво проговорила Ольгица. И Гяур уловил, что, как ни странно, сейчас ее интересует именно чин мушкетера. В ее «поднебесном сознании» что-то оказалось связанным именно с ним. Но что? Упоминание о кардинале Мазарини только сбило ее с главной мысли.

– Видит Бог, что первый министр так и не исправил эту свою оплошность.

– А вот погибнуть… погибнуть придется уже маршалом,[17] – вздохнула она. – То есть генералом, – поспешно уточнила пророчица, но тотчас же снова усомнилась: – Да нет, вроде бы маршалом… Что-то я не могу разобраться в ваших французских чинах.

– Меня больше интригуют дата и причина гибели, – мужественно улыбнулся д’Артаньян. – Известны ли они вам, графиня?

– Словом, то ли генералом, то ли маршалом, – продолжала Ольгица, словно бы не расслышала его вопроса. – Но погибнуть в бою, а вовсе не на дуэли, как многие предрекают вам. И случится это, утешу, не скоро. Очень не скоро.

– Она что, в самом деле великая пророчица? – спросил д’Артаньян, когда Гяур все же вкратце пересказал ему все, сказанное Ольгицей.

– Судя по всему, действительно великая.

– В отличие от вас, я не очень-то доверяю всяким предсказаниям и предсказателям. Тем не менее уведомьте графиню, что смятение ее оказалось напрасным: генерал-майоров у нас обычно называют «полевыми маршалами». Это внесет ясность в сотворившуюся в ее сознании неразбериху с чинами. Но смею заверить, что к этой карьере я не буду иметь никакого отношения.

– Вот-вот, лейтенант, спасибо, – неожиданно перешла Ольгица на французский. – Я-то не знала, что некоторых генералов у вас называют этими самыми… «полевыми маршалами». Мне что-то такое слышалось, вроде как «маршал в поле». Поэтому не могла сообразить.

– «Слышалось»? – переспросил д’Артаньян, оказавшись совершенно неподготовленным к встрече с этой женщиной. – Но каким образом? Кто сообщает вам все эти подробности нынешнего и будущего бытия?

– Нам пора, Власта, – вдруг заторопилась Ольгица, словно бы и не расслышала вопроса лейтенанта. Необходимость объяснять что-либо из своих пророчеств всегда раздражала графиню Ольбрыхскую, хотя она и пыталась скрывать это.

– Действительно, пора, – спохватился Гяур. – Спасибо, что не отказываете в приюте. Вам тоже не следует оставаться во дворе: слишком холодно и сыро. Вот-вот снова начнется ливень.

– Ливня больше не будет, – едва слышно заметила Ольгица. – Но как раз в такую непогоду, после грозы, при сильном паводке и ураганном ветре, все это и произошло со мной. Тогда, много лет назад. Все повторяется, все возвращается на круги своя.

– Не стоит об этом, – нежно остановила ее Власта. – Только не об этом. Особенно сейчас, в присутствии стольких гостей.

– Наверное, ты права. Как обычно, права.

Появилось двое слуг в черном, и лишь теперь, скользнув взглядом по фигурам Ольгицы и Власты, князь вновь обратил внимание, что обе они почему-то облачены в траурно-черные одеяния.

Слуги подняли кресло Ольгицы и понесли его в дом. Только тогда поднялась и Власта.

– Знаю, князь, вы делали все возможное, чтобы не попасть сюда, – негромко, явно не желая быть услышанной графиней Ольгицей, молвила Власта. – Но уж простите нас. Лично мне ваше стремление понятно.

– Ничего такого я не предпринимал. Просто был поглощен своими делами. Мне нужно как можно скорее оказаться в районе Львова, где расквартированы наши войска. К тому же я совершенно забыл, как называется ваше село, и понятия не имел, где оно расположено. Хотя графиня де Ляфер, помнится, говорила о своем имении Ратоборово и даже пыталась ознакомить с его историей.

– …Все возможное, чтобы не попасть сюда. Вместо того чтобы стремиться бывать здесь как можно чаще, – грустно завершила свою мысль Власта, не внемля его оправданиям.

– Вы несправедливы ко мне, графиня.

– А вы ко мне? И вообще, зовите меня не графиней, а, как и прежде, нищенкой. Или «змеиным отродьем». Так вам будет проще.

– Общеизвестно, что мы меняемся вместе со своим положением в обществе, так что у вас нет оснований винить меня. Точнее, винить только меня.

– Прошу, господа, – потеряла интерес к нему Власта. – Прошу всех в дом. Вам выделят комнаты, накормят и напоят. Одежду тоже просушат.

– Вряд ли вы почувствуете себя, как в Версале, но в любом случае, у нас вам будет хорошо, – заверил гостей ее эконом.

– А с тем, что пришлось попасть сюда – смиритесь, как смиряются со всяким странным случаем. Ведь смиряются же, не так ли, князь? – и по лицу Власты, по губам, по едва очерчивающимся морщинкам у глаз пробежала блуждающая ироническая улыбка.

18

Где-то там, в верховье, очевидно, еще продолжался ливень, потому что река бурлила, вскипала и постепенно выходила из берегов, заливая окрестные луга, затапливая гранитные скалы порогов, подступая к низинной, пойменной части молодого, лишь в прошлом году посаженного сада.

Однако угроза половодья никого в усадьбе, похоже, не встревожила. Люди сновали между четырьмя жилыми постройками и двумя амбарами, составлявшими основу этой дворянской усадьбы; из трубы кухни и дома, в котором их разместили, струился густой дым; изредка сюда, к каменному распадку на берегу реки, где стояли Гяур и д’Артаньян, доносились голоса слуг, звон пилы и стук топоров.

– Представляете, полковник, сколько существует на Земле мест, в которых можно прожить, не заметив, что жизнь обошла тебя и твой дом стороной? – задумчиво произнес мушкетер, всматриваясь в очертания какой-то тучки на горизонте.

– … Что чужая, а нередко и чуждая нам, жизнь обошла ваш дом, – уточнил Гяур. – Но в таком случае стоит ли об этом жалеть – о чужой и чуждой нам жизни?

– Тогда скажу проще: я не мыслю себя в подобном уединении. Лично я – не мыслю.

Гяур с минуту прислушивался к гулу реки, к резким гортанным крикам совы и еще какой-то птицы, обосновавшейся на том берегу. Он словно бы уже примерял свое сознание ко всему тому, чем способна одарить человека эта глушь и чего при этом лишить. Неминуемо лишить.

– Возможно, мы с вами все еще не осознали всей мыслимой философии такого уединенного, почти отшельнического бытия? Но ведь еще есть время, а главное, познавать его следует, находясь уже здесь.

– Бросьте, князь. Да, существуют люди-самоубийцы. Они способны уходить из жизни то ли в силу того, что не хотят продлевать свои мучения, то ли из-за презрения к бренности ее. Но есть люди еще более загадочные для меня, – те, кто всю свою жизнь превращает в сплошное самоубийство уединенностью, отшельничеством, провинциальность. В отрешенность и самоубийство.

– Это нечто новое в трактовке жизни.

– Стоит приговорить себя к этой заупокойной хуторской тиши, – кивнул д’Артаньян в сторону усадьбы, – и вы поймете, что ничего нового в моей трактовке нет. Когда один из моих друзей-мушкетеров, обосновавшийся где-то на юге Франции, стал аббатом, я скорбел о нем больше, чем о тех, кого потерял в бою или на дуэли. Во всяком случае, их завершение жизненного пути не вызывает у меня того чувства скорби и безысходности, какое вызывает поступок этого человека. Все-таки они погибли, как подобает мужчинам и воинам.

– Не вздумайте высказывать нечто подобное в присутствии ксендза, – отшутился Гяур, глядя, как недавно прибывший в имение святой отец медленно восходит каменистой тропой на вершину окаймленного невысокими скалами холма.

– Считаете, что священник тут же предаст меня анафеме?

– До анафемы дело не дойдет, а вот в философском диспуте он даст вам, совершенно не искушенному в научных спорах, настоящий бой. Например, скажет, что наши походы, дуэли, загубленные жизни, а также просиживание в трактирах – все это как раз и есть настоящее убиение жизни. Ибо на самом деле смысл человеческого жития как раз и рассчитан на такое мерное течение, в такой вот сельской тиши, на берегу реки, посреди полей. Где есть время, никого не убивая, никому не завидуя и никого не преследуя, задуматься над сущностью своего бытия, чистотой помыслов и добротой души.

– Опомнитесь, князь. Клянусь пером на шляпе гасконца, что сказать мне такое не решился бы даже этот старый ксендз.

– Ему проще, он и так уже давно уединился и отрешился от мирской суеты. А мы все еще суетимся, пытаясь умерить грехи наши; все еще надеемся найти успокоение, пребывая при этом вне молитв и вне монастырей.

– Э-э, взгляните, – молвил мушкетер, прерывая словесное самобичевание Одара, – кажется, он опять осеняет реку своей крестной успокоенностью!

Ксендз действительно снял нательный крест и широкими, размашистыми движениями перекрестил бурлящий, подступающий к подножию холма, к его ногам, водоворот. А затем, сложив ладони у подбородка, углубился в молитву.

– Да простятся мне грешные слова, мой князь, – негромко произнес д’Артаньян, – однако убеждать меня в том, о чем вы только что говорили, так же бессмысленно, как этим крещением пытаться успокоить и вернуть в свои берега осатаневшую реку. Да вы никогда и не решитесь уединиться здесь. Разве что к глубокой старости, которая все равно, так или иначе, уединяет каждого из нас, независимо от того, находимся ли мы в лесном хуторке или в центре Парижа.

– Вот оно, оказывается, в чем дело! – въедливо улыбнулся князь. – Своими проповедями вы уже завуалированно отговариваете меня от решения остаться в этом глухом сельском имении.

– Считайте, что разгадали мой замысел. Но повторяю: вы ни при каких обстоятельствах не решитесь уединиться здесь, обрекая себя на полумонашеский способ существования.

– Вынуждаете оспаривать ваше мнение, лейтенант? Доказывать, что я способен на подобный вид существования? В буквальном смысле провоцируете на то, чтобы я прямо сейчас объявил: «Уединенность меня не пугает, я навсегда остаюсь в Ратоборово!». Не скрою, что в таком случае, лейтенант, у вас может появиться союзница.

– В лице молодой графини Власты Ольбрыхской, понятное дело, которой хотелось бы видеть рядом с собой такого красавца-супруга, опору в хозяйственных делах и надежного защитника.

– Видите, как просто прочитываются подобные мысли. Сознаюсь, что против вас двоих мне не устоять.

– Наоборот, увидев в моем лагере такое подкрепление, вы станете сопротивляться еще упорнее. Но успокойтесь: я не собираюсь оставлять вас в этом имении, как раненого друга – на поле боя. Не на таких традициях воспитан. В действительности, я всего лишь пытаюсь понять, способны ли вы на подобный поступок.

– Почему бы вам не задаться вопросом: а способны ли на него вы сами?

– Справедливое замечание, – признал мушкетер. – Так, может быть, вступая в спор с вами, я на самом деле, упорно пытаюсь спорить с самим собой?

– Наверняка так оно и происходит, – задумчиво согласился Гяур.

– Вот и все, никакого философского спора у нас так и не получилось, – грустно вздохнул француз.

– Считайте, что из-за отсутствия среди нас философа. Но в ваше оправдание могу сказать: в любом случае я не способен позволить себе этого, лейтенант. Потому что земли мои – и Великая Русь Киевская, и крохотный Остров Русов – все еще не обрели своей державности; что их по-прежнему со всех сторон терзают враги. Что они до сих пор пребывают в том состоянии, когда каждая сабля в стране – на вес свободы. А в таком случае уединение – уже даже не самоубийство как свидетельство слабости, а настоящее предательство. Так было всегда и будет еще долго-долго, пока каждая сабля в твоей стране будет оцениваться на вес свободы.

19

На ужин они были приглашены в большой зал на втором этаже. Ольгица – по-прежнему вся в черном, с черной повязкой на глазах, с распущенными седыми волосами – восседала во главе стола. Справа от нее скромно, стараясь не выделяться, сидели Власта и еще две какие-то женщины. Слева – ксендз и двое мужчин средних лет, по виду – из местных интеллигентов, облаченных в измятые, потертые сюртуки, наподобие тех, которые обычно носят мелкие провинциальные чиновники.

Что касается Гяура и его спутников, то они оказались как бы по другую сторону длинного широкого стола и чувствовали себя там довольно скованно, как неожиданно нагрянувшие родственники – бедные и слишком дальние – на скромном обеде.

Снова разразилась гроза. Шум ливня был сравним разве что с шумом водопада. Мощные раскаты грома содрогали весь дом, и казалось, что стены его вот-вот рухнут под этими раскатами, словно под разрывами ядер осадных орудий.

Люди, сидевшие в зале, казались Гяуру пассажирами корабля, который медленно погружался в пучину океана, но это не помешало им собраться за празднично сервированным столом, чтобы присутствовать на собственных поминках. Вот только самого Гяура этот обряд уже не касался, он был здесь не только посторонним, но и вызывающе чужим.

Озаряя большие фиолетовые окна огненно-кровавыми сполохами, молнии затмевали мерный огонь светильников, преподнося все, что происходило в этом зале, в каком-то фасмагорическом свете, в неестественных красках и формах.

После одного из таких сполохов Ольгица, поддерживаемая постоянно стоявшими за ее спиной слугами, поднялась и взяла бокал с вином.

– Путь наш измерим и предначертан, – медленно, с твердостью и убежденностью опытного проповедника заговорила она. – В назначенный час Река Времени выносит нас на свой испещренный могилами берег, и она же в назначенный час поглощает нас.

– И все беспощаднее поглощает, – как-то невольно вклинился в ее монолог ксендз, осеняя себя крестом.

– Как видите, я уже прошла свой путь. Но прошла его гордо. Прошла именно так, как мне было завещано. Да, теперь я предстаю перед Всевышним, со всеми своими грехами и достоинствами. Но делаю это мужественно. Ступаю пред очи Господа и предстаю перед судом его, не только не жалея о жизни, но и не страшась смерти. Ибо так мне было велено, так предначертано.

Всевидящая пророчица намеревалась молвить еще что-то, но решила переждать очередной удар молнии, прозвучавший, как набатный звон, поторапливающий ее перед дорогой вечности.

– Да хранит всех нас милостивый Иисус Христос, – заранее отпускал ей все грехи священник, причем делал это и от своего имени, и от имени Всевышнего.

– Я знаю, что пора, – произнесла графиня Ольбрыхская извиняющимся тоном, словно пыталась оправдать перед громами и молниями, перед высшими силами свою многословную неторопливость. – Спасибо вам, ксендз, – слегка повернула она голову в сторону мужчин. – Спасибо тебе, Власта, вам, люди добрые, что пришли на это последнее пиршество еще одной, увы, далеко не последней на Земле нашей, грешницы.

– Бог простит вас, графиня, – поклонился ксендз, приподнимаясь. – Он милостив. К тому же вы немало натерпелись и здесь, на земном пути.

– Бог простит, – поднимались и кланялись вслед за ним все остальные гости.

– Они что, поминки справляют, что ли? – вполголоса, но довольно мрачно поинтересовался д’Артаньян, снова садясь рядом с Гяуром.

– Не исключено! – так же, полушепотом, ответил тот.

– Я-то думал, что наш приезд будет отмечен хорошей попойкой, с девицами и, как в подобных случаях водится, с балом в честь господ офицеров, – мечтательно заметил поручик Кржижевский, доселе пытавшийся держаться в тени.

– Да простят нас, заблудших язычников, святые идолы предков наших! – завершил обмен разочарованиями Хозар, вкладывая в эти слова все то, что способен был вложить в них только он. И заставил при этом ксендза настороженно взглянуть в его сторону: это что за язычник вдруг выискался, да к тому же – в среде истинных христиан!

– А теперь мы предложим нашим молодым гостям перейти в соседнее строение – в особняк графини де Ляфер, где для них накрыт другой стол и где они смогут провести столько времени, сколько позволит им желание, – словно бы услышала роптание офицеров графиня Ольгица.

– Мы переходим в особняк Дианы де Ляфер? Я правильно все понял? – наклонился к Гяуру лейтенант д’Артаньян.

– Для вас это имя, как зов далекого Парижа.

– А для вас просто… зов, – не остался в долгу мушкетер. – Главное, что нам обоим приятно будет осознавать: здесь все напоминает об этом, хорошо знакомом нам обоим, милейшем, – с некоторой иронией произнес д’Артаньян слово «милейшем», – создании.

– Мы же, все остальные, – продолжала тем временем Ольгица, – еще немного посидим в этом зале. А потом я попрошу оставить меня одну. Ты здесь, Власта?

– Здесь, Ольгица, – отозвалась девушка, так, как всегда отзывалась там, в каменецком трактире «Семь паломников».

– Проведи наших уставших воинов.

– Думаю, они не будут скучать, – заверила ее девушка.

Подняв над головами предложенную служанкой накидку, они все вместе перебежали к карете, которая доставила их к недавно отреставрированному двухэтажному дому графини де Ляфер. После ночной темени парка и полумрака прихожей, просторный, освещенный огромной люстрой со множеством свечей зал показался им святилищем иного мира. Четверо похожих друг на друга, словно сестры, русоволосых девушек, очевидно, плохо представлявших себе, что происходит сейчас в особняке графини Ольгицы, встретили их радостным смехом заждавшихся хозяек. Тем более что все они уже были слегка подвыпившими.

Как только трое скрипачей, усаженных в соседней комнатке, за тонкой стенкой, услышали голоса мужчин, они сразу же заиграли мазурку.

– Вот видите: напрасно вы так огорчались, князь, – как бы извиняясь, но в то же время не без иронии, молвила Власта, давая понять, что оставляет его на попечение девиц. – Здесь вы найдете все то, о чем успели истосковаться, сидя за столом Ольгицы.

– Надеюсь, что действительно найдем, – холодно согласился Гяур. – Разве у вас не возникало желания побывать сегодня вместе с нами на великосветском балу, достойном Маленького Версаля?

– Сегодня, именно сегодня, мои страсти и желания никакого значения не имеют, – парировала Власта. – Ну а что касается нынешнего вечера, то, как видите, вина выставлено вдоволь, девушки вызваны из ближайшего городка и ношу свою девичью они умеют нести достойно. Так что веселитесь, господа, веселитесь! Праздники существуют для живых. Даже если при этом приходится поминать мертвых.

20

– Я не великий инквизитор Франции и не стремлюсь к тому, чтобы вас постигла судьба вашего предка, Жака де Моле, – сухо произнесла графиня, возобновляя разговор, прерванный оглушительным громом, который, казалось, расколол надвое не только замковый дворец, но и все скалистое плато. – Пока не стремлюсь.

– Тем не менее звучит как угроза.

Де Моле притронулся руками к ее плечам, как бы пробуя обнять девушку, но, резко оглянувшись, Диана посмотрела на него с таким суровым презрением, в сравнении с которыми любые словесные угрозы показались бы графу веселой шуткой.

– Я слышала, что во Францию вы всякий раз пробираетесь тайно, поскольку боитесь полиции. Попытаетесь убедить меня, что это не так?

– Еще недавно вы находились в таком же положении, графиня, – саркастически ухмыльнулся рыцарь, – поэтому способны войти в мое положение.

– Хотя и не могу понять, от кого, собственно, вы скрываетесь? Среди заговорщиков, выступавших против Людовика ХIII, Анны Австрийской и кардинала, вас не было.

– Вы уже интересовались моей личностью? – встревожился де Моле.

– Естественно, – не задумываясь, солгала графиня. – Мои люди в Париже получили приказ выяснить все, что касается рода графов де Моле.

– Зря вы прибегаете к этому. Все сведения вы могли бы получить от меня.

– Пока что я сомневаюсь в том, что они были бы правдивыми.

– Вот как? Что ж, благодарю за откровенность.

– Во Франции кто-либо знает о вашем нынешнем посещении Шварценгрюндена?

– Только маркиз д’Атьен. Я бываю здесь наездами. Однако ни в Швейцарии, ни во Франции среди лиц, разыскиваемых полицией, не числюсь. Тайна визитов всего лишь продиктована мерами предосторожности.

– С того дня, когда вы провозгласили возрождение ордена тамплиеров, вы уже преступник. Перед королем и святой церковью.

Гость загадочно улыбнулся. Он старался выслушивать графиню с той снисходительностью, с какой обычно выслушивают лепет подростка.

– Для церкви де Моле – вечные преступники. – Так уж издревле повелось. Но в том-то и дело, что в своих намерениях и действиях я уже давно не принимаю этого в расчет. Хотя, не скрою, хотелось бы, чтобы когда-нибудь конфликт между моим родом и церковью был исчерпан.

Графиня вновь отвернулась к окну, предоставив де Моле возможность любоваться изящными очертаниями своего силуэта, запивая при этом огненно-озонные всплески молний ароматами тончайших пряностей.

– Какие бы речи в стенах моего замка вы ни произносили, отпускать вам грехи я не собираюсь, – язвительно сообщила Диана. – Рассчитывать же на новые вам тоже не приходится.

– Пожалуй, так оно и есть, – согласился Великий магистр, едва сдерживая раздражение. Сейчас он готов был проткнуть эту девицу кинжалом. А если что-то и сдерживало его, то вовсе не страх перед двумя татарами, стоявшими за дверью, или местью шевалье Куньяра. Она нужна была ему живой. Пусть не нежно любящей, но, по крайней мере, доверчивой. – Однако я и мысли не допускаю, что вы решитесь выдавать своего гостя, благородного рыцаря, полиции. Это было бы неслыханным в истории французского дворянства.

– Многое вы знаете из истории французского дворянства! – насмешливо заметила Диана, возвращаясь к теплу камина. В этот раз она не опустилась в кресло, а взялась за его спинку.

– Я говорю о благородной части нашей аристократии.

– Разве что о самой благородной, – с тем же ехидством согласилась графиня. – Впрочем, всю нашу беседу мы начали не в том ключе. Вам не кажется?

– Это потому, что вы слишком агрессивно настроились и против меня, и против воссоздания ордена тамплиеров.

– Идея воссоздания ордена меня совершенно не интересует, граф. Но замечу, что если он где-нибудь и будет по-настоящему возрожден, то не в стенах замка Шварценгрюнден. Очередного заговора рыцарей против короля и самой Франции они попросту не выдержат – рухнут. Однако во всей этой гнуснейшей повести о «бедных рыцарях Христовых» есть одна страничка, которая может заинтересовать меня точно так же, как интересует лично вас, Великий магистр, – графиня язвительно улыбнулась и уставилась на де Моле.

– Какую именно страницу летописи ордена вы имеете в виду, графиня де Ляфер?

– Ту же, что и вы – на которой написана легенда о несметных богатствах ордена. Причем обратите внимание, что с годами легенда эта выглядит все правдоподобнее, а количество сокровищ, о которых в ней говорится, – все большим. Кстати, подземелья Шварценгрюндена наслышаны о них не меньше, чем обо всех военных и любовных похождениях его обитателей вместе взятых.

– В таком случае хватит общих рассуждений, – почти сурово прервала его словоблудие Диана, – и сосредоточимся на легенде о сокровищах. Вы уже что-либо предпринимали, чтобы окончательно развеять ее?

– Пока что нет. Планы, замыслы, предположения, попытки обнаружить старинные документы или хотя бы какие-то наметки…

– Так вот, если вы перестанете заботиться о воссоздании ордена и готовы заняться поисками сокровищ – в моем лице сразу же найдете сообщницу. И не потому, что я слишком жажду богатства. Во-первых, сами поиски богатств – это романтично. Во-вторых, умирая, отец, среди прочего, завещал мне и судьбу сокровищ тамплиеров, прояснению которой, несмотря на длительные походы и болезни, посвятил немало лет своей жизни.

– Значит, вас, графиня, это тоже по-настоящему интересует! – только сейчас поверил ей де Моле. – Тогда уверен, что мы начнем лучше понимать друг друга.

– Вам уже что-нибудь известно о том, где находятся сокровища? Хотя бы приблизительно.

– Существует несколько предположений. Одно из них касается вашего замка.

Диана задумалась. «Неужели он всерьез поверил, что сокровища могут находиться в Шварценгрюндене?! – разочарованно спросила она себя. – Тогда все наши разговоры ни к чему не приведут. А жаль».

Графиня знала, что ее предки изрыли буквально каждый сантиметр замка, простучали и ощупали каждый миллиметр стены, вскрывая все более или менее подозрительные места. Множество раз изучили семейный архив Шварценгрюнденов-Ляферов, а также бумаги, сохранившиеся у родственников и близких.

– Ну а если отбросить эту сумасбродную мысль и утвердиться в другой – что никаких сокровищ во Шварценгрюндене нет. Уже нет или вообще никогда не было? Что тогда?

– Мне удалось установить, что существует один человек, который способен знать кое-что конкретное об этих сокровищах. По крайней мере, в его архивах мог бы обнаружиться какой-то документ, благодаря которому мы сумели бы найти другую поисковую тропу. Более обнадеживающую.

– Не могли бы вы изъясняться чуточку яснее? – жестко поинтересовалась Диана.

– Пока что не могу. Поскольку не уверен, что все обстоит именно так. Следует навести кое-какие справки. В частности, кое-что способен прояснить маркиз д’Атьен.

– В том случае, если он все же решится прибыть сюда, делая вид, что ничего не произошло, а коль и произошло, то он не имеет к этому никакого отношения. Так что лучше уж назовите имя несчастного обладателя тайны, дабы зазря не томить мою невинную душу. Вдруг окажется, что и я кое-что знаю о нем?

– Пока не могу. Извините, не могу, – повертел головой граф де Моле и тут же нервно прошелся по залу.

– Да успокойтесь вы, милый граф, – почти нежно остудила его Диана. – Я не собираюсь выведывать ваши тайны под инквизиторскими пытками.

– Заранее признателен вам. – Великий магистр попытался сопроводить эту фразу все той же снисходительной улыбкой, однако на сей раз она не удалась. И не удивительно. Он уже был наслышан о том, каким пыткам подвергали своих недругов в подземельях Шварценгрюндена давнишние владельцы замка.

– Это занятие ближе вашему другу, маркизу д’Атьену, – преисполнилась снисходительностью теперь уже Диана де Ляфер, – вобравшему в себя жажду крови и жар костров от своего предка, великого инквизитора Франции.

21

Проснулся Гяур оттого, что кто-то предстал перед ним и, вместе с ударом грома также громогласно произнес: «Вставай же, вставай! Пора!»

Он с усталой медлительностью открыл глаза.

В комнате – никого. Грома тоже не слышно. Да его и не могло быть. За окном царила тишь, а саму комнату освещала яркая полуночная луна.

До позднего вечера просидев вместе со своими спутниками за столом, он, никому ничего не сказав, вышел на крыльцо и увидел, что у ворот стоит запряженная лошадьми коляска.

– Кого-то привез? – поинтересовался полковник, подойдя к кучеру.

– Кого мне привозить? Вас жду, – ответил тот. И только сейчас, по голосу, князь узнал Вуека.

– Меня? Странно. И давно томишь лошадей?

– Как отвез пани Власту в имение, так сразу и вернулся.

– Зачем?

– Сказал уже, – грубовато напомнил Вуек, – чтобы дождаться вас.

– Но ведь застолье должно длиться до позднего утра. В этом нас заверила сама Власта.

– Для остальных – до утра. А вас молодая графиня приказала дождаться.

«Вот змеиное отродье! – проворчал про себя Гяур. Однако вслух ничего не сказал, разве что нервно рассмеялся. – Хотелось бы знать, что она на сей раз замыслила?».

– Почему же ты не зашел, не предупредил?

– Так ведь не велено заходить. Велено ждать, когда вам надоест веселиться, а уж тогда отвезти к дому для гостей. Там вам уже отведена комнатка.

– Но мне не хотелось бы тревожить остальных. Веселье в самом разгаре.

– Зачем же их тревожить? Садитесь в экипаж, господин полковник, и не истощайте себя всякими там заморочками. Чувствуете, как потеплело? Словно и не было грозы. И луна, вон – слегка остывшее солнце, да и только.

– Лучше вернись и предупреди, что я, мол, устал, а потому отправился спать.

– Предупрежу, конечно, чтобы не бросились искать. Однако дорога тут недальняя.

Войдя в предназначавшуюся для него комнату, Гяур сразу же, едва коснувшись лицом подушки, уснул. Это был даже не сон, а глубокое забытье, в которое может впадать разве что смертельно уставший человек, усталость которого накапливалась не в течение одного дня и не в течение одной дороги.

Да, это действительно было забытье, способное не только восстанавливать силы, но и возрождать, оздоравливать все естество, дабы к утру человек мог предстать перед миром не просто отдохнувшим, но очищенным и невинно праведным.

Судя по всему, его сон выдался именно таким, только очень коротким. Причем проснулся князь от того, что вроде бы кто-то негромко, нежно будил его: «Проснитесь, князь. Проснитесь и выйдите во двор».

Подчиняясь этому гипнотическому навеиванию, Гяур подхватился так, словно услышал тревожный зов полкового рожка, быстро оделся и с каким-то странным, встревоженно-благостным предчувствием вышел из дома.

Остановившись на крыльце, князь увидел, что, несмотря на полночь, окна большого графского дома, расположенного в том конце сада, все еще освещены. Однако доносились оттуда не говор и смех гостей, а взволнованно громкие голоса и причитания. Кроме того, по саду передвигались какие-то люди с факелами. А чуть правее дома, на берегу реки, на холме, с которого вчера ксендз осенял крестом бурлящие пороги, полыхал огромный костер.

– Эй, слуги или кто-нибудь! Что это там происходит?! – громко поинтересовался Гяур, однако ему никто не ответил. Он повторил свой вопрос, но его крик был похож на глас вопиющего во сне.

Ночь выдалась сырой и холодной, и князь, вышедший в одной рубашке, почувствовал, что насквозь продрог.

«Неужели мне решили продемонстрировать сатанинские пляски местных ведьм, слетевшихся по призыву Ольгицы? – недоумевал князь, возвращаясь в комнату. – А ведь похоже, что так оно на самом деле и есть!»

Надев китель, он еще, для верности, набросил на плечи висевший в прихожей плащ-дождевик и только тогда снова вышел на крыльцо.

К костру на холме теперь уже двигалась целая факельная процессия. Несколько скрипачей играли какую-то грустную цыганскую или венгерскую мелодию. Плач и причитания, доносившиеся со стороны процессии, совершенно не увязывались с духом этой мелодии, поэтому еще сильнее интриговали князя. Но самое странное: Гяур не мог понять, почему его никто не предупредил, что этой ночью здесь должно будет происходить нечто подобное? Почему хозяева не пригласили его принять участие в этом шествии, независимо от того, какой именно обряд они там совершают? Или хотя бы не позволили ему стать зрителем?

Считая, что должен исправить это недоразумение, Гяур ступил на дорожку, прошел несколько метров, однако у небольшой беседки путь ему неожиданно преградила темная фигура человека с погашенным факелом в руке.

– Кто вы? – резко спросил полковник, инстинктивно пытаясь схватиться за рукоять сабли, которую, увы, оставил в комнате.

– Я это, ясновельможный князь, Вуек, эконом имения графини Ольгицы. Не узнаете разве? Не опасайтесь.

– Опять ты? Что ты здесь делаешь? Уж не меня ли охраняешь?

– Пробыл в доме француженки, пока паны офицеры не улеглись спать, и сразу же вернулся, – уклончиво ответил эконом, ничего, собственно, этим объяснением своим не объясняя.

– Значит, они остались там? – не пытался настаивать на более членораздельном ответе. – Это хорошо.

– И девки – тоже.

– Бог с ними, с девками. Что происходит в доме графини Ольгицы? Что это за костер у реки, словно там кого-то сжигают по приговору инквизиции? – Гяур пытался пройти мимо Вуека, но тот снова, уже более решительно, преградил ему дорогу к особняку хозяек. А откуда-то из-за беседки появились еще двое мужчин, вооруженных саблями.

– То есть хотите сказать, что мне вообще запрещено подходить туда?

– Мы не можем запретить вам этого, поскольку не решимся останавливать вас силой оружия, – удрученно просветил его Вуек. – Однако пани Ольгица и пани Власта очень просили пана полковника не появляться там. А коль так, надо бы уважить и не идти.

– Чего они опасаются?

– Может, опасаются, может, щадят, но просили не приближаться ни к процессии, ни к костру. Такова их воля.

Те двое, с саблями, очевидно, надворные казаки из охраны имения, стояли молча, но с аллеи не сходили. И Гяур засомневался в том, что они действительно не решились бы оголить оружие, если бы он не прислушался к просьбам владелиц усадьбы.

– Но тогда хоть вы объясните по-человечески, что там происходит? И почему этот ритуал совершается в такой великой тайне от гостей?

– Об этом тоже не велено говорить, – угрюмо стоял на своем Вуек. – Утром пани Власта сама вам все объяснит, если будет на то ее воля.

– Значит, я в самом деле должен поверить, что на холме совершаются какие-то бесовские обряды?

– То, что вы сказали сейчас, ясновельможный князь, не далеко от правды. Только Христом Богом молю: вернитесь к себе. В случае непослушания вас приказано было закрыть и не выпускать до утра. Я не успел сделать этого. Только сейчас направился к вам, но заметил, что вышли, и скрылся в беседке. Видите, еще двое слуг стоят. Они вооружены.

Несколько мгновений полковник колебался, решая, как вести себя дальше.

– Дело не в оружии, Вуек, – наконец примирительно молвил он. – И даже не в том, что вам велено, а чего не велено. Просто как гость я обязан подчиниться традициям, царящим в доме хозяев. И я это сделаю. Можете идти к ним. Я возвращаюсь. И, слово чести, до утра на улице не появлюсь.

– Вот это по-рыцарски, князь, это по-благородному.

22

Когда Власта вошла в опочивальню Гяура, уже вовсю рассветало позднее утро, и комната озарилась ярким золотистым светом. Согретый его теплом князь во сне отбросил одеяло и лежал, раскинув руки, оголив неприкрытую рубашкой загорелую могучую грудь.

Теперь Власта была одета в обычное, слегка коротковатое платье, делавшее ее похожей на крестьянскую девушку-подростка, а распущенные волосы были аккуратно расчесаны и прихвачены золочеными шпильками. Словом, все казалось обычным, ничто вроде бы не напоминало о минувшей, «факельной», ночи. Однако лицо и особенно глаза молодой графини все еще сохраняли печать траурной грусти, которую не могли развеять даже счастливые мгновения, отведенные для того, чтобы она полюбовалась ниспосланным ей Богом прекрасным мужчиной.

Впервые открыв глаза, Гяур увидел, что Власта, поджав ноги, сидит рядом с ним в постели и, едва сдерживая нервную дрожь, нежно водит кончиками пальцев по волосам, лицу, груди…

Но потом руки ее вдруг поплыли над ним, совершая какие-то плавные завораживающие круги, и князь почувствовал, как от них исходит успокаивающее, гипнотизирующее тепло, а вместе с ним все тело обволакивает какая-то окрыляющая сила, делающая его легким, почти невесомым. Словно опять готовит к полету, точно такому же, какой он только что совершил во сне.

Полковник закрыл глаза, но все еще продолжал ощущать и даже видеть проплывающие над его лицом ладони девушки, чувствовать взгляд ее глаз, вдыхать луговой аромат волос, в который, однако, едва уловимо вплетался едковатый запах дыма.

Лишь приоткрыв глаза во второй раз, он понял, что все это не сон. Девушка действительно склонилась над ним. Ее туго налитая грудь почти касалась его груди, а длинные смоляные волосы окаймляли ее и его лица, как бы соединяя их.

Гяур погладил волосы Власты, рука потянулась к стану, однако девушка нежно, но в то же время твердо отстранила ее.

– Это ты? Ну да, конечно, ты. Наконец-то эта проклятая ночь прошла. Хотя мне казалось, ей не будет конца. Значит, все-таки ты….

– Забыл добавить: «Змеиное отродье».

– Змеиное отродье, – прошептал он. – Иди ко мне, ложись, – Гяур пытался подняться, но Власта уперлась руками ему в грудь и заставила снова лечь на подушку.

– Я еще «не пришла». Еще не время, – грустно улыбаясь, проговорила она. – Я не могу просто так взять, прийти и пасть.

– А другие? Миллионы других? И не произноси это слово: «пасть». Когда любишь – не падаешь, а возвышаешься. Над собой и всеми, когда-либо павшими.

– Когда любишь, – строго напомнила ему Власта. – И любима. Тогда, может быть, да.

Гяур не стал ни подтверждать ее уточнение, ни отрицать. Он выжидал. Все его встречи и беседы, сами отношения с Властой строились исключительно на выжидании, которое буквально изводило девушку.

– Если бы то, чего ты сейчас добиваешься, между нами действительно произошло, я стала бы для тебя обычной женщиной. Самой обычной. Как многие другие, давно успевшие прийти и пасть.

– Ну да, постоянно следует помнить, что ты – необычная, что для тебя все впервые. Извини, я этого не знал, – иронично улыбнулся князь, все еще пытаясь мягко, нежно привлечь девушку к себе.

– Видишь ли, – провела она пальцами по груди Гяура. – Я ведь уже говорила: я – не женщина твоя, я – твоя судьба.

– Гнев Перуна! – утомленно закрыл глаза князь. – Опять ты за свое! Может, все-таки лучше было бы, если бы ты считала себя моей женщиной? Самой обычной, греховно-телесной, падшей?

– Иногда мне тоже так кажется. Но тогда кто же стал бы твоей судьбой? Не могу же я лишать тебя высшими силами отведенной тебе судьбы.

– А ведь ты действительно – змеиное отродье, – медленно, истощенно произнес Гяур, яростно покачивая головой. – У тебя изысканная манера издеваться. Просто-таки ангельская манера.

– Ничего не поделаешь, полковник, придется терпеть. И потом, чего зря возмущаться? Разве я всему виной? Все это предначертано. Тебе на роду написано, что ты, несчастный, должен пережить все то, что сейчас приходится переживать; отмучиться со мной столько, сколько суждено.

– Опять повторяешь слова, накарканные тебе слепой пророчицей. Кстати… – всполошился Гяур, теперь уже решительно приподнимаясь. – Объясни-ка мне, только на этот раз выложи всю правду: что там происходило сегодня ночью? В доме, в саду, на холме возле костра. И что за странную вечерю, с еще более странными поминками, устроили вы нам вчера, вместо того чтобы великосветски развлекать гостей?

– О гостях мы, видит Бог, подумали, тут ты несправедлив. Ну а вчера… Что же тут непонятного? Вчера мы прощались с Ольгицей. Причем прощались именно так, как она того пожелала.

– Она что, уехала к себе в имение?

Власта сошла с постели, приблизилась к окну и несколько минут молча смотрела на реку или просто прислушивалась к своим собственным мыслям и чувствам.

– Все началось с того, что шестьдесят лет назад у камней напротив холма Ольгицу, как здесь гаворят, «взяла» река. Ольгица была тогда девчушкой, приехала с матерью сюда, к родственнице, погостить. Река – уверяла Ольгица – «взяла» ее к себе, жестоко побила о камни, почти утопила, но в конце концов все же вынесла на берег. Когда ее нашли, Ольгица уже оказалась ослепшей после ранения в голову. Три дня она лежала в бреду, а на четвертый очнулась. Но самое любопытное: очнулась не просто сама по себе, а оттого, что явилось видение в облике седовласой женщины с черной повязкой на глазах. Словом, – я так поняла – больной девчушке явилась точная копия той Ольгицы, которую ты видел вчера.

– Еще одна легенда, – недовольно повертел головой Гяур. – Здесь все прозябает в каких-то странных легендах. Дом, сад, река – все как будто бы соткано из старинных преданий.

– Наберись терпения выслушать хотя бы одну из них. Вот эта седовласая слепая женщина и сказала Ольгице «занебесным голосом»: «Река отпустила тебя. Но река же и возьмет пепел твоего тела. Произойдет это ровно через шестьдесят лет. День в день. Распорядись же своим телом так, как повелят тебе высшие силы. А потом высшие силы распорядятся твоей душой. Но пока, на шестьдесят лет, тебе дан дар ясновидения и исцеления. На шестьдесят лет – и только».

Гяур подтянул простыню почти к подбородку и сел, опершись рукой о подушку.

– Значит, то, что происходило ночью, – это было?..

– Все правильно: сегодня утром, вот в эти часы, исполнилось ровно шестьдесят лет с того дня, когда Ольгица чуть не погибла. За ночь до того страшного происшествия с ней тоже налетела буря, пошел ливень. Вздыбилась и понесла мосты река, подступив к самому окну комнаты, в которой спала Ольгица. Когда позавчера и вчера все это повторилось, графиня поняла: река снова пришла, чтобы взять ее. Но, прежде чем отдаться на милость стихии, Ольгице очень хотелось убедиться, что ты приехал. Это было последнее ее желание и последнее… пророчество. Последнее, понимаешь? И оно сбылось. Слава Богу, сбылось.

– Но только что она напророчила чин и смерть д’Артаньяну, – возразил полковник.

– Так и было: напророчила. Однако убедиться в том, что предсказание сбудется, уже не сможет. По крайней мере, живя на этом свете – не сможет. Она это знала.

Гяур помолчал. Он всегда немного терялся, когда речь заходила о судьбе стариков, о том роковом для каждого часе, которого нельзя ни избежать, ни отвернуть.

– И все же не могу понять, почему ей так важно было видеть меня? То есть я хотел сказать…

– Видеть, видеть… Не оговорился. Просто видела она как-то по-иному. Как именно – уразуметь это нам пока что не дано.

– Но почему для нее было так важно дождаться моего прибытия?

– Очевидно, потому, что заботилась обо мне. Моя судьба волновала ее куда сильнее, нежели ее собственная. Наверное, поэтому она завещала мне оба своих имения, все свое состояние. Теперь я настолько состоятельна, что даже смогу выкупить у графини де Ляфер ее имение Ратоборово.

– И давно мечтаешь об этом?

– С тех пор как поняла, что придется стать единственной наследницей слепой провидицы.

– Но графиня сказала, что дарит тебе это имение. Или, по крайней мере, готова подарить.

– Ты недавно виделся с ней?

– Дело не в этом.

– Так виделся или нет?

– Случайно.

– Во Франции, недалеко от Парижа?

– Точнее, на окраине города. Есть хоть что-нибудь, что можно было бы скрыть от тебя?

– Не должно быть, однако ты все же умудряешься. Теперь ты согласишься, что я не могу принять у графини такой подарок. Даже за символическую плату.

– Но если это действительно подарок, то почему бы тебе не снизойти?.. – с легкой иронией поинтересовался князь.

– Впрочем, это уже наши, сугубо мирские дела. Ольгица же… Она почему-то была убеждена, что душа ее вселится в меня. Что я – это как бы продолжение ее самой. Ведь никто не знает, кто мои родители и где они, живы ли… Дело в том, что однажды Ольгица нашла меня на берегу реки. И нашла после того, как снова явилась та седовласая женщина с черной повязкой на глазах и сказала: «Иди к Сатанинскому холму. Там, возле порогов, найдешь ее». Да-да, видение произнесло именно эти слова, а затем, не объясняя, кого именно Ольгица должна найти, исчезло.

Ольгица немедленно приехала сюда из Каменца и двое суток усердно бродила по берегу, «осматривая» все вокруг и прислушиваясь, пока наконец не наткнулась на меня.

– Значит, река тоже взяла тебя откуда-то, а потом вернула? Вернее, преподнесла Ольгице?

– Этого я не знаю, – зябко поежилась Власта, все еще стоя у окна спиной к нему.

– Несмотря на то, что тоже слывешь провидицей?

– Я ведь уже объясняла, что самим себе мы мало чем способны помочь, и мало что о себе знаем. Нам слишком редко и скупо позволяют заглядывать в собственное будущее, в свою судьбу.

– Помню об этом, однако смириться не могу, слишком уж много здесь от несправедливости, пусть даже «высшей».

– Впрочем, если быть честной, я даже не пробовала разгадывать эту тайну. Да, по правде говоря, боюсь разгадывать ее. Хочешь подняться, – уловила она несмелое, но в то же время нетерпеливое движение князя, – однако я мешаю? Одевайся, подсматривать не стану.

23

Гяур поднялся, быстро надел брюки, рубаху, натянул высокие сапоги.

– У тебя на рубашке пуговица оторвалась, – машинально подсказала Власта.

– Что! Ах, да. Я же просил тебя не оглядываться.

– Для того, чтобы видеть твою неряшливость, мне вовсе не обязательно смотреть на тебя.

– Вот оно что! Значит, и ты тоже видишь не видя? О, Господи, наверное, я так никогда и не смогу привыкнуть к этому.

– Привыкнуть сможешь, смириться будет труднее. – Гяур тоже не видел ее лица, но почувствовал: улыбнулась. Что бы Власта ни думала о нем, но к ее ироничной улыбке он уже понемногу привыкает. Хотя особого желания привыкать к ее ехидству у него не было. – Не волнуйся, пуговицу я тебе, холостяку, пришью.

– Да при чем здесь пуговица?! – отмахнулся он. – Скажи, если все, что связано с рекой, правда, тогда не может ли случиться так, что в конце концов и судьба у вас – Ольгицы и тебя – будет одинаковой?

– В какой-то степени – да. Похоже, что от этого нам уже никуда не уйти. Правда, перевоплотиться в слепую Ольгицу мне не суждено. У меня свой путь. Только и того, что начался он здесь же, у Сатанинского холма, у его камней.

Теперь уже река шумела вроде бы немного глуше, однако время от времени рокот ее усиливался, словно бы ей удавалось в очередной раз прорвать случайно образовавшуюся плотину. Другое дело, что птиц все еще не было. Может, они вообще никогда не поют в этом саду? Здесь ведь можно ожидать чего угодно.

– Как же в таком случае получилось, что графине де Ляфер досталось в подарок именно это имение? И почему графиня попросту взяла и за сущий бесценок продала, а точнее, подарила дом тебе, почти незнакомой девушке? Слишком сложно все это, чтобы казаться случайностью.

– А никакой случайности и быть не могло. Ольгица спасла от смерти дочь богатого торговца, скупившего в разных краях Польши и Украины шесть имений. После этого купец готов был отблагодарить ее любой платой. Однако пророчица от денег отказалась, зато посоветовала познакомиться с графиней де Ляфер. С условием, что если француженка ему понравится, тот подарит чужеземке Ратоборово. Торговец познакомился с графиней, влюбился в нее, провел много чудесных ночей и до конца своих дней не поймет, почему плата за спасение дочери оказалась столь странной, да к тому же очень невысокой, почти символической. И какая выгода от этого слепой провидице?

«Как же умело Власта отомстила мне этим своим рассказом за Диану де Ляфер! – должен был признать Гяур. – Как тонко, по-женски, она отомстила и мне и графине!»

Но, признав это, вынужден был остановиться буквально в шаге от Власты, хотя так хотелось обнять ее за плечи.

– Так почему же плата оказалась именно такой? Почему имение обязательно должно было попасть к графине? Я уж не спрашиваю о том, как Ольгица узнала о существовании графини-француженки.

– Видишь ли, брать плату за это спасение слепая провидица не могла, не велели высшие силы. По крайней мере, так объяснила сама провидица. В то же время Ольгице очень хотелось провести последние дни своей жизни именно здесь, в доме у реки. В комнате, в которой она спала девчушкой, накануне дня, когда ее забрала река.

– В каком же странном мире она живет! В мире, в котором, кажется, нет места никому другому.

– Ты прав: это ее мир, который принадлежит только ей и который навсегда останется недоступным для нас, то есть для всех прочих. – Девушка помолчала. Но и в молчании ее было что-то философично-библейское. – Убедить торговца, чтобы он подарил имение мне, она тоже не могла. Он отказался бы сделать это, поскольку, в свою очередь, я не подарила бы ему ни одной ночи из тех, какие подарила графиня.

– Завидую этому торговцу, – не упустил своего шанса Гяур. – Ему было что принимать в подарок.

– Вы жестоки и неблагодарны, князь, – тотчас же отреагировала Власта.

Две-три бесконечно долгие минуты, последовавшие вслед за этой словесной дуэлью, понадобились им обоим для молчаливого примирения, которым и воспользовался Гяур. Ему все еще не давала покоя вся эта запутанная, таинственная история.

– Но каким образом между Ольгицей и графиней оказалась в этой сделке ты?

– Еще знакомя графиню с торговцем, пророчица выдвинула условие, по которому имение со временем должно быть продано – не подарено, а именно продано – мне.

– Уж не в плату ли за то, что Ольгица выдаст ей де Рошаля, то есть де Винсента? – остановился за спиной у девушки Гяур. – Кто-то, очевидно, посоветовал графине в поисках этого человека обратиться за советом к ясновидящей. Вот Ольгица и воспользовалась этим, поставив условие: графиня получает голову француза взамен за ночи, проведенные с торговцем, имение и все остальное. Разве я не прав?

– Ты становишься почти ясновидящим, – повернулась к нему Власта.

Лицо ее оставалось до суровости сдержанным, однако полковнику нетрудно было догадаться, что сейчас девушка уже раскаивается в своих откровениях. Или, по крайней мере, мучается сомнениями: нужно ли было посвящать его, князя Одара-Гяура, в тайну этого имения, так необычно связанную с Ольгицей.

– С вами тут не то что в ясновидящие – в библейские пророки подашься, – огрызнулся князь.

– Ты, князь, вряд ли подашься.

– Почему?

– Вершить дела, подсудные небесам, тебе не суждено, – легкомысленно и почти игриво пожала плечами Власта.

– То есть вершить торг, подобный тому, благодаря которому виконт де Рошаль оказался в ловушке некоей французской мстительницы?

Власта попыталась нарисовать пальцем на запотевшем оконном стекле ромашку, однако из этого ничего не получилось, рисунок попросту расплылся.

– Виконт предстал перед миром таким подлецом, что этот грех Ольгице, наверное, простится. Тем более что на веку своем она совершила не столь уж много грехов.

24

Появилась служанка, однако Власта так и не выпустила Гяура из своих объятий, которыми, как догадывался князь, она прощалась.

– Все готово, графиня, – заикаясь проговорила служанка, не решаясь закрывать за собой дверь, не сообщив этого хозяйке.

– Прекрасно, – молвила Власта из-за плеча Гяура. – Как остальные гости?

– Господа офицеры ждут господина полковника. Они хотели войти сюда, но я…

– Но ты ни при каких условиях не впустишь их, – невозмутимо подсказала Власта. – Мы сейчас, несколько минут.

Вслед за служанкой они вышли в сад. Прямо к крыльцу тянулась ветвями яблоня с гроздьями мелких зеленых яблок, и ветер отряхивал с них дождевую росу, словно орошал ею путь молодоженов.

Река возвращалась в свои берега, оставляя на краю сада черный – из веток, ила и тины – след таинственных ночных странствий. Над усадьбой все еще витал тот особый, ильный дух половодья, который долго будет напоминать людям о ее буйном нраве и неминуемой плате за соседство.

– Мне нужно уезжать, Власта.

– Сама понимаю, что пора.

– Я говорил тебе, что еще хочу заглянуть в Грабово, осмотреть то, что осталось то ли от замка, то ли от обычного дома, доставшегося мне от предков.

– Жаль, что не могу наведаться туда вместе с тобой. Если, конечно, согласился бы взять.

– Согласился бы, конечно.

– Но ведь мы еще увидимся, правда?

– Это ты меня об этом спрашиваешь, провидица, умеющая читать судьбы людские?

– Хотела бы стать ею, способной читать…

– Ты теперь графиня и, насколько я понял, довольно богата. Так что могу оставлять, не волнуясь за твою девичью судьбу.

– Да, теперь я достаточно богата. Однако все то, что дано мне от неба, стремлюсь нацеливать не на увеличение богатства, а на то, чтобы лечить людей, помогать им, предсказывая все то, самое страшное, что может ждать их на веку. И еще… Хочу, чтобы они, да, собственно, все мы учились мужественно встречать удары судьбы.

– Ты видишь свое предназначение именно в этом?

Гул водопада на порогах был слышен теперь яснее. Ветер срывал с Сатанинского холма горсти земли и пепла и швырял их в пенящийся водоворот, успокаивая и благословляя.

– По крайней мере, не вижу никакого иного. Наверное, однажды ночью ко мне явится такая же женщина, какая явилась когда-то Ольгице. Не теряю надежды. Возможно, это произойдет на четвертый день после смерти графини.

– То есть явишься ты сама? Такой, какой станешь через шестьдесят лет?

– А возможно, и раньше: шестьдесят лет было отмеряно Ольгице, но не мне. А во всем остальном, очевидно, так оно все и будет.

– Страшновато все это, Власта, не находишь? Не хотелось бы мне жить в том мире, в каком живете ты, Ольгица, другие, вам подобные… С меня достаточно влияния тех «высших сил», которые в действительности правят нашим бренным миром.

– Но стремление познать все то, что познают такие люди, как Ольгица, оказывается сильнее страха, сильнее сомнений – вот в чем истинная загадка. При том, что я всегда предпочитала познавать.

Пройдя еще немного по каменистому берегу, они миновали беседку и снова остановились. Прямо перед ними, в просвете между кронами двух яблонь, виднелась вершина Сатанинского холма, на которой чернело несколько обугленных столбов.

– Поднимемся? – спросил Гяур, внимательно осматривая холм.

– Не нужно, – сдержала его Власта. – Мне кажется, что сейчас над ним все еще витает дух Ольгицы. Днем даже видится некое подобие ее лица.

Гяур умолк и долго смотрел на холм. Словно ожидал, что и ему тоже явится нечто похожее на лик слепой предсказательницы.

– Я не решался расспрашивать, но все же… Как именно это происходило?

– Как? – вздохнула девушка, не очень-то желая предаваться страшным воспоминаниям. – После вчерашнего ужина Ольгица попрощалась со всеми, перекрестилась, стоя перед иконой, хотя истинной католичкой она никогда не была, и пошла к себе. Ксендз попытался уговорить ее исповедаться, однако Ольгица нашла в себе мужество загадочно улыбнуться и спросить:

– Перед кем… исповедаться?

– Перед Господом, естественно! – воскликнул ксендз. – Не передо мной же! Я всего лишь смиренный посредник между вами и Всевышним.

– Не знаю, о каком Господе вы говорите, ксендз, – ответила Ольгица. – Лично мне предстоит исповедоваться перед высшими силами. Впрочем, в этом тоже нет необходимости, ибо все мои земные деяния происходили у них на глазах, а многие – с их ведома, и даже – с их подсказки, их наставления. – И ушла к себе в комнату, запретив до полуночи кому-либо не только входить к ней, но даже заходить в то крыло, где расположена ее комната.

Как она провела три часа, оставшиеся до полуночи, этого не знает никто. Но известно, что около полуночи Ольгица, то есть графиня Ольбрыхская, приняла заранее приготовленное зелье из змеиного яда и каких-то трав и заснула вечным сном. Ровно в полночь мы положили ее в гроб, занесли на холм и предали огню. Пепел, как было завещано, развеяли над рекой, – избегала каких-либо подробностей самого ритуала кремирования Власта.

– А я, по простоте своей душевной, решил, что вы совершали какой-то бесовской обряд.

– Не огорчайтесь: ксендз тоже назвал его «бесовским». Хотя кто из нас, земных, способен определить грань, за которой бесовщина начинает превращаться во вполне богоугодное деяние?

– Нет уж, лучше погибнуть в бою, чем такие приготовления к собственному вознесению в заранее предначертанный день.

– Что, уже могильным холодком отдает? – спросила Власта, все еще не отрывая взгляда от Сатанинского холма. – Не стоит бояться.

– Почему ты считаешь, что я боюсь? Не забывай, что говоришь с воином.

– Всего лишь хотела сказать тебе, что уйти нам суждено вместе, в один день.

– При этом даже не спрашиваешь, хочу ли я этого, – сдержанно возмутился Гяур.

– Но и ты не поинтересовался, хочу ли этого я, – лукаво ухмыльнулась Власта. – Но что поделаешь, это – судьба, определяя которую, высшие силы забыли спросить нас обоих: нравится ли нам такая житейская доля.

– Никакие силы не заставят меня пойти против моей воли, против собственного желания.

– Так ведь у нас все так и случится – по воле и желанию. Не волнуйся, так и случится. Ну а перед смертью я помогу тебе избавиться от страха и мучений.

– С помощью того же зелья – змеиного яда, на травке настоянного, которое собственноручно приготовила для себя Ольгица?

– Если не придумаю чего-нибудь более пикантного. Ольгица ведь готовила не просто яд, не какую-то там травяную отраву, а настоящее «зелье смерти».

– И, конечно же, передала секрет этого зелья смерти тебе, своей наследнице.

– Она действительно оставила мне рецепт. Но всего лишь рецепт. А для того, чтобы приготовить подобное «райское зелье», нужна еще особая власть над ним, без которой оно теряет свою силу.

– Хочешь сказать, что ни власти, ни силы своей пророчица тебе не передала? Никогда не поверю этому.

– Да передать-то она передала, однако вступить во власть над ними смогу не сразу, а лишь несколько дней спустя, – скороговоркой объяснила Власта, не желая, чтобы Гяур заострял внимание на этом таинстве ее наследства.

– Ага, значит, всего лишь через несколько дней?!

– Причем я пока еще не знаю, когда и как именно это произойдет. Известно только, что через двенадцать дней после завещанного Ольгицей траура явится ко мне ОНА и сообщит.

– Кто же эта… ОНА?

– Не знаю. Никогда не спрашивай меня об этом, поскольку Ольгица тоже не знала, кто к ней является. Всегда говорила: «ОНА».

– И потом, недавно ты утверждала, что эта ваша «ОНА» явится на четвертый день.

Власта остановилась, удивленно посмотрела на Гяура.

– Да, я так говорила. Странно. Тогда я предполагала, что на четвертый, но теперь… теперь словно бы повторила чьи-то слова: «Через двенадцать дней после завещанного Ольгицей траура…».

Гяур понимающе кивнул. Выяснять, с чьего голоса она повторила, уже не было смысла.

– Следовательно, траур, как ты говоришь, будет длиться двенадцать дней…

– Вас, князь, это не отяготит, – довольно сухо заметила Власта, несколько высокомерно взглянув на него. – Стол накрыт. Вино есть. Кони и карета готовы к дороге. Только мой вам совет: не очень-то задерживайтесь в своем родовом замке. Сейчас это не к месту.

– Я бы не осмелился называть его «родовым». Как, впрочем, и «замком». К тому же я и не смогу задержаться в Каменце надолго, поскольку скоро мне предстоит возвращаться в Варшаву. Но по пути в столицу обязательно загляну сюда, в ваше имение. Понятно, что это произойдет после того, как траур завершится.

– Вы не сможете заглянуть сюда.

– Почему же?.. – попытался возразить полковник, однако девушка резко прервала его.

– Потому что так сложатся обстоятельства. И не заставляйте меня всякий раз объяснять, почему то или иное событие должно произойти, и почему именно с вами. Уже хотя бы потому, что я сама этого не знаю. Видение мне такое приходит – и все тут. Или же слышу чей-то голос, обычно женский. Так что приучайтесь полагаться на эти видения, привыкайте верить мне.

Князь амбициозно хмыкнул, но тут же с подростковой непосредственностью согласился:

– Ладно, попробую привыкнуть. Не знаю, правда, удастся ли, но…

– Не огорчайтесь, сразу же после траура мне тоже на какое-то время придется оставить Ратоборово. Но в конечном итоге все сложится очень хорошо. Вот увидите. Со временем я сама найду вас.

Князь был удивлен тем, с какой холодной вежливостью Власта произносила все это. Как быстро угасал бренный пыл ее страсти и менялось настроение.

– Похоже, что в ближайшие годы мы с тобой уже вряд ли увидимся. Ты ведь знаешь, что меня ждет поход во Францию. И еще неизвестно, как там сложатся обстоятельства.

– Во время французского похода ты уцелеешь.

– Вот в этом случае я не стану расспрашивать, почему ты так считаешь. Но все равно утруждать себя поисками не стоит. Тем более – такими дальними.

Улыбка, которой озарила свое лицо юная провидица, ничего таинственного и поднебесного в себе не таила. Это была типичная женская ухмылка недоверия и ревнивости: «Значит, все-таки стремишься избавиться от меня!..».

– Когда же вы наконец поймете, князь, – все с той же холодной иронией проговорила Власта, – не я буду искать вас, не я, а сама судьба ваша.

«А ведь это уже не нищенка Власта говорит, – с легкой грустью отметил про себя Гяур. – Перед тобой – графиня Ольбрыхская. Привыкни и смирись с этим. Впрочем, в твоей жизни это мало что изменит, – успокоил он себя».

25

«Совершенно ясно, что Великий магистр не доверяет мне, – размышляла Диана де Ляфер, оставшись у камина одна. – И чем больше я буду интересоваться тайной сокровищ и человеком, якобы что-то знающим об этой тайне, тем граф де Моле будет становиться все более скованным. Наш рыцарь решил добраться до клада тамплиеров в одиночку, собственной тропой, оставляя на ней тела благодарных попутчиков и всех тех, с кем начинал поиски».

Она не верила, что Артур де Моле всерьез решил посвятить свою жизнь возрождению ордена «бедных рыцарей Христовых». Человек, отважившийся на такой шаг, начинал бы не с поиска сокровищ упраздненного ордена и не со стремления во что бы то ни стало добраться до тайников Жака де Моле. Наоборот, он стремился бы удерживать рыцарей от кладоискательства, сосредотачивая их волю на служении великой идее ордена.

Графиня не сомневалась, что сокровища действительно существуют. Но знала и то, что основатели ордена собирали свое рыцарское братство вовсе не ради сундуков с золотом и серебром. Они помышляли о походах на Иерусалим, об освобождении Гроба Господнего и поисках Чаши Грааля; об истинно рыцарском служении церкви и короне. Конечно, золото тоже было, но оно появилось позже.[18] Вместе с кровью истинных рыцарей и шарлатанством тех, кто превратил орден в пристанище великого множества негодяев.

Ужин их прошел почти в траурном молчании. Даже шевалье де Куньяр, которого Диана усадила за стол только для того, чтобы не оставаться наедине с Великим магистром, молчал столь упорно, словно «молния святого Стефания» наконец-то действительно испепелила его.

– Так вы уверены, что маркиз д’Атьен завтра же появится в наших краях? – нарушила это невыносимое молчание сама Диана.

– После того как в покушавшемся воине был опознан его оруженосец, уже не уверен. Но желал бы предположить.

– Вы говорили, что появление маркиза каким-то образом способно изменить ваше представление о месте, в котором могут покоиться сокровища.

– В «нашем» представлении, графиня Диана, в «нашем», – вежливо поправил ее Артур, с наслаждением отпивая прохладное вино, принесенное слугами из славящихся на всю округу шварценгрюнденских подвалов.

– Или, может быть, он нужен вам всего лишь как главный церемониалмейстер ордена? – как бы между прочим, спросила Диана, заметив про себя, что на предыдущий ее вопрос граф, по существу, не ответил.

– Вы неплохо осведомлены о должностях высших сановников ордена, – вскинул подбородок де Моле, уничтожающе взглянув на шевалье де Куньяра.

Но тот делал вид, что очень занят жареной дичью, а все, о чем говорят соседи по столу, его попросту не интересует.

– Если в замке найдутся люди, готовые пополнить ряды «бедных рыцарей Христовых» – пригодится и церемониалмейстер, – продолжил граф. – Нам нужно заботиться о пополнении рядов ордена, чтобы иметь право требовать его признания.

«И все же фамилию человека, владеющего какими-то сведениями о кладе, я должна узнать у графа еще до того, как у ворот появится д’Атьен, – твердо решила де Ляфер. – Однако выведать ее смогу лишь после того, как прикажу предать графа пыткам, после которых его уже так и придется оставить в подвале замка. Разве что пустить в ход более коварное, сугубо женское оружие?..»

После ужина Диана вернулась в приемную, которую по привычке так и продолжала называть «приемной отца», и вышла на балкон. Несмотря на то, что гроза кончилась совсем недавно, вечер выдался довольно теплым. Сумерки постепенно отступали, горизонт прояснялся, и где-то далеко, за кромкой леса, появлялись багряные сполохи, в которых то ли окончательно угасал день уходящий, то ли несмело, в огненных муках, зарождался будущий.

Как ни увлечена была графиня этим зрелищем, она все же расслышала мужские шаги у себя за спиной и даже сумела определить, что они принадлежат Артуру де Моле.

– Простите, что нарушаю ваше одиночество, – граф выдержал длительную паузу, ожидая, что Диана примет приглашение к разговору. Однако девушка оставалась безучастной к его робким попыткам. – Если говорить честно, мне хотелось бы, чтобы наши отношения стали еще более доверительными.

– «Еще более… доверительными»?! – почти рассмеялась Диана. – Как это понимать? Что-то я не успела заметить, когда они переросли хотя бы во сколько-нибудь доверительные.

– Очевидно, мне всего лишь так показалось.

– Ах, вам так показалось! Кара-Батыр!

Услышав имя воинственного татарина, граф поневоле вздрогнул. Он с ужасом предположил, что Диана решила позвать своего свирепого слугу-азиата, дабы выставить его из комнаты.

– Я здесь, графиня-улан! – возник в проеме двери татарин.

Де Ляфер оглянулась, смерила насмешливым взглядом Артура де Моле, как бы решая: стоит ли оставлять его рядом с собой, и повелительно произнесла:

– Когда бы ни появился у ворот замка маркиз д’Атьен, сразу же берите его под стражу.

Татарин что-то ответил по-польски, но граф не понял, что именно.

– Нет-нет, только не казнить. Точнее, казнить мы его будем потом, а пока что подержим в подвале и побеседуем с ним так, чтобы он охотно ответил на все интересующие нас вопросы.

– Вы действительно осмелитесь вести себя по отношению к маркизу д’Атьену таким образом? – сверкнул озлобленным взглядом Великий магистр. Его удручала не столько угроза для чести маркиза, сколько сама по себе властность хозяйки Шварценгрюндена.

– Почему вы считаете, что только по отношению к маркизу? Вы не правы: не только. «Таким образом» я стану вести себя по отношению к каждому, кто осмелится препятствовать мне в поисках сокровищ.

За годы службы у графини Кара-Батыр успел изучить французский настолько, чтобы понять, что кроется за этими словами, поэтому сразу же воинственно оскалился. Он всегда вел себя, как сторожевой пес, который только и ждет, когда хозяйка подаст сигнал к нападению.

Но вот крымчак ушел. Де Моле тоже следовало бы уйти, однако он все же задержался, чтобы вернуться в зал вместе с Дианой.

– Я понимаю, что вам хотелось бы еще побыть со мной, – неожиданно снизошла графиня, и голос ее вдруг стал доверчивым и даже вкрадчивым. – Но я слишком устала, чтобы оставаться здесь. Если возникнет непреодолимое желание сообщить мне еще что-либо важное, я готова выслушать вас в своей спальне. Ровно через час. Но с условием, что у вас действительно возникло это воистину непреодолимое желание… сообщить мне что-либо.

– Но что еще я могу сообщить вам?

– Подумайте, – пожала плечами графиня. – И вообще, думайте, думайте, пока вам все еще предоставляется такая возможность.

Поспешно покинув приемную, она оставила Артура де Моле в полной растерянности. Настроение своенравной графини изменялось с такой непостижимой быстротой и со столь непонятной мотивацией, что он совершенно потерял способность приноравливаться к нему. И вообще, ориентироваться в ситуации.

26

– Эй, гайдуки, далеко отсюда до Грабовского замка?

Трое вооруженных людей, одетых в почерневшие от пота рубашки, молча переглянулись. Они стояли у кромки леса, за которой дорога выводила на широкое холмистое поле. Небритые, мрачные, на рослых, породистых, но уже основательно замурыженных лошадях… Кто они и кого собрались встречать?

– Вас спрашивают, слуги короля и дьявола! – еще громче крикнул поручик Кржижевский, по-прежнему восседавший на месте кучера. – Где-то здесь должно быть поместье Грабово. И рядом с ним – замок. Или то, что от него осталось.

Карета проезжала мимо всадников, но очень медленно. Обе дверцы ее были открыты, и из них выглядывали офицеры. Еще один офицер, едущий в седле, составлял их эскорт, только чуть-чуть поотстал.

Всадники опять не ответили. Вопросительно переглянувшись, они продолжали внимательно следить за пассажирами большой, довольно неуклюжей с виду кареты.

– Мне что, пальнуть по вас, чтобы проснулись?! – спросил скачущий позади нее Хозар. – Вас спрашивают, где находится имение Грабово?!

– Там, – неохотно показал рукой один из всадников – самый рослый, но в то же время непомерно тощий. Он держался чуть впереди от своих товарищей и, похоже, был у них предводителем. – Не доезжая до леска, свернете вправо. К долине. За ней, по ту сторону рощи, на холме, увидите свой замок.

– И вы уверены, что Януш Корчак все еще обитает в нем? – спросил Гяур, прикрывая полой дорожного плаща двуствольный английский пистолет.

– Пока что обитает, пока Бог дни ему отсчитывает, – ответил предводитель.

– И пока мы его по-прежнему щадим, – прохрипел-засмеялся другой всадник – приземистый, еле дотягивающийся ногами-коротышками до стремян.

– А ведь эти люди встречали нас только с одной мыслью: ограбить, – проговорил д’Артаньян, не стесняясь демонстрировать оба своих пистолета. – Только с этой блаженной мыслью, клянусь пером на шляпе гасконца.

– Но, увидев, что мы неплохо вооружены, не решились, – согласился Гяур. – К тому же нас четверо.

Все еще не закрывая дверцу кареты, они проследили за гайдуками. Те медленно двигались по кромке леса вслед за ними, негромко, но яростно о чем-то споря и воинственно размахивая руками. Осаждая их пыл, Хозар предусмотрительно держался между ними и каретой. Сидя вполоборота к ним, он ехал, зажав зубами поводья, и тоже держал в каждой руке по пистолету.

– Нет, князь, без пяти-шести мушкетеров в этой глуши вам не обойтись, – убежденно проговорил д’Артаньян. – Придется подобрать для вас лучших из моей роты.

– Из тех, что предпочитают держаться подальше от милости короля и щедрости кардинала?

– Именно из этих, клянусь пером на шляпе гасконца, князь, – освятил свои помрачневшие усы веселой улыбкой д’Артаньян.

Еще в ближайшем городке, беседуя с ямщиками, Хозар уточнил, что их Грабово находится почти по пути на Каменец, поэтому понадобится проделать крюк всего лишь в каких-нибудь десять верст. Никто из них, хорошо знающих округу, уже не слышал ни о владельце тамошнего замка пане Закревском, ни тем более – о князе Одаре. Помнили только: то, что осталось от замка, принадлежит какому-то иностранцу. Но управителем в нем служит местный проходимец Корчак, о котором раньше ходила слава бунтовщика и разбойника, за что он дважды успел отсидеть в тюрьме. Да и сам замок стоит в глухом месте, окрещенном всякими злыми слухами.

Небольшое село, с костелом и двухэтажным господским особняком в центре, расположилось в глубокой долине, и отсюда, с возвышенности, казалось, что на самом деле его вообще не существует, это всего лишь утренний мираж – таким оно представало перед путниками безлюдным, молчаливым и картинно-безжизненным. Старинный замок, приютившийся на скалистом взгорье, отделяющем лес от долины, казалось, не имел к нему никакого отношения. Он существовал как бы сам по себе, оттесненный от сельской идиллии крутыми каменистыми склонами, обрывистым, пробитым в скальном грунте руслом реки, высокой крепостной стеной, из-за которой, словно коричневые окаменевшие тополя, выглядывали два полуразрушенных шпиля строений.

Как только карета поднялась на ближайшее к замку взгорье, князь приказал остановить ее и ступил на едва приметную, поросшую травой дорогу. Сам вид ее свидетельствовал, что, даже для все еще помнящих о его существовании людей, замок уже не может представлять никакого интереса.

– Следует полагать, что князь Одар-Гяур вступает в свои законные владения? – подошел к нему д’Артаньян. – Трогательный момент. Не вижу кавалькады всадников, не слышу воинственных звуков труб, не вижу спешащих навстречу слуг и, что уж совсем прискорбно, праздничных нарядов прелестных дам.

– Из этого, граф, следует, что вас совершенно покинула фантазия, – оказался рядом с ними поручик Кржижевский. – Я как раз все это уже вижу и слышу. Оцените: место для замка выбрано идеальное. Плато, река, обрывистые подступы, рядом лес. А вон и мост. Теперь его вряд ли можно считать подъемным, тем не менее…

– Что ни говори, а предки знали толк в таких постройках, – задумчиво согласился полковник. – Жаль только, что к сохранению их мы относимся по-варварски.

В сопровождении офицеров князь спустился в долину, прошел по замшелым каменным плитам моста, к которому примыкал другой мост, подъемный, и остановился у ворот. Мощные, дубовые, они, хотя и были в нескольких местах оббиты кусками досок и жести, все еще выглядели довольно внушительно. И врезанная в них калитка оставалась запертой…

Прежде чем постучать в нее металлической рукоятью, князь обратил внимание на иссеченный пулями, но еще довольно хорошо просматривавшийся герб: меч между двумя скрещенными щитами! Он был прибит на стене прямо над воротами. Вроде бы и полусорванный, и поржавевший, но какое же чувство гордости, чувство родного дома вызывал он сейчас у князя – этот древний княжеский герб его рода. Герб князей Одаров. Вот где оно – гнездо, о котором он так долго мечтал и которое столь же долго искал, даже не догадываясь о существовании его именно здесь, в глубине Галиции, в ее «неопалимой» глуши.

Присмотревшись более внимательно, Гяур с трудом сумел различить надпись: «Ода». Камень, на котором была выбита буква «р», разнесло ядром, понял Гяур. Значит, замок выдерживал осаду уже после того, как стал владением Одара I.

Господи, а ведь не будь на этом свете нотариуса Горонского, ни я, ни потомки, если они появятся, никогда не узнали бы, что здесь, в украинской глуши, доживают свой век руины с гербом Одаров-Гяуров. Судя по всему, князь Одар I погиб, так и не успев сообщить Тайному Совету Острова Русов о том, что приготовил пристанище для своей старости. А возможно, и не желал сообщать до поры до времени. Вот только воспользоваться убежищем так и не успел, ушел в поход против турок, который оказался его последним, трагическим… Жаль только, что могила его, как и могилы многих других предков, осталась где-то в степи.

«Мы, уличи, зарождаемся из степи и уходим в степь», – было написано в «Уличской летописи». – Вот так: зарождаемся из степи и… уходим в степь. Тебе, Одар-Гяур III, тоже не суждено иметь могилу под крестом. Ее затопчут кони ордынцев».

Не понимая, почему князь так долго стоит у ворот, Хозар сошел с коня, загромыхал в калитку и прокричал:

– Открыть! Прибыл князь Одар-Гяур, законный владелец этой твердыни! Немедленно открыть!

«Как же долго не слышали стены и башни замка этих слов: «Прибыл князь Одар-Гяур!», – подумалось полковнику. – Как же томительно долго они его не слышали!».

Прошло несколько минут. Теперь они кричали уже вчетвером. До хрипоты. До тех пор, пока наконец не скрипнул засов и сдерживаемая толстой цепью дверь калитки чуть-чуть не отворилась.

– Чего шумите? Кто такие? Перед вами – смотритель, да, теперь уже получается, что смотритель этого замка.

– Сказано ведь: князь Гяур.

– Кто из вас… князь Гяур? – рычащим басом прогромыхал плечистый, заросший сединой смотритель замка.

– Вот он, – повел подбородком в сторону полковника Хозар, и тут же, на всякий случай, прикрыл князя своим телом. – А я – оруженосец князя.

– Это ты, что ли – князь… Одар? – недоверчиво спросил смотритель, смещая голову так, чтобы лучше рассмотреть полковника.

– Перед тобой, действительно, стоит князь Одар-Гяур, – сурово проговорил полковник. – Настоящий владелец этого замка. Слышал о таком?

Наступила долгая томительная пауза. В лице смотрителя просматривались азиатские черты. Взгляд черных глаз казался озлобленно-презрительным; одет он был, несмотря на теплую погоду, в безрукавный овечий тулупчик, а приличествующую ему шапку заменяла высокая слипшаяся копна волос.

– Значит, утверждаешь, это ты и есть… тот самый князь? Молодой князь Гяур… – не спрашивал, а скорее приценивался к нему смотритель. – И хочешь, чтобы я этому поверил? Мало ли кто и о чем способен говорить, стоя у этих ворот.

– Меня совершенно не интересует, веришь ты этому или нет, – спокойно, внушительно ответил Гяур. – Но помни: у меня нет времени. Если сейчас же не откроешь, прикажу распять тебя здесь же, на воротах. Твой скелет будет прекрасным дополнением к гербу рода Одаров.

– А что, говоришь ты, как подобает князю, – боролся со своими сомнениями смотритель. Однако впускать хозяина все же не спешил. – Случайный странник так грубить не стал бы.

Во время томительного молчания, которое воцарилось по обе стороны ворот, Хозар умудрился просунуть свой копье-меч в проем калитки, нацелив острие на грудь смотрителя замка. Впрочем, тот оказался не из пугливых.

– Лучше скажи, кто тебя послал сюда, князь? – снова заговорил страж ворот. – Назови имя человека, который направил тебя в Грабов из Варшавы или Кракова.

– Нотариус Горонский. Его помощник недавно наведывался сюда и должен был сообщить, что скоро я появлюсь у этих стен.

– Значит, все-таки Горонский? Да-да, помню: господин, который приезжал сюда, так и назвал его имя – Горонский, – уже более добродушно согласился смотритель. – А вы, стало быть, действительно князь Гяур? Письмо, с которым меня прислала сюда одна польская графиня, тоже было засвидетельствовано неким нотариусом Горонским.

– Так вас сюда прислали? – спросил Гяур, входя в крепость. – Оказывается, вы – не местный житель?

– Понятно, что не местный.

– И получается, что Корчак – это не ты? – спросил Хозар.

Мощенная большим, стального цвета, булыжником, дорога вела не прямо к замку, как он предполагал, а к еще одним воротам, к которым подходила стена чуть поменьше и, в отличие от внешней, была почти разрушенной. Сами ворота тоже не закрывались как минимум полстолетия.

– Я прибыл сюда всего за два дня до гонца самого Горонского. Даже осмотреться к тому времени не успел.

– Тогда объясни наконец князю, кто ты есть на самом деле, – занес над головой хранителя свое копье Хозар, снова восседавший в седле. – Внятно и правдиво. Это единственное, что тебя может спасти от княжеского гнева.

– Настоящий смотритель замка господин Корчак – там, в домике. Он болен. Смертельно болен, повелитель.

– С этого бы и начинал: «повелитель», – проворчал Хозар. Поручик и д’Артаньян уже сумели открыть ворота, и карета медленно въехала в первый двор. – Ты кто, татарин?

– Литовский татарин, – сдержанно уточнил смотритель, стараясь не встречаться взглядом с Хозаром. Он уже видел перед собой повелителя-князя, служил и подчинялся только ему. – Зовите меня Джафаром.

– По какому праву ты хозяйничаешь здесь, да еще и дерзишь князю?

– Погоди, Хозар, погоди, – прервал его вмешательство князь. – Кто именно прислал тебя в этот замок, Джафар?

– Графиня д’Оранж. Как только графиня узнала, что у князя Гяура объявился замок, а хранитель его болен – сразу же послала меня, еще двух надворных казаков и двух слуг. Мы должны были дождаться вашего прибытия. И дождались.

Гяур пристально посмотрел на поручика Кржижевского. За то время, пока они были знакомы, князь убедился, что этому человеку известно все. Иногда это даже раздражало полковника.

– Да, узнав, в каком состоянии пребывает хранитель замка Януш Корчак, графиня милостиво направила сюда троих надворных казаков из охраны своего сельского поместья – Джафара и двух шведов, Грумпа и Эриксона, которые когда-то попали в плен да так и остались в Польше. Замечу, князь, что эти двое – неплохие каменщики. А Джафар – опытнейший воин. Да, еще до них здесь обосновался швед Ярлгсон. Тоже из пленных. Хороший работник, а главное, толковый распорядитель.

– Тогда, может быть, вы еще и сообщите мне, кто такая графиня д’Оранж?

– Вы и этого не знаете?! – удивился поручик.

– Знаю, но жду ваших объяснений. Меня интересует, почему она приняла так близко к сердцу мои хлопоты?

Кржижевский придирчиво осмотрел подошедших к ним шведов – довольно крепких пятидесятилетних мужиков, на фартуках которых виднелись следы давно засохшего раствора, и негромко сказал:

– Это не так просто сделать, князь. Поговорим чуть позже. Наедине. А пока осмотрим замок. Прекрасное место выбрал ваш предок, не правда ли? Завидую. На вашем месте я бы уже не уехал отсюда.

– Дарю, – бросил Гяур. – С клятвенным условием, что останетесь в замке до конца своих дней.

Кржижевский задумчиво осмотрел замок, покачал головой и рассмеялся.

– Правду говорят, что иногда даже королевский дар воспринимается, как приговор.

27

Прежде чем войти в комнатушку, в которой лежал хранитель замка Януш Корчак, князь Гяур решил осмотреть неожиданно свалившиеся на него владения.

Замок оказался не так уж мал, как это представлялось издали. Просто он был расположен на склоне возвышенности, двор и строения его поднимались уступом, и это искажало представление о его действительных размерах. В главном дворе, в цитадели родовой крепости графов Закревских, расположен был небольшой, двухэтажный, выдержанный в стиле древних рыцарских замков дворец, в котором все вроде бы сохранилось, но в то же время пребывало в таком запущенном, тленном состоянии, что ни о какой пригодности к житию в нем не могло быть и речи.

Поднявшись на боевую площадку центральной башни, Гяур осмотрел окрестности. Село, залитые солнцем луга по ту сторону речки; густой сосновый бор, рассекаемый извилистой синевато-песочной лентой дороги, по которой они прибыли сюда… А еще – огромный каменный карьер, начало которому, возможно, было заложено еще строителями Грабовского замка… Все нежилось под лучами солнца и противилось любому воображению, которое может осенить человека, взобравшегося на вершину этого крепостного сооружения. Как ни напрягал его Гяур, так и не смог представить себе ни ревущую лавину вражеской конницы, устремляющуюся к воротам замка, ни изрыгающие проклятия штурмовые лестницы, ни костры вражеской осады. А ведь все это, конечно же, было на веку у замка. Не могло не быть.

Но все же в пейзажах, открывающихся с высоты этой башни, таилось нечто завораживающее. Полковник представил себе, во всяком случае считал, что способен представить, какие чувства овладевали его прадедом Одаром-Гяуром I, когда тот впервые поднялся сюда.

«Благословенный край, освященный взорами твоих предков», – сказал себе Гяур. Это была единственная более или менее сформировавшаяся мысль, сумевшая пробиться из сознания князя через лавину мятежных чувств и впечатлений, которые одолевали его сейчас.

Выйдя из башни, Гяур еще раз прошелся по комнатам. Покрытые пылью гобелены, разъедаемые ржавчиной доспехи, старая, расшатанная мебель. Ужасающее запустение! Правда, зал приемов неожиданно напомнил ему зал, в котором еще недавно его принимала Анна Австрийская. Та же сдержанная суровость сводов, та же неброская мощь колонн. Королевский зал в миниатюре, с потрескавшимся, полуобгоревшим креслом-троном, двумя обезоруженными, обезглавленными статуями рыцарей и огромным, двуручным турнирным мечом, лежащим посреди зала острием к двери.

«Возможно, зал этот строили по образцу малого королевского зала приемов в Париже, – подумалось полковнику. – Вот только долго еще ты не решишься принимать в нем кого-либо. Другое дело, что даже то немногое, что еще оставалось в залах дворца, впечатляет. Можно лишь удивляться, что Корчаку каким-то образом удалось сохранить его во смутные времена войн, татарских набегов и грабительских нападений».

Два довольно больших здания были пристроены ко дворцу, словно два крыла. Одно из них, возведенное в немецком стиле, с массивными стенами и окнами-бойницами, стояло между дворцом и воротами. Другое, чуть поменьше, напоминающее небольшой костел, пряталось за ним, подступая к каменному утесу.

Здесь, в закутке между дворцом и «костелом», Гяур и его спутники неожиданно наткнулись на человека в измятой грязной рубахе, с распущенными седыми волосами и мертвенно-бледным, поросшим седой щетиной лицом. Он стоял, опершись обеими руками на рукоять небольшого, с очень узким лезвием, меча, который вряд ли мог послужить ему оружием, но, очевидно, давно и исправно служил посохом.

– Это и есть Януш Корчак, – вполголоса представил его Джафар. – Странно, что каким-то образом он сумел подняться с постели. Хотя, судя по всему, уже не должен был. А человек, который стоит за ним – швед Ярлгсон, верный слуга графини д’Оранж.

Гяур лишь мельком взглянул на громадного косматого слугу, с кирпичным, словно бы обожженным, отталкивающим своей грубостью лицом, ибо не он интересовал сейчас князя, – и снова перевел взгляд на Корчака.

– А ничего странного. Возможно, только ради этого дня, ради встречи с вами, господин Корчак и откладывал прощание с бренным миром, – тоже вполголоса заметил Кржижевский.

Старик так и ступал навстречу Гяуру, медленно переставляя впереди себя меч. Странный посох этот был слишком тяжел для обессиленного старца, но когда чехи бросились к нему и подхватили под руки, решительно воспротивился.

– Так это вы и есть князь Гяур? – мечтательно как-то потянулся взглядом к полковнику смотритель замка, когда юноша остановился в двух шагах от него. – Как же долго я мечтал об этой встрече! Сколько раз представлял себе, как она будет происходить… Оказалось, вот как…

– Волею Перуна, господин Корчак, волею Перуна…

– Господи, неужели это действительно вы… князь Гяур? Сколько лет мне пришлось ждать вашего появления здесь! Я ведь уже последний из рода Корчаков. Да-да, последний. Один мой сын погиб, другой… Впрочем, об этом лучше не вспоминать. Жену Господь тоже давно призвал на суд небесный. Братьев нет. Знали бы вы, как я боялся, что умру раньше, чем вы достигнете этих благословенных стен, а значит, не исполню завет отца, не передам его кому-либо из рода Одаров. И тогда замок остался бы без хозяина.

– Мы, Одары, всегда будем помнить вас и ваших предков как благородных хранителей этого замка, – с волнением произнес Гяур, не зная, как на самом деле следует словесно благодарить этого человека.

– Вот именно, благородных. Очень важно, что вы произнесли это слово, князь. Для меня и моих предков, сохранение замка было делом чести всего нашего рода. Потому что мы хранили это прекрасное творение рук человеческих не только для князей Одаров, но и для нашей благословенной Польши.

– Что тоже справедливо, – признал полковник.

– А еще следует поблагодарить графиню д’Оранж, которая прислала сиих добрых людей, – он показал на Джафара и его помощников. – Они не только взялись охранять замок Грабов, но и понемногу латают стены, приводят в порядок оба дома, чинят ворота. Позволю себе заметить, что род Корчаков был хотя и древним, аристократическим, но сильно обедневшим. У нас не было денег на восстановление замка, а помощь от князей Одаров поступала настолько скромной, что ее едва хватало на охрану замка и пропитание ее обитателей. Уж извините за прямоту мою, сиятельный князь Одар-Гяур.

– Я тоже обратил внимание, что стены замка держатся исключительно благодаря доброте и благородству его обитателей.

– Хотя возводили их во вражде и недоверии, – согласился Корчак.

– Однако замечание ваше справедливо: наш род тоже переживал не лучшие времена. Будем надеяться, что теперь все пойдет по-другому. Еще раз спасибо вам, господин хранитель. Я осмотрел дворец. Вы сделали все, что могли, чтобы сохранить гнездо Гяуров.

– «Гнездо Гяуров», – кивал головой Корчак. – Говорят, именно так и называл замок тот, первый князь Гяур.

– А как именуете эту твердыню вы?

– Почти так же – «замок Гяур». Но пусть отныне он будет называться так, как назвал его ваш предок – Гнездо Гяуров.

– Решили: называться ему отныне именно так, – подытожил Хозар.

– Давайте зайдем в вашу комнату, – предложил князь.

– Она слишком скромна для вас, – едва слышно проговорил Корчак. Чувствовалось, что он очень устал.

– Зато вы сможете лечь, а я рискну задать вам несколько вопросов. Я ведь почти ничего не знаю ни об истории этого замка, ни о последних днях моего предка. А уж тем более – о днях сегодняшних замка и деревни, о ваших днях.

– Нет, расспросы потом, – Корчак все еще старался держаться с достоинством, как человек, честно исполнивший свой долг и не замаравший своей репутации. – Пока что попрошу пойти со мной. Коль я все еще способен стоять на ногах, должен показать вам самое главное. Думаю, на полчаса моих сил хватит. Но оставьте при себе, князь, только тех людей, которым очень доверяете.

Гяур молча осмотрел окружавших его воинов.

– У меня нет оснований не доверять кому бы то ни было из этих храбрецов.

Тем не менее оба чеха, Кржижевский, а также д’Артаньян, которому поручик объяснил ситуацию, вежливо отошли в сторону и вскоре перешли в первый, осадный, как назвал его Джафар, двор. Рядом с Гяуром остались лишь Ярлгсон и Хозар. Полковник сам задержал их. Что бы там ни собирался показывать ему Корчак, какую бы тайну ни поведал – они должны были знать все.

– А теперь возьмите меня под руки и поддерживайте, – обратился Корчак к Ярлгсону и Хозару. – Как видите, держаться на ногах становится все труднее.

* * *

Они снова вошли в «тронный» зал, который Гяур только что осмотрел, через потайную, неприметную для свежего глаза дверь, ключи от которой оказались у Корчака, проникли в небольшую комнатку, похожую на часовенку. Почти вся она была заставлена какими-то сундучками и ящиками. По углам стояло несколько статуй рыцарей, лежали мечи и щиты.

– В этих ящиках и сундучках – все то, что еще можно было собрать в залах – гобелены, портреты, золоченое и серебряное оружие, всякие поделки, – утомленно проговорил Корчак, как только Ярлгсон зажег один из прихваченных ими факелов.

– Но ведь здесь целое состояние, – заметил князь. – Странно, что вы не решились распорядиться им по своему усмотрению.

– Поскольку всегда помнили о благородстве и заветах предков наших. Кстати, если бы грабители и проникли сюда, а такого, слава богу, не случилось, то решили бы, что это и есть основной тайник.

– Разве это не так?

Корчак снисходительно взглянул на молодого князя, как бы упрекая его в наивной нерассудительности.

– Естественно, не так, сейчас вы в этом убедитесь. Кто из вас покрепче? Ты, Ярлгсон? Ляг спиной на пол и упрись ногами вон в ту коричневатую плиту, что в стене.

Швед передал факел Хозару и проделал то, что велел хранитель замка.

– А вы, князь, захватите верхний край плиты и помогите отвернуть. Перед вами откроется лестница, ведущая в подземелье. Ни один замок в мире не обходится без тайных ходов и подземелий. Но, видно, строившие Грабов графы Закревские превзошли многих других владетелей. Здесь четыре подземелья. В этом и еще в одном есть переходы, ведущие к подземным ходам. Это подземелье – оно самое сухое – мой дед приспособил под хранилище драгоценностей, собрав в нем все самое важное и драгоценное из других тайников. Спуститесь-ка туда, князь.

28

Когда плита поддалась, взору Гяура открылись фиолетовые ступени лестницы. Князь сразу же направился к ним, но Хозар решительно преградил ему путь.

– Первыми пойдем мы с Ярлгсоном. Не правда ли? – обратился он к слуге графа.

– Воля князя, – взглянул швед на Гяура.

– Спускайтесь, – согласился Гяур.

– В трех сундуках хранится золоченое и серебряное оружие рода Закревских, канделябры, статуэтки, – все, что со временем способно украсить замок Гяура. В подземелье осматривайте, что хотите, – наставлял их Корчак. – Наверх же поднимите только две шкатулки. Они – в нише, в тайнике, слева от лестницы. Плита сдвигается точно так же, как вы только что сдвинули эту, – объяснил Корчак искателям.

Он приблизился к лестнице, проследил, как те двое спустились вниз, и жестом поманил князя подальше от входа.

– Правильно сделал тот воин-оруженосец, что запретил вам спускаться. Это подземелье – не только надежное хранилище, но еще и смертельная ловушка. Не знаю, можно ли полагаться во всем на Ярлгсона. Пока что, правда, он ведет себя довольно смирно. К тому же у меня нет иного выхода. Но от слуг-чужеземцев можно ожидать чего угодно. Вас он захлопнул бы, меня убил, мало ли что.

– Будем надеяться, что в мыслях у него этого не было.

– Но лишь исключительно по доброте своей. К тому же вы должны знать то, чего уже никогда не узнают они. Справа тоже есть тайник. Открывается таким же образом. Там главные драгоценности и рода Закревских, перешедших к Гяурам вместе с замком, и князя Одара. Да-да, и князя. Они теперь хранятся вместе. Графиня Закревская все свое состояние завещала Гяурам. Трогать мы его пока что не будем, но, думаю, там вполне хватит для того, чтобы построить два таких замка, как ваш Грабов.

– И вы ничего из этих сокровищ не истратили? Ведь вы могли бы жить очень богато. Я уж не говорю о том, что другой на вашем месте попросту опустошил бы эти хранилища и распорядился их сокровищами по своему усмотрению. Скажем, попросту где-нибудь скрылся.

– Наш мир населен разными людьми, – со вздохом признал смотритель замка. – В том числе и теми, для кого понятия благородства и чести ровным счетом ничего не значат. Но, как вы уже поняли, это не о нас, не о Корчаках.

– Я и Бог – тому свидетели.

– Какую-то часть сокровищ мы, конечно, истратили, но лишь самую малость, в основном деньги, которые необходимы были нам для поддержания замка в каком-то более или менее приличном состоянии. Если бы мы получали деньги от вас, то, поверьте, к сокровищам и не притронулись бы. В то же время у нас не было распоряжения кого-либо из Одаров использовать эти средства для полного восстановления замка. Вот и сомневались: вдруг эти средства нужны будут князьям для освобождения придунайских земель вашего княжества?

– Что же заставило вас с такой старательностью хранить все это богатство? Страх перед хозяином? Но ведь у вас даже не было уверенности, что когда-нибудь сюда заявится кто-либо из наследников владельцев.

– Это верно, длительное время мы ничего не знали ни о вас, ни о вашем отце.

– Что же тогда?

– Чтобы ответить на этот вопрос, нужно произнести две исповеди. Первая – короткая. Смысл жизни рода Корчаков заключался в сохранении замка и его богатств. И мы заботились о том, чтобы нам было что сохранять.

– Вторая чуть длиннее, но более захватывающая?

– Прежде всего, жизненнее. Чтобы воспринять ее, нужно знать, при каких обстоятельствах Гяур стал владельцем этого замка. Случилось так, что он освободил из татарского плена самого графа Зиновия Закревского, его жену Ядвигу и сына Михася. А вместе с ними – и их надворного гайдука, или казака, как мы теперь говорим, Яна Корчака. Освободил и, продвигаясь со своим отрядом в сторону Кракова, довез семью до замка. Но и на свободе семья эта счастья не обрела. За каких-нибудь шесть верст до замка граф скончался, поскольку был тяжело ранен. Михась заболел в пути и по приезде сюда через два-три дня тоже умер. Князь Гяур помог графине похоронить его и ускакал в Краков. Потом ушел в поход. Но через полгода, говорят, весной, в конце мая, вдруг снова появился в этих краях. Уже раненым. Графиня приютила его и принялась лечить. Не знаю, сколько он пробыл здесь. Вроде бы, до осени. Эй, как вы там, в подземелье?! – позвал он, прервав он свой рассказ.

– Хозар! – чуть громче окликнул воинов князь.

– Мы здесь! – донеслось из глубины подземелья. – Осматриваем. Нашли какой-то ход.

– Не идите по нему! Ход очень давний, может обвалиться и погрести вас.

– Побережемся, князь!

Гяур помог Корчаку присесть на сундук и попросил продолжить свое сказание о замке и его владельцах.

– Оно уже недолгое, – предупредил хранитель. – Когда твой прадед уезжал, графиня была беременна. Она ведь встретила его совсем юной и, если не врут, очень красивой. Уж не знаю, каким там выдался у них прощальный разговор, но точно известно, что перед отъездом она уговорила князя купить у нее замок.

– У него нашлось столько денег? Мы, его предки, убеждены, что Одар-Гяур I так и погиб, не имея ничего, кроме меча и коня.

– Нашлось, князь. У него были свои тайники, далеко отсюда. Он сумел доставить их в чумацком обозе, спрятав под солью. Так что поверьте: ваш предок действительно в состоянии был купить такой замок. И он это сделал, передав почти все нажитое графине. Оно до сих пор хранится в тайнике, но в том, куда эти двое добраться пока что не смогут. Наверх они поднимут лишь незначительную часть сокровищ. Да еще то, что нажито уже нашим родом, Корчаков.

– Как, здесь имеются и сокровища вашего рода?! С какой стати? Ах, да, вы, потомки того, спасенного моим предком надворного казака Корчака, использовали подземелья замка в качестве надежного хранилища.

Януш Корчак предостерегающе поднял руку, дескать, не торопи с рассказом и не торопись с выводами.

– Все свое состояние графиня завещала сыну князя Одара-Гяура, поскольку знала, что у князя где-то в Греции есть сын; или же любому из потомков по мужской линии, который явится сюда. Ведь на самом деле графиня не продавала этот замок. Просто она надеялась, что князь еще вернется. Знала, что он женат, что не может жениться на ней, и все же… Потому решила: лучше будет, честнее перед Богом и людьми, если Гяур оформит купчую. Тогда уж наверняка никто к этой сделке не придерется.

– То есть они просто-напросто объединили свои состояния?

– Выходит, что так. – Болезненно вздохнув, Корчак долго и тяжело откашливался, затем, уже заметно осевшим голосом продолжил: – Она ведь любила его. Верила, что князь проведет остаток своих дней здесь. Кто может осуждать ее за это?

– У нас нет оснований. Итак, графиня ждала ребенка. Родился сын?

– Дочь. Янина. Знаю, о чем вы спросите: узнал ли князь, что у него появилась дочь? Узнал. Даже видел ее. Еще раз он появился в Грабове через три года. Это был его последний приезд. Через год князь Одар-Гяур погиб. Об этом сообщил один из его воинов. Уж не помню, как его звали. Словом, кто-то из меченосцев князя.

– Но все же попытайтесь припомнить. Возможно, речь идет о Радомире или о другом его оруженосце, Ядране?

– Как вы назвали его? Ядран? Вот-вот, что-то похожее. Помню только, что у нас, в Польше, таких имен никто не носит.

– Значит, все-таки Ядран. Во всех ситуациях он и Радомир представали самыми верными оруженосцами князя. Не знаете, как сложилась его судьба?

– Почему же? Это как раз доподлинно известно. Он остался здесь. Служил начальником охраны замка. Времена тогда были смутные. Нужны были надежные воины. А он привез письмо-завещание князя, которым тот назначал его комендантом замка. Именно так, военным комендантом замка, начальником его охраны.

– Вот так вот и раскрылась тайна исчезновения Ядрана. Кто бы мог предположить нечто подобное?

– Графиня умерла через семь лет. От сухот. Еще через полтора года, при защите замка, погиб и этот воин Гяура. Мой прадед, вместе с женой, сыном и юной графиней спасся благодаря подземному ходу, который ведет под ложем реки в лес, что на той стороне долины. Спасся, успев спрятать все самое ценное в подземельях. К тому времени он уже был мелким шляхтичем – об этом позаботилась графиня. А дочь самой графини вышла замуж за его сына, Сигизмунда Корчака, который с позволения короля перенял от нее титул графа.

– Позвольте, так, значит, в ваших жилах тоже течет кровь князей Одаров?! – воскликнул Гяур, не обращая внимания на появившихся из подземелья Хозара и Ярлгсона.

– Похоже, что так. Хотя я никогда и никому не доказывал этого. Гяур ведь не был законным супругом Ядвиги Закревской. А вот то, что я граф – это точно. Хотя об этом почему-то мало кто помнит.

– Человеческая память всегда нуждалась в напоминаниях, господин граф.

Корчак осекся на полуслове и, опираясь обеими руками о меч, настороженно окинул взглядом Гяура: уж не потешается ли тот.

– Местная шляхта не признает за мной графского титула, – с горечью сознался он, убедившись, что князь относится к нему с надлежащим почтением. – Вообще не признает во мне дворянина.

– Мы решительно исправим эту несправедливость, гоподин граф.

– Ради такого дня стоило доживать свой век даже в руинах, – расчувствованно произнес Корчак, а немного помолчав, чтобы справиться с эмоциями, продолжил: – Сигизмунд оказался храбрым воином. И хорошим хозяином. При нем замок процветал. Это теперь у владельца Грабова осталось всего лишь два небольших поля, которые обрабатывают местные крестьяне, лес да мельница. Правда, и они приносят кое-какой доход. А тогда, тогда было совсем по-иному. Но без воли на то князя Гяура браться за перестройку замка он не решался. Ведь хозяевами его все же являлись Гяуры. Все бумаги Ядвига и Сигизмунд завещали моему отцу, а сам отец завещал мне во что бы то ни стало сохранить замок. Хотя бы его руины, его остатки. Они верили, что Гяуры вернутся. Князь Одар-Гяур стал легендой и замка и нашей округи. Он был очень красив собой, как и вы, полковник. И храбр, тоже, очевидно, как и вы.

– Стараюсь уподобляться своим предкам, – немного смутившись, молвил Одар-Гяур. – Правда, удается это не всегда, тем не менее…

– Забыл сказать. Уже раненому Одару с небольшой охраной пришлось выдержать в замке осаду целого отряда врагов, уж не помню, из каких земель пришлых. Знаете ли, их здесь всегда хватало. Причем оборону они держали целую неделю. Благодаря ему за стенами замка спаслись многие грабовчане.

– Господи, как все переплелось в истории рода Гяуров: Остров Русов, Польша, Украина, Франция… Кстати, почему о замке решила заботиться графиня д’Оранж?

– Этого я не знаю, князь. И не могу знать. Для меня загадка, почему она оказалась столь милостивой ко мне, прислав своих людей. Вернее, я считал, что это ваша родственница или… Да мало ли что. Двое моих последних работников куда-то девались. Оставили меня одного. Жена умерла. Есть, правда, младший сын. Но он уехал в Краков, не желая быть «сторожем при замке». Он проклинает меня и моего отца, что так и не сумели добиться права на замок. Поэтому я не очень-то удерживал его. Всю жизнь свою я отдал замку, всю жизнь. И не важно, что он принадлежал не мне. Я-то помнил, что в моих жилах, как вы изволили выразиться, тоже течет кровь Гяуров.

– Спасибо, граф.

– Да, вы намерены так и обращаться ко мне: «граф»? – приподнялся Корчак. – Давно ко мне так не обращались. Местную шляхту еще и от фамилии моей, плебейской, воротит – Корчак. Ведь фамилия польского шляхтича должна заканчиваться «ский» или «цкий», то есть я должен быть Корчаковским. Однако менять фамилию я не хочу. В последние годы обо мне просто забыли. Все, кроме разве что двух служанок, которые делают мое существование не таким страдальческим, каким оно могло бы стать.

* * *

Они вернулись в комнату, в которой нашел свой последний приют граф Корчак. Старик лег в постель и загадочно улыбнулся:

– Все сбывается, – сказал он. – Решительно все. Я почти твердо был уверен, что увижу князя Гяура. Пусть даже в последние дни. Дождусь его, лежа в этой кровати, прощусь и уйду в Божий мир, зная, что замок, пусть даже в руинах, передан под опеку хозяина, а следовательно, завет предков своих я выполнил.

Появились Хозар и швед. Они положили на стол перед князем шкатулки, слегка поклонились обоим и вышли. Гяур молча осмотрел содержимое и восхищенно взглянул на графа.

– Как это ни странно, из развалин замка мне предстоит уйти состоятельным человеком.

– Так и подобает князю. Сколько дней вы намерены пробыть здесь?

– Завтра утром нужно уезжать.

– До чего же мало времени у нас обоих! Часть золотых сразу возьмите себе, чтобы вести жизнь, достойную вашего сана. Часть выделите на восстановление замка. Остальное спрячьте в тайник. До тех времен, когда решите окончательно осесть в Гнезде Гяуров.

– Но прежде часть денег оставлю вам.

– В этом нет нужды. У меня они есть, и не только на погребение. Остальное я сегодня же завещаю замку и лично вам. Я ведь тоже не беден, хотя и выгляжу нищим. И еще… Как бы вы ни торопились, князь, вы не должны уехать, не решив несколько очень важных вопросов. Например, кто станет управителем замка, кому надлежит восстанавливать его и вести дела? Кто будет собирать плату с людей, арендующих наши… ваши, простите, земли и мельницы, использующие ваши леса? Видите, сколько радостных хлопот сразу же свалилось на вас.

– В самом деле, радостных, хотя и не ко времени, – проворчал Гяур. – Найдется ли в селе достаточно мужчин, чтобы создать бригаду мастеров?

– Человек пять-шесть найдем. О, чтобы не забыть: в этих краях объявилось трое повстанцев. Из местных, польских украинцев, которые сражались в отряде атамана Голытьбы. Может, слыхали о таком?

– Голытьбы? Я даже видел, как его казнили в Варшаве. Каких-то троих гайдуков мы встретили у леса. Старшим там вроде был тощий такой, длинноногий.

– А с ним – коротышка, почти лилипут? Это они. В родное село возвращаться не хотят, боятся. Со шведом нашим, с Ярлгсоном, вроде бы сговорились. Он позволяет им ночевать в замке, в осадном дворе, в домике охраны.

– Их нужно убрать отсюда?

– Наоборот, вели принять на службу. Как-никак, шесть крепких рук да три сабли. К тому же на троих бандитов в окрестных лесах меньше станет. И еще, присмотрись к этому шведу, к Ярлгсону. Человек он замкнутый, мрачный. Но лучшего управителя замка Гнездо Гяуров тебе не сыскать. В любом случае иметь дело со шведом надежнее, чем с татарином.

– Что вы еще знаете об этих людях – о Джафаре, Ярлгсоне?..

– Мало, слишком мало. Но разве у вас, князь Гяур, есть выбор? И может, найдется достаточно времени, чтобы присмотреться к обоим?

– Решено: комендантом, на военный лад, замка мы с вами назначим Ярлгсона.

29

Чтобы добраться до спальни Дианы, нужно было преодолеть просторный, едва освещенный переход. Прежде чем войти в него, де Моле настороженно осмотрелся. Никого не заметив, он медленно направился к двери, всматриваясь при этом в каждую из расположенных по обе стороны ниш. В любой из них мог оказаться в засаде Кара-Батыр или кто-либо из слуг. А тут еще каждый сделанный графом шаг отчеканивался по всему переходу таким громогласным эхом, что казалось, способен был поднять на ноги охрану не только спальни, но и всего замка.

Однако все обошлось. Убедившись, что никакой засады нет, Артур де Моле даже пристыдил себя. При всей авантюрности и прагматичности своей натуры Великий магистр так и не смог до конца поверить в жестокое коварство владелицы Шварценгрюндена. Его поистине очаровательной владелицы.

Вот и теперь, стоило ему постучать в дверь, как тотчас же услышал довольно громкое, уверенное «Войдите!» и окончательно успокоился. Уже закрывая дверь, он еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что подозрения его напрасны. Взяв их на грубый железный засов, граф не мог видеть, как потайные двери-стенки открылись и оттуда появились Кара-Батыр, Гюрдаш и еще один татарин, нанятый графиней на службу уже здесь, во Франции.

– Вы заставляете бедную девушку томиться ожиданием, – негромко произнесла графиня де Ляфер, как только Артур несмело приблизился к раздвинутой занавеси, отгораживающей ложе и прикроватный столик от остальной части роскошно обставленной спальни – с кожаным диваном, изысканным трюмо, небольшим буфетом и низким венским столиком для пиршества на двоих.

Проходя мимо столика, де Моле заметил, что на нем уже достаточно вина и мяса для того, чтобы утром уставшие влюбленные могли подкрепиться, не вызывая слуг.

– Я и сейчас едва осмелился преодолеть этот страшный переход, соединяющий вашу усыпальницу с большей частью дворца.

– Вы не совсем точно выразились, граф, – почти прошептала графиня Диана, приближаясь к нему. – Лучше было бы сказать, что вам все же посчастливилось преодолеть его живым, что удалось бы далеко не каждому, стремящемуся к этой двери.

– Вы хотите сказать, что?.. – единственная свеча, горевшая где-то за спиной графини, не позволяла ей видеть, как предательски побледнело лицо ночного визитера.

– Не сказать, а спросить, – прервала его признания Диана. – Но сначала присядем.

Пропуская девушку мимо себя, Артур только сейчас заметил, что облегающая ее шелковая рубашка почти прозрачна, и даже успел открыть для себя, что под ней лишь голое тело.

Руки парня инстинктивно потянулись к стану графини, и она поддалась, дала задержать себя в этом пленительном плену. Задержать ровно настолько, чтобы де Моле успел слегка прижать ее к себе, прикоснуться устами к щеке, охмелеть от соблазнительного запаха духов и тела, чтобы, воспользовавшись минутным умопомрачением графа, прошептать:

– Так кто же тот благородный рыцарь, который сможет помочь в поисках сокровищ наших предков? Назовите же его имя.

И услышать в ответ:

– Граф де Корнель. Вы, очевидно, знаете его. – Артур попытался взять девушку на руки, но Диана ловко ускользнула, отпрянула, чтобы уже в следующую минуту вновь предаться его рукам и ласкам.

– Да-да, что-то знакомое… Кажется, я уже слышала это имя. Он живет в Париже?

– Давайте не будем сейчас о нем.

– Конечно же, не будем, конечно, – прошептала Диана, страстно завлекая ногами его ноги, прижимаясь к нему всем телом. – Граф де Корнель не достоин этого. Но, чтобы впредь его имя не возникало… Если он парижанин, то почему я не знаю о нем?

– Его поместье неподалеку от Булони.

– О, это в сторону Дюнкерка. Вот почему… Словом, уже интригует. Кажется, я вспомнила: вы имеете в виду графа Армана де Корнеля, – произнесла она первое попавшееся имя. – Если Армана, то…

– Нет, его имя – Пьер.

– Что вы сказали? Пьер? Ах, да, вы правы, его действительно зовут Пьер. Итак, Пьер де Корнель. – Руки парня уже готовы были сорвать с нее рубашку, они призывно блуждали по бедрам, метались между грудью и трепетным теплом ног. Диана была так близка, но все еще оставалась такой недоступной. – Граф Пьер де Корнель, – словно в забытьи шептала графиня, время от времени останавливая руки Артура именно в тот момент, когда они пытались проникнуть под прозрачную, почти неосязаемую броню ее благочестия. – …Чье имение где-то в окрестностях Булони. В Париже он, конечно, не показывается. Вряд ли мы сможем разыскать его там.

– Почему же? Два месяца назад он был нанят на службу в министерство иностранных дел.

– Как, он уже министр? Какой взлет! Какая карьера!

– Нет-нет, вы не так поняли. Пока что он всего лишь служащий министерства. Но довольно высокопоставленный. И не исключено…

– Он молод, и его можно будет соблазнить?

– Как и меня.

– С вами у нас все выглядит наоборот, – с трудом вырвалась девушка из слишком напористых объятий Артура де Моле, во время которых оба чуть было не рухнули на пол. – Успокойтесь же, наконец. Еще не время. Вернее, у нас его предостаточно. Впереди целая ночь, – тяжело, волнующе дышала Диана. – А пока что садимся к столу, и, ради бога, налейте даме хоть немного вина. Вы обязаны были сделать это сразу же, как только вошли.

– Само собой разумеется, само собой, – Артур метнулся к столу, схватил графин, дрожащей рукой наполнил бокалы, осушил свой и вновь наполнил его.

– Ну, все? – как можно холоднее спросила его графиня, деловито усаживаясь в кресло. – Успокоились? Если нет, то садитесь и попытайтесь успокоиться.

Великий магистр прорычал что-то нечленораздельное и, так и не сумев погасить свою страсть, буквально плюхнулся в кресло.

– Вы уже выведали у меня все, что вас интересовало. Чего вам еще, графиня? – раздраженно спросил он.

– При вашей несдержанности, граф, вам никогда не стать настоящим Великим магистром монашеско-рыцарского ордена. Не самозваным, а настоящим, истинным Великим магистром, как того требует столь высокий титул.

– Не вам судить, графиня. И уж, во всяком случае, не в этой спальне.

– В этой спальне, граф де Моле, было задумано столько дел и совершено столько страшных сделок, что, узнай об этом Франция, она бы содрогнулась и не оставила от Шварценгрюндена камня на камне.

– И была бы права, – проворчал Артур.

– К тому же вы должны заметить, что я сужу о достоинствах Великого магистра как женщина, а не как рыцарь ордена, – мило улыбнулась графиня, опять бросая де Моле спасительную нить примирения. – И то, что суждения мои рождаются в спальне, должно лишь вдохновлять вас. Кстати, почему вы решили, что именно этот граф, как его?..

– Де Корнель, – подсказал Артур де Моле, слегка усмирив свой гнев.

– Может кое-что знать о тайных сокровищах?

– Возможно, ему ничего конкретно не известно. Однако существует версия, что не где-нибудь, а в архивах досточтимого графа находятся какие-то бумаги, оставленные моим предком.

– Граф де Корнель тоже из рода Великого магистра Жака де Моле?

– Его предшественника, Гийома де Боже. А согласно нашей родословной легенде перед казнью Жак де Моле якобы связался с одним из наследников Великого магистра де Боже и доверил ему тайну сокровищницы. Следовательно, возникли две версии: то ли письмо, с которым он обратился к кому-то из рода Боже, хранится в родовом архиве наследников, то ли оно попало в архив великого инквизитора Франции Гийома де Ногаре, который по каким-то причинам, возможно, не сумев расшифровать смысл послания, так и не воспользовался предоставленной возможностью.

– Или все же воспользовался, сохранив это в глубочайшей тайне, – разочарованно продолжила его рассуждения графиня. – А возможно, богатства растратил кто-то из рода Боже, предусмотрительно уничтожив само письмо. Да и кто знает, существовало ли оно на самом деле? Такие сомнения вас не посещают?

– Время от времени. Но, запомните: я не успокоюсь, пока не проверю каждую из версий. Трудно предположить, что сокровища были обнаружены кем-то из рода великого инквизитора или Великого магистра. Появление огромного богатства никогда не остается незамеченным современниками.

– Но есть еще одна версия, согласно которой сокровища все еще спрятаны в замке Шварценгрюнден? Разве не так? – доверительно поинтересовалась де Ляфер. – Она-то и привела вас сюда.

– Я не верю в нее. Доподлинно известно, что летом 1306 года Великий магистр Жак де Моле приказал перевезти сокровища ордена в замок Тампль. Сделано это было открыто и торжественно, во время переезда в новую резиденцию самого Жака де Моле. Обоз, следовавший за ним, охраняло множество парадно одетых и прекрасно вооруженных рыцарей, слуг и просто почитателей и патронов ордена. Уже зная, что король Филипп Красивый затеял большой судебный процесс против тамплиеров, что он ненавидит орден, и в этой ненависти его поддерживают сановники других, конкурирующих орденов, Великий магистр все же решил поразить Париж блеском и богатством «бедных рыцарей Христовых».

– То есть хотите сказать, что Великого магистра погубило его собственное славоблудие?

– И славоблудие – тоже. Но, с другой точки зрения, проведя свой кортеж через всю столицу, Жак де Моле открыто бросил вызов королю, остальным орденам и даже самому папе римскому, уже давно числившемуся в союзниках короля Филиппа Красивого.

– В этом еще одна роковая ошибка, – стояла на своем графиня. – Кстати, почему вы исключаете возможность того, что со временем сокровища могли быть перезахороненными в Шварценгрюндене?

– Потому что вывезти их из Тампля мог лишь кто-то из рода де Боже. Но кто именно? На чьем имени мы имеем хоть какое-то основание задержать свой взор? Известно, что к моменту казни Великого магистра в Шварценгрюндене не было рыцаря, имеющего хоть какой-то предлог для того, чтобы оказаться в Тампле, уже взятом под охрану гвардейцами короля и агентами папы римского.

– Значит, путь к сокровищам лежит все же через архив графа де Корнеля, – задумчиво проговорила Диана, наслаждаясь прекрасным, едва-едва хмельным напитком. – Интересно, каким же он видится вам, достойный потомок Великого магистра?

Артур де Моле мрачно уставился в свой бокал. Диана задала один из тех вопросов, ответ на который он пытался найти уже много дней подряд и не находил.

– Я бы осмелился сказать, что в какой-то степени рассчитываю на вас, графиня.

Диана застыла с бокалом в руке и почти изумленно взглянула на графа де Моле. О, она обладала удивительной способностью изображать любую из стадий изумления.

Но еще больше она заставила изумиться самого графа, когда, совершенно не меняя выражения лица, спокойно спросила:

– Вы считаете, что этим признанием удивили меня?

– Мне показалось, что да.

– Ошибаетесь. В свою очередь, я смею предположить, что в настоящее время граф де Корнель холост и не настолько стар, чтобы вызывать совершеннейшее отвращение к себе. К тому же этот провинциал не настолько обнищал, сидя на сокровищах тамплиеров, чтобы венчание с ним могло вызвать осуждение нашего круга.

– Неделю назад исполнился ровно год, как он схоронил супругу. А его неожиданное для многих назначение на дипломатическую службу требует того, чтобы в высшем свете, равно как и на приемах у послов, де Корнель время от времени показывался с супругой, способной произвести нужное впечатление. Дипломатический этикет, знаете ли.

– «Нужное впечатление», – кивнула графиня, едва заметно поморщившись. Намек графа на «нужное впечатление» явно оскорблял ее. Не так уж много времени прошло с тех пор, когда она производила не просто впечатление, а настоящий фурор. В данном случае де Моле извиняет лишь то обстоятельство, что ему не приходилось бывать в обществе, в котором вращалась она. – Хотите сказать, что мою роль в этой истории возрожденный орден уже определил?

– Мы бы нижайше просили, графиня, помочь нашему возрождающемуся ордену.

– Но каким образом помочь? Как вы себе это представляете? Разве что стать женой графа де Корнеля, чтобы иметь возможность рыться в его архивах? Как считаете, это достойное занятие, мой мудрейший из Великих магистров?

– Пьеру Корнелю всего лишь сорок два. Это все еще тот возраст, когда-когда…

– Не нужно объяснять мне, чего стоит мужчина в возрасте сорока двух лет, – дерзко прервала его графиня. – Все равно у вас это получится слишком неубедительно. И потом, с ваших уст прозвучало: «Мы просили бы…». Я должна воспринимать это так, будто вы говорите от имени маркиза д’Атьена?

– В общем-то, да.

– Он тоже уверен, что следы к сокровищам тамплиеров ведут через архив графа де Корнеля? – Диана поставила свой бокал на стол и замерла, ожидая ответа.

Но вместо того, чтобы задуматься над ним, Артур де Моле нагнулся через стол и, положив руку на колено графини, – она сидела, небрежно забросив ногу за ногу, – храбро устремился под прозрачный панцирь.

– Я невнятно задала свой вопрос? – сбросила она руку неудавшегося кавалера.

– Он-то как раз уверен, что сокровища хранятся в Шварценгрюндене, – смущенно проворчал де Моле, – упрямство графини уже начинало раздражать. Оно выходило за пределы условий той игры, без которой, ясное дело, не обходится ни одна из подобных ночных интриг.

– И существуют какие-то приемлемые свидетельства?

– Косвенные. Подкрепленные уверенностью, что приступать к поискам следует немедленно, не рассчитывая ни на какие письма, завещания или настенную тайнопись, которой тамплиеры, как вы знаете, любили иногда поразвлечься.

– Следовательно, мое появление в замке оказалось крайне некстати? И не только потому, что оно помешало вам превратить Шварценгрюнден в резиденцию Великого магистра и место тайных сборищ рыцарей ордена.

30

Солнце еще не появилось, небеса оставались черно-серыми и холодно-угрюмыми, и все же рассвет медленно, неотвратимо надвигался на эту остывшую, охладевшую к жизни землю, отдавая ей свой свет земных глубин и тепло возрождающегося поднебесья.

Стоя в смотровой галерее, которой была опоясана вся центральная башня замка, Гяур видел, как вместе с оранжево-синим миражом рассвета зарождались очертания леса, берега реки, крестьянских усадеб, наконец, крепостных стен замка, его строений. Казалось, само полуразрушенное каменное диво восставало из предрассветной мглы, из вековых преданий края, из небытия.

Услышав шаги и покашливание, Гяур оглянулся. В проеме двери стоял поручик Кржижевский.

– Пора собираться, князь. Карета приготовлена, завтрак служанки подали. Подкрепимся, попрощаемся с Корчаком – и в путь.

– Но, прежде чем мы спустимся отсюда, я хотел бы вам задать несколько вопросов, поручик. Что на самом деле представляет собой графиня д’Оранж?

Кржижевский рассмеялся. Поеживаясь от холода, он смеялся и смеялся, а когда умолк, сразу же укоризненно взглянул на Гяура.

– На этот вопрос невозможно ответить, господин полковник. Да в Варшаве, заметьте, никому и в голову не придет задавать подобные вопросы.

– Меня не интересуют придворные сплетни, поручик. Почему сюда были направлены татарин, швед; чем объясняется забота о моем замке? Кто она, собственно, такая? Как в Грабове оказались ее люди?

– Не воспринимайте это с подозрительностью.

– Для меня важно знать правду.

– Могу сообщить только, что графиня-француженка д’Оранж близка к польской королеве Марии Гонзаге, тоже, кстати, француженке. Очень близка, князь.

– Уж не хотите ли вы сказать, что под свое покровительство меня взяла сама королева?

– Она все еще чувствует себя чужой в этой стране. В скором времени ей может понадобиться помощь одного из влиятельных военных, которые в состоянии повести за собой и польских гусар, и украинских казаков.

– Значит, это королева посоветовала графине д’Оранж направить четверых своих слуг сюда?

– Двух. Татарин послан известным вам Кара-Батыром, который служит графине де Ляфер, поэтому вполне можете полагаться на него. Но дворецким в замке лучше оставить Ярлгсона, поскольку он все-таки немного смыслит в фортификационном деле. Охраной же займется татарин. Графиня де Ляфер считает…

– Больше вопросов по этому поводу у меня не будет, поручик, – положил ему руку на плечо Гяур. – Как только я услышал, что к нашему визиту причастна графиня де Ляфер…

– Ошибаетесь, князь, графиня здесь как раз ни при чем, – неожиданно ошарашил его Кржижевский. – Она даже не догадывается о том, что вы стали владельцем руин.

– Как? Но ведь вы же сказали, что Джафара послал сюда Кара-Батыр, самый преданный человек парижской заговорщицы.

– Ах, князь… Сразу видно, что на всю жизнь вы так и останетесь воином-рубакой, ничего не смыслящим в придворных делах.

– Я должен обидеться?

– Обязательно. Но сначала следует спросить, кто подсунул графине де Ляфер самого Кара-Батыра.

– Королева?

– Через графиню д’Оранж.

И вот тогда Гяур уже по-настоящему рассмеялся. Он понял, что всякие дальнейшие расспросы бессмысленны.

Как только офицеры спустились вниз, их встретил Джафар. Он повел князя и поручика к небольшой часовенке, где под охраной д’Артаньяна находилось двое гайдуков со связанными сзади руками. В одном из них Гяур без труда узнал того длинноногого, который встречал их недобрым взглядом у леса.

– А где третий? – поинтересовался Гяур, заметив, что коротышки среди них нет.

– Я зарубил его, князь, – молвил Джафар. – Ночью они пытались пробраться через стену. Мы со шведом пропустили двоих через пролом, но третий заметил нас. Схватился за оружие. И пал. Остальные сдались.

– Развяжите их.

– Таких шакалов я обычно развязываю только для того, чтобы на этих же веревках повесить, – почти прорычал татарин, несколькими ударами ножа освобождая пленников.

– Грабить шли? – спросил Гяур предводителя.

– Переночевать хотели, – смотрел тот на свои разбитые сапоги.

– Лжете, намеревались грабить.

Гайдуки обреченно молчали.

– А значит, разговор и суд будут скорыми. Джафар, на стену их обоих. И вниз головой, в ущелье.

– Мудрое решение, повелитель.

Шведы и д’Артаньян удивленно посмотрели на Гяура. Наказание представлялось им слишком скорым и жестоким. Только татарин воспринял приказ как само собой разумеющееся.

– Пошли, шакалы, – стеганул он нагайкой одного и другого. – На стену, навоз шайтана.

31

Гяур поднялся на стену вслед за грабителями. Они были смертельно бледны и даже не помышляли о каком-либо сопротивлении. А ему вспомнилась казнь Голытьбы. Как мужественно держался этот человек на плахе! Как сражался перед казнью. Как он сражался! Даже там, на плахе.

– Чего смотрите?! – рявкнул татарин. – Становитесь в бойницы и прыгайте. Ждете, пока вас начнут сбрасывать, как тюки с сеном?!

Грабители переглянулись, решая, что делать. Рослый осторожно выглянул в бойницу, отшатнулся. Стало ясно, что прыгать он не решится.

– Тебя как зовут? – резко спросил его Гяур, протиснувшись между татарином и Ярлгсоном.

– Свечу ставить будешь? – уныло сострил грабитель. – Ставь на Федора Орчика, ангелы не ошибутся.

– А мне говорили, что ты был в отряде повстанцев.

– Ну, был. Что, за это ты еще раз казнишь? Поднимешь на стену и второй раз сбросишь?

– Семена Голытьбу, атамана повстанцев, знал? – решил не обращать внимания на его колкости Гяур.

Орчик поднял голову и настороженно посмотрел на князя. Взгляд его выцветших темных глаз на какое-то мгновение ожил и осветился едва осязаемым светом доброты.

– И про атамана нашего ведаешь? Небось хватал его, в кандалы загонял?

– Ты не понял: я – не поляк, я – русич. Воюю с ордынцами, а не с восставшими холопами. А казнь Голытьбы видел в Варшаве. У плахи его стоял, вместе с полковниками Хмельницким и Сирком.

– И что, все-таки казнили его?

– Он держался очень мужественно. Даже на помосте бросился на охрану. Да, еще просил кланяться всем, кто его знал. Вот так умирал атаман повстанцев. А вы, его воины, превратились в разбойников.

– Да мы тут не то что в разбойников, а в волков могли превратиться, – тяжело вздохнул Орчик. – Нас, вон, с Ильком Гутой, и так уже несколько месяцев, словно волков травят. Пока не было этих – кивнул он в сторону Кара-Батыра, – нам часто позволяли ночевать в замке. Особенно зимой. Иногда даже подкармливали, а теперь…

– Об этом тоже знаю.

– Знаешь? – удивился Орчик.

– Служить у меня будете? Здесь, в замке?

– А позволишь? – подался к полковнику Орчик, осеняя себя при этом крестом.

– Сначала тебя послушаю. Хочу понять, как воспримешь мое предложение.

– Тогда уж обоих бери. Что повелишь, то и будем делать. Строить, охранять, землю пахать…

– Точно, пора искать какое-то логово, – поддержал его Гута.

– Ярлгсон, – обратился Гяур к шведу. – Ты остаешься в замке за старшего. Будешь управителем. Этих бери на работу. Сейчас составлю грамоту о том, что волей, данной мне его величеством, зачисляю этих двух блудных сынов в свой полк, рядовыми, и оставляю для охраны замка. Вопрос об оплате и прочем содержании решишь сам. И пусть только кто-нибудь из местных штяхтичей посмеет усомниться в законности моего решения.

– Мы далеко не каждого впускаем на территорию этого замка, – вежливо улыбнулся Ярлгсон. И тотчас же скомандовал: – Джафар, освободить воинов князя Гяура. Если позволите, князь, в оставшееся до вашего отъезда время хотелось бы получить от вас наиболее важные указания.

– Не волнуйтесь, вы их получите. А пока оставьте нас вдвоем с поручиком.

Когда воины-слуги удалились, Гяур и Кржижевский еще какое-то время молчаливо любовались открывающимся со стены видом. Поняв, что князь просто не знает, как возобновить разговор, поручик решил помочь ему:

– Я понимаю, вы считаете нашу беседу незавершенной.

– Поскольку вы не ответили на мой главный вопрос: кто же такая графиня д’Оранж?

– Мне показалось, что вы сами не пожелали до конца разгадывать эту тайну. Ограничились тем, что связано с Дианой де Ляфер.

– Поначалу мне представлялось, что именно графиней де Ляфер все и завершается. Но, по вашей воле, появилась личность мадам д’Оранж. И получается, что де Ляфер всего лишь исполнительница ее замыслов. Я же склонен был считать, что графиня Диана сама по себе личность – и здесь, в эмигрантских кругах, и в самом Париже.

– Вас волнует падение ее престижа в ваших собственных глазах, – ухмыльнулся поручик. – Боитесь разочароваться?

Появилась одна из служанок Корчака и, стоя посреди двора, позвала «господ военных» на успевший остынуть завтрак. Однако офицеры предпочли не расслышать ее приглашение.

– А вы знаете, на этот вопрос так же трудно ответить, как и на многие другие, связанные с основавшимся в Польше «орденом заговорщиков», как назвал его однажды коронный гетман Потоцкий. Но если вас интересует мое сугубо личное мнение: на шахматной доске этого ордена она значительно более весомая фигура, чем можно предположить. Ясное дело, во Франции есть кто-то, кто все еще пытается руководить ею. Да только графиня не терпит никакой власти над собой, упорно создавая собственный орден.

– То есть хотите сказать, что мадам д’Оранж – посредница между Дианой и парижским предводителем?

– Скорее между Дианой и королевой. Точнее объяснить трудно. О ней мало что известно. В Варшаве она появилась вместе с королевой как ее фрейлина. Но уже через полгода почти совершенно отошла от двора. Живет в особняке. Одна. Молодая. Своеобразная, скажем так. С моралью затворницы.

– Неужели графиня Диана никогда не говорила с вами об этой особе?

– О ней вообще мало кто говорит. Как-то не принято, – снова загадочно улыбнулся поручик. – Единственное, что я вам могу обещать, князь, что предоставлю возможность самому разгадать эту «загадку по имени мадам д’Оранж». Сразу же, как только вернемся в Варшаву.

«Ну, допустим, кое-что из тайн графини д’Оранж мне уже известно», – мысленно ответил ему Гяур, не желая, однако, признаваться в том, что имел удовольствие мило общаться с этой дамой в ее варшавском особняке. Другое дело, что ему хотелось бы знать об этой особе намного больше.

32

Тяжело ступая, король Владислав IV спустился по гулким каменным ступеням в «зал предков» и, стараясь не смотреть ни на один из портретов своих великих предшественников, приблизился к трону. Еще недавно, именно здесь, на этом троне, перед ликами польских королей, перед душами и духами предков, перед самой Вечностью, он провозгласил, что начинает войну против самого страшного врага Речи Посполитой – Османской империи. Войну, равной которой Польша доселе не знала. Да, не знала. Ведь даже Грюнвальдская битва была всего лишь битвой: да, грандиозной, жестокой, непомерно кровопролитной, в которой решалась судьба Польши и лютейшего врага ее, Тевтонского ордена, – но всего лишь битвой.

С Турцией все будет по-иному. Победить Высокую Порту можно будет только после взятия Стамбула. Но прежде понадобится одолеть десятки иных городов и крепостей, разбросанных по всей территории, от Азова до Балкан, пройти с боями тысячи верст, выдержать добрый десяток битв на равнинах, переправах, в горах.

Впрочем, даже падение Стамбула еще не означало бы полного поражения Турции. По ту сторону Босфора останется Анатолия, останется огромная, раскинувшаяся от Средиземного моря до Кавказских гор, страна, вобравшая в себя многие земли и сотворившая нынешнюю империю.

«Так, может быть, само небо спасает меня от моего же решения, а Польшу – от гибельной войны?! – содрогнулся Владислав IV. И, оглянувшись на портрет Владислава Локетка[19], черты лица которого едва угадывались в серых полутонах зала, не решился сесть на трон, а так и остался стоять, опираясь руками в его подлокотник, в позе обессилевшего, разуверившегося в себе человека, вынужденного признать свое полное поражение. – Может, в самом деле, десница Господняя хранит меня и державу от сатанинского соблазна пойти войной на Турцию? Нет. Нет! – молвил он уже более решительно. – Если Богу не угодно было, чтобы я начал эту войну, тогда кем же велено мне принять такое решение? Не антихристом же!»

Несколько минут король стоял, сжимая холодное дерево подлокотников, и, казалось, собирался с духом, чтобы оторвать трон от пола и тотчас же растрощить его. Сейчас Владислав действительно был очень близок к этому. Но каким бы он слыл королем, если бы не научился сдерживать гнев? Тем более что гнев этот направлен против собственной слабости, собственного бессилия.

Решения принимают не боги, а правители. Боги всего лишь благословляют их решения или же отворачиваются от самих правителей. Однако чего стоит решение, которого сам король не в состоянии придерживаться и которое ему самому кажется невыполнимым? Большая часть сенаторов, генералы, родовая шляхта, церковники – сколько людей, способных восстать против решения короля, вдруг обнаружилось в его государстве! Сколько умов, «заботящихся о спокойствии Речи Посполитой», всколыхнуло и озлобило его обращение к сейму с просьбой поддержать идею похода на Турцию. Великого похода против непримиримого врага всего христианского мира.

Неужели действительно не понимают, что именно сейчас Польша готова к такому походу больше, чем когда бы то ни было раньше? Что она окрепла. Что у нее сильная, не уставшая, не измотанная походами, не израненная в боях армия? Что вместе с Польшей могут выступить десятки, да что там, сотни тысяч, целая армия неплохо вооруженных, прекрасно обученных и люто ненавидящих «турка-османа» украинских казаков, которые совсем недавно бичом Божьим нависали над землями самой Речи Посполитой. А ведь вместе с ними поднимется Молдавия, Венгрия, Валахия, Болгария. Вся стонущая под турецким игом Европа поддержит Варшаву, если только почувствует, что она готова выставить главную воинскую силу и принять на себя основной удар магометан.

Разве не ясно, что лучше один раз восстать и победить, чем еще многие годы, возможно, сотню лет, терпеть варварские набеги крымской и белгородской орд. Зная при этом, что каждому из них покровительствует могущественная Порта, тоже не упускающая случая расширить свои владения за счет истинно польских земель. Истинно… польских! Уже не раз ее войска нагло опустошали всю украинскую Подолию. Так чего ждать? Пока турки, идя вслед за ордой, начнут ставить свои гарнизоны в предместьях Перемышля и Хелма?

Владислав IV запрокинул голову и какое-то время стоял так, вглядываясь в серый, мрачный свод дворца, словно в угасшее, слившееся с каменной обреченностью стен, осеннее небо. Он мысленно обращался к небесам за советом, но они молчали. Он ждал прозрения, но оно не снисходило. Он пытался возродить в себе высшую интуицию, которой, по его убеждению, имеет право обладать всякий благословенный Богом король, но и она не посетила и не просветила Владислава, как не посещала уже давным-давно.

В свое время Тевтонский орден тоже представал перед миром вечным и непобедимым. Все правители соседних государств, все окрестные земли вздрагивали при одном упоминании о нем. И кто знает, сумела бы Польша уцелеть как единое государство, если бы король Ягелло не решился созвать польско-литовское ополчение и повести его под Грюнвальд. А ведь он все-таки решился! Хотя решение это тоже, наверное, давалось ему нелегко.

Кто мог ожидать, что армия непобедимого Великого магистра ордена Ульриха фон Юнгингена окажется последней, которую орден в состоянии будет выставить? Кто мог предположить, что именно Польша сокрушит этот орден? Что разобщенная, истощенная войнами, раздираемая соперничеством шляхты Польша сумеет собраться с силами, выйти на поле боя и сокрушить рыцарское воинство?!

Так почему сейчас в Польше столь мало людей, готовых разделить с ним риск «восточного Грюнвальда»? Неужели судьба так и не подарит ему шанс войти в историю победителем осман, как Владислав Ягелло – победителем тевтонцев?

Гулкие отзвуки шагов по ступеням; чуть приглушенные, но все же достаточно четкие – по дорожке, выложенной оранжевыми каменными плитами от двери до трона…

Король напрягся и замер, словно ожидал удара в спину.

– Позвольте доложить, ваше величество? Прибыл гонец из Варшавы.

Король никак не отреагировал на это сообщение. Возможно, не расслышал?

– Осмелюсь доложить, ваше величество, что прибыл гонец, которого вы так долго ждали.

Все еще упираясь руками в подлокотники, словно они только и позволяли ему держаться на ногах, Владислав IV оглянулся. Секретарь стоял в пяти шагах от него, почтительно склонив голову. Он никогда не продолжал доклад, пока король не изъявлял желания выслушать его.

– Ну, прибыл он, прибыл, – не проговорил, а словно бы простонал Владислав. – Что дальше?

– Два казачьих полка под командованием полковника Ивана Сирко отбывают сегодня из Гданьска. На французских судах.

– Под командованием Сирко?! – встрепенулся король. – Только Сирко? Значит, генеральный писарь реестровцев полковник Хмельницкий остается в Украине?

– До сих пор его так и не смогли арестовать.

– Арестовать?! Но я не приказывал арестовывать его, граф Гурницкий. Не было моего приказа об аресте Хмельницкого! – только сейчас повернулся король лицом к молодому офицеру, лишь недавно приближенному ко двору и теперь исполнявшему обязанности и секретаря, и гонца, и телохранителя.

– Знаю, ваше величество, что не было, – довольно спокойно признал Гурницкий.

– Кто же в таком случае посмел?

Гурницкий с угрюмой усталостью смотрел на короля и молчал. Этот двадцатипятилетний, богатырского телосложения, ротмистр не очень-то обрадовался, узнав, что король выделил его из офицеров дворцовой охраны и неожиданно возжелал приблизить к трону. Поэтому позволял себе держаться независимо. Но именно его независимость в оценках и суждениях гарантировала Владиславу, что сообщения, которые он получает от молодого графа, близки к правде. А король давно стремился знать истинное положение дел при дворе, истинные настроения многих сенаторов; обладать более или менее правдивыми сведениями о том, что замышляют канцлер, коронный и польный гетманы.

– Его уже несколько раз пытались арестовывать, – наконец произнес Гурницкий. – По приказу, смею предположить, коронного гетмана графа Потоцкого.

Король вопросительно уставился на ротмистра, глаза его пылали гневом.

– Почему коронный гетман отдал этот приказ? Только честно.

– Потому что полковника Хмельницкого подозревают в измене. И, если учесть, что генеральный писарь не принадлежит к кругу той шляхты, которую коронный гетман не рискует подвергать аресту, рано или поздно этого казака подарят варшавскому палачу.

«Если учесть, что у Хмельницкого нет высокопоставленных заступников, – уточнил мысль король. – А что, теперь любой ротмистр позволяет себе загонять иглы под ногти не только князю, высокородному магнату, но и самому королю? Нынче, видите ли, так принято».

Владислав устало опустился на трон. По привычке оглядел портреты великих предшественников. Скользнул взглядом по бесстрастно застывшим статуям рыцарей.

– Значит, командовать казаками выпало все же Ивану Сирко. Его-то, надеюсь, коронный гетман в измене не подозревает?

– Вместе с казаками во Францию отбыл человек, который сможет развеять многие наши сомнения и подозрения.

– Вы повторяете слова Вуйцеховского, ротмистр, – насмешливо уличил его король. – Только он мог сказать так, как только что сказали вы.

– Естественно, Вуйцеховского. Причем услыхал их недавно, всего несколько минут назад, когда наш тайный советник просил помочь ему попасть к вам на прием.

– Ага, вот оно что! По крайней мере, вы не интриган, что уже облегчает мне душу.

– Искренен, как перед Богом, – поспешно подтвердил Гурницкий. – Так что мне сказать Вуйцеховскому?

– Вам прекрасно известно, кого, каких людей я принимаю в этом зале.

– Конечно. Пана тайного советника вы примете в своем кабинете, – склонил голову ротмистр.

– Как только перейду туда, – процедил король, давая понять, что никакого желания встречаться сейчас с тайным советником у него не возникает. Хотя прекрасно понимал: Вуйцеховский входит в число тех немногих людей в королевстве, отказываться от встреч с которыми опасно даже ему, королю.

«Неужели и этот ротмистр подослан ко мне Вуйцеховским? – почти с горечью подумал Владислав IV. – Но каким образом? Я ведь сам избрал его. Сам приметил, сам повелел. Разве что Вуйцеховский, этот ирод, способен предугадать даже то, на ком остановится мой взгляд? В Каменец отослать этого Гурницкого, что ли? Или еще дальше? Но ведь офицер, которого я выберу взамен, тоже окажется агентом тайного советника Вуйцеховского, – охладил себя король. – Да к тому же прирожденным интриганом».

33

Северный ветер прорывался из глубин моря и гнал к берегу стаю тяжелых, сине-пепельных облаков, напоминающих разбросанный штормом караван айсбергов. Они виднелись прямо по курсу тяжелогруженных кораблей, и, казалось, вот-вот смешаются, словно потерявшие линейный строй враждующие эскадры, командующие которых решили завершить сражение беспощадными таранными дуэлями.

– На траверзе Дюнкерк, господин капитан-командор! – послышался голос марсового матроса.

– Значит, мы все еще на киле, – пошевелил массивными челюстями-жерновами капитан. Во время всего рейса он и в самом деле вел себя так, словно был поражен, что его суда все еще держатся на плаву; что они каким-то чудом все еще держатся…

– В нескольких милях отсюда – канал, ведущий в гавань! – поражал своей осведомленностью марсовый.

– Потому и говорю, что мы все еще на киле.

За весь путь от Гданьска полковник Сирко так ни разу и не услышал из его уст бранного слова. Командор был предельно корректен со всеми, включая самого нерасторопного пьяницу-матроса, которого он все с той же холодной вежливостью пригрозил списать на берег сразу же, как только пришвартуются в порту Кале.

Полковник поднес к глазам подзорную трубу, прошелся ее моноклем по всему горизонту, однако ничего, кроме огнисто-серой полосы заката, на нем так и не увидел.

– Вряд ли мы сумеем разглядеть его сейчас, – предупредил командор. – Потерпите с милю. Я приказал держаться подальше от берега.

– Опасаетесь подводных скал?

– В этих водах рыскают испанские сторожевики. Хотелось бы обойтись без встречи с ними.

Сирко поежился. Даже после сырой неуютной каюты этот продуваемый холодными ветрами капитанский мостик показался ему погибельным.

– Норд уже явно стихает, полковник, – уловил его терзания капитан-командор, мельком осматривая прибрежное поднебесье. Дюнкерк его не интересовал, он хотел поскорее проскочить самый опасный участок пути. – Под утро к порту Кале придется подходить при полном штиле.

Сирко едва заметно улыбнулся. Ни один из прогнозов, которыми капитан-командор осчастливливал их с тех пор, как они вышли из польского порта, пока что не подтвердился. Но командор не замечал этого. Он обо всем говорил одинаково уверенно, тоном человека с непререкаемым авторитетом. Единственное, что его хоть как-то оправдывало сейчас, что у берегов Польши ему приходилось бывать крайне редко. Если верить шкиперу судна, норвежцу, не более пяти раз за всю свою сорокалетнюю морскую службу. Хотя родители его – выходцы из Польши. Что поделаешь, если этому моряку чаще выпадало ходить к берегам далеких заморских колоний, которых на Балтике не было.

– Рулевой, курс норд-вест! – скомандовал тем временем капитан-командор. – Подальше от берегов, – объяснил он Сирко. – Ночью рыскать так далеко от своего форта испанцы не станут. Нутром чую: эти каталонские крысы шляются сейчас где-то неподалеку.

– Кажется, я вижу башню Дюнкерка, – проговорил Сирко.

– Нет, полковник. Это всего лишь башня форта Мардик, прикрывающего вход в канал, по которому можно попасть в порт Дюнкерка… – на польском командор говорил с сильным акцентом, коверкая слова, но все же словарного запаса его было достаточно, чтобы более или менее сносно объясняться с любым поляком. К тому же за время переговоров и подготовки этой экспедиции, Сирко успел выучить несколько десятков фраз по-французски.

– Что, опять уходим подальше от берегов, господа? – появились на мостике д’Артаньян и полковник Гяур. Шедший с ними де Морель почтительно остановился чуть позади. – Не зайти в гавань и не поприветствовать испанцев из пушек – все равно, что уйти с порога, не поздоровавшись с хозяином.

– Заодно не мешало бы выяснить, кто там на самом деле хозяин, – добавил де Морель. – Вполне может оказаться, что гостей следует принимать нам. Как-никак, это французская земля.

– Это следовало бы выяснить уже хотя бы потому, что где-то под стенами Дюнкерка изнывают в ожидании нас мушкетеры маршала де Тревиля, – подтвердил д’Артаньян.

– Причем изнывают в окружении гвардейцев кардинала. Господин лейтенант, вы можете себе представить мушкетеров, мающихся в одних окопах с гвардейцами?

– Куда привычнее видеть их мающимися у Монмартского рва, излюбленного места парижских дуэлянтов, – объяснил д’Артаньян исключительно для Сирко.

– Все святыни парижских дуэлянтов мне давно известны, – небрежно бросил в ответ полковник, не отрываясь от подзорной трубы. Мысли его были заняты сейчас далеко не парижскими воспоминаниями.

– Не забывайте, господа, что эскадре предписано следовать в порт Кале, – вмешался капитан-командор, слишком серьезно восприняв словесную перепалку мушкетеров. – И мы прибудем туда, сто чертей на реях, даже если придется идти вверх килем. Шкипер, следить за парусной оснасткой! Рулевой, держать норд-вест!

– Избегаем земли, словно отверженные всем миром скитальцы, – задумчиво проговорил полковник, по-своему истолковывая взгляды французов. И в глазах его мелькнула тоска степняка.

Да, он уже бывал в морских походах; среди казаков полковник даже слыл неплохим мореходом. Тем не менее по-настоящему уверенно чувствовал себя только в степи. Даже вид небольшой рощицы вдали почему-то способен был удручать этого степняка. Или, по крайней мере, настораживать. По-возможности, он старался обходить ее как неожиданное, странное препятствие.

– А что, высадимся на каком-нибудь обезлюдевшем северном острове, корабли перестроим на хижины… – мечтательно поддержал его Гяур.

Да только на самом деле ему чудились башни замка Гнезда Гяуров. Он вдруг почувствовал себя виновным перед памятью предков, поскольку оставил это «гнездо», так и не попытавшись навести хоть какой-нибудь порядок в древних стенах замка.

– В том-то и дело, что каждый из нас как можно скорее пытается перестроить корабли на хижины. За каналом уже французская земля, разве не так? – обратился Сирко к командору. – Не потеряем ли время? Надо бы рискнуть.

– Мы потеряем его куда больше, сто чертей на реях, если наткнемся на испанцев. Рыская в этих прибрежных водах, они только и ждут, когда под стволы их орудий попадут посудины, наподобие тех, из которых состоит наша эскадра. Тем более что посудины эти порядком перегружены.

– Нам, действительно, благоразумнее уйти, господа, – обратился д’Артаньян к Гяуру и де Морелю. – Так или иначе, а мы еще окажемся под стенами местной крепости. К тому же бить в походные барабаны нам пока что рано. Да и гвардейский лейтенант Морсмери, поди, заждался нас в каюте.

– Похоже, свежий ветер и качка не вызывают у него особого воодушевления, – заметил де Морель тоном сердобольного пастора. – После того как он был изгнан из роты мушкетеров, его частенько укачивает даже в седле.

– Надеюсь, раньше он даже не догадывался о «морской болезни»? – как можно серьезнее присоединился к их словесной браваде Гяур. – Иначе ни за что не согласился бы на столь длительную морскую прогулку.

34

Сирко видел, что, прежде чем зайти в надстройку, в которой находились каюты офицеров, все трое остановились и посмотрели на раскаленный диск солнца, проступавший через им же прожженный лилово-синий занавес из туч. Он багровел чуть правее курса их «Женевьевы» и казался светом далекого маяка, луч которого пронизывает морскую пучину, чтобы указать путь к поднебесью.

Стягивая лацканы уже порядком увлажненного дорожного плаща, который отказывался согревать его на пронизывающем ледяном ветру, Сирко не сдержался и поправил лежащую во внутреннем кармане камзола карту. Это была все та же карта Гийома де Боплана «от срединного Днепра до Дона», раздобытая для него Лаврином Урбачем. Разворачивая ее, полковник всякий раз вспоминал полувещие слова Лаврина: «Присмотрись к ней, атаман. Может, это и есть та земля, которую добудешь себе и всем нам саблей своей на вечную вечность…»

Полковнику порой казалось, что это был вовсе не сотник его разведывательной сотни Лаврин Урбач, а некое привидение, подарившее ему великую идею всей его жизни, великую государственно-божью идею.

«Может, это и есть земля, которую добудешь себе и всем нам саблей своей на вечную вечность. И возродишь на ней украинскую державу, великое княжество степных русичей, – сказал тогда Лаврин, а затем добавил: – Тем более что в центре, в самой сердцевине ее – край, породивший тебя».

В самом деле, его городок Мерефа оказался как бы в сердцевине этой земли. Трудно сказать, откуда Урбач узнал об этом. В последнее время Сирко редко вспоминал о своем родном селении, об оставшейся где-то в нем жене, с которой не виделся уже лет пять, и детях. Он – казак. И обязан был жить бездомной казачьей жизнью. Впрочем, положив перед ним карту де Боплана, прирожденный разведчик Урбач и не стремился разжигать в его душе костры воспоминаний. Он дарил ему то, что должно было определить смысл всей дальнейшей жизни лихого, но бесцельно мечущегося по полям битв полковника. Он озарил его великой целью.

Сирко хорошо знал, что в свое время еще Северин Наливайко стремился создать украинскую казачью державу между Бугом и Днестром, чтобы расширить ее потом до низовья Дуная. Не в состоянии освободить и соткать из лоскутков растерзанную соседними державами Украину, этот полководец избрал единственно верный путь: утвердить державу на сравнительно небольшой, малозаселенной, зато более или менее свободной территории, к которой по правому берегу Буга подступали земли запорожского казачества, а с севера – святые земли Подолии. В то же время от границ ее были бы далеки все большие соседние державы: Польша, Московия, Австрия, Венгрия. Даже Крым – и то оказался бы за рекой и лиманами, позволяющими успешно сдерживать татарские отряды-чамбулы.

Весь прошлый вечер Сирко просидел над этой картой, словно полководец – над планом завтрашней битвы. Тоже, как когда-то, очевидно, Северин Наливайко, мысленно очерчивал по рекам и возвышенностям выгодные рубежи, намечал расположение будущих застав, пограничных крепостей и дозорных башен. Временами он казался себе выжившим из ума фантазером, временами – мудрым политиком, сумевшим найти для поверженной Украины тот единственный путь, который только и способен был привести к возрождению ее киево-русской государственности.

Там, в его степном королевстве, бурлили запорожское и донское казачество. В пределах его оказывалось немало местечек, сел и слобод, в которых селился люд, имеющий хорошую казачью выучку, привыкший к оружию, а главное, знающий цену свободе.

«Цену вольнице, – сразу же поправил себя Сирко. – Вот именно: вольнице, что не одно и то же. Свобода человека, разорвавшего кандалы завоевателя – это нечто другое. Разницу ты ощутишь сразу же, как только попытаешься убедить запорожцев, что их земли должны считаться землями Великого княжества, а законы, по которым им отныне жить, будут определяться законами этого государства. Тогда-то и окажется, что у княжества немало врагов, но самым опасным из них является Сечь – с ее вольницей, с нравами вольных стрелков, более всего почитающих непокорность. А что поделаешь? Как еще должен вести себя воинский орден, зарождавшийся в бунтах, восстаниях и бесконечных сражениях с чужеземцами?».

Уже несколько раз Сирко порывался поговорить об этом замысле с Гяуром. Ему казалось, что князь, который проникся идеей возрождения древней славянской земли Острова Русов – единственный, кто по-настоящему способен понять его замысел. Слишком уж близки цели. И все же довериться ему не решился.

«Не время, – сказал он себе. – Пока еще – не время. Сначала нужно вернуться в великие казачьи степи. Сначала нужно хотя бы вернуться…»

* * *

– Не страшно, полковник, идти умирать на чужбине?

– Вы ли это спросили, командор?

– Кто бы мог ожидать такого вопроса от старого морского тюленя? – кивнул командор, вынимая изо рта обрамленную серебряной арабеской трубку с изжеванным мундштуком. – Но мне действительно трудно понять наемников. Я ни за какие деньги не пошел бы воевать во имя чужого короля. Ни за какие!..

Сирко покачал головой, явно не соглашаясь с его мнением, однако с ответом не торопился.

Появилась и огласила криками убаюканный штилем морской простор стая чаек, голоса которых неожиданно напомнили Сирко курлыканье весенних журавлей.

«На землю зазывают», – подумал он, с нежностью прослеживая, как, разбившись на небольшие группы, огромные, похожие на молодых орланов, птицы стали парить над кораблями.

«Воинский орден, – вдруг вспомнил Сирко пришедшее чуть раньше определение Запорожской Сечи. – А что? Почему Запорожская Сечь не может стать настоящим рыцарским орденом? Ведь зарождались же когда-то Мальтийский, Тевтонский, Ливонский ордена; существовали ордена тамплиеров и меченосцев. Так почему бы не создать казачий? Настоящий степной, рыцарский казачий орден, способный возводить свои собственные крепости и замки, налаживать связи с другими орденами, с правителями ближайших держав. Надо бы подумать над этим. Ведь если бы удалось превратить эту вольницу голытьбы в настоящий рыцарский орден, именно он мог бы стать основой формирования нового государства…».

– А ведь где-то неподалеку суда, – в очередной раз прочистил охрипшее горло командор. – Чайки не могли появиться столь далеко от берега просто так. Судя по всему, они летели вслед за судами, сто чертей на рее.

Сирко вновь перевел взгляд на вправленный в синевато-красный небосклон оранжевый диск солнца. Подернутый вечерней дымкой, свет его излучал предштормовую тишину, тревогу и страх перед вечностью, которые неминуемо настигают каждого, кто когда-либо выходил в море и для кого озаренный пламенем вечерний горизонт казался раскаленной гранью между землей и небытием.

Словно предчувствуя гибельность этого озаренного края света, марсовый матрос вдруг закричал:

– Господин командор, слева по курсу военный корабль! По виду – испанец!

Услышав его крик, д’Артаньян, Гяур и де Морель остановились у надстройки, оглянулись в сторону берега и бросились к борту, чтобы лучше разглядеть вражеский корабль.

Сирко засунул поглубже в карман карту и стянул ворот плаща. Он не должен был уйти с этой картой на дно. Это была бы самая бессмысленная смерть из всех, какие только можно себе вообразить.

«Не бессмысленная, – поправил себя Сирко, – а несправедливая».

– Оч-чень знакомый силуэт, – проворчал капитан-командор, нащупав подзорной трубой едва видневшийся на горизонте корабль.

– Испанский сторожевик?! – с волнением спросил Сирко. Встреча с врагом на море всегда казалась ему опаснее, чем привычная схватка в степи. – Кажется, именно этот красавец пытался «сопровождать» нас, когда мы шли на Гданьск. Но тогда он был один. Да и скорость выдерживали иную, поскольку не были перегружены.

– Разве сейчас он не один? – проворчал полковник, отыскивая среди сине-багровой морской равнины то, что так заинтересовало командора. Сторожевик шел наперерез, явно пытаясь настигнуть флагманский корабль. При этом капитана его совершенно не смущало то, что вслед за «Женевьевой» тащатся еще четыре корабля, пусть даже помельче.

– Пока что один. Только слишком уж храбро он рвется в бой, сто чертей на реях.

– Вижу еще два корабля! – словно бы разрешая их спор, воскликнул марсовый. – Приближаются со стороны форта «Мардик»!

– Это уже посерьезнее. Но мы все еще на киле.

– Они пересекают нам путь! А вон, показался еще один! Сюда направляются пять кораблей!

Опустив подзорные трубы, командор и полковник многозначительно переглянулись. Навстречу их перегруженному каравану шло пять боевых кораблей… Легким приключением это уже не назовешь.

– Получается, что против нас выступает все морское патрульное прикрытие форта «Мардик» и ведущего к Дюнкерку канала, сто чертей на реях, – мрачно прокомментировал сообщение марсового капитан-командор.

– Если это быстроходные сторожевики, то от них не уйти, – развил его мысль Иван Сирко.

– Однако и для боя с ними наши старые, плохо вооруженные посудины тоже слишком неповоротливы. Что будем делать, полковник?

– Сюда бы несколько казачьих чаек, – задумчиво ответил Сирко. – Да по две-три легкие пушки-фальконеты на каждую. Мы бы устроили им турецкую баню.

– Что-что? – удивленно посмотрел на полковника капитан-командор, решительно ничего не поняв.

– Да нет, это я так… Жалею, что вся наша казачья конница окажется совершенно бесполезной.

– Как никогда раньше, сто чертей на реях. Особенно конница. Но все же мы вынуждены принять вызов. Эй, шкипер, приказ команде: «Приготовиться к бою!».

35

– Так когда же вы сможете отправиться в Париж, графиня?

– Чувствуете, что у вас слишком мало времени?

– Учитывая, что его немало понадобится, прежде чем вы сможете стать своим человеком в доме графа де Корнеля, – вежливо улыбнулся Артур де Моле.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок бумаги и положил его на столик перед Дианой.

– Вы столь невысокого мнения о моих способностях?

– Готов изменить свое мнение, как только сумеете убедить меня в этом… Здесь точный адрес, по которому сможете разыскать потомка Гийома де Боже, не вдаваясь в лишние расспросы.

Графиня метнула взгляд на бумажку, но не притронулась к ней. С адресом можно было повременить.

Из-за двери спальни послышались приглушенный голос и такие же приглушенные, вкрадчивые шаги. Великий магистр насторожился, взглянул на графиню и, положив руку на пистолет, поднялся. В те две-три минуты, которые он провел, подслушивая у двери, Диана не стала отвлекать его. Цедила сквозь зубы кисловатое вино и смотрела в пространство перед собой.

Граф де Корнель. Сорок два года. Служащий министерства иностранных дел. Без семьи. «Без жены, – поправила себя Диана. – Ты ничего не спросила о детях. Но поскольку Великий магистр не упомянул о них, значит, есть надежда…»

Она уже не раз обдумывала детали своей первой открытой поездки в Париж. Своего «возвращения в Париж», о котором столько мечтала. Так вот, теперь оказалось, что оно будет связано сразу с двумя визитами: к герцогине д’Анжу – им должно было завершиться ее пребывание в «изменницах среди заговорщиков», – по вине которой «провалился заговор»; и к графу де Корнелю, который… еще неизвестно, как сложится. Впрочем, первый тоже не из приятных.

– У меня такое ощущение, что мы оба находимся под арестом, – как можно тише проговорил Артур, возвращаясь к столику.

– В комфортабельном подземелье, – не стала разочаровывать его Диана.

– Вы приказали воинам-азиатам охранять нас? Или же их предназначение – стеречь меня?

– Они знают свои обязанности, граф. Не смейте сомневаться в этом. – Диана поднялась, вновь предоставив Артуру де Моле возможность окинуть взглядом свою прелестную фигурку. – Но у вас это не должно вызывать опасения.

– Однако же вызывает. Мне известно коварство этого народа.

– А мне многое другое из характера и обычаев тех же татар, – Диана отошла за занавеску и взялась руками за две ее части, готовая в любое мгновение свести их. – Все, любезнейший граф. Благодарю за приятную беседу, совместный ужин и… не смею усложнять вашу жизнь своим обществом.

Граф раздраженно повел головой, но, решив, что это всего лишь очередная «игра у любовного ложа», попытался обнять Диану. Он еще раз успел ощутить в своих руках тело девушки, еще раз опьянеть от запаха пряностей, теперь уже слегка разбавленного уксусным налетом молодого вина, и даже попробовал поцеловать ее в шею, оттесняя при этом к постели…

В чувство его привел сильный, совершенно не похожий на шаловливую дамскую пощечину, удар в лицо.

– Вы целый вечер предавали меня, продавая какому-то старикану – графу де Корнелю! – подводила жестокий итог их вечернему свиданию графиня. – Вы нагло подсовывали меня в чье-то ложе, пытаясь извлечь для себя весьма сомнительную выгоду. Вы обменивали меня на собственное никчемное любопытство и после всего этого хотите оказаться в одной постели со мной?! Очень любезно с вашей стороны.

– Но, графиня, это всего лишь предложение, – побагровело, даже при свете свечи было видно, как сильно побагровело лицо де Моле. – Ненавязчивое предложение, – сдавленным голосом оправдывался де Моле, отступая, но все еще не отступаясь от девушки. – Я-то считал, что мы полностью понимаем друг друга. Что наши отношения…

– У нас не было, никогда не было и не будет никаких отношений.

– Но мне казалось, что мы могли бы…

– Существует другой рыцарь, который имеет право считать, «что мы могли бы». Ему я, по крайней мере, даю повод для этого, – спокойно, цинично остуживала разгоряченного гостя графиня де Ляфер. – Но речь идет об истинном рыцаре, для которого все сокровища мира ничто в сравнении с честью любимой женщины.

– Еще два века назад затворницы французских замков действительно грезили такими рыцарями, – воспользовался своим шансом Великий магистр. – Но чтобы в наше время!..

– Не грезили, а отдавали им свои сердца. Прошу не смешивать эти понятия.

– Вы всего лишь неверно истолковали мое предложение, – мрачно пытался спасти ситуацию и свою честь граф де Моле. – В конце концов, мы могли бы подыскать женщину, способную заменить вас на этом поприще, я имею в виду на брачном ложе графа де Корнеля.

– Предполагаете, что такое возможно? – вдруг саркастически поинтересовалась Диана, вновь заводя несостоявшегося Великого магистра несостоявшегося ордена в логический тупик.

– Но мы же не можем остановиться на полпути! – вдруг вспыхнул гневом де Моле. – Если существует хоть какая-то доля вероятности, что тайны сокровищ тамплиеров сокрыты в архивах графа де Корнеля, то почему мы не должны попытаться использовать ее?!

Еще несколько мгновений Диана удрученно смотрела на графа. Господи, и этот человек мнит себя рыцарем, предводителем целого рыцарского ордена! Великим магистром! Если такой орден действительно возродится, она сама обратится к папе римскому с требованием вновь распустить его.

Однако все это эмоции. Графиня колебалась. Все, что можно было выведать у графа де Моле, она уже выведала. Мужик он молодой, крепкий, видный из себя. И не было бы ничего зазорного в том, чтобы одна из скучных ночей Шварценгрюндена оказалась посвященной именно ему. Это даже не было бы изменой Гяуру. Диана давно определила для себя: существуют мужчины для любви и мужчины для удовлетворения низменных женских страстей; мужчины для судьбы и мужчины для греха, как лекарство от бессонницы.

Еще можно было бы остановиться, прервать эту жуткую сцену изгнания Адама из райского шалаша и предаться библейскому же распутству. Однако теперь уже Диана очень смутно представляла, как бы она чувствовала себя в постели с этим человеком. Как принимала бы его ласки, какие слова шептала… Ведь, что ни говори, а «мужчина для греха» – еще не значит «мужчина с улицы».

Она решительно прошла мимо графа. Пощечиной оплатила скабрезный взгляд, которым Артур окатил ее, словно гулящую девку, и отодвинула засов.

– Потрудитесь оставить меня одну, – решительно приказала она де Моле.

– Не ожидал я, что все закончится именно так.

– Никогда не знаешь, что придется выуживать в заброшенные тобой сети вероломства, – устало, полусонно согласилась Диана. – Поторопитесь. Вы не представляете себе, как я устала от вас.

И граф понял: еще минута промедления – и Диана зычно позовет: «Кара-Батыр!». И в ту же минуту графиня действительно огласила дворец своим не по-женски зычным голосом:

– Кара-Батыр! Немедленно сюда!

Не успел затихнуть ее голос, как мрачная фигура воина-слуги уже маячила у двери. Чуть позади нее, у ниши, виднелся силуэт еще одного охранника.

– Покажите графу де Моле отведенную ему комнату. Граф слишком плохо ознакомлен с дворцом и случайно забрел в мою спальню.

36

– А по-моему, испанцы попросту обиделись на нас, – сдержанно улыбнулся в усы д’Артаньян, все еще оставаясь с друзьями у борта, рядом с капитанским мостиком. – Презрительно пройти мимо их форта! Непозволительная невоспитанность, которую можно простить только французам.

– Зато какая галантность с их стороны, господин лейтенант! – заметил де Морель. – Кораблей, как видите, пять на пять. Не пора ли назначать секундантов?

– В виде двух-трех французских фрегатов, – согласился Гяур, встревоженно всматриваясь во все более четко вырисовывающиеся силуэты вражеских кораблей. – Это выглядело бы трогательно, а главное, справедливо.

Его вдруг охватило чувство страха. Это был первый морской бой, в котором ему придется участвовать, и Гяур довольно четко представил себе, что произойдет, когда хотя бы один из кораблей начнет тонуть. Это был даже не страх, а отчаяние бессильного. Как офицер он уже видел перед собой сотни опытнейших воинов – с лошадьми, в полном вооружении, готовых к бою, однако не имеющих возможности дать этот бой. Воинов, обреченных гибнуть вместе с тихоходными судами, в трюме которых их заточили, словно в плавучие тюрьмы. Что может быть страшнее?

На самом деле это было отчаяние не человека, оказавшегося на краю собственной гибели, а командира, не сумевшего сохранить свое войско хотя бы для первого настоящего боя, а значит, зазря погубившего свой полк.

«Какого черта командор все еще уходит от побережья? – недоумевал он. – Сейчас, наоборот, нужно повернуть к берегу. Только там еще можно будет попытаться спасти казаков. Пусть даже ценой гибели одного-двух кораблей».

– Извините, господа, – нервно дернул эфес свой сабли Гяур. – Нам с полковником Сирко и капитаном-командором нужно посовещаться. Лейтенант, приводите в чувство свою гвардию.

– Главное – постараться разыскать их на этом азиатском ковчеге, – ответил д’Артаньян уже вслед поспешившему к капитанскому мостику полковнику.

– Лейтенант Морсмери приглашен в каюту казачьих офицеров, – на ходу бросил князь.

– Боюсь, что он уже давно принимает ее за парижский трактир «Бочка амура».

– В походе казаки не пьют, господа! – счел необходимым сообщить им Гяур, остановившись. – Насколько мне известно, это давняя традиция. Воина, нарушившего ее, нередко предают смерти.

– Армия, в которой употребление вина во время похода карается смертной казнью? Вы видели нечто подобное, Морель? – без особого задора спросил д’Артаньян, пристально присматриваясь к судам испанцев. – Очевидно, никакая иная армия подобной жестокости не знает.

Поняв, что имеет дело с целым караваном судов, капитан первого сторожевика сбавил ход и, по всей вероятности, стал поджидать остальные суда, чтобы выстроить их для атаки. При мысли о ней мушкетер поежился.

«Хотя бы дело дошло до абордажа! Хотя бы сошлись!» – словно заклинание, мысленно произносил лейтенант, опасаясь, что артиллеристы сделают свое дело на расстоянии, не доведя схватки до абордажных боев. Как всякого человека, впервые столкнувшегося с реальной опасностью на море, такая мысль откровенно страшила его.

– Мне пришлось бы дезертировать из этой армии на второй же день, граф. Даже если бы командование ею было поручено вам, – все еще довольно беззаботно парировал де Морель. – Вы уж извините.

– Нет, Морель, похоже, вы так на всю жизнь и останетесь сержантом Пьемонтского полка. Да-да, только так, и не спорьте со мной. Могу лишь признаться, что мне искренне жаль вас.

– Но, господин д’Артаньян…

– Понял. Не тратьте слов, де Морель, – перебил его гасконец. – Дуэль – как только эта посудина бросит якорь.

– В принципе, мы могли бы сразиться и на борту, – неуверенно подсказал де Морель.

37

– Пан Кржижевский! – донеслось с крепостной стены, опоясывающей имение известного на Брацлавщине шляхтича. – Там пятеро драгунов. Поручик требует впустить их.

Хмельницкий и Кржижевский переглянулись и неспешно поднялись из-за небольшого столика, стоявшего в саду посреди просторной беседки.

– Как же им удалось найти нас? – сдержанно спросил отставной майор.

Однако полковник воспринял этот вопрос как сугубо риторический. Тем более что теперь уже совершенно не имело никакого значения то, каким образом одному из посланных коронным гетманом разъездов удалось напасть на его след. Главное, что убежище обнаружено.

– Мое пребывание здесь и так слишком долго оставалось тайной, – признал Хмельницкий.

– Но почему все, что происходит в этом имении, должно быть известно всему миру?

– Ваша светлость! – не унимался часовой. – Поручик требует!..

– Что значит – «требует»?! – направился Кржижевский к воротам. Услышав шум, туда же бросились и полтора десятка надворных казаков, охранявших его поместье. – Передай поручику: те, кто когда-либо требовал открыть эти ворота, под ними же потом и оставались.

Но драгуны сами расслышали его ответ. Когда ворота открылись, располневший, с обвисшими щеками сорокапятилетний поручик увидел, что хозяин этой фамильной крепости стоит в окружении хорошо вооруженных охранников. А чуть поодаль, на аллейке сада, непрошеных гостей поджидает группа казаков. По богатой одежде одного из них поручик безошибочно определил, что это и есть генеральный писарь войска реестрового казачества полковник Хмельницкий. Надо полагать, теперь уже бывший генеральный писарь и бывший полковник.

– Так это вы требовали открыть ворота?! – с вызовом поинтересовался Кржижевский, не давая офицеру опомниться. – Может, вы еще и потребуете усадить вас за стол, а, поручик? Хозяйничайте, хозяйничайте, не стесняйтесь!

– Ясновельможный граф Кржижевский напрасно обиделся, – как можно спокойнее проговорил поручик, въезжая во двор. Вслед за ним подались и четверо других солдат, но пешие охранники сразу же оттеснили их и закрыли массивные железные ворота.

– Поручик Ковальчик, – представился офицер и тотчас же удивленно оглянулся на ворота. Он прибыл, чтобы арестовать Хмельницкого, но, похоже, сам оказался арестованным. – Как это понимать? Я прошу впустить моих солдат.

– Ваши требования непомерны, – подкрутил усы Кржижевский. Почти двухметрового роста, с могучими, хотя уже заметно обвисшими плечами, он и рядом со все еще восседавшим в седле приземистым поручиком выглядел громадиной. – То вы требовали впустить вас, теперь требуете приютить еще и половину эскадрона каких-то проезжих драгун. И соизвольте спешиться! – повысил он голос, берясь за эфес сабли. – Перед вами граф Кржижевский. Вы находитесь в его поместье.

Явно перетрусив, поручик слезал с коня, словно с забора, на котором его застал хозяин сада. Но, спустившись, все же сумел кое-как возродить свой воинственный дух.

– Ясновельможный граф, нам стало известно, что в вашем имении скрывается государственный преступник.

– В моем?! – почти искренне изумился Кржижевский, осматриваясь с такой решительность, будто сейчас же готов был схватить этого негодяя. – Во-первых, в поместье графа Кржижевского никто никогда не скрывается, а со всем своим достоинством пребывает.

– Возможно-возможно, – нервно согласился поручик, понимая, что граф все еще ослеплен своим аристократическим гонором. – Но, слезы Девы Марии, стоит ли придираться к словам?

– И вообще, о ком идет речь? Кого в моей усадьбе вы осмелились назвать «преступником»?! Да к тому же государственным?

– Я имею в виду полковника Хмельницкого. Изменника, предавшего интересы Речи Посполитой.

– Это вы решили, что он предал интересы Польши?

– Мне всего лишь велено было объявить подданному короля Хмельницкому о выдвигаемом ему обвинении и доставить его в Варшаву. Только поэтому вновь спрашиваю: названный подданный короны, действительно, скрывается, извините, пребывает сейчас в вашем доме? – окончательно окреп голос поручика. Хотя он все еще с опаской поглядывал туда, где стояла четверка казаков, в любую минуту готовых оказать сопротивление.

– Полковник Хмельницкий перед вами, – вдруг направился к поручику один из них. Остальные, оголив сабли, пошли за полковником.

– В моем доме действительно гостит генеральный писарь реестрового казачества, герой Турецкой войны, полковник Хмельницкий, – уточнил Кржижевский. – Но я никому не позволю называть этого доблестного офицера предателем.

– Прошу прощения, ясновельможный граф. Как я уже объяснил, я не судья, – уже менее решительно произнес поручик. – Но у меня есть приказ арестовать господина Хмельницкого, где бы он ни встретился мне. А если он не подчинится, то… – поручик запнулся и растерянно взглянул на полковника. Он явно не должен был говорить то, что только что пытался сказать.

– А если полковник Хмельницкий не подчинится, тогда что? – насмешливо поинтересовался отставной майор.

– Я уверен, что вы, господин Хмельницкий, подчинитесь, – обратился Ковальчик к генеральному писарю. – Вы ведь понимаете, что это приказ самого короля.

– Король не мог отдать такой приказ. Поэтому вам лучше сразу же признаться, от чьего имени вы получили его на самом деле? – резко произнес Хмельницкий. – Только правду, Ковальчик, правду.

– Ну, конечно же, этот приказ я получал не из уст самого короля. От имени его величества его передал мне брацлавский подстароста Голембиевский, сославшись при этом на распоряжение коронного гетмана.

– Так все же, оказывается, коронного гетмана, а не короля!

– Но ведь коронный гетман не мог просто так…

– Мог, поручик, еще как мог. Впрочем, даже если ссылаться на коронного гетмана… У вас что, имеется письменный приказ о моем аресте?

– Письменный? Нет. Но неужели вы можете сомневаться? Слово шляхтича.

– Я действительно готов поверить, что вы получили такой приказ, поручик, – вполне миролюбиво признал Хмельницкий. – В этом я как раз не сомневаюсь.

– Ну, слава богу, господин полковник, – облегченно вздохнул Кржижевский. – Мне бы не хотелось, чтобы дошло до кровопролития.

– Однако почему я должен верить, что распоряжение отдано самим коронным гетманом? А не выдумано кем-либо из моих врагов, польских шляхтичей? Я – генеральный писарь реестрового казачества. Полковник. Арестовать меня могут только по приказу короля, канцлера или коронного гетмана. Если, конечно, гетман имеет на то согласие короля.

– Думаю, что гетман имеет на это право и без согласия его величества, – решил не согласиться с ним Ковальчик.

Но полковник не придал его словам никакого значения.

– Кроме того, вам, наверное, известно, что мой сын, поручик Кржижевский, служит в личной гвардии гусар коронного гетмана, – снова вмешался отставной майор. – Так вот, два дня тому он появлялся здесь и заверил господина Хмельницкого, что на самом деле произошло какое-то досадное недоразумение. Оказывается, некий завистник оклеветал полковника после его возвращения из Франции, где тот вел переговоры с королевой Анной Австрийской, первым министром этой страны кардиналом Мазарини и главнокомандующим войсками Франции принцем де Конде.

Хмельницкий удивленно взглянул на владельца поместья: о каком визите поручика в имение два дня тому тот ведет речь? До сих пор полковнику было известно только то, что отставной майор со дня на день ждет очередного появления сына в своем доме, и не более того.

– Как, вы лично вели переговоры с Анной Австрийской и прославленным принцем де Конде?! – не было пределов изумлению Ковальчика. – Это не шутка, я могу верить вам не слово, господа?

– Так же, как и мы можем верить вам, – ответил полковник. – Я действительно только что из Франции, где находился по поручению короля. С часу на час поручик Кржижевский должен прибыть с охранной грамотой его величества, в которой будут сняты всякие наветы моих личных, а также короля Владислава IV, врагов.

– Слезы Девы Марии! – вполголоса воскликнул поручик. – Вот откуда все это тянется!

– Мой арест, господин Ковальчик, – всего лишь часть гнусного заговора против короля, а значит, и против королевы. Как только поручик Кржижевский вернется из Кракова, – решил полковник поддержать версию отставного майора, – где сейчас находится его величество, вы сразу же убедитесь в этом. Как убедитесь и в том, что, арестовав меня, поневоле оказались бы в стане личных врагов королевской четы. Представляете: вы – и вдруг в стане врагов короля Польши! Неужели нечто подобное может воодушевить вас?

– Даже так? Личных врагов королевской четы?.. – вслух усомнился поручик. – Слезы Девы Марии! Чертовы политиканы!

– Словом, я думаю, нам нужно отойти и откровенно поговорить с глазу на глаз. Граф, будьте добры, впустите драгун и накормите их. Люди с дороги и наверняка очень устали.

– Разумеется, разумеется, – тотчас же согласился Кржижевский. – Что это вы держите голодных, уставших людей под воротами?! – набросился он на охранников с таким рвением, словно солдаты оказались за воротами исключительно из-за их недомыслия.

38

– Так что будем делать, господа? – сдержанно спросил капитан-командор, стараясь не терять хладнокровия. – На кораблях ждут вашего решения. Лично я вижу только один выход: прорываться к берегу, а уж там дать бой и попытаться спасти хотя бы часть войска. Что скажете на это, полковник Сирко?

– Прикажите убрать паруса, сбавить ход и поднять белые флаги, – ответил Сирко, наблюдая, как сторожевики разворачиваются, выстраиваясь напротив кораблей его отряда.

– Белые флаги? Я не ослышался, полковник предлагает сдаться? – обратился капитан-командор к Гяуру на французском. – Очевидно, полковника Сирко подводит знание французского.

– На этот раз его оказалось достаточно, чтобы четко сформулировать приказ, – отчеканил Гяур. – Другое дело, что я решительно не согласен с полковником Сирко. – Сдаваться, имея на борту орудия и столько воинов? Абсурд.

– Благодарю вас, полковник Гяур, за поддержку, – мгновенно взбодрился командор. – Эй, шкипер, поднять все паруса! Курс на берег! В конце концов, впереди земля Франции, – добавил он уже для шкипера. – Так что мы высадимся на своей земле. Вестовой, передать старшему бомбардиру: орудия к бою! Экипажу и казакам тоже приготовиться к бою!

Наступило неловкое молчание. Все смотрели на Сирко, теперь многое зависело от его воли.

– Вам придется отменить свои распоряжения, командор. Командиром отряда являюсь я. И вам это хорошо известно. Если же вы не подчинитесь, в порт Кале мы придем без вас.

– Но еще два десятка миль – и мы у французских берегов. Даже если не удастся достигнуть Кале, все равно, прорвавшись к суше, мы сможем спасти ваших волонтеров, не дав им погибнуть в открытом море. Пусть лучше они вступят в бой на земле, где от них куда больше толка. При счастливом стечении обстоятельств часть из них даже пробьется к войскам де Конде. Обратите внимание: я думаю уже не о спасении эскадры, а о спасении солдат.

Сирко вновь задумчиво осмотрел вражеские корабли. Испанцы не спешили. Они вели себя подобно стае хищников, понимающих, что жертве все равно не уйти. В то же время она еще способна оказать сопротивление, поэтому важно рассчитать первый прыжок. Выверить его, чтобы не ошибиться…

С тех пор как они вышли из Гданьска, полковник Сирко не раз пытался представить себе высадку двух его полков на французский берег, встречу с войсками принца де Конде, первый бой. Однако никакой фантазии его не хватило, чтобы предвидеть, что первый бой придется принимать в море. Правда, командор как-то высказал опасение, что у берегов Фландрии они могут наткнуться на патрульные суда испанцев. Но полковник просто не придал значения этому предсказанию.

– Слушайте меня, командор. Прорваться к берегу всей эскадрой мы не сумеем. Да и потом, испанцы просто-напросто расстреляют нас при высадке, – каждое слово полковника отдавало звоном клинка. – Поэтому предлагаю прибегнуть к хитрости. Мы сделаем вид, будто сдаемся, но при этом казаков спрячем. Откуда испанцам знать, что на судах два полка воинов? Они решили, что имеют дело только с командами судов, ну еще – с небольшим отрядом охраны. Князь Гяур, возьмите казаков и мушкетеров. Прикажите команде убрать паруса, вывесить белый флаг и приготовиться к абордажу. Каждого, кто не подчинится этому приказу, за борт…

Капитан-командор растерянно переводил взгляд с Сирко на Гяура, с Гяура – на замершего неподалеку шкипера. Он понимал, что отдавать распоряжения казакам и мушкетерам может только командир отряда. И что экипаж не сможет выполнить его, своего капитана, приказ, если этот «дикий степной полковник», как иронически называл Сирко советник Корецкий, заставит казаков «подавить бунт»…

В то же время командор видел, что дальше медлить нельзя. Отряды кораблей медленно, но все же сближаются. И если здесь, на «Женевьеве», они тотчас не придут к единому решению, мирить их будут уже испанские бомбардиры.

– Надо подчиниться, командор, – заговорил шкипер в самый решающий момент. Этот норвежец никогда не терял самообладания. Капитан-командор плавал с ним уже пять лет, и очень часто советы бывалого морехода буквально спасали жизнь кораблю. – Абордаж – единственный достойный выход. Мелководье в этих краях скалистое. Под ядрами испанцев мы погубим и корабли, и людей. А солдат у нас значительно больше, чем испанцев. К тому же полковник прав: эти кастильские шакалы не догадываются, что на борту у нас войска.

Впервые за все годы совместного плавания командор взглянул на шкипера с откровенной ненавистью. Но что молвлено, то молвлено.

– По правому борту приближается «Руан»! – очень кстати возвестил матрос, стоящий на корме. – За ней – «Бургундия»! По левому – «Бретань». В фарватере – «Сен-Жермен». Они ждут приказа!

Офицеры переглянулись. Споры кончились, пора действовать.

– Да, они ждут приказа, – подтвердил шкипер. – Готовятся к бою, но ждут.

– Гяур, передайте на «Руан» и другие суда, – прокричал Сирко: – Сбавить ход! Вывесить белые флаги! Как только испанцы приблизятся – на абордаж! До абордажа казаков с палубы убрать. Испанцы не должны знать, что у нас тысячи воинов, – объяснил он исключительно для командора. – Иначе не отважатся сойтись.

39

Де Моле оказался прав: д’Атьен все же решился прибыть в Шварценгрюнден. Хотя вряд ли маркиз мог предположить, что встреча окажется именно такой.

Первое, что его удивило – ворота открыли сразу же, как только он приблизился к обводному рву: быстро опустили недавно отремонтированный мост, кто-то из привратников даже протрубил в рожок, приветствуя гостя и одновременно возвещая хозяев о появлении у замка достойного рыцаря.

«Значит, Великий магистр уже здесь, – решил д’Атьен. – Это он предупредил хозяев, он позаботился, чтобы меня не томили у ворот».

Однако то, что произошло дальше, превзошло все его самые страшные опасения. Как только ворота закрылись, к нему сразу же подошли двое слуг-азиатов. Но, вместо того чтобы, как полагается, принять коня, а самого гостя провести к графине, они буквально вырвали д’Атьена из седла, мгновенно разоружили и, несмотря на протесты, затолкали в какое-то мрачное полуподземелье, с одним-единственным окошечком, выходящим на глухую стену соседнего строения.

– Я Кара-Батыр, оруженосец графини де Ляфер и начальник охраны замка Шварценгрюнден, – только тогда представился один из них. – Я происхожу из княжеского рода Гиреев и как дворянин имею право вызвать вас на дуэль.

– Дворянин не может вести себя с дворянином так, как ведете себя вы, – вскинул подбородок д’Атьен. – Стащить с коня. Обезоружить. Загнать в какое-то подземелье.

– Мы обращаемся с вами, как со злодеем, который участвовал в покушении на графиню де Ляфер.

Говоря это, Кара-Батыр приблизил лампу к лицу д’Атьена. Раскрасневшееся было от гнева, лицо маркиза теперь вдруг мертвенно побледнело.

– Вы повторяете неслыханную ложь! – для татарина не осталось незамеченным, каким поникшим, безнадежным голосом произнес маркиз эти слова.

– На этом мое знание французского кончается. Потому переведи ему, Мустафа, – обратился Кара-Батыр к другому оруженосцу. – На столе лежит медальон. Пусть маркиз посмотрит на него и скажет, кому из знакомых ему людей он принадлежит. Только честно. От этого может зависеть его дальнейшая судьба.

Дослушав перевод, маркиз на негнущихся ногах приблизился к столу и при свете двух ламп и факела, с которым вошел в это время шевалье де Куньяр, осмотрел то, что осталось от его оруженосца.

– Эта вещь принадлежит рыцарю Компансьеру, в сопровождении которого я приезжал в замок в прошлый раз, – покосился маркиз на шевалье. Присутствие здесь де Куньяра, который, конечно же, запомнил этот сразу же бросающийся в глаза талисман на груди Компансьера, лишало его какой-либо возможности лгать.

– …И вместе с которым вы устроили засаду на графиню де Ляфер, когда она возвращалась, чтобы вновь вступить во владение замком, испепели меня молния святого Стефания, – ворочал словами, словно каменья рвал в каменоломне, шевалье де Куньяр.

– Вы забываетесь, шевалье. Меня там не было.

– Это вы не шевалье де Куньяра, это вы меня в таком случае обвиняете во лжи, – вмешался Кара-Батыр. – Поэтому я вызываю вас на дуэль.

– Я не буду сражаться на дуэли со слугой, даже если он станет утверждать, что происходит из рода самого Сарданапала.[20]

– Уж не надеетесь ли вы, великий ритуалмейстер ордена тамплиеров, получить вызов на дуэль от меня? – грозно уставился на д’Атьена шевалье. – Так знайте: я не стану делать этого. Другое дело – сбросить вас с крепостной стены в реку – это я за милую душу, испепели меня молния святого Стефания.

– Оставьте нас, шевалье, – примирительно предложил Кара-Батыр. – Мы с маркизом переговорим в более спокойном тоне, а главное, слегка поумерим гордыню.

– Нет, вы не оставите меня наедине с варварами! – почти взмолился на де Куньяра маркиз. – Только не это! Вы ведь рыцарь ордена. Как и я. Так неужели не возвысите свой голос в мою защиту? Где сама графиня? Я требую, чтобы мне позволили встретиться с графиней де Ляфер.

– Напрасно беспокоитесь, – прогрохотал словами-каменьями де Куньяр. – Графиня сама потребует вас к себе. Когда придет тому время, естественно.

Это время пришло часа через два. Графиня сидела в высоком кресле посреди «королевского», как высокопарно называл его когда-то граф де Ляфер, зала, и маркиза швырнули, словно тубильца, доставленного из далекого колониального острова, к ногам королевы метрополии.

– Кого это вы притащили сюда? – брезгливо поморщилась «владычица морей и колоний».

– Того, кто все еще мнит себя маркизом д’Атьеном, – с той же брезгливостью уведомил ее Кара-Батыр.

Диана внимательно осмотрела его: жесточайше избит, одежда изорвана, глаза упрятаны за огромными кровоподтеками.

– Кажется, у вас появились жалобы на негостеприимство моих воинов, маркиз д’Атьен?

Маркиз попытался подняться с колен, но это ему не удавалось. Как оказалось, он вконец обессилел. В том, что Кара-Батыр был мастером пытки, графиня убеждалась уже не раз.

Когда же д’Атьен с трудом поднялся и, пошатываясь, попытался приблизиться к Диане, двое татар из свиты Кара-Батыра удержали его от этой неразумной затеи, побаиваясь, как бы он не свалился ей прямо на колени.

– Маркиз признался, что это он организовал покушение на вас, графиня, – по-французски произнес Кара-Батыр. – И что стрелял его оруженосец. Умалчивает лишь о причинах, заставивших его пойти на столь мерзкий поступок.

– Это правда? – заинтригованно поинтересовалась графиня. – Вы все еще умалчиваете?

Маркиз угрюмо промолчал.

– Как вы могли дойти до столь ничтожного стремления – покушаться на саму графиню де Ляфер? – с презрением спросил его де Моле. Он и шевалье де Куньяр стояли по обе стороны от графини, словно сановники – у трона восточной владычицы.

Но, хотя граф спросил это с неподдельной ненавистью, Диане явственно послышалось: «Как вы могли так бездарно подготовить свое покушение?!»

– Я сделал это во имя возрождения нашего ордена, Великий магистр, – прохрипел маркиз. И на губах его появилась кровавая пена.

– Убить юную графиню во имя возрождения ордена?! – изумился шевалье.

– Простите, графиня, но это так, – уронил голову на грудь маркиз. Только если бы вас не стало, мы сумели бы по-настоящему возродить свой орден в могучих стенах замка Шварценгрюнден. Именно в тех стенах, где он некогда задумывался.

– Вы могли бы объяснить свое злодейство значительно проще, мой дорогой кузен, – насмешливо обратилась к нему Диана. – Не далее как вчера под вечер я виделась с местным нотариусом. Он-то и выдал мне тайну, которую обещал вам не выдавать никому и ни при каких обстоятельствах. Как оказалось, вы настойчиво выясняли у него, существует ли еще кто-либо, кто мог бы претендовать на замок Шварценгрюнден, кроме графини де Ляфер и вас. А когда нотариус заверил вас, маркиз, что в случае Божьей немилости к графине единственным наследником замка становитесь вы, – решили удариться во все тяжкие.

– Это правда? – не сдержался де Моле.

– Я действительно навещал нотариуса, – едва слышно произнес маркиз.

– Что же вы молчали, что графиня – ваша родственница? И что вы можете?.. – он осекся на полуслове, но все поняли, чего граф никак не мог простить сейчас маркизу д’Атьену.

– Вот оно что! – вскипел Кара-Батыр, разъяренно хватаясь за саблю. – Оказывается, вам захотелось стать владельцем этого замка!

– Презренный злодей! – слишком уж театрально прорычал де Куньяр, хватая маркиза д’Атьена за ворот камзола.

– Вы опозорили честь не только своего рода, но и честь ордена тамплиеров! – окончательно предавал его граф де Моле, спокойно и важно оглядев при этом всех присутствующих. После обличения маркиза он наконец почувствовал, что всякое подозрение относительно его участия в этом гнусном покушении отпало. По существу, теперь он является хозяином положения и ему предоставляется возможность окончательно завоевать доверие прекрасной графини. – Вам хорошо известно, что, по законам ордена, рыцарь, допустивший подобное бесчестие, обязан искупить свою вину собственной кровью.

– И жизнью, – уточнил шевалье. – Да-да, и жизнью – тоже, маркиз.

– Так, может, сразу же и казним его? – деловито поинтересовался Кара-Батыр. – Чего тянуть? Назовите способ казни, графиня, остальное – наша забота.

– Вот видите, как, оказывается, плохо быть единственным наследником того, что тебе никогда не принадлежало и не могло принадлежать, – огласила свой вердикт владелица замка.

– Я обращаюсь к вам, графиня, с просьбой о снисхождении, – растерянно пробубнил маркиз. – Не допустите моей позорной гибели. Смилуйтесь, помня хотя бы о нашем, пусть и далеком, но все же родстве.

– К счастью, я даже не догадывалась о нем. А молить меня о снисхождении – все равно, что пытаться разжалобить камни Шварценгрюндена. Единственное, до чего я могу снизойти, так это предоставить вам право самому избрать способ казни.

Графиня метнула на маркиза д’Атьена взгляд, преисполненный презрения, и, важно сойдя с «трона», спокойно удалилась к себе.

Оставшись одни, воины почти с минуту молча смотрели на стоявшего с поникшей головой маркиза д’Атьена, давая ему возможность самому избрать путь к судным вратам. Однако молчание угрожало затянуться до бесконечности, а маркиз все не решался и не решался объявить свою последнюю волю. Все чего-то ждал, на что-то надеялся.

– Ну, что ж, если обреченный не в состоянии сам избрать себе способ казни, следует помочь ему с выбором, испепели меня молния святого Стефания, – кончилось терпение шевалье де Куньяра. – Я видел в саде пень, который станет идеальной плахой.

– Нет, только не это! – почти запричитал д’Атьен. – Уже три моих предка погибли на плахе. Я всю жизнь молил Бога, чтобы он позволил избежать их участи.

– Яркая родословная, – ухмыльнулся де Моле.

– Поскольку Бог, при всем моем почтении к нему, не способен на такую милость, то ниспослать ее придется мне, – молвил шевалье. – Кара-Батыр, отведите маркиза в Посольскую башню. До заката солнца он может молиться, глядя в омывающие крепость воды реки. Эти же воды подскажут ему, как поступить, когда закат угаснет.

40

Пока на капитанском мостике решалась судьба кораблей, д’Артаньян, де Морель и присоединившийся к ним сотник Гуран, прихвативший с собой довольно увесистую булаву, стояли у передней мачты и внимательно следили за приближающимся к ним сторожевиком. Им казалось, что суда еще достаточно далеко друг от друга, чтобы открывать огонь, поэтому выстрел испанца прозвучал для них громом Господним. Тем более что ядро пронеслось между мачтой и надстройкой, как раз над их головами.

Мушкетеры инстинктивно пригнулись, почти касаясь руками палубы, лишь сотник остался стоять у мачты, невозмутимо опираясь на булаву и попыхивая трубкой.

– Ну, что вы хотите, д’Артаньян? – извиняющимся тоном заметил де Морель, приподнимаясь и придерживая рукой чуть было не сорванную ядром шляпу. – Эти испанцы, с их манерами…

– Не будем осуждать их, дорогой Морель. Морская жизнь, знаете ли, не располагает к светским манерам. О, по-моему, бомбардиры приглашают нас в секунданты, – заметил д’Артаньян, услышав, что орудия «Женевьевы» открыли ответный огонь.

– Возможно, у наших пушек отличные парни, но… Пушечные дуэли… в море…

– В большинстве случаев заканчивающиеся купаниями… – поддержал его лейтенант.

В следующую минуту ядро попало в кормовую надстройку. Сирко видел, как разлетелась обшивка, вспыхнул пожар; послышались крики раненых.

– Капитан, – жестко повелел он, используя в качестве переводчика Гяура, – остановите корабль! Вы, лейтенант, – обратился к прибежавшему на мостик морскому офицеру, – немедленно отдайте приказ бомбардирам прекратить огонь.

– Мы-то можем его прекратить, господин полковник, прекратят ли испанцы?

– Они идут не сражаться, а победить. Сотник Гуран, казаков – к абордажному бою. И белый флаг, командор, немедленно белый флаг! Через несколько минут будет поздно. Переведите ему, Гяур, по-французски. И добавьте от себя, что на душу ляжет. Возможно, тогда он наконец проникнется важностью момента.

В это время на мостике флагманского сторожевика испанцев «Сан-Себастьян» тоже царило смятение. Если бы решение зависело только от капитана, он предпочел бы не нападать на целую эскадру больших французских кораблей, которые к тому же следуют в порт Кале и вовсе не собираются высаживать десант у форта, а тем более – прорываться к Дюнкерку.

Однако на сторожевике находился комендант «Мардика» майор дон Эстелло. Вчера утром капитан одного из судов, пришедших из Дании, передал ему сообщение какого-то прусского агента, что из Эмдема должны выйти два французских корабля, груженные оружием и порохом.

До сих пор майору Эстелло, лишь недавно назначенному комендантом форта, еще ни разу не удавалось хоть чем-нибудь отличиться. А сообщение о захвате или уничтожении двух таких судов противника хорошо легло бы строчками первого донесения в Мадрид по поводу того, как гарнизон форта и переданный ему отряд сторожевиков противостоят французам. Вот почему Эстелло решил лично возглавить отряд кораблей, подстерегавший вражеские арсеналы под парусами.

Как назло, в отряде оказалось всего три боеспособных корабля. Четвертый дон Эстелло заставил выйти в море, несмотря на то что у него имелись серьезные повреждения. Пятым же «сторожевиком» стала небольшая рыбацкая шхуна с экипажем в пятнадцать человек, вооруженная всего двумя легкими орудиями. Чтобы как-то оправдать ее появление, дон Эстелло приказал укрепить «мощь» шхуны десятью мушкетерами и фальконетом, посоветовав при этом капитану держаться позади отряда и подальше от врага. Главное, чтобы французы видели, что кораблей пять, и в расчетах своих исходили из этого.

Теперь уже стало ясно, что корабли, о которых сообщал агент, то ли уже проскочили, то ли еще не появлялись. Во всяком случае, капитан «Сан-Себастьяна», хорошо знавший названия судов, готов был голову дать на отсечение, что ни одного, ни другого в этом отряде французских кораблей нет. Но было поздно. Комендант форта слишком вошел в азарт, чтобы решиться отойти, не вступив в схватку с французами.

– Господин капитан, господин капитан! – вывел его из раздумья голос марсового матроса, – французский флагман поднял белый флаг!

– Что?! – всполошился капитан, нервно хватая лежавшую перед ним на подставке подзорную трубу. – Что ты сказал, болван?! Какой еще белый флаг?

– Потому что он белый, проглоти меня кашалот!

С минуту оба – капитан судна и дон Эстелло – молча рассматривали флаг на «Женевьеве», потом на двух ближайших к ней кораблях. То, что они видели, казалось невероятным: пять больших французских судов, хотя и не военной постройки, но вооруженных орудиями, без боя сдавались испанским сторожевикам! Комендант настолько был удивлен этим, что не решался оторваться от окуляра трубы, дабы не оказалось, что все, что он видит – морской мираж.

– Что вы на это скажете, комендант? – простуженным голосом прохрипел пятидесятилетний, не в меру располневший капитан-командор.

– Только то, что французам почему-то перехотелось идти на дно. Убедившись, что наши корабли быстроходны, маневренны и отлично вооружены, они решили уладить это недоразумение. Эти лягушатники попросту не ожидали увидеть нас так далеко от берега.

Командор, швырнув в рот горсть табака, вдумчиво разжевал его и процедил:

– Не думаю, чтобы для французского командора это была бы первая в жизни стычка. Мне приходилось видеть, как французские моряки принимали бой даже тогда, когда их корабль выступал против трех мореходов противника.

– Но флаг-то белый, командор. Принимайте решение.

– Что же тут решать? – по-верблюжьи, с достоинством сплевывал тот. – Сближаться – и на абордаж.

– Зачем? Они ведь сдаются. Смотрите: они почти остановились. Пошлите два корабля им в тыл и потребуйте следовать за нами в форт «Мардик».

– Они подчинятся этому требованию лишь тогда, когда наши солдаты окажутся хотя бы на флагманском корабле. В противном случае попытаются прорваться к французским берегам. А дело идет к ночи.

– Не нравится мне все это, господа, – появился за их спинами полковник, командовавший отрядом размещенных на сторожевиках солдат. – Уж слишком быстро французы выявили покорность судьбе. Это на них не похоже.

– Вот и заставьте их по-настоящему просить пощады, – жестко ответил дон Эстелло. – Сообщите на суда, капитан: солдатам и экипажам судов готовиться к абордажу.

– Сигнальщик! – крикнул командор. – Сигнал кораблям: прекратить огонь. Подойти к французам, подняться на борт, захватить их суда.

– Невелика честь нападать на торговые суда, командор, – проворчал дон Эстелло, декларируя явно запоздалое рыцарство. – Но все же будет лучше, если Людовик XIV не досчитается их.

– Пусть постоят у стен форта, – прохрипел капитан. – Даже если они загружены не оружием, а прусским пивом. – И сразу же скомандовал: – Прекратить огонь! Курс на флагманский корабль французов. Приготовиться к абордажу. Если французы не окажут сопротивления, оружие в ход не пускать. Обезоружить и считать их пленными.

И, пока солдаты и часть команды суетились, управляясь с парусами и готовя абордажные крючья, внимательно осматривал в подзорную трубу палубы покачивающихся на волнах французских кораблей, которые, впрочем, уже отчетливо просматривались с его капитанского мостика даже невооруженным глазом.

Он решительно не понимал, что там происходит. У бортов стоят матросы и офицеры охраны. Однако на приближающийся корабль они смотрят скорее с интересом пассажиров, радующихся случайно встреченному посреди океана чужеземному кораблю. Никаких приготовлений к бою. Как, впрочем, и к сдаче корабля. Но почему так происходит? Ведь если капитан действительно намерен сдать команду судна, он должен был выстроить ее и охрану на палубе и сдать оружие. Такова древняя морская традиция, которая определяет ритуал сдачи судна в плен. Однако же по всему видно, что капитан французского судна вообще не собирается этого делать.

41

Поняв, что участь маркиза окончательно предрешена, граф де Моле приказал своему оруженосцу седлать коней.

Приезд оказался крайне неудачным. Встретиться с ним после суда над д’Атьеном графиня не пожелала; пытаться же каким-то образом ухаживать за девушкой после всей этой дурацкой истории с покушением уже бессмысленно. Вообще-то, на ночь глядя отправляться в дорогу не принято, однако де Моле предпочитал заночевать в ближайшем заезжем дворе, чем вновь испытывать гостеприимство хладнокровной, расчетливой владелицы этого мрачного замка.

Выйдя из дворца, он ожидал, пока оруженосец выведет коней, и одновременно размышлял о том, что надо бы все же свидеться с графиней и попрощаться.

– Уж не собираетесь ли вы покинуть нас? – появился по ту сторону двора Кара-Батыр.

– Собрался. И прошу передать графине, что хотел бы откланяться и лично засвидетельствовать…

– Тотчас же передам, – перебил его татарин. Взгляд его при этом был устремлен в сторону крепостной стены.

«Да ведь где-то там, в башне, очевидно, творит последние молитвы маркиз д’Атьен, – вспомнил де Моле. – Каково ему сейчас, жалкому интригану! Правда, ты не многим лучше его. Но нельзя же, в самом деле, опускаться столь низко».

– Ждите здесь, я сообщу графине, – попытался остановить его Кара-Батыр, считая, что граф решил направиться в покои графини без доклада.

Но де Моле вышел на середину двора и посмотрел на угловую башню, возвышавшуюся между привратной стеной и стеной, идущей по берегу реки. Силуэт человека, стоящего на верхней площадке, лицом к ущелью, казался каменной статуей. Четко очерченный на фоне голубоватого неба, вознесенный почти к поднебесью, человек этот больше напоминал отрекшегося от мира сего, вечно молящегося святого, нежели отверженного, павшего в низости своей изгоя аристократического общества.

«А ведь все шло к тому, что на месте маркиза, в той же «поднебесной башенке», мог оказаться я, – содрогнулся граф. – Да, все шло именно к этому».

Маркиз, конечно, вел себя, как последний трус. Эти мольбы о пощаде… Тем не менее де Моле чувствовал себя его сообщником. Если бы покушение удалось и замком овладел бы д’Атьен (с шевалье как-нибудь разделались бы), они вдвоем могли бы прочно осесть в стенах Шварценгрюндена.

«Укрепи, Господь, силы этого обреченного настолько, чтобы у него хватило мужества броситься с башни!» – взмолил он Бога о том единственном, что мог пожелать сейчас д’Атьену.

Появилась во дворе и с горделивым молчанием прошествовала мимо де Моле графиня де Ляфер. Вслед за ней шел Кара-Батыр, неся шпагу маркиза д’Атьена с золотистой перевязью, и шевалье де Куньяр. Поняв, что они направляются к Посольской башне, граф потянулся за ними.

«Солнце уже зашло, – рассуждал он, – час маркиза пробил. Неужели графиня вознамерилась присутствовать при его самоубийстве?»

– Маркиз! – вдруг позвала Диана, остановившись у башни. – Вы слышите меня, маркиз?

– Я здесь! – донеслось из башни, и в бойнице показалась голова д’Атьена.

– Как, вы все еще в башне?! Все еще не решились? Но ведь солнце уже давно зашло! Вы не боитесь простудиться?!

– Испепели меня молния святого Стефания! – расхохотался шевалье. – Пора бы уже и честь знать, маркиз д’Атьен!

– Да-да, вы правы! – оскорбления и издевательства им уже не воспринимались. – Я сейчас! Только попросил бы вас, графиня… попросил бы уйти.

– Не тешьте себя надеждой, маркиз! Все равно броситься вниз вы уже не решитесь! – окончательно уничтожила его графиня. – Спускайтесь сюда! Слышите?! Немедленно спускайтесь!

Татарин, дежуривший все это время на нижней площадке, мигом метнулся к маркизу и чуть ли не силой заставил осужденного сойти на так и не принявшую его землю. Встретив появление потупившегося, раскисшего маркиза насмешливым взглядом, Диана повела всю процессию к воротам, приказала открыть их и спустить подъемный мост.

– Вы свободны, маркиз, – объявила графиня, остановившись у моста. – Но если я когда-нибудь узнаю, что вы вновь появились хотя бы в пределах десяти миль от замка, вам придется творить молитвы на холодном ветру до самого утра.

Теперь уже рассмеялись все, кроме маркиза.

Совершенно потеряв чувство собственного достоинства, он ступил на мост и воровато, словно побитый пес, оглядываясь на графиню и рыцарей, засеменил на ту сторону рва. Даже сейчас, оказавшись вне пределов замка, он все еще не верил в собственное спасение.

– Куда же вы, маркиз?! – вновь окликнула его властительная владелица Шварценгрюндена. – Что за странная спешка?!

Д’Атьен вздрогнул всем телом, остановился и медленно-медленно повернулся к ней лицом.

– Вы так торопитесь, ритуалмейстер ордена тамплиеров, что забыли свою шпагу!

– Вы правы, – унизительно согласился д’Атьен. Графиня взяла из рук Кара-Батыра клинок маркиза, небрежно швырнула его на середину моста и ушла.

«Какое бесчестие! – ужаснулся де Моле, с презрением и жалостью наблюдая за тем, как, понурив голову, маркиз возвращается к своему оружию. – Какое немыслимое бесчестие! – Почти простонал Великий магистр. – И этот человек был назначен мною главным ритуалмейстером ордена бедных, но гордых рыцарей Христовых!»

42

Небольшой двухмачтовый корвет испанцев не подходил, а как бы подкрадывался к громадине «Женевьеве». Жерла орудий французского корабля смотрели прямо в борт сторожевика и, казалось, хватило бы залпа, чтобы разнести его вдребезги.

Одно из орудий излучало черноту своего зева прямо на капитанский мостик, и командор с ужасом молил Бога, чтобы еще несколько минут оно не начало извергать смертоносный огонь. Но пока все спокойно. На палубе «Женевьевы» – всего лишь несколько офицеров, да и те держатся руками за борт, показывая, что не намерены браться за оружие.

Вот уже брошенные с «Сан-Себастьяна» абордажные крючья вонзились в тело корабля. Первые двое испанских солдат-храбрецов, выждав, пока борт сторожевика окажется на гребне волны, на уровне борта «Женевьевы», переметнулись на его палубу. И никто не встретил их с оружием.

Но именно в те минуты, когда казалось, что захват «Женевьевы» пройдет по всем правилам пленения судна, сдавшегося на милость хозяев этой части моря, произошло нечто неожиданное. Откуда-то из-за пристройки, с бочкой, поднятой над головой, появилась могучая фигура человека в шароварах и расстегнутой до пояса рубашке, с бритой головы которого свисал клок основательно поседевших волос. Используя бочку вместо тарана, этот великан буквально смел испанского солдата назад, на палубу сторожевика, потом схватил лежавшую у борта огромную, утыканную железными шипами булаву и боковым ударом сбил в море другого испанца-офицера.

– Слава![21] – сотнями глоток взревела палуба «Женевьевы» еще через минуту.

– Слава! – подобно пламени, перебросился этот неизвестный доселе испанцам клич на остальные французские корабли.

Звон клинков и пистолетные выстрелы сливались с криками падающих в воду и тонущих между бортами людей. Здесь никто не просил пощады, и никто никого не щадил.

Сбив испанцев с палубы «Женевьевы», казаки и мушкетеры устремились на сторожевик. Одним из первых там оказался полковник Гяур. Наводя ужас на испанских солдат своим дьявольским оружием – копье-мечом, он отражал удары сразу нескольких клинков, и не просто удерживал часть палубы, давая возможность высаживаться за своей спиной остальным казакам, но и теснил врагов к капитанскому мостику.

– Извините за столь поздний визит, сеньор, – встретил выпад офицера-испанца возникший из-за спины Гяура д’Артаньян. Он успел отбить клинок именно в тот момент, когда испанец уже вонзил кончик шпаги в плащ-палатку полковника. – Извольте узнать, куда вы следовали на этом рыбацком баркасе?

И был немного удивлен, когда испанец неожиданно ответил ему по-французски:

– Я-то считал, что всех мушкетеров уже давно перебили под Дюнкерком, мсье.

– Придется вызвать вас на дуэль, сеньор.

Услышав это, Гяур скептически ухмыльнулся. Он всегда сражался молча и всякая болтовня во время схватки только раздражала его. Бой и смерть – это слишком серьезно, чтобы позволять себе словесные бравады. Но француз есть француз.

Д’Артаньян и испанец уже сомкнули клинки и сошлись эфес к эфесу, изо всех сил пытаясь оттеснить, отбросить противника от себя. Но идальго был явно сильнее. Он почти прижал мушкетера к борту. Еще немного и…

Увлекшись рыцарским поединком, ни д’Артаньян, ни испанец не заметили, откуда вдруг появился сотник Гуран. Его громадная фигура словно бы возникла из налетевшей на корабли неожиданно сильной, крутой волны. Ударом булавы сотник выбил из руки испанца клинок и, подхватив идальго на плечи, на глазах изумленного мушкетера устремился вслед за Гяуром к капитанскому мостику.

– Пардон, пардон! – бросился за ним мушкетер, не решаясь, однако, поразить клинком столь унизительно поверженного противника. – Я не позволю перехватывать моих соперников!

Но сотник не понимал, да, очевидно, и не слышал его. Одним движением плеча сошвырнув испанца за борт, он уже в следующее мгновение раскрошил булавой голову низенького юркого матросика, пытавшегося проткнуть Гяура кривым пиратским тесаком.

– Держаться, хлопцы! – прорычал Гуран таким зычным басом, что, казалось, парусные канаты зазвенели, словно струны бандуры. – Руби их!

– Господа, что за дикие нравы? – искренне возмущался д’Артаньян, оглядываясь и видя вокруг себя только казаков. – Унесли достойнейшего противника! Дайте же, в конце концов, сразиться с кем-нибудь!

Повернувшись лицом к борту, мушкетер увидел, как через него неуклюже переваливается основательно подвыпивший лейтенант Морсмери.

– По-моему, лучшие каюты на этой испаньоле уже заняты! – вслух рассуждал гвардеец, на ходу отбивая шпагой клинок лежащего на палубе и пытавшегося дотянуться до него раненого испанца. – Но почему никто не предупредил, не позвал?!

43

Появление в усадьбе отставного майора прыткого польского офицера Ковальчика как-то сразу же взбудоражило размеренное бытие в ней казачьего полковника. Дело в том, что вот уже вторую неделю Хмельницкий и трое сопровождавших его казаков преспокойно жили себе в имении графа Кржижевского, в Чернокаменском, неподалеку от Львова, на правах высокочтимых гостей, совершенно не заботясь о собственной безопасности. Да и с какой стати им нужно было кого-либо опасаться? До того дня, конечно, когда в усадьбе ни появился этот толстяк-поручик с приказом арестовать полковника Хмельницкого!

Следует заметить, что само Чернокаменское ютилось где-то вдали от дорог, в лесной глуши, да к тому же в усадьбу полковник прибыл поздней ночью. Прислуга, как только хозяин прочел переданное Хмельницким письмо сына, поручика Кржижевского, тоже получила строгий приказ: ни слова не говорить в селе о «гостях, идущих посольством в турецкие земли». Словом, все способствовало тому, чтобы мятежный полковник мог довольно спокойно переждать две-три недели в усадьбе, стоящей на краю села, на возвышенности, и предусмотрительно обнесенной невысокой, но все же довольно прочной крепостной стеной.

Хмельницкий понимал, что за это время пущенные по его следу воинские разъезды уже достигли Черкасс, Чигирина, его собственного имения в Субботове. Что гонцы гетмана выясняют, не сумел ли он пробраться в Сечь, а поднятые на ноги местные шляхтичи рыскают по всему Правобережью, не понимая, куда мог исчезнуть «предатель интересов Речи Посполитой, вступивший в сговор с кардиналом Мазарини и принцем де Конде».

Полковник чувствовал, что сейчас лучше переждать, пока поубавится прыти у посланных коронным гетманом гончих; успокоятся его недруги в Варшаве, наконец, пока поручик Кржижевский, действуя с помощью Марии Гонзаги, не добьется от короля то ли охранной грамоты, то ли иных действий, благодаря которым с него будут сняты обвинения в измене. Но в любом случае нужно было поскорее – открыто или тайно – побывать в своем имении Субботове, повидаться с женой и детьми, а потом, переправившись на Левобережье, в более безопасные для него края, найти способ подступиться к влиятельным атаманам Сечи.

Сейчас, когда авторитет короля Владислава IV подорван, а Польшу раздирают свары шляхты, – самое время подымать Сечь на восстание. Правда, не все так просто. Еще неизвестно, как там, на Сечи, встретят реестровца, только недавно обласканного королем, да возведенного его величеством в генеральные писари и полковники? Ведь даже среди реестровых старшин нашлось немало таких, кто начал избегать его или, наоборот, прямо в глаза, прилюдно, интересоваться, за что вдруг такие королевские щедрости. Уж не изменой ли какой услужил польской он короне? Но если нечто подобное говорят реестровцы, то чего ожидать от запорожской черни?

Мучили и другие сомнения. Готовы ли сейчас запорожцы к выступлению против поляков? Сколько их на Сечи? Вдруг основные силы пребывают в очередном походе? К тому же неизвестно, как поведут себя крымчаки, на чью сторону встанут. За время его поездки во Францию на самой Запорожской Сечи и на ее границах многое могло измениться. А главное – он не способен поднять запорожцев, не заручившись поддержкой кошевых атаманов и наиболее уважаемых среди запорожского братства старых казаков, чьи голоса на казачьем вече нередко имеют больше веса, чем гетмана и кошевых.

– Вы действительно уверены, господин полковник, что гонец от короля прибудет и разыщет вас в этой глуши? – с нескрываемым недоверием прервал раздумья Хмельницкого поручик Ковальчик, поднимаясь вслед за полковником на крепостную стену.

– Не позднее, чем завтра. И вы, поручик, с вашим стремлением во что бы то ни стало арестовать меня окажетесь в крайне неудобном положении.

– На вашем месте я не стал бы утверждать, что это мое личное стремление. Вы мне не враг. Но долг, знаете ли, служба. Вот вы заверяете меня, что гонец прибудет, и я полагаюсь на слово шляхтича, хотя очень сомневаюсь в этом.

Хмельницкий скептически улыбнулся, но промолчал.

То, что поручик Кржижевский будто бы побывал в имении уже после появления в нем Хмельницкого, было чистой выдумкой отставного майора. Правда же заключалась в том, что поручик обещал похлопотать перед королевой и то ли самому приехать то ли прислать гонца.

– Вы мне одно объясните: почему у вас появилось столько высокородных влиятельных врагов? – вновь заговорил Ковальчик.

– Я могу ответить на ваш вопрос, если услышу слово шляхтича, что вы преданы его величеству.

– Как Господу Богу, господин полковник.

Хмельницкий посмотрел, нет ли кого-нибудь на крепостной стене или внизу, и, кивнув поручику, вошел в небольшую башню, прикрывавшую усадьбу-крепость со стороны леса.

– Все просто, поручик. Кто не знает, что в Париже Хмельницкий вел переговоры о найме казаков на французскую службу? Однако мало кто догадывается, что у меня имелось еще одно поручение. Воспользовавшись нашим посольством, а также тем, что предстоит встреча с кардиналом Мазарини, королевой и главнокомандующим, король поручил мне вести переговоры по одному весьма и весьма деликатному делу. Как раз из тех дел, которое очень важно для нашей отчизны и в котором, как это ни странно, король больше рассчитывает на помощь со стороны Франции, нежели на поддержку некоторых влиятельных шляхтичей здесь, у себя, в подвластной ему Речи Посполитой.

Полковник умолк и, закурив трубку, задумчиво осмотрел окрестности усадьбы. Будь поручик Ковальчик проницательнее, он уловил бы в его взгляде решительность узника, изобретшего способ вырваться на волю. Но вскоре и сам Хмельницкий забыл о крепости-тюрьме отставного майора Кржижевского и увлекся красотой его окрестностей.

44

Ворвавшись на капитанский мостик, Гяур заметил, что бросившийся ему навстречу матрос выхватил пистолет, и успел вовремя пригнуться. Промахнувшись, матрос отшвырнул пистолет и сразу же взялся за саблю, но князь уже сумел прийти в себя. Еще секунда – и матрос зависает на копье-мече, перелетает через полковника и грохается на палубу.

Со странным спокойствием наблюдавшие за этим страшным поединком капитан-командор и комендант форта благоразумно бросили свои клинки на пол.

– Кто такие?! – резко спросил Гяур, извлекая из-за пояса коменданта пистолет, о котором тот, похоже, совершенно забыл. – Назовите свои имена!

– Дон Эстелло, комендант форта «Мардик», – по-французски представился офицер, ладонями пытаясь защититься от нацеленного на него копья.

– То есть форта, прикрывающего вход в канал?

– Именно так, сеньор; извините, не знаю, как следует обращаться к вам.

– Полковник Гяур, – воинственно представил его граф д’Артаньян, непонятно как возникнув между русичем и пленными. – Командир казачьего полка. А вы, следует полагать, – обратился он к капитану, – непобедимый адмирал северных морей?

– Всего лишь скромный капитан-командор, – ответил тот, пытаясь сохранить чувство достоинства.

– Позвольте хотя бы узнать, кто вы такие? – обратился дон Эстелло к Гяуру. – Этот офицер, судя по его мундиру, – мушкетер крысиного кардинала Мазарини. А вот кто вы?

– Кажется, вы нелестно отозвались о его светлости кардинале Мазарини, – взмахнул рапирой д’Артаньян, приглашая дона Эстелло к поединку. – Я позволяю вам подобрать свою шпагу.

– Обойдемся без шпаг, – остановил его полковник. – Кто-кто, а комендант нам еще понадобится.

– Позвольте все же узнать, откуда вы и ваши воины прибыли? – еще уважительнее обратился к нему дон Эстелло. – Какому, собственно, королю служите?

– Королю Франции, естественно, – с вызовом объяснил д’Артаньян. – С этой минуты точно так же извольте служить ему и вы, комендант.

– Форт «Мардик» – это у входа в порт? – продолжал тем временем свой допрос князь Гяур. «Королевские» амбиции француза и испанца его не волновали.

– Прикрывает канал, по которому корабли проходят в гавань, – ответил дон Эстелло.

– То есть по нему наши корабли смогут подойти к причалам Дюнкерка?

– В мирное время – да, смогли бы. Но сейчас – нет, не смогут, поскольку погибнут под стволами орудий форта.

– Вместе с его комендантом? К чему такая бессмысленность? Впрочем, комендант погибнет несколько раньше. Если, конечно, не пожелает провести наши корабли к крепости.

– Что? С этой армадой вы хотите пробиться по каналу к самому Дюнкерку?! – вмешался изумленный капитан-командор, усиленно коверкая французский.

– А что, это было бы неплохим началом похода наших волонтеров, – говоря это, Гяур вопросительно взглянул на д’Артаньяна. Даже ему самому эта захватывающая идея все еще казалась безумной, и он искал поддержки.

– Изумительный замысел, полковник! – невозмутимо согласился д’Артаньян. – Правда, мне хотелось бы довести хотя бы сотню ваших степных рыцарей до порта Кале. Да и казаки, надеюсь, не прочь сначала ступить на землю Франции, осушить по бокалу вина, а уж потом отправиться на аудиенцию к богу войны.

– Остановимся на том, лейтенант, что замысел был изумительным, – мягко парировал Гяур. – Только бы с ним согласился полковник Сирко…

– Оказаться на рассвете со всей армадой под стенами Дюнкерка… – почти мечтательно произнес д’Артаньян, явно играя на нервах испанцев. – Нет, господа, – обратился он к дону Эстелло и капитан-командору, – вам этого не понять. Хотя я согласен с вами: лучше бы нам всем оказаться на рассвете под стенами благословенного Нептуном города Кале.

– Возможно, скоро мы все пожалеем об этом.

С других кораблей, сошедшихся в абордажном бою, все еще доносились крики и пальба. Но флагманский сторожевик уже полностью находился в руках казаков. Только последний его защитник, матрос, оказавшийся в момент боя в марсовой бочке, все еще не желал сдаваться, упорно отбиваясь саблей от наседавшего французского моряка. Он все еще сражался за свой корабль, в то время как остальные моряки и казаки, сгрудившись на палубе и затаив дыхание, следили за разыгравшимся на высокой расшатывающейся мачте поединком, словно за смертельным номером бродячих циркачей.

45

Лес подступал почти к самой стене. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев и стекали на землю, образуя золотистые, причудливейшей формы озерца. Это, расцвеченное всеми красками дня, предлесье казалось настолько мирным, что можно было лишь удивляться: кому и с какой стати пришло в голову возводить здесь крепостные стены?

– Что же это за дело такое, господин полковник? – заинтригованно поинтересовался поручик, видя, что Хмельницкий не торопится посвящать его в королевские тайны. – Хотя бы намекните. Уж молчать-то я умею.

– Но ведь вы – офицер, господин Ковальчик, да к тому же, как я понял, человек довольно мудрый – не сочтите за лесть. Вот и подумайте, какие замыслы во имя отчизны может вынашивать сейчас король? Вспомните, с какой великой идеей обратился он недавно к сейму. Но тот же господин коронный гетман, по чьему приказу вас послали сюда…

– Ну, почему же?.. – пробовал было возразить Ковальчик. – Он, очевидно, выполнял…

– Не спорьте, поручик, я уже сказал: к вашей охоте за мной ни король, ни королева не имеют никакого отношения. Да и сам коронный гетман введен в заблуждение чьим-то подлым доносом.

– Доносами у нас разить умеют, – охотно согласился Ковальчик.

– Но о доносчиках потом. Пока что подумайте, что я имел в виду, говоря о замыслах его величества.

Поручик все еще помнил, какого высокого мнения был о его уме полковник Хмельницкий. И ему не хотелось, чтобы это мнение изменилось. Несколько минут он напряженно думал, все яснее осознавая, что представления не имеет, о чем может идти речь. Но когда уже совершенно отчаялся разгадать эту слишком сложную, прямо-таки королевскую, загадку, вдруг вспомнил… Недавно командир полка Ржевусский, имевший давние счеты с турками, основательно разорившими одно из его сел, возмущался на офицерской вечеринке действиями некоторых сенаторов, совершенно забывших о бедах и лишениях, которые уже несколько веков приносят османы на Польскую землю.

– Стоило только королю, помня о своем долге защитника отечества, затеять святое дело – поднять Польшу, Литву и казачество против Стамбула, – сетовал Ржевусский, – как эти сенаторы вдруг резко воспротивились походу. Они, видите ли, считают, что Польша не должна воевать с Высокой Портой. Но как же ей тогда защищать свои земли и своих подданных?

– С кем ей воевать, если не с турками?! – возмущенно вопрошал командир полка. – Послушать Адама Киселя и других сенаторов, так получается, что Речь Посполитая вообще ни с кем не должна воевать! Но так не может, не должно быть. Что это за страна, которая, если пока еще не воюет, то хотя бы не готовится к большой войне?!

– Уж не велено ли было вам, полковник Хмельницкий, вести с французами переговоры об их помощи короне, а следовательно, и казакам, в войне против Османской империи? – наконец спросил поручик.

– Я не сомневался, что вы – храбрый воин. Теперь не сомневаюсь и в том, что вы – прекрасный дипломат.

Это, конечно же, было неправдой, никаких официальных переговоров от имени короля, касающихся войны с Турцией, он не вел. Хотя в беседах с принцем де Конде речь заходила и об этом. Но пусть ему зачтется, что поручик сам породил эту неправду. И поскольку он все же породил ее, прикинув, что переговоры должны были касаться самой кровоточащей раны Польши, генеральный писарь не мог не посмотреть на Ковальчика с искренним уважением.

– Впрочем, как вы понимаете, такие переговоры, скорее даже не переговоры, а всего лишь выяснение взглядов главнокомандующего французскими войсками и первого министра Франции по этому вопросу должно было вестись совершенно секретно.

– Только так, господин полковник, только так, – охотно поддержал его мысль Ковальчик.

– Вот вам и разгадка того, как появился ложный слух о моей измене! – дружески похлопал его по плечу полковник. – «Вел Хмельницкий какие-то тайные переговоры с французами?» – задавался вопросом коронный гетман. – Шпионы доносят, что вел. О чем же договаривались казачий полковник и принц де Конде? Этого никто толком не знает. А если все покрыто тайной, значит, задумано что-то против Речи Посполитой. А коль так, находят старого рубаку Ковальчика и натравливают против такого же простого рубаки Хмельницкого: дескать, сразитесь, кто кого…

– В том-то и дело, что, кто кого… – проворчал поручик. А затем, сокрушенно повздыхав, все же мечтательно произнес: – Все-таки было бы хорошо, если бы поручик Кржижевский появился в имении отца как можно скорее да прояснил, что же там, при дворе короля, происходит.

46

Последние проблески заката угасли, и море постепенно успокаивалось, сливая черноту своих горизонтов с булатной синевой вечернего неба.

Еще только зарождавшийся полукруг месяца, возникший прямо по курсу «Женевьевы», казался бледным отражением охлажденного солнца. Всматриваясь в него, полковник Сирко на какое-то время забыл, что стоит на палубе корабля, и черная рябь моря по обе стороны лунной дорожки вдруг предстала перед ним вспаханными, разделенными белесой межой степными нивами.

Даже темные силуэты сторожевиков, мерно покачивающихся недалеко от «Женевьевы», напоминали силуэты хат степного хуторка, разбросанных по широкой долине, на склонах которой заканчивалось задремавшее под осенними ветрами поле.

«Поле?! Ну, разве что поле брани, – поспешил развеять свои иллюзии полковник. – Хотя море трудно представить себе в виде поля брани. Разве по нему можно пройтись, проститься с павшими, оплакать их могилы? Ни тел, ни оружия. Море убиенно поглощает даже тех, кто всего лишь легко ранен или просто оказался за бортом. Упаси Господь казака от такой гибели!».

К судну причалила еще одна лодка, и на борт поднялись капитан французского судна и казачий сотник.

– Все в сборе, господин полковник, – появился из надстройки Гяур. – Решения своего, надеюсь, не изменили?

– Риск большой. Сколько голов казачьих придется сложить под чужими стенами! – вздохнул Сирко, направляясь к кают-компании. – Может статься, что и все мы…

– Когда соединимся с войсками принца де Конде и начнем штурмовать крепость с суши, их поляжет не меньше.

– Там будет штурм, бой. А здесь нас расстреляют из орудий форта или крепостных орудий. Даже сабли с врагом скрестить не дадут, – мрачно пророчествовал Сирко. – И это после победы в морском бою.

Гяур с тревогой взглянул на полковника, но внимание Сирко вновь было приковано к только ему одному открывавшейся степной ниве. В глубине его сознания вдруг ожил тот самый «земной корень», который навеки должен был прикрепить его к клочку земли где-нибудь на Полтавщине, Киевщине или в Южной Подолии, и который сам он, человек военный, считал давно и навечно увядшим.

– Потерпев поражение у форта, мы погубим победу, добытую в море, – согласился Гяур. – Тут стоит подумать. И все же то, что в руках у нас оказался комендант форта, – какой-никакой перст судьбы.

– Перст судьбы… – задумчиво повторил Сирко. – Это уж точно.

Несколько секунд Гяур ожидал, что он добавит еще что-либо, однако полковник упорно, сосредоточенно молчал. Эта способность Сирко умолкать в самые неподходящие минуты, прерывая мысль буквально на полуслове или же высказывая ее как бы про себя, уже была знакома Гяуру. Тем не менее привыкнуть к ней до сих пор не сумел.

Сирко прошел мимо Гяура в кают-компанию, где уже собрались капитаны всех французских кораблей и несколько казачьих старшин.

Чуть в сторонке от командора, между Гураном и д’Артаньяном, сидел, молчаливо уставившись на лежащую перед ним навигационную карту, майор дон Эстелло. Все, что происходило в кают-компании, казалось, уже не интересовало его. Он словно бы пребывал в ином мире.

– Господин командор, господа офицеры, панове казаки, – решительно начал Сирко. – Первый бой во славу казачью и честь короля Франции мы выиграли. – Полковник дал возможность Гяуру перевести свои слова и сразу же продолжил: – Испанские сторожевики с частью команд нами захвачены.

– Причем захвачены почти без потерь, – уточнил командор. – Что случается в таких схватках крайне редко.

– За этим столом, – сказал Сирко, – вы видите дона Эстелло, коменданта форта «Мардик», прикрывающего вход в канал, ведущий к Дюнкерку. По соглашению с правительством Франции, мы должны были высадиться в порту Кале и, сутки отдохнув, двинуться прибрежными полями к стенам дюнкеркской крепости, уже давно осажденной французскими войсками. Но, следует заметить, осажденной только с суши. Так вот, я принял решение: мы пересаживаем часть казаков на испанские сторожевики и ночью, всей армадой, направляемся к стенам крепости.

– Простите, – пророкотал своим сиплым баском командор, как только Гяур перевел последние слова Сирко. – Возможно, я не так понял. Вы достаточно точно перевели смысл сказанного полковником?

– Дословно.

– Часть казаков будет посажена на испанские сторожевики, после чего вся армада двинется к крепости? Полковник Сирко имел в виду именно это?

– Можете не сомневаться: я перевел только то, что он сказал.

Капитан-командор удивленно взглянул на Сирко. Тот понял, что именно смутило старого моряка, и тоже ожидающе посмотрел на него.

– Я понимаю: господина полковника укачало, – вполголоса, не для перевода, пробормотал старый моряк, глядя прямо в глаза Сирко и при этом изображая на лице нечто похожее на виноватую улыбку.

– Так вот, всей армадой мы двинемся к форту, а затем – к стенам города, – развивал свою мысль Сирко. И Гяур так и не смог определить: уловил полковник смысл сказанного командором или же нет. – Сам я перейду на флагманский сторожевик испанцев и попрошу коменданта провести нас мимо вооруженной пушками лоцманской башни. Войдя в гавань, мы, пехота и кавалерия, не ожидая рассвета, высадимся на берег и начнем штурм крепости, для начала ударив по ней изо всех корабельных орудий.

– В том случае, если в крепости поймут, что на самом деле в гавань вошли вражеские корабли с солдатами на борту, – уточнил Гяур по-французски, предварительно переведя сказанное Сирко.

– То есть вы предлагаете начать штурм без обстрела? – по-своему воспринял эту подсказку Сирко. И лишь теперь Гяур понял, что полковнику просто в голову не пришло, что целая эскадра способна войти в залив тайно и, не раскрывая себя, сразу же начать высадку.

– В ночной сонной крепости могут и не догадаться, что корабли вражеские, и что на них столько войск. Или, в худшем случае, решат, что сторожевики приконвоировали суда, захваченные ими в бою.

– В столь счастливый исход, конечно, очень трудно поверить… Тем не менее будем рассчитывать и на этот шанс. В конце концов, все происходит ночью. Словом, я предлагаю идти на Дюнкерк, чтобы этой же ночью взять его штурмом.

Несколько минут все молчали, напряженно осмысливая сказанное. Пройти по узкому каналу под стволами орудий форта, войти в бухту, в которой корабли могут быть расстреляны из мощных крепостных орудий и береговой артиллерии или же просто оказаться в ловушке…

Каждый понимал, что все это риск. Огромный риск, на который они обрекали себя сами, по собственной воле. Точнее, по воле этого загадочного сумасбродного казачьего полковника, так неожиданно сумевшего вырвать победу в короткой морской схватке.

– Как я уже говорил, – первым взял слово командор, – захват испанских сторожевиков – большая удача. Даже опытному флотоводцу она улыбается всего раз в жизни. В абордажном бою казаки сражались не хуже опытнейших моряков его величества. Хотя, как нам известно, до сих пор они воевали только в степях Скифии.

– Если не считать морских походов к стенам турецких крепостей, – как можно деликатнее уточнил Сирко, поняв сказанное командором раньше, чем Гяур успел перевести, – совершаемых казаками даже не на кораблях, а всего лишь на больших лодках. Иногда – через все Черное море, вплоть до берегов Анатолии.

– На лодках? Через Черное море? – удивленно переспросил командор. – Нечто подобное набегам викингов?

– Вы правы: нечто подобное…

Командор с уважением осмотрел всех присутствующих казаков. Викинги все еще оставались для него образцом морского рыцарства.

– Впрочем, я говорю о казаках вообще, – словно бы спохватился Сирко. – Среди тех, кто идет сегодня с нами, не так уж и много воинов, участвовавших в морских боях. Тут я могу согласиться с вами, командор.

– В любом случае кардинал Мазарини будет неправ, если не объявит набор ваших воинов на службу во флот его величества, – улыбнулся командор. – И все же должен заявить, что мне приказано привести отряд кораблей в порт Кале, именно в Кале, а не под стены Дюнкерка. Идти ночью по каналу, врываться в занятую врагом гавань, под орудия испанцев – это безумие. Если вас обнаружат у стен форта…

– Даже под огнем мы немедленно начнем штурм – то ли форта, то ли крепости. Можете в этом не сомневаться.

– Я и не пробую сомневаться. Хотя бы потому, что давно отвык от зряшных сомнений. Но в то же время не допущу, чтобы после такой успешной баталии мои корабли были превращены в щепки.

– Опять вынужден напомнить вам, командор, что отрядом казаков командую я. Как напомню и то, что у меня есть приказ его светлости кардинала Мазарини и принца де Конде: взять крепость Дюнкерк. Причем им совершенно безразлично: начну я штурм ее с суши или с моря. Через двое суток или сегодня. Чем раньше, тем лучше.

47

– Но я никогда не буду принадлежать вам, граф. Вы должны понять это, – с горечью прошептала Диана, осознавая, что в этот раз схватку с мужчиной она проиграла еще задолго до того, как оказалась в его объятиях. Просто она почувствовала, что пришел день и час, когда плоть ее вновь, уже в который раз, вышла из подчинения разуму и властвует над ней всем буйством своих необузданных, до дикости откровенных страстей.

– Я знаю, знаю… – так же чувственно и зло прошептал в ответ Артур де Моле. Случилось так, что страсть пленила их обоих в «тайном зале для посвященных», и графу, который все происходящее в замке уже пытался воспринимать в свете исторического возрождения ордена, вдруг подумалось, что отныне этому залу суждено быть посвященным еще в одну тайну замка Шварценгрюнден – в тайну очередного грехопадения графини де Ляфер. – Но именно поэтому…

– Вы красавец, граф. И вам еще предстоит множество всяческих романов. Однако я никогда не буду принадлежать к числу ваших постельных дам, слышите, никогда!

– «Постельных дам»? – граф ошалело помотал головой и, упершись подбородком в грудь Дианы, повалил ее на стол.

Да, как ни странно, все это происходило здесь, в мрачном зале «для посвященных», при свете одной-единственной свечи, которую Артур уже дважды пытался погасить дуновением, да так и не сумел сделать этого, поскольку пламя вновь и вновь, с сатанинским упорством, возрождалось.

Это ее «постельных дам» граф мог бы повторить еще раз. Но только вряд ли Диана способна была понять двусмысленность такого определения. Если свидания у них и впредь будут происходить в этом зале, к «постельным дамам» она в любом случае принадлежать не сможет.

– Есть только один человек, только один… которого я по-настоящему люблю. – Диана уже не помнила: произнесла ли она это вслух или же только мысленно… Однако назвать имя, с которым в последнее время засыпала и просыпалась, так и не смогла, это-то уж точно помнит. И не потому не смогла, что опасалась ревности графа де Моле, а просто сейчас имя князя Гяура было тем последним из всего доставшегося ей от бренного мира сего, обращаться к чему всуе, в минуты невинного греха, Диана уже никак не отваживалась.

Впрочем, мужчина и не слушал ее. Он уже оголил большую часть ее тела, и вообще, обращался с ней грубее, чем со служанкой в минуты любовного насилия на кухне. Графиня отдавала себе отчет в том, в какой ситуации она находится, и понятно, что душу ее охватывало чувство обиды.

Диана не сомневалась, что рано или поздно действительно сумеет отомстить Артуру де Моле за всю ту низменную пошлость, которую приходится испытывать в ходе этого странного свидания. Но это будет когда-нибудь потом, а пока что поддавалась грубой силе мужчины, понимая, что уже не только не в состоянии сопротивляться ей, но и не желает этого.

Впрочем, она и сейчас, как могла, мстила Артуру. Мстила, шепотом бросая в лицо незваному жениху-насильнику самое обидное, что только могла выкрикивать женщина, отдаваясь нелюбимому мужчине.

– …Знайте же: я никогда не буду питать к вам никаких чувств, – почти простонала Диана, ощущая, как по телу ее расползается испепеляющий огонь первородной страсти. – Никаких чувств, Моле, никаких! – впивалась пальцами ему в грудь. – Вы – грубая, не ведающая жалости тварь, воспользовавшаяся моей слабостью. – Она действительно не испытывала к Артуру никаких чувств, никаких ощущений, кроме разве что одного – ощущения того, что Бог наслал на нее, словно ураган на цветущий Гефсиманский сад, сильного, звероподобного самца, не искушенного в нежности, однако же и не поддающегося усталости. Которого можно проклясть, унизить, растоптать, но лишь для того, чтобы через несколько дней, даже находясь в объятиях другого мужчины, сладострастно вспоминать каждый, не подлежащий никаким воспоминаниям миг, проведенный в близости с ним.

– Я отдаюсь сейчас не вам, граф де Моле, – вырывалась грешная душа Дианы из разъяренного звериным инстинктом тела. – Вы здесь совершенно ни при чем. Я отдаюсь Ему. Проклиная себя и ненавидя вас, отдаюсь Ему! Вы, граф, здесь совершенно ни при чем…

Артур де Моле понимал, что ему швыряют в лицо что-то мерзкое, оскорбительное. Но понимал он и то, что владычица Шварценгрюндена, эта молодая самаритянка, соблазнившая, очевидно, уже не одного парижского щеголя, сама привела его сюда и сама спровоцировала все это «тайное безумие для посвященных». Поэтому граф не чувствовал себя ни виноватым перед графиней, ни обязанным ей этой мужской усладой. Месть за месть – только-то и всего.

И свечу, единственную свечу, с пламенем которой Артур так усердно боролся, графиня, в экстазе дотянувшись до нее, тоже погасила сама, вобрав пламя прямо в ладонь.

Но еще до того, как оно угасло, в проеме затемненной, спрятанной за двумя колоннами двери появился вездесущий Кара-Батыр. Он прокрался сюда, опасаясь за жизнь графини, но сразу же понял, что опасаться нужно было всего лишь за ее женскую честь. Хотя на самом деле опасаться за эту ее «женскую честь» уже давно бессмысленно.

Двух тигриных прыжков вполне хватило бы ему, чтобы утопить страсть графа де Моле в его же собственной крови. Но все же Кара-Батыр сумел остановиться где-то на полпути к первому прыжку. В мужском сознании его четко вырисовывалось, как все произошло между истосковавшейся по ласке девушкой и графом-атлетом. И слуга понял, что, даже искренне поблагодарив за спасение, графиня, тем ни менее, никогда не простит его вмешательства. Не простит уже хотя бы потому, что посмел появиться здесь, посмел видеть все это своими глазами. А не простив, осчастливит себя еще одной изысканной местью, из тех, на которые способна лишь прелестная графиня де Ляфер.

Он знал, как безумно влюблена графиня в полковника Гяура. Влюблена настолько, что Кара-Батыр давно перестал ревновать ее к князю, воспринимая любовь графини как вполне заслуженную честь, оказанную Гяуру самим провидением. Но знал и то, что никакая любовь не способна удержать Диану в минуты, когда ее постигает чувственная страсть. А постигала она графиню в самых невероятных местах: в каретах, чужих будуарах, на ложе из мха посреди девственного бора – как тогда, когда она увлеклась австрийским офицером, вызвавшимся сопровождать ее от Праги до французской границы…

– Я отдаюсь не вам, – оглашал своды тайного зала страстный и гневный шепот графини де Ляфер. – Вы здесь совершенно ни при чем, – словно заклинание, звучали ее слова уже после того, как она сама погасила свечу.

Под это заклинание, неслышно пятясь, Кара-Батыр и оставил их обоих наедине со своей страстью, взаимной ненавистью и одним на двоих сотворяемым грехом. Во имя аллаха.

48

Спор в кают-компании пока что велся в подчеркнуто вежливом тоне, однако все почувствовали, что продлится этот «спектакль вежливости» недолго, и тогда может случиться, что командиры, которые только что были союзниками, вдруг окажутся врагами. Что тогда? Бунт на кораблях, после которого французские суда разделят участь испанских сторожевиков?

– Как лейтенант роты королевских мушкетеров, – неожиданно подключился к полемике д’Артаньян, – свидетельствую: приказ его светлости первого министра Франции от имени короля был именно таким: «Взять Дюнкерк!». А каким именно способом казаки добьются этого, кардиналу безразлично. Поэтому мушкетеры и гвардейцы пойдут в бой вместе с казаками.

– Но ведь мы же погубим корабли! – почти простонал командор. – Лучшие корабли французского флота.

– Я бы не стал называть их лучшими кораблями флота, – иронично заметил мушкетер. – Но дело не в этом. Совершив рейд к Дюнкерку, мы не погубим, а прославим наши суда. И вас тоже, мсье командор.

– Я в чужой славе не нуждаюсь. С меня хватит добытой лично мною.

– В таком случае можете оставаться на поврежденной «Женевьеве», – примирительно предложил Сирко. – Если солдаты форта обнаружат нас, орудия «Женевьевы» поддержат отряд со стороны моря, отвлекая при этом огонь на себя. Очень важная часть замысла, не правда ли?

– И, по крайней мере, один лучший корабль Франции будет спасен, – вежливо, хотя и не без иронии, добавил Гяур.

– Господа, – подал голос кто-то из капитанов, – к ночи ветер может усилиться. Нам нужно торопиться с решением.

Командор устало взглянул на высказавшего это замечание капитана и, упершись руками в стол, медленно, грузно отрывал свое тело от кресла, словно поднимал взваленную на него непосильно тяжелую ношу.

– Будем считать, что решение принято, – наконец произнес он, обведя взглядом всех присутствующих. – Поскольку командовать отрядом поручено вам, – обратился он к Сирко, – вы и поведете корабли к Дюнкерку. Я же остаюсь на «Женевьеве» и, если понадобится, приду на помощь, поддерживая орудиями и отвлекая огонь на себя.

– Благодарю за честь, господин командор, – сдержанно проговорил Сирко. Он не сомневался в том, что, если испанцы раскроют их план, командор не только не решится вводить «Женевьеву» в бой, но и вряд ли вообще станет дожидаться исхода операции. Скорее всего он сразу же поведет корабль в Кале. Благо следов воинской доблести на борту «Женевьевы» предостаточно. Однако предвидение такого исхода не могло сдерживать полковника. Он был признателен командору уже хотя бы за то, что тот сдался, чтобы не мешать ему осуществить задуманное. – Надеюсь, капитаны остальных судов поддержат меня?

– Я – капитан «Руана», – тотчас же поднялся со своего места довольно молодой моряк, чьи черты лица явно свидетельствовали, что, создавая его, Господь не обошелся без мавританской крови. – Хочу сказать вот что. Мне приходилось бывать в гавани Дюнкерка, еще когда я служил на испанском флоте. И знаю, что она довольно мелководна. Есть несколько банок. Кроме того, нас может настигнуть отлив. И тогда, если не успеем причалить, несколько судов обязательно окажутся на мели.

– Два-три корабля на мели – это еще не проигранное сражение, – возразил Сирко. – С мели мы их со временем снимем. Тем более что казаки готовы добираться до предместья и крепости вплавь: на бочках, шлюпках, плотах. Причем конные отряды будут сходить в море и переправляться по мелководью вместе с лошадьми.

– Наши войска стоят сейчас в нескольких милях от Дюнкерка. На приступ они пойдут лишь после прибытия казаков, – поддержал его д’Артаньян. – А значит, испанцы не ожидают штурма и не готовы к нему.

– Все, господа, – закрыл совет Сирко. – Прошу вернуться на корабли. Через час выступаем. Всем старшинам сразу же готовить казаков к высадке. Пусть каждый запасается порохом и патронами. Да, не забудьте о штурмовых лестницах и кошках. Всех раненых срочно переправьте на «Женевьеву».

– Будет выполнено, – заверил его сотник Гуран.

– И еще. Никакого зла населению не причинять. Никаких грабежей, никакого насилия. Безоружных, раненых, сдающихся в плен – щадить. Мы пришли на эту землю, чтобы освободить ее от врагов, а не оставить по себе срамную славу грабителей.

– Мудро молвишь, полковник, – поддержал его Гуран. – Мудро. А вы, братове, так же мудро должны разъяснить эти слова в каждой сотне.

– Да и кто из нас стал бы делать такое? – мрачно отозвался кто-то из казачьих офицеров.

– Тогда готовиться к походу. Рассвет мы должны встретить на крепостных стенах. Да, – успел предупредить Сирко выходящих из кают-компании моряков и казаков, – факел на марсовой бочке сторожевика, на котором я буду находиться, – сигнал к выходу. Два факела – сигнал к высадке и штурму. Факел в руках марсового на любом вашем судне – будь оно в канале или в гавани – означает: «Терплю катастрофу, корабль поврежден». Два факела – «сел на мель». Переведи это французским капитанам, – попросил Сирко князя Гяура.

– И от имени командира предложи переправить на каждый сторожевик по несколько опытных моряков, дабы те могли довести корабли до гавани без помощи испанцев, – посоветовал командор.

– Следите, чтобы во время прохождения через канал на палубе не появилось ни одного испанца, – поддержал его Сирко. – Каждый, кто попытается хоть как-то предупредить гарнизон, что суда захвачены нами, должен погибнуть.

Часть вторая

Костры Фламандии

1

С высоты Сатанинского холма Власте казалось, что она стоит посреди огромного водопада, на небольшом клочке земли, который река вот-вот разрушит, перекрошит на гранитных скалах и разнесет по равнинным заливным лугам, высеяв его плодородным илом.

«Я буду такой же посланницей Высших Сил на Земле, как и ты, Ольгица. Я осталась на этой земле, чтобы творить добро, оберегая свою душу и свое слово от черных мыслей, черных дел и черных заклятий чернокнижия».

Внезапно налетевший смерч прошелся по скалам, ударил в вершину холма, взобрался на пепелище, на котором была сожжена Ольгица, и, вырвав из-под ног Власты целый шлейф пепла, сбросил его в воду. Освятив при этом стоящую на ее берегу новоявленную пророчицу землей, водой и погребальным пеплом.

«Я еще не знаю сил своих, не ведаю земных дел, которые суждено совершить, прежде чем сама превращусь в пепел вечности. Но помню, что все силы мои, дар исцеления и предвидения должны будут исходить из амвона великого и вечного Храма Добра и Человеколюбия. Ибо силы эти добром порождены, на добро нацелены и в добро, только в добро, будут воплощены».

Старая, давно почерневшая сосна, одиноко возвышавшаяся на утесе по ту сторону водопада, внезапно надломилась и, оглашая окрестности отчаянным треском ломающихся ветвей, долго сползала вниз, пока не оказалась в пенном аду водоворота, который исходил не из русла реки, а откуда-то из глубины земли, из самой преисподней.

– Посади на месте, где она росла, свою сосну, – вдруг ожил во Власте внушающе суровый голос. – Ее век будет веком твоей дочери.

– Моей дочери?!

– Видит Бог, дочери.

– Значит, все-таки дочери… И что, дочь тоже станет?..

– …Ибо так суждено, чтобы сила и воля пророческие передавались из поколения в поколение исключительно по женской линии.

– Получается, что мы ни в чем не вольны. Ни в чем – вот что меня страшит.

– Это никогда не должно страшить тебя, поскольку твоя высшая воля – в воле Высших Сил. В этой же воле и твоя судьба.

– Хорошо, я смирюсь. Во имя того высшего добра, которое намереваюсь творить на этой земле, – смирюсь.

– В таком случае собирайся в дорогу. Путь твой пролегает во Францию.

– Во Францию… – повторила Власта, не требуя никаких объяснений. – Но… – тут же спохватилась она, – неужели, действительно, во Францию?! Конечно же, во Францию, куда еще может пролегать мой путь в эти дни? Ведь где-то там, на севере Франции, пребывает сейчас князь Гяур. Вот только где именно искать его? И как это делать?

– Ты найдешь князя, тебе помогут! – пришел на выручку все тот же суровый голос, вещавший от имени Высших Сил.

– Я верю: помогут! – и как же она была признательна сейчас этим незримым и непознанным Высшим Силам!

– В то же время ты всегда должна помнить о тех порывах, которые до поры до времени таятся в тебе, в твоем сознании и твоей душе. И вера твоя всегда должна оставаться языческой, то есть такой, каковой она оставалась у твоих предков.

– Я всегда буду поклоняться реке, дереву, которое посажу; мужчине, подарившему плод дочери моей; пеплу предшественницы, чей дух вечно будет витать над этим садом, холмом и рекой. Я пройду по жизни мужественно и праведно, как и было завещано мне Высшими Силами…

Власта сама удивлялась словам, так неожиданно зарождавшимся в ее сознании. По-житейски доступные и в то же время таинственно возвышенные, они небесными зернами засевались в ее сознание, чтобы взойти земными пророчествами.

Сейчас, стоя на вершине Сатанинского холма, Власта произносила их, словно клятву, которую суждено и завещано давать не на Библии, а на Святой Книге Высшей Мудрости. Да, именно так, на Святой Книге Высшей Мудрости, очеловеченное название которой – Земля. Создавая ее, Высшие Силы заложили в отмерянные, земные страницы-эпохи всю мудрость бытия иных планет, миров, неистребимого космического духа.

Смерч вновь прошелся по водопаду, поднял столб воды, чтобы окропить ею вершину холма и полусожженные столбы, на которых был когда-то подвешен гроб Ольгицы.

«Взгляни на восток. Взошло солнце. Прикажи запрягать коней. Но, прежде чем оставишь эти края, посади сосну. И думай о дочери. О дочери…»

2

Выйдя из кают-компании, капитан и казачьи офицеры поспешно садились в ожидавшие их лодки и отбывали на свои суда. Только капитан «Руана» почему-то задержался у двери и, дождавшись, пока все остальные уйдут, приблизился к совещавшимся между собой Сирко и Гяуру.

– Меня зовут Шарль Констанэ, господа, – представился он, непривычно вежливо для морского капитана откланиваясь. – Как вам уже известно, я служил у испанцев и довольно хорошо знаю канал, гавань и испанский язык. Поэтому…

– Но вы-то говорите сейчас на польском! – с удивлением перебил его Сирко.

– Разумеется… – невозмутимо согласился Констанэ. – Не заметил, как перешел на него. Нет, господа, я не полиглот. Просто в свое время у меня появились некоторые разногласия с капитаном испанского судна, а затем и с испанским королевским судом. В одном из плаваний к далекому острову, входящему в состав испанской морской короны, я оказался среди тех, кто поднял бунт и захватил корабль. После долгих приключений меня подобрал в море шведский клипер, экипаж которого наполовину состоял из поляков. Поскольку с французским законом у меня тоже были не очень дружественные отношения, я предпочел отправиться с одним из моряков-поляков на его родину, и вскоре был назначен капитаном торговой шхуны. А уж потом вернулся во Францию. Впрочем, это слишком длинная история, господа.

– Длиной в жизнь… – согласился Сирко. – Однако больше всего нас заинтересовала та часть ее, которая касается знания канала, гавани Дюнкерка и испанского языка. Мы надеемся на вашу помощь, капитан. Ваш корабль войдет первым, вслед за моим сторожевиком.

– Было бы еще лучше, если бы вы позволили перейти на ваш сторожевик. Мне легче будет общаться с офицерами охраны форта и лоцманской башни, чем вам. К тому же у коменданта, дона Эстелло, будет меньше искушения предать вас в самую ответственную минуту.

– А ваш корабль? Хотите спасти его, оставив вместе с «Женевьевой»?

– Хочу спасти. Но не такой ценой. Он пойдет вслед за флагманским сторожевиком. Командование примет мой помощник, надежный парень.

– Согласен, капитан, – сжал ему предплечье Сирко. – Жду вас на сторожевике. Не знаю, какой там из вас капитан, а казак вышел бы неплохой.

– Я подумаю над вашими предложениями, полковник, – вежливо улыбнулся капитан. – Быть казаком пока не приходилось. Но мой девиз: «Познавай жизнь, пока жизнь не распознала тебя».

– Любопытный девиз и, по-моему, очень близкий к казачьему. По духу своему. Жду вас на сторожевике.

3

В Париж Диана де Ляфер прибыла в сопровождении Кара-Батыра и графа де Моле.

Город встречал ее холодным моросящим дождем и пронизывающим, леденящим душу северным ветром. В этой ненастной погоде Диане чудилось что-то символическое, предначертанное свыше.

Триумфального возвращения в Париж блистательной графини де Ляфер не получилось – это уже было ясно. Она проезжала опустевшими улицами столицы, узнавая дворцы и особняки парижских аристократов. Когда-то во многих из них графиню принимали тепло и рады были видеть хоть каждый день. В некоторые же напрашивалась сама, через друзей и влиятельных знакомых. И потом долго гордилась, что сумела побывать на балу у герцогини де Сен-Симон, принца де Конде или графини де Кондьерро…

Однако все это осталось в прошлом. Теперь Диана уже с трудом могла бы определить, в каком доме ее вообще решились бы принять, а в каком сочли бы неудобным привечать заговорщицу, которой только чудом удалось избежать плахи. Да и то лишь потому, что сумела скрыться от правосудия.

– Вы думаете, нам удастся обнаружить следы графа де Корнеля еще до темноты? – устало спросила Диана графа де Моле.

Даже въезд в Париж не смог развеять ее «полусонного-полуидиотского», как определила сама графиня, состояния. Она чувствовала себя крайне утомленной и уже не испытывала никакого желания представать в таком виде и состоянии перед кем бы то ни было.

– Но сейчас полдень. А мы уже в центре. Остается выяснить… – глянув в окошечко, Артур де Моле не договорил, приказал кучеру остановить карету и бросился к ближайшему подъезду.

Его не было минут пятнадцать. Ожидая графа, Диана задремала, прислонившись к угловой подушечке кареты. Но как только услышала скрип дверцы, встрепенулась и, мгновенно поправив прическу, посмотрелась в зеркальце.

– Так чем утешите меня, граф?

– Нам повезло. Де Корнель находится в трех кварталах отсюда. Мне сообщили, что он осматривает то ли дворец, то ли просто богатый особняк, который решил приобрести у одного итальянского купца. Не слишком роскошный, но довольно-таки милый двухэтажный особняк.

– Дворец, граф, дворец, – сразу же предупредила его Диана. – Отныне он в любом случае будет именоваться дворцом.

– Видно, не так уж плохи финансовые дела нашего де Корнеля.

– Так чего мы медлим? Поможем графу если уж не деньгами, то хотя бы дельным советом.

– Которого ему явно не хватает, – улыбнулся де Моле. Несмотря на дальнюю дорогу, он сумел сохранить присутствие духа. Граф ведь и сам только сейчас по-настоящему «возвращался» в Париж. До этого он хоть и побывал здесь трижды, однако делал это инкогнито. О его приезде знали всего лишь несколько родственников.

Сейчас де Моле прекрасно понимал, что его вхождение в высший свет Парижа во многом будет зависеть от успеха в нем Дианы де Ляфер, от того, насколько быстро и полно восстановит она все свои связи и знакомства. И то, что, сводя девушку с графом де Корнелем, он рискует потерять ее, не очень-то пугало Великого магистра.

«Потерять Диану, – рассуждал честолюбивый граф, – я могу только в том случае, когда она выйдет замуж за Корнеля. Но ведь я-то и не собирался делать ей предложение. Зато как союзница она в любом случае останется верной мне». Артур был убежден в этом.

– Где я могу видеть графа де Корнеля? – решительно поинтересовалась Диана, едва ступив в прихожую дворца на втором этаже.

– Осматривает залы, – отчеканил слуга с выправкой королевского гвардейца, принимая у графини меховую накидку. – Доложить?

– Не надо, он и так с нетерпением ждет меня, – устремилась Диана к мраморной лестнице.

Де Моле с удивлением посмотрел ей вслед, однако вовремя остановился, решив, что будет куда лучше, если графиня представится сама. Для дамы с такой внешностью и такой самоуверенностью особого труда это не составит.

Граф де Корнель стоял посреди большого танцевального зала, оформленного в генуэзском стиле, и околдоваyно осматривал статуэтки над каминами, лепнину, узорчатый паркет.

– Как видите, все приведено в исключительное состояние, – суетился подле него розовощекий приземистый итальянец, поверенный бывшего владельца. – В ис-клю-читель-ное! И, видит Бог, здание стоит денег, которые вам надлежит уплатить синьору Даниэлино.

– Вы мешаете мне любоваться этим шедевром, – упрекнул его граф, все еще не верящий, что через несколько минут, сказав всего одно слово «да», он станет обладателем этого роскошного, по его провинциальным представлениям, парижского особняка.

– Так соглашайтесь же с названной суммой, и тогда у вас сразу же появится уйма времени для того, чтобы любоваться каждым залом этого чуда генуэзских мастеров. Весь остаток жизни, граф, вы можете только то и делать, что наслаждаться их созерцанием.

Заметив, что граф совершенно не слушает его, а взор устремлен к площадке, с которой начинались две беломраморные лестницы, маклер умолк и оглянулся. Там, в конце зала, стояла золотоволосая красавица в длинном, ослепительно белом платье, по линии декольте которого оранжево сияли три большие рубиновые броши.

Девушка оставалась неподвижной, словно невесть когда и откуда появившееся изваяние талантливейшего из мастеров. Мужчины тоже стояли, затаив дыхание, замерев, боясь шелохнуться, ибо любое, самое осторожное движение, самый ничтожный вздох – и прекрасное видение исчезнет. Причем исчезнет, попросту испарится, раз и навсегда.

– Не сомневайтесь, граф, покупайте, – озарила зал своей белозубой сверкающей улыбкой графиня де Ляфер. – И будьте уверены, что мне особняк нравится, – медленно, лебединой походкой подплывала к де Корнелю эта, самим Богом ниспосланная ему, поднебесная красота.

– Но кто вы, прекрасная? – едва слышно выдохнул граф. Он мельком взглянул на маклера, однако по застывшему выражению его лица понял: итальянец тоже видит красавицу впервые.

– Графиня де Ляфер, – с вызовом представилась девушка. – Диана де Ляфер.

Приблизившись, она подала руку для поцелуя, а потом так и задержала руку графа в своей, незаметно переведя ее себе под локоток.

– Продолжайте, продолжайте, – обратилась она к маклеру. – Мы с графом де Корнелем слушаем вас.

– Синьор Кастеллини, – склонил голову агент владельца этого архитектурного чуда, представляясь графине. – Я собственно… Насколько я понял, мы с графом уже обо всем договорились. Никаких особых преград для заключения сделки не существует.

– Вы правы: никаких. Названная цена нас с графом вполне устраивает. Не правда ли, граф де Корнель?

– Да-а, конечно, это строение способно поразить. Хотя, по правде говоря…

– Не волнуйтесь, граф, финансовую сторону этого приобретения мы еще обсудим, – спокойно утвердила его в решении графиня. – У нас с вами найдется достаточно средств для того, чтобы со временем сей дворец стал всего лишь летней резиденцией супругов Корнелей. Поскольку сумеем позаботиться о более солидном пристанище. Эй, кто там из слуг?! Вина!

Нетрудно было определить, что де Корнелю давно перевалило за сорок. Простое, ничем не примечательное лицо, которое больше подошло бы камердинеру, нежели графу; узковатый, чуть приплюснутый лоб с большими залысинами; худощавая, невнушительная фигура… Однако Кастеллини сразу заметил, что, оказавшись рядом с Дианой де Ляфер, граф почти мгновенно преобразился. Как, впрочем, и весь особняк, слишком громогласно названный дворцом.

Но вот появился слуга. А вместе с ним – и вино. И Кастеллини не мог удержаться от того, чтобы первый тост поднять не за удачную сделку, а за прекрасную хозяйку дворца – графиню де Корнель.

– Ну, что вы?! – растерянно пробормотал граф, вопросительно, и в то же время почти с детской несбыточной мечтательностью в глазах посматривая на Диану. Тост показался ему слишком рискованным. – Вы не так поняли графиню, синьор Кастеллини. Как можно, мы ведь с графиней де Ляфер еще даже не успели…

– Ах, граф, если уж вы положились на опыт синьора Кастеллини при покупке этого скромного дворца, то при выборе красавицы-жены тем более можете положиться. Так что смелее, синьор Кастеллини, смелее! – звонко рассмеялась графиня, мгновенно развеяв всю неопределенность ситуации. – Считайте, что и на сей раз чутье маклера вас не подвело. Потому что так оно и есть на самом деле.

– Вот видите, граф, – расцвел Кастеллини. – Чутье маклера, чутье торгового агента – это, знаете ли, опыт…

– Извините, все так неожиданно и необычно, – еще больше смутился граф, поворачивая голову то в сторону Кастеллини, то в сторону Дианы. – Конечно, я все понимаю. Но в то же время ситуация, согласитесь, неординарная.

– Синьор Кастеллини, – решительно брала «неординарную ситуацию» в свои руки графиня, – эту ночь мы с графом проведем уже во дворце, а посему распорядитесь… И еще. Через воскресенье мы с графом даем бал по случаю новоселья. И не только по этому случаю. В любом случае вы можете видеть себя среди первых и самых достойных приглашенных.

Не желая выслушивать слова благодарности синьора, графиня тотчас же подхватила его под руку и, отведя чуть в сторону, шепотом попросила:

– Какую цену вы назвали графу, что он до сих пор не может прийти в себя?

Кастеллини, нисколько не смутившись, назвал сумму.

– Однако же вы отчаянно блефуете, синьор. Насколько вы можете сбавить цену? Только быстро и правдиво. Остальное вам окупится моей искренней, – с особым выражением произнесла Диана это свое «искренней», – признательностью и благосклонностью.

Кастеллини закатил глаза, словно собирался упасть в обморок, но тем не менее назвал иную, значительно меньшую, сумму.

– Именно ее мы и сообщим вашему бывшему владельцу, а также нотариусу. Я же уплачу вам чуть больше. И не забывайте: плюс мое покровительство и моя признательность.

4

Отряд медленно приближался к берегу. Рулевой флагманского сторожевика старался вести корабль так, чтобы он скользил по широкой лунной стезе, указывающей путь прямо к порту.

Глядя на этот небесный луч свободы, Сирко не мог решить для себя, что бы это могло значить: то ли луна предательски освещает всю его эскадру, превращая ее на фоне фиолетовой ночи моря в великолепные мишени для орудий, то ли, наоборот, осеняет сиянием грядущего величия.

– Рулевой, лево руля! – по-испански, очень громко скомандовал Констанэ. – Справа мель.

– Есть лево руля, сеньор капитан, – так же громко ответил матрос, перебравшийся на сторожевик вместе с Констанэ и тоже неплохо владеющий испанским.

– Ориентируйтесь по лоцманской башне! Внимательнее, матрос, внимательнее!

– Слушаюсь, сеньор капитан!

Справа, на скалистом берегу, уже явственно выделялась своей чернотой стена с небольшими башенками.

– Подходим к форту «Мардик», – напомнил Констанэ стоящему рядом полковнику Сирко.

– Я считал, что он выглядит грознее.

– Может, на вид этот форт и не впечатляет, однако пушек в его капонирах предостаточно.

– Посчитаем их, когда умолкнут орудия крепости.

Все, кто был на мостике, замолчали и уставились на двух испанцев, появившихся на площадке башни, к которой приближался их корабль. Один из них держал в руке факел.

– Эй, капитан, что это за эскадра?! – закричал тот, без факела. – Мне не было сообщено, что мы ожидаем такой караван!

– Если хотите жить, кричите, что велено, – толкнул Сирко дулом пистолета дона Эстелло.

– Лейтенант Навейра, это вы?!

– Так точно, я! – зычным голосом откликнулся испанский офицер. – А вы кто?

– Комендант форта! Неужели не узнаете?

– О, майор Эстелло! Простите, не узнал вас по голосу! Я только что из города! Мне сказали, что вы командуете сторожевиками! Это вы вели бой с французской эскадрой?

– А теперь уже конвоируем захваченные корабли! Взгляните-ка на этот «улов»!

– И вы сумели добыть его, не потеряв при этом ни одного нашего судна?!

– Как видите, лейтенант! Прикажите пропустить нас по каналу.

– Слушайте, да ведь там целая армада! Французы что, собирались штурмовать Дюнкерк с моря?!

– Это всего лишь торговые корабли.

– Ах, торговые! – разочарованно произнес лейтенант. – Это меняет дело. Но все равно, с победой, господин комендант!

Корабль медленно, словно призрак, прошел мимо форта, чтобы сразу же оказаться на широком разводье, которым заканчивалась узкая горловина канала, и начинался подход к гавани. Пламя факела на вершине башни еще какое-то время трепетало на ветру, потом исчезло. Видимо, офицеру надоело бестолку стоять на холодном морском ветру и он вместе с солдатом спустился в каземат.

– Кажется, прошли, – еще не совсем уверенно проговорил Гяур, отнимая пистолет от бока дона Эстелло. – Только бы какой-нибудь корабль не выдал себя криком пленного испанца.

– Что там впереди, Констанэ? – негромко спросил Сирко, ничего не ответив Гяуру, и принялся молча раскуривать кривую турецкую трубку.

– Лоцманская башня.

– Ну, лоцман нам теперь уже вряд ли понадобится.

– Не исключено, что французского лоцмана они казнили, испанскому же здесь попросту неоткуда взяться.

– В башне, очевидно, тоже солдаты?

– И два орудия.

– Всего два? Вы уверены?

– Но оттуда нас вряд ли станут окликать. Офицер обычно полагается на бдительность гарнизона форта.

– Скажи этому дону… коменданту, чтобы не вздумал орать! – напомнил Сирко Гяуру. – Если спокойно войдем в гавань, дарю ему жизнь, которая при любом раскладе ценится значительно меньше, нежели взятие вражеской крепости. Тем более – Дюнкерка.

– Будем надеяться, что комендант уже понял это.

5

Гонец от поручика Кржижевского примчался на следующий день, когда солнце уже клонилось к закату. Почти сутки отставной майор, по сути, удерживал драгунов пленниками своего гостеприимства. Он кормил их, поил, пытался всячески развлекать, но ни одного ни под каким предлогом не выпускал за ворота поместья, дабы не смогли предупредить кого-либо, что Хмельницкий здесь, и что людей, пришедших арестовать его, превратили в заложников.

Да, рискуя впасть в немилость старосты, местной шляхты, костела, а то и самого коронного гетмана, граф Кржижевский, как только мог, оттягивал развязку этой драмы, каждый день посылая двух надворных казаков дежурить на дороге, по которой мог прибыть гонец из Кракова. Поэтому, когда смертельно уставший ротмистр наконец появился в имении, он уже был достаточно хорошо осведомлен обо всем, что здесь происходит, и проинструктирован встретившим его казаком, как должен вести себя.

Ротмистр был другом Кржижевского. Кроме того, он прекрасно знал, что за поручиком стоят королева и все, кто ее поддерживает, в том числе и вечно сомневающийся, больной слабовольный король. «Какой-никакой, а король!» – как теперь, с оскорбительной для его величества оговоркой, ссылались на него.

Ротмистр старался, как мог. Он сыграл свою роль «гонца его величества», как только позволяли истинно гусарский талант и непомерная усталость.

Жестко, с надлежащим гонором, он сообщил поручику драгун Ковальчику, что охранную грамоту доставит другой гонец, к тому же – прямо в Субботово, в имение генерального писаря Хмельницкого. Как сообщил и то, что слухи об измене Хмельницкого – гнусная клевета. Франция и Польша – союзники, их дворы породнены браком Владислава IV и Марии-Людовики Гонзаги. Враги же у них тоже общие. Так о каком заговоре, о какой измене может идти речь?

Король и королева, убеждал Ковальчика ротмистр, решительно отмели всю ту ложь, которая породила недоверие к Хмельницкому. Его Величество лично предупредил коронного гетмана, что не допустит ареста полковника. Во всяком случае, так ему, ротмистру, было сказано секретарем королевы. И во все концы Украины уже посланы гонцы с приказом беспрепятственно пропускать генерального писаря реестровцев Хмельницкого, не предпринимая никаких попыток арестовать его или хотя бы оскорбить недоверием.

Ковальчик и верил, и не верил ему. Слишком уж высокими именами жонглировал в беседе с ним и графом Кржижевским этот ротмистр. Всего-навсего ротмистр. Но в то же время для него оставалось фактом, что офицер этот действительно прибыл из Кракова, и что в историю с арестом Хмельницкого, несомненно, втянуты могучие силы державы. А посему для него, Ковальчика, будет куда безопаснее в этой ситуации получить нагоняй от начальства за то, что не сумел арестовать Хмельницкого, чем потом нести ответственность за все, что может случиться с полковником во время и после ареста.

Пользуясь данной ему властью гонца и офицера личной охраны короля, а также старшего по чину, ротмистр даже приказал поручику следовать вместе с Хмельницким до Брацлава. Чтобы оберегать его от разъездов, которые еще не успели оповестить, что приказ об аресте отменяется.

Но это уже было слишком. Здесь ротмистр переиграл. Правда, прямо отказаться Ковальчик не посмел, но желания войти со своими драгунами в состав охраны опального полковника тоже не изъявил, сославшись при этом на кучу всяческих причин.

К счастью поручика, самого Хмельницкого его участие в походе тоже не устраивало. Улучив момент, генеральный писарь спасительно шепнул Ковальчику, чтобы тот собирал своих драгунов и немедленно уезжал. Ротмистру же, чтобы не расстраивать его, будет сказано, что на рассвете драгуны присоединятся к нему у корчмы, на дороге, ведущей в сторону Львова.

– Вы и так потеряли слишком много времени, – посочувствовал ему Хмельницкий. – А охрана у меня достаточно надежная. Тем более что скоро мы вступим в казачьи провинции, где живет много моих друзей-шляхтичей, так что там будет полегче.

– Да и польские разъезды уже предупреждены, – охотно поддержал его поручик. – Ротмистр сам заверил нас в этом.

– Вот видите, как мило все разрешилось, – натянуто улыбнулся Хмельницкий.

Разговор был завершен, однако поручик еще несколько мгновений постоял в задумчивом молчании, а затем неожиданно произнес:

– Честно говоря, господин полковник, я сомневаюсь в том, что король передавал через поручика Кржижевского – пусть даже офицера личной гвардии коронного гетмана – что-либо такое, что касается вашей персоны.

– Но есть ли у вас для этого основания?

– Есть, господин полковник, есть. В этой истории с вашим «предательством» много чего такого, – повертел он рукой, – неясного.

– Что же, по вашему предположению, происходит на самом деле?

– Скорее всего, его величество просто не захотел идти против воли гетмана и решил пожертвовать вами ради примирения с настроенной против казаков шляхтой, – поразила полковника откровенность драгуна. – Но я слышал от ротмистра то, что слышал. Мои солдаты, граф Кржижевский, и вы, пан полковник, тому свидетели.

– Причем надежные свидетели, в этом, поручик, можете не сомневаться.

– Я не хочу, чтобы арест генерального писаря реестровцев, прославившегося в войне с турками на Днестре, а теперь еще и ставшего известным по переговорам во Франции, оказался на моей совести. Пусть Господь благословляет руку вашу, как саблю державную, впрочем, как и саму вашу саблю. И на этом наши пути расходятся.

Прежде чем выйти за ворота, поручик объяснил ситуацию своим драгунам, явно рассчитывая на то, что в нужный момент все они засвидетельствуют приезд из Кракова гонца-ротмистра, ослушаться которого он, поручик, не посмел.

Но солдаты и не пытались вникать в подробности. Они рады были поскорее вырваться из этого странного плена, в который попали без боя, на своей войны не ведавшей земле, и из которого желательно было бы вернуться без ран и потерь. Такой исход этой странной истории их вполне устраивал.

6

Корабли медленно прошли канал, врезались в тихий лунный плес залива и, выстраиваясь веером, начали приближаться к предместьям Дюнкерка.

Охваченный предутренней усталостью город тем не менее спал настороженно, напоминая огромный военный лагерь, готовый подхватиться по первому оклику часового. А подхватившись, растормошить тех, что засели за мощными крепостными стенами, возвышающимися над заливом, городом и портом.[22]

Однако часовые молчали. Слишком уж мирной выглядела входившая в залив эскадра, которая к тому же не спешила к причалам, а дрейфовала, словно собиралась поразить проснувшихся горожан парусным убранством своих мачт.

– Если и высадка произойдет так же незаметно, мы действительно возьмем эту крепость еще до рассвета, – негромко говорил Гяур, не отрываясь от подзорной трубы. Глаза его едва различали очертания строений, но этого было вполне достаточно, чтобы убедиться: на причалах и припортовых улочках никаких войск пока что нет.

– Или, по крайней мере, основательно закрепимся в предместьях. Тогда французы спокойно смогут войти в городские ворота. Вместе мы как-нибудь одолеем это каменное страшилище, – кивнул Сирко в сторону цитадели.

– Но, если же нас постигнет неудача… Вывести отсюда корабли, не захватив форт, мы уже не сумеем, – вмешался в разговор Констанэ. – Нам нужно было, прежде всего, ударить по форту.

– Тогда бы у нас вообще не осталось сил для штурма крепости, гарнизон которой уже приготовился бы к бою. А в таком случае на кой дьявол нам понадобился бы сам этот форт?

– Тогда, может быть, следует оставить неподалеку от форта небольшой отряд казаков, который затем помог бы нам?

– Поняв, что крепость пала, гарнизон форта сдастся без боя или еще до рассвета покинет форт, – рассудительно ответил Сирко. – Но, в общем-то, вы правы: уйти отсюда мы сможем только с победой. Отступать некуда.

– Господин полковник, – появился на мостике вестовой, – смотрите: два факела на марсовой бочке.

– Вижу, – без перевода понял его Сирко. – Что там могло произойти? – поднес он к глазам подзорную трубу.

– Этот корабль подошел к берегу ближе всех, – заметил Констанэ.

– Вон еще один, – показал рукой Гяур. – Сразу два рядом стоящих корабля подают знак беды.

Прислушиваясь к их разговору, дон Эстелло и себе что-то громко сказал по-испански, и сухо, нервно рассмеялся. Это был смех человека, жестоко отомстившего врагу.

– Что он говорит? – подозрительно уставился Сирко на коменданта. – Чему радуется?

– Подтверждает, что корабли уже на мели, – перевел Констанэ. – Начался отлив, и они оказались на банках. Мы не сможем подойти к пристани, пока вновь не начнется прилив.

– Но ведь он, наверное, начнется не раньше, чем через несколько часов? – взволнованно спросил полковник.

– Значительно позже, чем вы предполагаете, – неожиданно подтвердил комендант форта на ломанном французском. – И на рассвете вы окажитесь под стволами крепостных орудий. – Он злорадно рассмеялся и величественным движением руки указал на мрачные стены цитадели, словно приглашая их в свое владение – черный рыцарский замок. – Орудия форта могли лишь отпугнуть вас, в лучшем случае повредить один из кораблей. Но тогда вы потопили бы наши сторожевики и ушли.

– Значит, вы все это предвидели? – хищно подался к нему Сирко, нетерпеливо выслушав перевод Гяура. – Предвидели и специально вели нас сюда, чтоб погубить?!

– Я рад, что вы наконец-то поняли это, – все так же мстительно рассмеялся комендант. – На рассвете орудия цитадели разнесут ваши корабли. А до него всего-то полтора-два часа. Так что вы в ловушке, сеньоры! Отсюда вам уже не выбраться! – злорадно выкрикивал дон Эстелло, сжимая кулаки и потрясая ими, словно мальчишка. – Это моя месть за поражение в морском бою! И пусть никто из вас не посмеет считать меня предателем или трусом! Теперь никто из вас не будет иметь для этого никаких оснований!

– Напрасно радуетесь, комендант, – попытался остудить его пыл князь Гяур. – До утра мы возьмем эту цитадель штурмом, и никакая сила выбить нас оттуда не сможет.

Однако дон Эстелло уже не слушал его. Он весь был в пламени мести, ставшей теперь единственным и последним смыслом его жизни.

– Вон они, орудия! – почти с восторгом показывал он на стены цитадели. – На рассвете офицеры увидят ваши корабли с войсками на палубах и все поймут. Смотрите на небо и молитесь. Смотрите и молитесь. Потому что небо все равно покарает вас. Вива Испания! – вдруг закричал он на всю мощь легких. – Вива!..

Докричать дон Эстелло не успел. Сверкнув при свете фонаря, клинок Гяура заставил его умолкнуть навсегда.

Все, кто находился на палубе, прислушались. Нет, в порту пока спокойно.

– Отдадим ему должное, господа, он был настоящим солдатом, – задумчиво проговорил Сирко, глядя на конвульсивно вздрагивающее тело коменданта.

– Может, все же вернемся, господин полковник? – впервые встревожился Констанэ. – В форте знают, что на борту комендант. Во всяком случае, можно пробиться и спасти хотя бы часть кораблей и казаков.

– А корабли, оказавшиеся на мели с несколькими сотнями казаков и лошадьми на борту?

– В любом случае пройти к берегу мы не сможем. Дон Эстелло, очевидно, говорил правду. В конце концов, все мы окажемся на мели!

– На мели – еще не значит на дне, – резко ответил Сирко. – Умирать – так в бою. Командуйте, капитан. Только негромко. Убрать паруса. Поднять на марсе три факела.

– Три факела? – переспросил Гяур. – Которые означают «высадка»?

– Поняв, что приказано высаживаться, каждый капитан подведет судно как можно ближе к берегу и начнет действовать. Рулевой, веди судно к берегу!

– Но вода в этих широтах, да к тому же ночью, довольно холодная, – предупредил Констанэ.

– Это лишь подбодрит казаков.

7

После отъезда драгунов Хмельницкий и граф снова выслушали ротмистра. Причем полковник согласился на это скорее из уважения к человеку, пытающемуся во что бы то ни стало помочь ему.

Теперь перед ними был другой гонец, другой ротмистр, с первых слов которого стало ясно, что, к величайшему огорчению отставного майора, пока что поручик Кржижевский не смог добиться ни грамоты королевы, ни беседы короля с канцлером и коронным гетманом, ни публичного опровержения слухов о предательстве и сговоре Хмельницкого.

Как все это было похоже на Владислава IV: в самый ответственный момент уехать в Краков, не приняв полковника, которого сам благословил на переговоры с французским двором, не оградив его от клеветы! Уехать, чтобы уединиться в своем любимом рыцарском зале, среди доспехов, статуй и портретов великих предшественников. «Великий среди великих, прославленный среди прославленных».

– Хотите, я сам буду сопровождать вас до Львова, подтверждая, что король сумел поставить ваших врагов на место? – пытался хоть как-то сгладить впечатление от своего рассказа ротмистр.

– Не нужно, – вежливо, с чувством признательности остановил его Хмельницкий – Достаточно того, что нам с вами приходится искупать королевские долги и грехи на поле брани. Возвращайтесь в Краков. Кланяйтесь поручику Кржижевскому. После полуночи мы уедем в сторону Львова и к рассвету уже будем далеко отсюда.

– Но почему после полуночи? Может, лучше, чтобы все видели: Хмельницкий уезжает днем, – попробовал изменить ситуацию граф.

– После полуночи. И как можно незаметнее, – твердо настоял на своем Хмельницкий. – Мы еще подумаем, как это сделать.

Ночью, тепло попрощавшись с хозяином имения и ротмистром, решившим еще сутки отоспаться, казаки вывели коней не через главные ворота, а через потайную калитку у башни, от которой начиналась поросшая травой и густо усыпанная камнями тропинка, пробивающаяся через терновник к оврагу, а оттуда – к лесу.

Провожавший их надворный казак старательно объяснил, как попасть к просеке, благодаря которой они выйдут к дороге, ведущей ко Львову. Однако, достигнув этой дороги, Хмельницкий молча пересек ее и, лишь проскакав еще почти целую милю, сообщил казакам:

– На Львов мы, конечно же, не пойдем. Нельзя нам туда. Теперь уже нельзя.

– А они пусть перехватывают нас на окраинах Львова, – поняли его замысел казаки.

– И неминуемо попытаются перехватить. Мы же откликнемся из Сечи, – задумчиво молвил Хмельницкий. – На всю Речь Посполитую… откликнемся.

8

Нет, в порту, в предместье, в цитадели отчаянный крик дона Эстелло не расслышали. Да и особого повода для волнений у испанцев не было. Французы отступили от города на несколько десятков миль. Только вчера в крепость прибыли еще две роты испанских солдат, усиливших гарнизоны. А целая эскадра кораблей привезла из Испании вино и продовольствие, хотя город и так особого голода пока что не ощущал. Поэтому, несмотря на позднюю ночь, Дюнкерк, как и все его собратья на берегах морей и океанов, продолжал жить беззаботной жизнью портового города.

Что, собственно, произошло? Какой-то, только что прибывший на корабле идальго от избытка чувств закричал: «Вива, Испания!»? Так разве кого-то этим удивишь? Он мог еще и выстрелить. И даже «отсалютовать» из пушки. Чтобы не только в городе, но и там, далеко, в лагере французов, узнали, что он, великий воитель Испании, прибыл в Дюнкерк, который отныне и навсегда останется испанским.

Тем временем «казачьи» корабли стремительно приближались к береговой отмели. Еще несколько минут – и на воду легли первые плоты и связки бочек, опущены были трапы. Стараясь не шуметь, казаки силой сводили боевых коней на мелководье и кто верхом, кто вплавь добирались до берега.

– Теперь по три факела подняты на всех судах! – сообщает Констанэ, все это время внимательно следивший за ситуацией в заливе. – Смотрите: в гавань вошел последний корабль! Значит, все идет, как задумано. Вы останетесь на борту, капитан. Как только поймете, что штурм не удался – огонь по крепости. Главное, побольше пальбы. На сонных это действует отрезвляюще.

– Будет выполнено, господин полковник.

Первые плоты уже достигли берега. Казаки без крика и выстрелов высаживались на сушу и небольшими группами расходились в разные стороны. Многие из них сразу же присоединились к Гяуру, назначившему пункт сбора на возвышенности, у старого полуразрушенного маяка.

Собрав большую группу казаков, высадившихся со штурмовыми лестницами, князь повел их туда, где возвышались черные башни крепости. К ним же, только чуть позже, очистив от врага улицы предместий, должны были подойти и остальные казаки.

Вскоре появились первые всадники. Среди них оказался и Сирко. Кто-то из казаков милостиво уступил своего коня Гяуру, решив, что добудет себе другого, в бою.

– Займись воротами, князь. Главное сейчас – ворота, – негромко наставлял молодого полковника Сирко. – Я же со своим отрядом пойду на штурм стены вон у той угловой башни.

– Похоже, что в крепости еще ни о чем не подозревают, – заметил Гяур.

– Очевидно, часовые решили, что высаживается новое подкрепление. Не зря же в заливе появилось столько кораблей.

Однако не успел Гяур с сопровождавшими его всадниками проехать и двух кварталов, как из переулка навстречу им появился конный патруль испанцев.

Офицер что-то крикнул. Гяур не понял, что именно, однако решил, что офицер спрашивает, кто они такие, и сразу же ответил:

– Украинские казаки!

– Кто?! – удивленно переспросил тот, потеряв еще несколько секунд, позволивших казакам приблизиться к патрулю.

– Я ведь сказал уже: казаки! – вызывающе подтвердил Гяур и, врезавшись между патрулями, ударил офицера копье-мечом в шею, сразу же вонзаясь другим концом в бок солдату

Подскочившие вслед за полковником казаки в два копья сбили с лошади третьего дозорного, едва тот успел выхватить шпагу. И тотчас же кто-то рубанул саблей того, раненого Гяуром.

Полковник не заметил, кто именно сделал это, но, услышав рядом с собой воинственный клич «О-дар!», определил: рубакой оказался Хозар.

– О-дар! – воинственно, хотя и вполголоса, поддержал его Улич.

– Слава! – отозвалось сразу несколько казаков.

9

Река медленно выходила из берегов, заливая своим свинцовым половодьем крутой каменистый утес да охваченный холодным пожаром цветения весенний сад и подступая к раскинувшемуся за ним на возвышенности кладбищу.

Сорванные ураганом крыши домов мутный, бурлящий поток уносил вместе с полуразрушенными лодками, полуразвалившимися гробами и деревьями, развернутыми вверх корневищами.

Власта наблюдала это, стоя где-то глубоко внизу, у подножия огромного, низвергающегося из самых недр водопада и видела, как все то, что реке удалось сорвать и разворотить, проносилось мимо нее: из поднебесья – и прямо в бездну. Ибо сама река и водопад исчезали прямо у ног ее.

– Проснись и встань. Проснись и встань.

Она так и не поняла, кому принадлежал это суровый, властный голос. Даже не смогла определить: женский или мужской. Но что-то подсказывало, что зарождался он где-то на вершине водопада и низвергался на нее вместе с потоком:

– Встань и подойди к окну. Встань и подойди…

Уже окончательно проснувшись, Власта вдруг почувствовала, что какая-то неведомая сила приподнимает ее за плечи, словно кто-то подсунул под лопатки огромные сильные руки, которые отрывают ее, маленькую, и несут к окну. К осветленному мерцающим, хотя и не слишком ярким для того, чтобы считаться лунным светом, окну. Будто младенца – к крещенской купели.

Первое, что открылось Власте у окна, – силуэт женщины. Не то чтобы одетой в белое, а совершенно прозрачной, почти бестелесной, словно бы сотканной из дрожащего небесного свечения.

Она стояла на Сатанинском холме, подняв руки вверх, будто пытаясь взлететь или обращалась к небесам с мольбой о помощи.

Власта не могла разглядеть ни лица этой женщины, которая стояла спиной к ней, ни контуров ее фигуры. Но все тот же, «низвергаемый потоком» голос поднебесным эхом донес до нее: «Ольгица!».

И в то же мгновение девушка узнала и согласилась: «Да, это действительно Ольгица!». И ее охватило какое-то странное, неизвестное ранее чувство вдохновения, радостного облегчения, духовной и физической умиротворенности, которую, очевидно, только и можно называть «Божьей благодатью».

Подчиняясь чьей-то воле, Власта распахнула прикрытое окно и, оперевшись руками о подоконник, взглянула туда же, куда, вознеся руки к небу, глядела Ольгица. Взглянула и впервые после своего пробуждения явственно почувствовала, как все тело ее пронизывает странная, вроде бы и наполненная теплом, но в то же время леденящая кровь энергия.

Планету, к которой возносила руки Ольгица, нельзя было считать Луной. Прямо над водопадом, над выступающими из воды камнями, над возвышенностью, прозванной «Сатанинским холмом», зависла огромная полусфера, какое-то лазурно-сиреневое, похожее на подвешенный к поднебесью купол, светило.

Власта обмерла. Она вдруг почувствовала, что это не сон. И голос, и ее пробуждение – все это уже не сон. Она поняла, что эта небесная полусфера действительно существует, и что там, на холме, стоит не кто иной, как Ольгица. Не призрак ее, а сама графиня Ольбрыхская – ожившая, возрожденная, увековеченная в обычно невидимой материи.

Власта только теперь по-настоящему осознала, что все это происходит с ней наяву, и от этого стало еще страшней.

Однако и эта вспышка страха сразу же прошла. Она развеялась, как только, присмотревшись к полусфере, девушка заметила прямо перед собой небольшой, похожий на слабо освещенное окно, голубоватый квадрат, в котором, словно отраженное в чистой воде пруда, постепенно обретало очертания человеческое лицо. Которое показалось Власте очень похожим на лик кого-то из святых. Не Иисуса Христа, а, возможно, кого-то из апостолов.

– Это не Бог, – возвестил ее все тот же поднебесный голос. – Это с тобой говорят сейчас Высшие Силы.

– Высшие? – Власте не нужно было вслух произносить слова, которые порождались ее внутренним голосом. – Они желают говорить со мной?

– Настало и твое время. Но сначала… оглянись.

Власта замедленно оглянулась и… совершенно не испугавшись, с каким-то внутренним облегчением, увидела перед собой полупрозрачного, сотканного – как и стоящая на скале Ольгица – из мерцающего сияния человека. С точно таким же лицом, какое только что открылось ей в небесной полусфере.

– Это – твой Учитель. Он послан тебе Высшими Силами. Чти его, прислушивайся к наставлениям, боготвори его, если сможешь.

– Смогу. Я готова боготворить его уже хотя бы за то, что он был учителем Ольгицы.

– Нет, он – только твой учитель, у Ольгицы был другой. Учитель научит тебя видеть мир таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким ты его знала до сих пор; научит творить добро, только добро. Ты сможешь совершать много деяний, которые люди, верующие и неверующие, станут называть чудесами. Но совершать только на благо. И будешь страшно наказана за каждое причиненное тобой зло.

– Ты – учитель, – и вновь Власта не смогла молвить это вслух, несмотря на то что пыталась. Слова так и остались в ее сознании. – Ты послан Высшими Силами, – говорила она взволнованно-возвышенным голосом, словно школьница, повторяющая вслед за учителем слова первого урока. Но вдруг, совершенно неожиданно для себя, взмолилась: – Спаси моего жениха, князя Гяура. Если только можешь, спаси его! Он сейчас далеко отсюда, но ты спаси. Ты знаешь, как это сделать. Ты все знаешь, ведь ты – Учитель.

– Он не погибнет. Высшие Силы уберегут его. Он вернется. Но когда вернется, научи его творить добро.

– Это невозможно. Он – воин. Как можно заставить воина творить добро? Как можно научить его этому?

– Пусть перестанет быть воином.

– Лишить его права оставаться воином, значит, погубить его. Как всякий настоящий мужчина он почти не мыслит себя вне войска. К тому же он готовится к великой миссии – освободить землю предков своих, Островом Русов именуемую. Единственное, что от него все-таки можно потребовать, – чтобы он старался воевать во имя какой-то великой цели. То есть нужно учить его воевать

– А вот это уж точно невозможно, – возразил теперь уже сам Учитель. – Чем упорнее люди сражаются «во имя добра», тем страшнее зло, которое они сотворяют на вашей благословенной земле. Так что все же научи его понимать силу добра. Хотя бы понимать. И не только его – всех, кто рядом с тобой, учи этому.

– Я постараюсь. Буду делать все, как велишь ты…

– Как велят Высшие Силы, – подсказал Учитель. – Высшие Силы – вот, что стоит над нами обоими.

– Как велят Высшие… – повторила Власта, но в то же мгновение осеклась. – Как, разве и над вами тоже стоят эти самые Высшие Силы?! Разве и вы тоже подчинены им?

Однако ответа не последовало.

Учитель неожиданно исчез и сияние тут же погасло.

Власта открыла для себя, что стоит перед окном, занавешенным фиолетово-черной портьерой ночи, за которым вовсю шумит дождь.

Не раздумывая более над тем, сон это был или вещее видение, она быстро набросила на себя накидку, которую, как ни странно, очень хорошо разглядела в сумраке комнаты, спустилась со второго этажа вниз и вышла из дома.

Раскат грома буквально расколол небо над ней, а молния ударила совсем близко, с треском расчленив ствол старой, давно умерщвленной ивы.

Над рекой, над садом, над всей долиной грохотала гроза, небеса низвергали на землю ливневые потоки. Но Власта не ощущала на себе ни их струй, ни холодной влаги. Она словно бы находилась под каким-то невидимым зонтом, под большим колпаком, надежно защищавшим ее от всего мирского, что творилось вокруг.

Пройдя половину пути между домом и Сатанинским холмом, она вновь заметила Ольгицу. Старуха по-прежнему стояла на скале.

И хотя руки ее теперь уже были опущены, а небесная полусфера давно исчезла, все равно девушка отчетливо видела, что вокруг фигуры женщины мерцает серебристо-огненный нимб. И благодаря ему Власта могла осматривать ее всю, видела почти насквозь.

– Госпожа Власта! Госпожа Власта, куда вы?! – послышался за спиной девушки испуганный голос Вуека.

Власта неохотно, с каким-то внутренним раздражением остановилась.

– Что тебе нужно?!

– Куда вы, госпожа графиня?! Не ходите! Там ведь река, которая способна забрать вас, как забрала многих других!

– Не заберет, потому что не мое пока еще время. А графиню Ольгицу ты видишь?

– Да откуда ж ей там взяться?

– Ну, вон же, на холме… Неужели по-прежнему не видишь? Быть такого не может.

– Святой Иисусе. Нет там никого! Это река заманивает. Проклятая она! Блуд в ней! Аккурат на этих порогах – страшный блуд!

– Неправда, Ольгица все еще стоит на холме! Просто ты не способен увидеть ее!

Эконом все еще оставался на крыльце. Это было довольно далеко от нее, однако Власта отчетливо рассмотрела его лицо. И еще… ей вдруг открылось слабенькое, едва заметное мерцание нимба, охватывающего покрытую капюшоном голову Вуека.

«Господи! – покаянно подумала она, внутренне содрогнувшись. – Неужели все мы, великомученики, перед тобой, Всевышним, предстаем с такими же нимбами святых, с каким ты предстаешь перед нами, грешными, с начертанных самим тобой икон? И, если ты есть, сохрани князя Гяура, сохрани его!»

10

В бухте, на кораблях, на плотах, на пристани и в прилегающих к гавани кварталах – тысячи факелов.

Огненными ручьями они растекались по припортовым улочкам и прибрежным холмам, устремляясь к стенам цитадели.

Крепость пока еще молчит. Ни одного орудийного выстрела, ни одного залпа мушкетов. Очевидно, часовые все еще думают, что это прибыло подкрепление.

Недалеко от пристани группа казаков во главе с сотником Гураном наткнулась на крестьянскую повозку. На нее тотчас же установили три фальконета, несколько десятков ядер и бочонок с порохом.

– Рундич, гони к крепости! – приказал сотник молодому казаку, успевшему надеть на голову захваченную у испанцев и даже в сумраке ночи сверкающую каску.

– Считай, что уже там.

– Только кастрюлю эту с головы сними, чтобы тебя с испанцем не перепутали. А главное, не позорь казачество.

– Пусть остается. Голова мне еще понадобится, – ответил Рундич, привставая на передке и ошпаривая мощных немецких битюгов кавалерийской нагайкой. При этом несколько воинов едва успевали ухватиться за задок повозки и взобраться на нее.

Презрительно стукнув по «кастрюле» клинком, сотник Гуран, а за ним еще десятка два конных наемников, опередили битюгов Рундича и помчались к воротам крепости.

На соседней улице д’Артаньян, во главе отряда, в который входили де Морель, Морсмери и Шале, оказался у большого заезжего двора. Причем оказался именно в те минуты, когда несколько казаков подожгли стоявший у конюшни воз с сеном и, толкая его впереди себя, начали штурмовать парадный подъезд, из которого, кто в чем был, выскакивали вооруженные шпагами идальго. Мушкетеры и гвардейцы, надеявшиеся захватить здесь лошадей, сразу же пришли на помощь казакам.

– Эй, кто вас учил так бездарно размахивать клинками? – насмешливо поинтересовался д’Артаньян, держа в одной руке поводья доставшегося ему оседланного коня, а другой отбивая наскоки двух вооруженных слуг. – Это же оружие, а не метлы!

– Постой, так ты, оказывается, француз?! – удивленно воскликнул один из них и чуть было не поплатился за свое любопытство жизнью. Лейтенант едва успел вовремя попридержать острие рапиры у его живота.

– Еще какой француз! Королевский мушкетер из охраны его величества!

– Но ведь и мы – тоже французы! – известил второй слуга, старавшийся держаться за спиной своего товарища.

– Тогда – к крепости!

– Здесь полгорода французов, господин офицер!

– Вот и поднимайте их. Истребляйте испанцев! – призывал д’Артаньян, садясь на коня. – Собирайте своих – и на штурм цитадели! Этих не трогать! – предупредил он подоспевших Морсмери и Шале.

– А что это за развеселый такой дворец белеет, вон там, на берегу, у залива? – спросил Морсмери. – Музыка, шум гостей.

– Так это и есть публичный дом, – объяснил слуга. – В нем всегда шумно, потому что всегда полно испанских офицеров.

– Было бы странно, если бы их там не оказалось, – заметил д’Артаньян. – Хватайте коней и за мной. Здесь казаки и без нас как-нибудь справятся.

11

Как только синьор Кастеллини оставил их во дворце одних, графиня, уже на правах хозяйки, предложила де Корнелю еще раз осмотреть все здание и дворцовые постройки. Узнав о значительной уступке маклера, граф сразу же оживился: он не скрывал, что стеснен в средствах и что, не появись здесь Диана, вряд ли решился бы обзаводиться вместе с дворцом еще и столь внушительными долгами. Но теперь он успокоился и тоже наконец почувствовал себя хозяином дворца.

– А ведь вы были на краю пропасти, граф, – как бы между прочим, молвила Диана. – Я запросто могла перехватить у вас этот дворец, назвав значительно большую сумму, чем та, которой синьор Кастеллини так ошарашил вас.

– Я уже думал об этом. Если бы вы поступили таким образом, то поставили бы меня в очень неловкое положение. Так что я весьма признателен вам.

– Ваше имение находится неподалеку от Булони. Меня верно информировали?

– Абсолютно верно. Может, вы все же объясните, графиня, кто вы, как попали сюда?

– Вот видите, не будь вы таким глухим провинциалом, вы не стали бы задавать графине де Ляфер вопрос, кто она. Впрочем, я такая же провинциалка. К тому же у меня были длительные зарубежные поездки. Так что Париж успел основательно подзабыть меня. Но не я – Париж.

– И что же привело вас ко мне?

– Нам значительно легче будет выстраивать наше знакомство, если вопросы стану задавать я, – вежливо потрепала Диана руку графа. – Вы в этом очень скоро убедитесь. Мы остановились на том, что ваше имение неподалеку Булони. Это почти на побережье Па-де-Кале и совсем рядом с Дюнкерком.

– С портом Кале, – мягко уточнил граф. – Оно находится где-то между Булонью и Кале.

– В любом случае для меня важнее, что Дюнкерк совсем рядом, – с легкой грустью заметила Диана, вспомнив, что именно туда, под Дюнкерк, будут переброшены казаки, с которыми прибудет, а возможно, уже прибыл во Францию князь Одар-Гяур. – Но не в этом дело. Вы должны запомнить, что я очень люблю старину. Меня интересует решительно все: старинные книги, легенды, домашние архивы.

– Кто бы мог предположить! – двусмысленно удивился де Корнель.

– Так вот, мой родовой замок Шварценгрюнден… Кстати, вы когда-нибудь слышали о нем?

– Шварценгрюнден? Тот самый? Никогда не бывал у его стен, однако наслышан, наслышан…

– Причем наслышаны, следует полагать, в связи с трагической историей некоего рыцарского ордена тамплиеров. Не так ли, мой досточтимый граф?

– Вот именно, вы помогли мне вспомнить: в связи с рыцарским орденом.

– Когда-то с ним был тесно связан и род Боже. К которому, как мне объяснили, вы имеете самое непосредственное отношение. В свое время один из ваших предков даже умудрился стать Великим магистром ордена.

– Вы сумели столь углубленно проникнуть в историю ордена «бедных рыцарей Христовых»?!

– Еще бы!

Они прошли гостиную, побывали в столовой, на кухне, в комнатах прислуги. Дворец лишь недавно отреставрирован и пребывал в прекрасном состоянии. Диане это нравилось.

Зайдя в спальню, они и там обнаружили почти идеальный порядок. Широкая кровать, их супружеское ложе, хоть сейчас готова была принять молодоженов. Правда, обставлена спальня вовсе не в ее вкусе, но с этим она разберется чуть попозже. Еще будет время.

Диана подошла к кровати, провела рукой по деревянным перилам. Осмотрела старинный подсвечник на ночном столике.

– Предпочитаете, чтобы свою первую брачную ночь мы провели уже после венчания? – спросила она де Корнеля. – В принципе, можно и так.

– Нашу с вами… брачную ночь?! – изумленно переспросил граф. – Почему вы решили, что?..

– Вот и мне тоже кажется, что не стоит слишком уж стеснять себя условностями. Разве что вы очень уж будете настаивать, чтобы первые любовные утехи наши обязательно вершились после венчания…

Графиня подняла на Пьера лучистые, невинные глаза и одарила таким призывным взглядом, что граф просто не решился бы оставить в своей душе хоть какой-либо отзвук христианских предрассудков.

– Как вам будет угодно, графиня, – почти пролепетал он, едва владея пересохшими, непослушными губами.

– В таком случае венчать нас будет кюре той церкви, в которой вас крестили. Вы не против? И постарайтесь добиться права у своего шефа-министра уже послезавтра покинуть Париж. Я не слишком тороплю события, мой настойчивый граф?

– Иногда мне кажется, что все, что вы говорите, – какая-то безобидная шутка. Слишком уж неправдоподобно выглядит наше знакомство.

– Вся моя жизнь выглядит столь же неправдоподобно, граф. Сумбурно и неправдоподобно. Вам к этому еще только предстоит привыкнуть, а мне такое положение вещей, признаться, порядком надоело.

– И вы, конечно же, решили изменить его с помощью замужества?

– Понимаю, решение банальное, – артистично развела руками Диана. – Но что поделаешь? Ничего иного закостенелое общество наше не придумало.

– В принципе, я тоже ничего странного в этом не вижу, кроме того, что объектом ваших вожделений почему-то был избран я. Именно я.

Но де Корнелю еще только предстояло постигать особенности общения с Дианой де Ляфер. Его странную логику, согласно которой графиня невинно поинтересовалась:

– У вас в имении наверняка сохранился богатый архив? В том числе среди них завалялись документы, связанные с орденом тамплиеров, а следовательно, и с моими предками, с бытием замка Шварценгрюнден.

– Уж не собираетесь ли писать историю своего Богом чтимого Шварценгрюндена?

– Писать? Послушайте, граф, а ведь только что вы подали мне захватывающую идею: создать историю замка, а следовательно, историю нашего рода. По-моему, фантазии и склонностей к этому у меня хватит. Ясное дело, в моей истории найдется место и для графа Пьера де Корнеля.

Граф мило улыбнулся. Увлеченный объяснениями и кокетством прелестной невесты, он быстро потерял нить разговора, поэтому даже не пытался теперь связать интерес Дианы к своему архиву – с интересом к сокровищам тамплиеров. А все это вместе взятое каким-то образом пристегнуть к собственной скоропостижной женитьбе.

Ему и в голову не могло прийти, как важна была для Дианы их полушутливая беседа. И как старательно маскировала графиня причину своего появления в этом дворце.

– Если говорить честно, я слишком мало занимался своим архивом. Там царит полнейший беспорядок. Почти хаос.

– Как же вам не стыдно, граф? Дипломат. Чиновник министерства иностранных дел – и вдруг такое пренебрежительное отношение к собственному архиву, который, конечно же, станет частью национального достояния!

– Уже раскаиваюсь! Причем искренне.

– Можете считать, что вам, Пьер, повезло. Во мне умирает великий архивариус. Не говоря уже о том, что точно так же во мне умирает прекрасный личный секретарь будущего министра иностранных дел, – совершенно серьезно добавила Диана, давая понять, что не прочь видеть своего супруга на вершине служебной карьеры.

– Вы уже склонны видеть меня на посту министра?! – поползли вверх брови де Корнеля.

– Что вы? Это вы, граф, совершенно обоснованно видите себя в кресле министра. Я всего лишь вовремя уловила порывы вашей души и теперь сделаю все возможное, чтобы эти порывы осуществились.

Пьеру понадобилось какое-то время, чтобы в очередной раз прийти в себя и рассеянно, виновато улыбнуться:

– Так, может, и в самом деле вы способны помочь мне на этом пути к вершине власти?

– Прекрасно сказано, Пьер: отныне весь наш общий путь – это путь к вершинам власти. И не нужно предаваться лживой скромности, мой милейший граф, в моем присутствии это совершенно бессмысленное занятие. Ну а что касается вашего архива…

– Самое время вернуться к этому вопросу, – несмело напомнил Пьер.

– Так и быть, я возьмусь за ваши бумаги, разберусь, оценю. Но все это со временем, а пока что… – томно вздохнула она, – ровно через полчаса жду вас в спальне. И мой вам совет: не теряйте зря времени. Не теряйте его, мой целомудренный и непоколебимый, – напутствовала де Корнеля графиня, не обращая внимания на удивленное, растерянное выражение лица Пьера, все еще с трудом привыкающего к способу мышления графини де Ляфер, а главное – к ее манере общения с мужчинами.

«… А ведь еще не поздно. Еще можно подняться, уйти, вернуться в замок Шварценгрюнден… – с горечью размышляла Диана, уже лежа в постели. – Да, взять и уехать в Шварценгрюнден, махнув рукой на всю эту авантюру. На прекрасно задуманную авантюру, – тотчас же уточнила де Ляфер. А пролежав какое-то время в полном бездумии, вполне рассудительно возразила себе: – Уехать-то можно, но что дальше? Стать затворницей в мрачных ревматических стенах замка?! Ежедневно выслушивать рычание шевалье де Куньяра, мечтая о залетном провинциальном вдовце, который случайно окажется в тех краях?».

Она отдавала себе отчет в том, что по-настоящему счастлива была бы только с одним человеком – князем Гяуром. Но, судя по всему, этому рыцарю так и суждено остаться рыцарем ее мечты. Ей не трудно было представить себе, как сложится жизнь князя. Два года он будет метаться по полям Фландрии, потом задумает поход на Дунай или же отправится наемником в Персию. Если, конечно, к тому времени не погибнет от стрелы татарина где-то в степях южнее Каменца. Или не будет четвертован на площади одного из польских городов как бунтовщик и предводитель казачьего восстания…

Существует ли вообще какая-то сила, способная загнать этого храброго рыцаря в каменную клетку Шварценгрюндена или любого другого замка? Существуют ли такие слова и ласки, которые могли бы приворожить к ней, Диане, князя настолько, чтобы из воина он превратился в добропорядочного, охмелевшего от денег винодела или заплывшего жиром завсегдатая парижских салонов? А если бы это произошло – то смогла бы она по-прежнему любить ТАКОГО князя Гяура? Сумела бы она сохранить святость своих чувств к нему?

Конечно, запас времени у нее еще есть, поэтому могла бы еще пометаться по парижским дворцам и особнякам в поисках более молодого, импозантного жениха; могла бы попытаться составить себе более удачную партию. Но кто знает, как обернутся события? Какой шлейф сплетен и пересудов потянется вслед за ней по балам и салонным вечерам? Какие пикантные подробности тайных будуаров всплывут вместе с ее появлением в Париже?

А так она укатит в сторону Булони, чтобы со временем прибыть в Париж графиней де Корнель, супругой чиновника министерства иностранных дел. Прекрасной, молодой, влиятельной; раз и навсегда решив мучивший ее вопрос о том, как и в качестве кого предстоит ей вернуться в высший свет Парижа.

«Похоже, ты просто-напросто устала от всех этих дорог, погонь, покушений. От вечного выяснения, кто ты в каждом конкретном случае: охотник или дичь? – молвила себе графиня де Ляфер, прислушиваясь к едва уловимым, несмелым шагам де Корнеля. – Ты устала от всего этого. А жизнь твоя выдалась достаточно сумбурной и греховной, чтобы за все свои похождения ты могла принять расплату в виде досточтимого супруга, графа де Корнеля».

Однако хватит терзаний. Дверь отворилась и… Закрыв глаза, Диана представила себе, что там, на пороге, стоит князь Гяур. Что это он приближается к их брачному ложу. Остановился у кровати и медленно, несмело наклоняется над ней, касаясь трепетной, дрожащей рукой ее лица.

– О, вы так несмелы, мой благородный князь…

– Простите, мадмуазель, все еще граф.

– Что вы сказали? – встрепенулась Диана. – Ах да, граф! Само собой разумеется – граф. Впрочем, отныне в моем восприятии вы будете представать князем Священной Римской империи, – с трудом вздохнула она, ощущая на своей груди прикосновение холодноватого, не вызывающего никакой особой страсти тела супруга.

– Но это невозможно, – по-прежнему оставался жертвой собственной рассудительности граф де Корнель. – Представления не имею, каким образом я способен удостоиться княжеского титула.

– Вот видите, никакого представления, – многозначительно вздохнула Диана. – Значит, так уж вам суждено: всю жизнь пробыть несостоявшимся князем.

12

Проснувшись от шума во дворе, благородный гранд с трудом освободился от объятий пышноволосой сонной девушки, схватил клинок и открыл дверь. В ту же секунду здоровенный казак захватил его за волосы и, рубанув саблей, буквально выволок в коридор.

Нагая, освещенная лунным сиянием девица явилась воину, стоя на кровати. Она вознесла руки к потолку, но от страха не в состоянии была что-либо произнести. Околдованный увиденным, степной воин замер у порога. Ему, ошарашенному всем тем, что здесь происходит, вдруг показалось, что на голове золотоволосой девушки сияет корона.

– Сгинь, сгинь, нечистая сила! – полушепотом, набожно перекрестился казак, медленно отступая к двери.

Когда д’Артаньян со своим небольшим отрядом приблизился к зданию, которое слуги называли публичным домом, в нем уже завязали бой французские моряки, штурмовавшие предместье в одном отряде с наемниками. Тут и там возникали короткие яростные схватки. Звон клинков сливался с криками женщин.

Ворвавшись в какой-то номер, д’Артаньян встретил клинок испанца. Он и его подруга, очевидно, уснули крепче всех, а долетавшие со всех сторон звон клинков и вопли, возможно, показались им отголосками кошмарного сна.

– Извините, сеньор, я не к вам, – вежливо объяснил лейтенант, отбивая клинок все еще ничего не понимающего, пьяного идальго. – Я всего лишь ошибся номером, – добавил он после очередного неуклюжего выпада испанца.

– Вам нужна помощь? – услышал позади себя голос де Мореля.

– Берегите себя для дуэли, – вежливо посоветовал ему лейтенант мушкетеров. – Да не будьте же вы столь агрессивны, – добил он уже раненого в грудь посетителя-испанца. – Вы, миледи, тоже успокойтесь. Это ненадолго, – он проткнул брошенную в него подушку.

Каковым же было удивление мушкетера, когда какой-то юркий приземистый матросик в мгновение ока поднырнул под его рапирой, набросился на приподнявшуюся на коленях девушку и в мгновение ока подмял ее под себя.

– Однако! – столь же восхищенно, сколь и обиженно, воскликнул лейтенант. И, зацепив подушкой суетящегося на девице матроса, освободил от нее свой клинок. – Эти матросы неисправимы, мадам. Впрочем, вы знаете это лучше меня. – И, откланявшись, вышел в коридор.

Прямо к ногам его скатился по лестнице какой-то человек, судя по одежде, испанец. Он попытался ударить мушкетера ножом, но тот отбил его руку ногой, пронзил рапирой, да к тому же умудрился прижать дверью голову выглядывавшего из номера еще одного, уже почти седовласого сладострастца.

Ударив его во второй раз, д’Артаньян устремился наверх. Там, ловко фехтуя, какой-то довольно прилично одетый пиренеец оттеснял к ступеням двух казаков, не привыкших сражаться с человеком, вооруженным длинной шпагой.

– Не буду мешать, господа, – проскользнул мимо них лейтенант, считая постыдным для себя становиться третьим противником идальго. – Ищу знакомых.

У соседней двери упал сраженный ударом де Мореля не в меру располневший сонный господин. И двое казаков сразу же ворвались в номер, который он яростно защищал.

– Но сегодня я больше не принимаю! – донесся оттуда истошный вопль дамы. – Вы слышите: на сегодня – все!

Тем временем Морель перебежал к следующему номеру, из открытой двери которого тоже доносились шум и возня.

– Как, сразу трое?! – послышался оттуда деловитый, слегка сипловатый женский голос. – Уже ин-те-ресно! Для меня это вновинку.

– Не задерживаться, не задерживаться, Морель! – предупредил его д’Артаньян. – Нам нужно спешить к стенам крепости. Главное сражение все-таки будет разворачиваться там. Казаки уже штурмуют ее.

– Чего ты разорался, мушкетер?! – высунулся из двери французский матрос в сиреневом берете. – Вон их, женщин, сколько в номерах! Штурмуй любую!

* * *

Пока д’Артаньян с отрядом французских моряков и казаков очищали от испанцев предместье, Сирко и Гяур уже готовились к штурму крепости. Доставив на повозке фальконеты, казаки из сотни Гурана залпом ударили по воротам. Потом подкатили бочонок с порохом и, расстреляв его, буквально раскрошили часть ворот, через которые, прикрываясь захваченными у испанцев во время абордажа щитами, ринулось в крепость несколько десятков волонтеров.

Разбуженные стрельбой испанцы выскакивали из стоящих неподалеку от ворот казарм и бросались к крепостным валам и стенам. Однако на стенах то тут, то там уже появлялись какие-то странные, одетые в шаровары воины. Кто они, как оказались у крепости и какому владыке служат – этого испанцы постичь не могли. Да и не было у них времени разбираться в мундирах и знаменах.

На валу колдовали у орудия несколько испанских артиллеристов. Старший бомбардир поднес фитиль к стволу, готовясь произвести выстрел, но возникший на стене казак, жертвуя собой, выстрелил из пистолета в один из бочонков с порохом. В мощном взрыве, разметавшем до двух десятков испанцев и приведшем в негодность их орудие, тело храбреца исчезло, словно в преисподней.

– Наверх, хлопцы, наверх! – подбадривал Сирко своим могучим голосом казаков, поднимающихся по лестницам по обе стороны от ворот. – Захватывайте башни! Ваша слава под небесами!

Пушкари-фальконетчики, которыми командовал десятник Солевар, дали еще один залп по воротам, затем подвезли на повозке два бочонка с порохом и, отбежав, пальнули по ним из ружей. Теперь уже целая сотня казаков устремилась в образовавшийся пролом в воротах, присоединяясь к тем, что сумели прорваться в крепость при первом взрыве или же пробились через стены.

Чуть поодаль от фальконетчиков, за подступавшими к крепости строениями, Гяур собрал еще две сотни всадников. На острие первой сотни он выставил десятку самых рослых казаков, вооруженных пиками и щитами.

Прошло несколько томительных минут. Гяур понимал, что сейчас там, в сражении за ворота, решается судьба штурма. Ему уже казалось, что он допустил ошибку, собрав эти две сотни за своей спиной, вместо того чтобы оставить лошадей с коноводами и повести воинов на штурмовые лестницы. Но вот разломанные ворота наконец распахнулись. Задумавшись, полковник еще несколько секунд онемело смотрел на них, словно грешник – на отворенные ворота ада.

– Не упусти момент, князь! – вывел его из оцепенения Хозар. – Врываемся в крепость!

«Да, не упустить!».

– В крепость! В крепость! – с трудом выводя себя из оцепенения, скомандовал Гяур.

– О-дар! – сразу же подхватили Хозар и Улич. – О-дар!

Оказавшись в крепости, конники Гяура кружили коней, копьями сбивая с ног и разгоняя отряд испанцев, пытавшихся вновь овладеть воротами и закрыть их. А потом, разбившись на группы, ринулись по узким улочкам города.

Однако сам Гяур на несколько минут задержался. Он видел, как, размахивая булавой, Гуран (он узнал его в предрассветной синеве именно по этой булаве) ворвался в круг испанских конников. Вылетела шпага из рук одного, словно смерчем вышибло из седла другого. Третий кавалерист выстрелил в сотника из пистолета, но, каким-то непостижимым образом избежав его пули, Гуран на миг уронил булаву, дотянулся до идальго руками, вырвал из седла и с невероятной силой швырнул прямо на направленную на него алебарду испанского стражника.

От верной смерти сотника спас Гяур. Метнувшись к людскому водовороту, в центре которого с такой безумной храбростью сражался Гуран, он пронзил копье-мечом испанского кавалериста как раз в тот момент, когда тот занес над казаком саблю. Пронзил, подарив сотнику те несколько мгновений, которые понадобились ему, чтобы поднять с земли свою булаву. Те несколько мгновений, цена которым – человеческая жизнь.

– Век не забуду! – громовым голосом отблагодарил его Гуран, взбираясь под прикрытием Гяура на коня испанца.

– Отходи к моим русичам!

– Это пусть они отходят, – возмутился сотник. И тотчас же, с разворота, врубился своим страшным оружием в плечо наскочившего на полковника испанского офицера.

– Я здесь, князь! – пробился к полковнику Хозар.

– Улич жив?

– Он бессмертен! – рассмеялся Хозар и, прикрывая князя своей могучей фигурой, ринулся на приближающегося испанца.

– Тогда – в бой, бессмертные русичи!

13

Ставка французского главнокомандующего, принца де Конде, располагалась в небольшой деревушке, в нескольких милях от передовой. Сейчас эта деревушка превратилась в один сплошной лагерь, на одном конце которого обучался отряд новобранцев, на другом вынашивали замыслы грядущих боев штабные офицеры, а на третьем, неподалеку от храма, залечивали раны и отпевали наиболее храбрых и достойных. Капитан саксонских рейтар, которые держали оборону на этом участке, едва-едва изъяснялся по-французски, однако его умения вполне хватило для того, чтобы расспросить д’Артаньяна, кто он и куда следует.

Узнав, что лейтенант и его люди ищут ставку главнокомандующего, капитан великодушно провел их до селения, но следовать вместе с ними до особняка, в котором находился штаб, отказался.

– Увы, мы с вашим принцем – не самые большие друзья, – заявил он таким тоном, словно объявлял войну всему военному командованию Франции.

– Почему так?

– Принц не умеет ценить доблесть саксонских рейтар. Он до сих пор не понял, что это лучшие солдаты Европы.

– Иначе они не были бы саксонскими рейтарами, – в тон ему подтвердил д’Артаньян. – Просто командующему не представился случай убедиться в том, что они… лучшие, поэтому великодушно простите его.

– Возможно, я и прощу, но историческая справедливость, на фоне всеобщей истории воен… – патетически воскликнул капитан. – Впрочем, предоставляю вас, господа, вашим хлопотам.

Откуда и куда они движутся, и каким образом в их руках оказался пленный испанец, наемник так и не поинтересовался.

– В том, что вы – лучшие, неплохо было бы убедить испанцев, капитан! Похоже, эти канальи совершенно разуверились в доблести саксонцев! – напутственно крикнул вслед ему лейтенант Морсмери.

Рейтар грузно развернулся в своем огромном седле, которое тем не менее едва охватывало часть необъятного крупа его явно некавалерийской лошади, и, так и не останавливая ее, долго глядел вслед удаляющимся французам, томительно переваривая сказанное гвардейцами. Процесс этот затянулся настолько, что времени на ответ у капитана уже не осталось.

Тем временем вся разбросанная по равнине деревушка буквально бурлила от суеты и амбиций. Войск здесь оказалось столько, что, если бы все эти части вчера вечером двинулись под стены Дюнкерка, испанцы вынуждены были бы сдаться без единого выстрела.

И хотя пока что трудно было понять: собирается ли эта орда выступать в поход или же, наоборот, только обосновывается здесь, сотни и сотни стальных доспехов уже отражали лучи утреннего солнца, озаряя окраины селения воинственным светом стали и доблестной самоуверенности.

А еще… Пылали костры, на которых готовилась пища. Ржали голодные кони. Зычными армейскими командами прочищали охрипшие после вчерашней попойки глотки преисполненные благородства офицеры.

– Строиться, господа! Я приказываю: строиться! – диссонировал с могущественным мужским хором неокрепший юношеский голосок какого-то лейтенантика, безуспешно пытавшегося совладать и со своими солдатами, и с нервным пегим коньком, на котором он чувствовал себя крайне неуверенно. – Через час выступаем, господа драгуны! – почти умолял он свое явно не спешившее к коновязям воинство.

– Интересно, куда это вы собираетесь выступать, монсиньор лейтенант? – полюбопытствовал д’Артаньян. – Разговор с напыщенным, скверно объясняющимся по-французски саксонцем совершенно не удовлетворил его потребность в общении, жажду излить овеянную пороховой гарью душу.

Лейтенант остановил своего пегого у церковной ограды и удивленно осмотрел странную процессию. В центре ее не спеша, устало, с полным безразличием ко всему, что здесь происходит, ступал испанский офицер: без оружия, в изорванном, местами прожженном мундире, с небрежно перевязанной головой. Спереди и сзади него горделиво восседали на серых конях два мушкетера – д’Артаньян и де Морель, а по бокам два гвардейца – Морсмери и Шале.

– Не расслышал вашего ответа, лейтенант!

– Под стены Дюнкерка, естественно! – важно сообщил юный драгун, не уловив в его вопросе убийственной иронии.

– Ах, вы ведете свое воинство под стены Дюнкерка?!

– Что вас так удивляет, господин мушкетер?

– Никак решили штурмовать крепость?

– Таков приказ командующего.

– Господа, вы слышали этот приказ командующего? – обратился д’Артаньян к своим спутникам? – Принц де Конде действительно отдал вам такой приказ?!

– Ну, не мне лично, естественно, – стушевался лейтенантик, побаиваясь, как бы мушкетеры не заподозрили, что он привык получать приказы от самого де Конде. – Но так говорил наш эскадронный командир.

– О, если приказал эскадронный – тогда конечно, – одарил его своей разоруживающей улыбкой де Морель.

– Могу заверить вас, лейтенант, – вмешался д’Артаньян, – что часа через три вы, лично вы, уже будете разгуливать по крепостной стене.

– Которой еще только следует овладеть.

– Для таких храбрецов, как ваши драгуны, это будет несложно.

Только теперь д’Артаньян окончательно убедился, что принц все еще не сообщил офицерам о взятии Дюнкерка. Хотя и не сомневался, что весть об этом главнокомандующий уже получил. Другое дело, что мушкетер так и не мог понять, почему командующий все еще держит это в тайне от своих солдат. Только потому, что не хочет отдавать пальму первенства в этой битве наемникам из Речи Посполитой?

– Лично для меня это стало бы настоящей удачей, – с наивной признательностью согласился драгун. – Как-никак Дюнкерк – первая крепость, которую мне придется штурмовать.

Мушкетеры и гвардейцы многозначительно переглянулись. Однако лейтенант-драгун не обратил на это внимания. Он уже видел себя у стен крепости, уже гордо стоял на одном из ее бастионов.

Молчавший доселе петух, возможно, единственный уцелевший из всей петушиной рати деревушки, прокричал так ликующе, будто собирался разделить славу освободителя Дюнкерка вместе со всеми присутствовавшими поблизости драгунскими офицерами. И лишь его крик слегка пригасил дружный смех бывалых воинов, на чьем счету уже не один удачный штурм, равно как и не одно бегство из-под крепостных стен. Да, и бегство тоже. Правда, об этом они старались не распространяться.

Даже пленный испанский бомбардир – и тот едва заметно улыбнулся и долго, насмешливо качал головой.

– В таком случае привет будущему герою Дюнкерка! – рассмеялся Морсмери, проезжая мимо лейтенанта. – Но сначала советую поинтересоваться, откуда среди нас появился сей досточтимый гранд, – кивнул он в сторону капитана.

– В самом деле, откуда? Очевидно, перебежчик, дезертировавший из дюнкеркского гарнизона?

– Вы правы, драгун! – откликнулся Шале, несколько поотставший от снова тронувшейся в путь процессии. – Он действительно бежал. Из Дюнкерка. Только уже захваченного нами.

– То есть? Кем это… захваченного?! – ничего не понял драгун, полуэскадрон которого наконец-то оседлал своих коней и теперь лениво гарцевал вдоль кладбищенского ограждения, ожидая дальнейших распоряжений. – Кем именно захваченного, я спрашиваю?!

– Нами, само собой разумеется. Клянусь перьями на шляпах всех моих друзей-гасконцев!

– У вас нелепые шутки, господа.

– Как только вы увидите перед собой стены дюнкеркской крепости, ваше собственное неверие покажется вам еще более нелепым.

Лейтенант смотрел на Шале, словно заблудившийся в пустыне беглый раб – на мессию.

– Господи, но это же невозможно, – почти с отчаянием пробормотал он, поняв, что все, о чем говорит этот гвардеец, более чем серьезно.

Несколько орудий тотчас отсалютовали его неверию. Однако выстрелы их доносились со стороны прибрежных позиций, где в это утро ожидали высадки испанского десанта, а вовсе не со стороны довольно далеко находящегося отсюда Дюнкерка.

– Как слышите, бомбардиры упорно возражают вашим доводам, – объяснил д’Артаньян.

– Нет, это было бы убийственно для меня, – почти взмолился лейтенант. – Опоздать к штурму Дюнкерка? Такое даже трудно себе вообразить. Только сегодня я отправил письмо невесте с рассказом о том, как мы штурмовали Дюнкерк. Кто же мог предположить, господа, что все обернется именно так?

К счастью драгуна, д’Артаньян и его спутники уже не расслышали эту его почтовую исповедь. К его величайшему счастью…

* * *

– Кто такие? – появился на крыльце дома грузный сорокалетний майор, один из адъютантов командующего.

– Доложите принцу де Конде, что прибыли мушкетеры.

– И не только, – позволил себе заметить майор, осматривая приблизившихся вслед за пленным гвардейцев.

– Мушкетеры его величества, – вежливо, однако настойчиво повторил д’Артаньян, не опасаясь обиды своих спутников, – посланные на разведку в окрестности Дюнкерка. И с ними находится пленный испанский офицер.

– Командующий обязан знать обо всех, кого посылают на разведку в окрестности Дюнкерка? – высокомерно поинтересовался майор, саркастически осмотрев д’Артаньяна и его спутников.

– Извините, господин майор, но осмелюсь напомнить, что вы говорите с лейтенантом роты серых мушкетеров его величества графом д’Артаньяном. Советую запомнить это имя. И прошу немедленно доложить командующему, что прибыл…

– Так о чем должен доложить мой адъютант командующему, господа мушкетеры и гвардейцы? – резко спросил принц де Конде, неожиданно появившись на крыльце.

Высокого роста, узкоплечий и полнолицый, он все еще казался юношей. Сколько лет должно понадобиться ему, дабы остепениться настолько, чтобы производить впечатление важной государственной особы, прославленного маршала – этого не знал никто. Зато очевидным было, что пока что, внешне, принц в лучшем случае тянул на молодого гвардейского офицера, проведшего большую часть своей сумбурной жизни в седле и в походных бивуаках.

– Ваше высочество, – приветствовал его поднятой рапирой д’Артаньян, мигом вылетая из седла. – Этот испанский капитан взят нами в плен недалеко от Дюнкерка. Очевидно, пробирался на побережье, к своим.

– Вот как? Ступайте, майор, – отпустил де Конде своего адъютанта. – И что он соизволит сообщить нам?

– Одну очень важную весть, – загадочно улыбнулся мушкетер.

– О, да это вы, д’Артаньян?! Как это понимать: вы снова появились на передовой?

По тому, как небрежно произнес это принц, граф понял, что тот совершенно забыл о миссии, которую лейтенанту мушкетеров пришлось выполнять в Польше. И тут же напомнил ему о своей поездке в Варшаву в свите полковника Хмельницкого.

– Уверен, что миссия ваша оказалась успешной, – сдержанно проговорил принц, ничуть не смутившись из-за своей забывчивости.

– Иначе и быть не могло.

– Но о вашей поездке в Польшу мы поговорим позже, – с той же сдержанностью пробубнил де Конде, явно давая понять, что не время и не место докладывать сейчас о выполнении миссии. – Так что сообщает нам этот пленный испанец?

– Собственно, мы его еще не допрашивали, – заметил д’Артаньян, считая, что очень кстати напомнил командующему и его адъютанту, почему в течение какого-то времени его не видно было среди воинов, осаждавших Дюнкерк. – Пока что разговор шел в основном о французских винах и испанских женщинах.

Адъютант, который так и не ушел, а лишь отступил на два шага в глубь большого крыльца, осуждающе повел головой. Он был поражен вольностью, которую позволял себе этот лейтенант мушкетеров: вот что значит, когда главнокомандующий непростительно молод и великодушен!

Зато сам де Конде воспринял замечание мушкетера по-солдатски:

– Надеюсь, кое-какими пикантными воспоминаниями он поделится и со мной.

– Дружище, – тут же обратился д’Артаньян к де Морелю. – Вам предоставляется возможность еще раз блеснуть своим изысканным каталонским наречием.

– Маршал спрашивает вас, капитан, что вы можете сообщить такого, что спасло бы вам жизнь? – по-своему интерпретировал все сказанное здесь виконт.

– Ничего существенного, кроме того, что мы не сумели удержать Дюнкерк, – довольно хладнокровно ответил испанец. – Это невероятно, но он пал после первого же ночного штурма. До сих пор не пойму, как это могло произойти.

– Что-что?! – удивленно спросил де Конде, как только услышал из уст Мореля о том, что Дюнкерк оставлен испанцами. – Что значит: «пал»?

– Он действительно занят нашими войсками, – заверил принца д’Артаньян.

– Послушайте, лейтенант! – резко прервал его главнокомандующий. – Я немало наслышан о ваших неуместных шутках! Однако просил бы не забываться!

– Это не шутка, ваше высочество. Капитан еле вырвался из крепости, которая прошлой ночью была взята нами. А ведь чудный ночной штурм получился, не правда ли, лейтенант Морсмери?

– Святая правда! – испуганно рявкнул гвардейский лейтенант, пытаясь еще больше вытянуться перед маршалом, хотя и стоял до сих пор с таким видом, словно превратился в бронзовое изваяние.

– То есть хотите сказать, что Дюнкерк взят штурмом?

– Так точно, ваше высочество, взят. И теперь – навсегда.

– Неужели ваш командующий до сих пор не знает, что его войска взяли штурмом Дюнкерк?! – изумился испанский офицер, обращаясь к д’Артаньяну. – Неужто ему никто об этом не доложил?

– Это почетное право как раз и предоставлено вам, капитан, – воинственно улыбнулся мушкетер.

– Но кем взят этот город? – слегка поумерил свой гнев принц де Конде, прекрасно понимая при этом, что его пытаются превратить в посмешище. – В крепости – испанцы. Войска короля Франции здесь, под моим командованием. Словом, что за чушь вы тут несете, господа офицеры?

14

Утром Диана открыла для себя то место во дворце графа де Корнеля, которое, как только они вернутся из поездки в Дюнкерк, должно было стать ее любимым. Чувствовалось, что замок строил итальянец, который мог отказаться от любых архитектурных подражаний древним зодчим Рима, Генуи или Венеции. Но который просто не в состоянии был лишить себя маленькой радости предков – домашней термы, в коей баня удачно сочеталась с небольшим бассейном, и куда горячая вода поступала по специальным лоткам из двух стоящих в соседнем помещении, за перегородкой, металлических баков.

Освещало терму одно-единственное окно. Расставленные вокруг бассейна камни источали тепло всякий раз, когда их поливали кипятком. А сам бассейн – неглубокий, однако достаточный для того, чтобы в одной части его можно было лежать, как в ванной, а в другой даже поплавать, – дарил не только тепло и чистоту, но и чувство внутреннего духовного очищения.

– Смелее, граф, смелее! – рассмеялась Диана, заметив, как робко заглянул в терму ее будущий супруг. Она лежала на спине, и ослепительно белое тело ее озарялось радужным искристым нимбом. – Если желаете, точнее, если стесняетесь, то могу отвернуться.

– Я не знал, что вы здесь. О да, вы умеете держаться на воде! Среди женщин этому мало кто обучен.

– Я всегда настроена держаться на поверхности, в любой ситуации, даже в штормовом океане. А плавать меня учили еще в детстве, причем опыты эти происходили между водоворотами, в реке, у подножия замка Шварценгрюнден.

Де Корнель сделал несколько несмелых шагов и остановился на таком расстоянии, чтобы ему открывалось только лицо Дианы.

– Храбрее же, граф де Корнель! Я позволяю вам приблизиться, – возбужденно вдохновляла его де Ляфер, звонко смеясь. – На вашем месте я бы бросилась сюда прямо в одеждах!

«А ведь Гяур так и поступил бы, – с легкой грустью подумала она, отворачиваясь, чтобы не смущать все еще не осмелевшего графа. – Князь Гяур – да. Но где он сейчас? Нельзя же ткать полотно жизни из одних воспоминаний. Пусть даже сладостных».

– Чем скорее вы спуститесь сюда, граф, тем скорее смогу задать вам несколько бередящих душу вопросов.

– Я тоже хотел кое о чем спросить вас.

– В самом деле? – не сумела скрыть своего разочарования Диана. – Жаль. Мне почему-то казалось, что входить в этот бассейн вы будете, сгорая от страсти.

– Но ведь вы же сами намерены поговорить со мной о чем-то важном, – так и не уловил ее сугубо женской логики Пьер де Корнель.

Краешком глаза Диана взглянула на графа. Он снимал халат. Еще ночью девушка обнаружила, что, несмотря на свои «за сорок», он все еще был довольно молодым и вовсе не был таким замухрышным, каким казался, когда граф был одет.

– О, да вы и в самом деле храбрец, граф, – грустно рассмеялась она.

А чтобы тут же погасить стеснение супруга, Диана заплыла на мелководье, на котором он стоял, и, полузакрыв глаза, нежно обняла его за шею.

– Так о чем вы хотели осведомиться? – тихо спросила она, маскируя тревогу томностью своего голоса. Кто знает, что могло заинтересовать графа после того, как ночь с прекрасной незнакомкой он провел довольно мило. Вдруг открыл для себя, что хозяйкой его дворца могла бы стать и совершенно иная, возможно, более юная особа.

– Извините, но я так и не решился задать его в течение ночи, – близость девушки настолько взволновала графа, что он едва выговаривал слова.

– Ничего страшного. Ночь, милый, существует вовсе не для того, чтобы задавать вопросы, а чтобы сразу же получать ответы на все, что вас интересует.

Диана шаловливо оттолкнула его. Но руки Пьера потянулись вслед за девушкой. Он уже снова желал ее, хотел ощущать в своих объятиях.

– Ваше появление в этом дворце вчера?.. Оно было задумано синьором Кастеллини?

– Нет, конечно.

– Согласен: замысел прекрасный, – не желал принимать на веру ее слова Пьер де Корнель. – Мало того, никаких сомнений или предрассудков он у меня не вызывает.

Лишь погрузившись по подбородок, Пьер наконец сумел схватить явно поддавшуюся девушку. Однако Диана сразу же уперлась руками ему в грудь, и теперь он упорно пытался сломить ее сопротивление.

– Ну, признайтесь же, признайтесь: ведь это было задумано вами обоими?

– Конечно, задумано, – наконец ослабила руки Диана, приближаясь губами к шее графа. – Только не синьором Кастеллини, а синьором Богом. Что же касается вашего жадноватого итальяшки, то до моего появления здесь он имел еще меньшее представление о моем существовании, чем вы.

– Да не может такого быть!

– Правдивость моих слов нетрудно будет проверить, – иронично улыбнулась Диана.

– Так это, действительно, правда? – явно обрадовался Пьер.

– Я ведь понимаю, как вам не хотелось бы, чтобы будущая супруга появилась в вашем доме по воле маклера, в виде гарантии под ваш солидный задаток. Можете не волноваться, граф, – уже значительно суше и строже добавила Диана. – Наша встреча не подстроена. Чести вашего имени в этом святом городе ничего не угрожает.

– Как вы понимаете… Находясь на дипломатической службе в министерстве иностранных дел…

…Не угрожает ничего, если не считать одной мелочи. Будь я менее осторожной, не позднее как завтра, а возможно, уже сегодня, вам, граф, открылось бы: вы собираетесь жениться на заговорщице, враге трона. Беглянке, которая длительное время скрывалась от королевского суда и гнева за пределами страны. Не надо объяснений, граф. Сразу же после этой библейской купели мы уезжаем в ваше имение.

– Прямо сегодня? Почему так спешно?

– Ах, вам хочется слухов? Не терпится услышать от парижских сплетников, что граф де Корнель, служащий министерства иностранных дел, провел несколько ночей с молодой красивой графинюшкой из провинциалок. Что эту провинциалку он плутовским способом заманил к себе в дом, чтобы соблазнить прямо в бассейне?

Граф так и не заметил, когда руки девушки оказались у него за спиной, а ноги сомкнулись вокруг его ног. А еще через мгновение он уже ни перед Богом, ни перед самим собой не смог бы отрицать, что и в самом деле соблазнил пленительную провинциалку именно здесь, в бассейне.

Однако чувство колдовства длилось всего лишь отведенные ему мгновения. Ибо девушка нашла в себе силы вновь оттолкнуть Пьера и беззаботно рассмеяться. Хотя прекрасно понимала, какую страсть должен был сжигать в себе распаленный мимолетной близостью с ней владелец этой божественной термы.

– Так вы этого хотите, граф: слухов и сплетен? – смеялась она, игриво увертываясь от его объятий. – Нет? Тогда вопрос с отъездом будем считать решенным. Когда мы предстанем перед Парижем обвенчанными Богом супругами, никто и рта открыть не посмеет.

– Вы правы, графиня. Мы вернемся сюда после венчания.

«И рта открыть не посмеет!» – иронично улыбнулась Диана. – Еще как посмеют! Еще как обглодают ваши кости, мой дражайший супруг граф де Корнель! Если бы вы только могли себе представить, что вам придется выслушать о своей милой дурнушке-провинциалке. Но… все это вы услышите уже после венчания. Когда окажется, что и сама графиня вдруг как-то незаметно остыла к вам, и все ваше состояние каким-то образом уходит из ваших рук».

– Кажется, вашу душу томят еще какие-то сомнения, мой страстный князь?

– Вы опять назвали меня «князем».

– Пардон, пардон… Конечно же, граф.

– Нет, никакие сомнения меня не томят. Кроме одного, которое появилось только что: свое «князь» вы произносите заученно, по привычке. Нетрудно предположить, что вы имеете в виду кого-то другого, в самом деле обладающего княжеским титулом.

– Перед отъездом я действительно общалась с одним польским князем, который пребывает в таком почтенном возрасте, когда ревновать к нему бессмысленно. Поэтому вернемся к истории моего визита к вам. Коль вы уж заподозрили синьора Кастеллини, то лучше сразу же признаюсь. На мысль познакомиться с вами меня все же натолкнули. Но не маклер Кастеллини, а другой человек, который относится к вам с огромным уважением.

– Значит, все же наше знакомство…

– Не будьте же наивным, граф! Не могла же я свалиться к вам с Луны, по воле ангелов. Как-то же это должно быть обусловлено, как-то же все это произошло. И поскольку вопрос этот, так или иначе, будет мучить вас…

– Кто же этот человек? – встревожился Пьер. – Кто-то из служащих министерства?

– Пока нет. Но мне очень хотелось бы, чтобы вы помогли ему определить свою судьбу в Париже. Пристроить куда-нибудь на солидную службу. Пусть даже в свое министерство.

– Назовите его имя.

– Граф де Моле. Артур де Моле, потомок того самого Великого магистра ордена тамплиеров Жака де Моле, который в свое время был сожжен на костре инквизиции.

– Потомок рыцаря, сожженного на костре инквизиции? – как-то сразу же насторожился де Корнель. – Инквизиции во Франции уже давно не существует, но в стране, где первым министром является кардинал, даже к потомкам некогда сожженных церковь и власти по-прежнему относятся с некоторой предвзятостью.

15

Увлекшись, Диана не сразу обратила внимание, как с каждым словом лицо де Корнеля все больше мрачнело. Как наливались кровью его глаза. Диана еще не знала, насколько взрывной характер у ее будущего супруга и как быстро его простоватое добродушие способно смениться почти истерическим гневом.

– Какой еще потомок Великого магистра, графиня?! – почти задыхаясь, спросил он, давая понять, что только теперь по-настоящему уловил, о ком, собственно, идет речь. – Тот самый, который появился недавно в Париже неизвестно откуда, и о котором маркиз д’Атьен успел распустить слух как об искателе сокровищ ордена тамплиеров?

– Что, уже успел распустить слух? – всмотрелась в глаза Пьеру графиня де Ляфер, судорожно сжимая руками его плечи. – Д’Атьен что, в самом деле успел распустить его? Какое жалкое ничтожество! – пробормотала она, глядя куда-то в сторону. – Так низменно воспользоваться тем, что я пощадила его, помиловала, забыв при этом извечный девиз шварценгрюнденов: «Никогда не жалей врага!»

– Помиловали? Вы? Кого именно: де Моле? Д’Атьена? Как это произошло? Кстати, ни в одном уважающем себя парижском семействе этого новоявленного де Моле в качестве наследника Великого магистра тамплиеров не признали. Такое отношение к нему вас не настораживает?

– Ладно, не будем сейчас об этом, – мрачно заупрямилась Диана, вдруг поймав себя на том, что, возмутившись поступком д’Атьена, совершенно забыла возмутиться действиями человека, представившегося графом де Моле.

– Так вот, я проверял легенду о его происхождении через весьма достоверные источники. В результате мне совершенно ясно дали понять, что в наше время у Жака де Моле никаких потомков нет и быть не может. Просто какой-то проходимец, из французов, что когда-то вынуждены были бежать за пределы страны, выдает себя за графа де Моле. И якобы даже пытается возродить орден тамплиеров. Но все это с одной целью: добраться до сокровищ ордена.

– До сокровищ? Господи! – рассмеялась графиня, хотя в душе ей было не до смеха. С графом де Моле она, естественно, разберется. Сейчас ее тревожило другое. Диана отлично понимала, какой ужасный промах допустила только что, раскрыв имя человека, наведшего ее на этот дворец. – Тогда этот лжерыцарь действительно смешон и жалок.

– Рад, что, наконец-то вы начинаете понимать это.

– Замечу, что я не знакома с ним слишком близко. Мне лишь вчера представили его, да и то совершенно случайно, благодаря посредничеству одной дамы, которая, кстати, тоже хотела познакомить меня с вами. – Диана ревниво помахала пальчиком у лица графа. – Эта дама опасна. Она уже немало знает о ваших похождениях, милый граф. Ну, ладно, ладно, я не злопамятна, – тотчас же усмирила она де Корнеля. – Так вот, познакомить нас собиралась она. А тут появился этот, как вы говорите, проходимец, и ошарашил нас обоих сообщением о том, что граф де Корнель поехал осматривать какой-то дворец. На предмет его покупки. Вот и вся тайна.

– В любом случае упоминать в этом доме имя графа де Моле вы не должны. А сам я позабочусь о том, чтобы этим негодяем как можно скорее заинтересовалась полиция.

– Что вы сказали, граф? – полусонно переспросила Диана, вновь обволакивая графа руками. – Полиция? Да, конечно. Если нам чего-то и не хватает сейчас – так это вмешательства в наши семейные дела полиции. Не будем больше о де Моле. В этом доме о нем забыто. Не так ли?

Еще несколько откровенных ласк, еще несколько греховных движений – и граф вновь оказался в плену той страсти, которая не могла не разыграться в благословенных водах их венчальной купели.

И продолжалось это долго. Невероятно долго.

– Теперь ты понимаешь, милый, какой это изысканный дипломатический прием – вести задушевные беседы с мужем в ванной? – по-заговорщицки спросила милая провинциалка, поражая воображение Пьера очередной невероятной позой, о существовании которой тот в свои «за сорок» даже не подозревал. – Пусть же он станет нашей семейной традицией. Ты не согласен?

16

Д’Артаньян и лейтенант Морсмери переглянулись. Только теперь гасконец наконец понял то, чего, пребывая в весьма радужном настроении, не удосужился понять до сих пор: в ставке вообще не знают о том, что произошло под Дюнкерком. Не только донесения, но и слухи о падении крепости, сюда еще не доходили.

Он-то считал, что в неведении пребывает лишь тот встретившийся им молоденький лейтенант-драгун, который, очевидно, все еще муштрует своих солдатиков у церковной ограды, мечтая стать героем Дюнкерка.

– Прошу прощения, ваше высочество, – мгновенно оценил он ситуацию. – Мы не знали, что донесение еще не дошло до ставки. В таком случае имею честь сообщить, что мы, несколько мушкетеров и гвардейцев, штурмовали крепость Дюнкерка вместе с украинскими казаками, пребывающими под командованием полковника Сирко, – снова отсалютовал рапирой д’Артаньян – Позволю себе заметить, талантливейшего полководца.

– Под командованием какого еще такого «полковника Сирко» вы отважились штурмовать Дюнкерк? – побледнел принц де Конде.

– С которым не так давно вы и кардинал Мазарини…

– Мне не нужно напоминать, с кем мы с кардиналом Мазарини вели переговоры! – потерял всякое терпение маршал. – Но мне доподлинно известно, что Сирко пока еще находится в Варшаве или еще дальше, где-то там, в своей Украине. Что он пока еще не ступил и ступить не мог на землю Франции! – вдруг взорвался принц. – И перестаньте паясничать, лейтенант. – Адъютант! Майор!

– Слушаюсь, ваше высочество! – мгновенно вырос рядом с командующим адъютант, который так и не решился войти в здание.

– Арестовать этого наглеца! Я приказываю: арестовать его! – неожиданным басом пророкотал главнокомандующий, считая, что адъютант слишком замешкался.

– Выполняю, ваша светлость! Извольте отдать вашу рапиру, – бросился майор к д’Артаньяну.

Словно бы не замечая его протянутой руки, лейтенант мушкетеров с грустной улыбкой взглянул на принца де Конде, обвел взглядом своих друзей и снова перевел его на главнокомандующего.

– Как и надлежит офицеру его величества, я повинуюсь, – спокойно произнес он, доставая из ножен рапиру и передавая ее майору. При этом даже не взглянул на него. – Но поскольку мое сообщение правдиво, в чем вы очень скоро убедитесь, ваше высочество, то попрошу великодушно позволить мне, уже в качестве арестованного, присутствовать до конца допроса. Все равно ведь могут понадобиться мои разъяснения.

– Поз-во-ля-ю! – отчеканил главнокомандующий, словно находился на плацу. – Пусть говорит, – обратился он к де Морелю, кивая в сторону испанца. – Переводить не нужно. Я достаточно хорошо владею испанским, чтобы понять все, что он может сообщить мне.

– Говорите, капитан, – произнес де Морель по-испански. – Объясните подробнее, как все это на самом деле произошло. Маршал все еще не верит, что крепость пала.

– Не верит?! И немудрено. Я тоже до сих пор не могу поверить в это! – вспыльчиво парировал капитан. – И все же могу сообщить, что крепость Дюнкерк действительно пала. Этой ночью. Ее штурмовали войска, высадившиеся с моря.

– Он говорит правду, – от себя, хотя и довольно несмело, не желая повторять ошибки д’Артаньяна, добавил де Морель.

– Но чьи, чьи войска?! – по-испански вскричал Конде, не обращая на него внимания. Казалось, он верил сейчас только этому пленному артиллерийскому капитану.

– Трудно сказать, – пожал тот плечами. – Это были какие-то странные солдаты, которых никогда ранее видеть не приходилось. Лица европейские. Шаровары турецкие. На бритых головах какие-то чубы или косички. Сабли кривые, как у магометан. А еще бросилось в глаза, что на телах – никаких доспехов; создается впечатление, что они их попросту не признают. Но поверьте: для гарнизона крепости это была кошмарная ночь.

Услышав все это, де Конде вопросительно и теперь уже куда спокойнее взглянул на д’Артаньяна. Мушкетер понял, что самое время снова подключиться к объяснениям. Однако оскорбленная гордость не позволила ему снизойти до этого.

– Не могу сказать, чтобы врагов было слишком уж много, – продолжал тем временем капитан. – Но их штурм можно сравнить разве что с нашествием гуннов. И пришли они, насколько я понял, на нескольких кораблях. Для меня, однако, остается загадкой, как это они без боя смогли прорваться по хорошо охраняемому каналу в гавань Дюнкерка.

Де Конде и майор переглянулись. После этого адъютант тайком, из-под седоватых бровей, взглянул на д’Артаньяна и, едва пожав плечами, отвел глаза. Теперь он уже прекрасно понимал, что главнокомандующий не прав, и демонстративно вертел рапирой лейтенанта, словно решал, как избавиться от этой, явно мешавшей ему, вещицы.

– Если исходить из вашего описания, то похоже, что речь действительно идет о казаках, – с заметной растерянностью проговорил де Конде. – Солдат в таких одеяниях и с такими косичками мы видели во время переговоров с полковником Хмельницким. И все же, каким образом они умудрились пройти по каналу? Как оказались у Дюнкерка? Почему решились на такое безумие, не получив моего приказа, и даже не известив меня о своем намерении?

– Первый министр распорядился доставить казаков в порт Кале, ваше высочество, – подсказывал ему майор. – Но, очевидно, этот полковник, как там его, лейтенант д’Артаньян?..

– Полковник Сирко, ваше высочество, – с вежливой улыбкой ответил мушкетер, обращаясь к принцу и уже не чувствуя себя оскорбленным.

– Вот-вот. Нарушил приказ его высокопреосвященства! – возмущенно завершил адъютант, обрадовавшись тому обстоятельству, что наконец-то найден истинный виновник этого непостижимого, странного триумфа французского оружия. Виновник, которого с одинаковым успехом можно было и награждать, и наказывать.

– Когда я бежал из крепости, в предместье мне встретился один моряк, – снова заговорил испанец, вспомнив именно то обстоятельство, которое могло кое-что прояснить. Судя по всему, он и сам был заинтригован. А поскольку крепость взяли не французы, он и разговаривал с их главнокомандующим почти как с союзником. – Этот человек утверждал, что наши корабли попытались захватить суда французов, то есть ваши, идущие под флагом его величества короля Франции. Но оказалось, что те буквально забиты наемными войсками. Понятно, что во время абордажного боя французы и наемники сумели захватить испанские сторожевики, на одном из которых вроде бы находился и комендант форта «Мардик». И получается, что по каналу, мимо форта, французские корабли были проведены самими испанскими сторожевиками. Возможно, даже, что, попав в плен, комендант форта стал предателем и сумел обмануть охрану «Мардика». Вот почему орудия форта молчали. Впрочем, возможно все было не так; может быть, на самом деле наши сторожевики все же захватили ваши суда…

– Но если ваши сторожевики захватили французские корабли, – перебил его де Конде, – то благодаря какому дьяволу их пленники сумели взять штурмом Дюнкерк? Который уже не раз пыталась штурмовать целая армия?

– Вот этого я уже объяснить не могут ваше высочество, – перевел слова капитана де Морель, чтобы их поняли все. – Уже хотя бы потому, что никакому объяснению оно не поддается. Разве что предположить, что плененные наемники восстали.

– Простите, ваше высочество, – вновь вмешался д’Артаньян. – Мы с лейтенантом Морсмери готовы подтвердить первую догадку пленного – что во время абордажного боя в плену оказались сами испанцы, вместе со своими судами. Причем казаки сумели захватить в плен самого коменданта форта «Мардик» дона Эстелло…

– А почему вы готовы подтверждать это? – подозрительно покосился на него принц.

– Да потому что сами участвовали в этом бою.

– Это правда, мы действительно участвовали в нем, господин командующий, – тут же подтвердил Морсмери.

– Когда полковник Сирко послал нас в разведку, – молвил д’Артаньян, – мы не знали, что ваши офицеры до сих пор не сообщили вам о штурме.

– Последняя стадия разложения армии, – проворчал принц де Конде, мрачно оглянувшись на адъютанта. Отчего тот мгновенно побледнел.

– А узнав от капитана-саксонца, что вы находитесь в такой близи от города…

– Эта часть истории мне уже ясна, – прервал его главнокомандующий, – Интересует другое: как казаки сумели с первого штурма овладеть городом и крепостью?

– Не только для нас, но и для испанцев этот факт навсегда останется маленьким военным недоразумением.

17

Наступило неловкое тягостное молчание. Все с откровенным сочувствием смотрели на главнокомандующего. С одной стороны, этот ночной штурм казаков возвращал Франции важный порт и крепость Дюнкерк. Но он же ставил принца де Конде в глазах двора его величества и всего высшего света Парижа в весьма щекотливое положение.

Неожиданная, легкая победа чужеземного полковника могла вызвать сомнение в самом полководческом таланте молодого принца, в котором до сих пор никто вроде бы не сомневался. Кроме разве что одного-двух завистников-генералов.

– Как прикажете поступить с пленным? – прервал это слишком уже затянувшееся молчание адъютант.

– Что? – нервно переспросил принц, раздраженно глядя на майора.

– Простите, ваше высочество, я хотел спросить, как следует поступить с пленным.

– Ах, с пленным, – презрительно смерил главнокомандующий капитана-артиллериста.

– С вашего позволения, я верну ему оружие, – мгновенно сумел отреагировать д’Артаньян. – Как всякий доблестный офицер, он вполне заслуживает того, чтобы мы отпустили его под слово чести, подарив ему жизнь.

– Ну, если вы так решили, – процедил принц, явно недовольный вмешательством лейтенанта мушкетеров. – Можете считать, адъютант, что это и моя воля.

– Слушаюсь, ваша высочество, – склонил голову майор. – А глядя, как де Морель возвращает обрадованному капитану его шпагу, едва заметно улыбнулся непонятной грустной улыбкой. Уж кто-кто, а он, адъютант главнокомандующего, хорошо знал, что все пленные, которые до сих пор представали перед глазами де Конде, кончали жизнь на виселице.

– Вы свободны, – перевел капитану де Морель.

Тот отсалютовал шпагой и поклонился главнокомандующему, потом д’Артаньяну.

– Не торопитесь, капитан, – остановил его мушкетер.

– Я должен оставить обязательство прислать сюда кого-нибудь с выкупом?

– Сначала адъютант командующего выдаст вам бумагу о том, что вы отпущены на свободу, иначе через два двора отсюда вас снова схватят. Не так ли, господин майор?

– Еще бы! Испанец в расположении войск! Но ваш капитан обязательно получит такую бумагу. Мы отпустим его под слово чести.

– Без какого-либо выкупа, – уточнил д’Артаньян. – В конце концов, это ведь мой пленник.

Адъютант недовольно покряхтел, а затем тут же обратился к главнокомандующему:

– Так мы все же выступаем на Дюнкерк, ваше высочество? Командиры ждут вашего приказа.

– Выступаем, причем немедленно! – пришел в себя главнокомандующий. – Если уж мы опоздали к штурму, то, по крайней мере, должны успеть к триумфальному шествию победителей.

18

К полудню весь город уже был в руках казаков. Однако испанских солдат и самих дюнкерцев удивляло, что в эти часы, по существу, не происходило ничего, что обычно происходит в городе, в который с боем вошли полки наемников. Не было ни грабежей, ни насилия, ни казней.

И хотя то здесь, то там все еще вспыхивали стычки, затевали их, как правило, испанские офицеры, которые никак не могли усмирить свою гордыню и сжиться с мыслью, что их мощная крепость пала с первого штурма.

А еще побежденные заметили: если, засев в некоторых домах дюнкерцев, испанцы отказывались сдавать оружие, казаки терпеливо предлагали им сразиться. И это уже было не убиение, а то ли дуэль, то ли рыцарский турнир. Причем остальные казаки и французские моряки превращались в зрителей. Как в настоящем турнире, схватка длилась до первой раны, первой капли крови. А раненого испанца перевязывали все вместе, также старательно и неумело, как и своего земляка.

Единственным местом, где еще действительно шел бой, оставался особняк на площади неподалеку от городской ратуши. Отряд казаков, укрывшихся в подъездах напротив, осаждал здесь несколько десятков испанцев. Схватка явно затягивалась. Идальго сдерживали пыл наемников редкими выстрелами, однако выходить на улицу и вступать в открытый бой не решались. Точно так же, как победившим в сражении казакам не хотелось гибнуть во время бессмысленного штурма какого-то безвестного дома.

Но даже в осаде этой, последней, «крепости» постепенно наступала развязка. Вот, сраженный метким выстрелом, упал какой-то офицер. Седоусый казак, с морщинистым, обожженным солнцем и ветрами лицом, удивляя своей прытью, перебежал через улицу и подобрал на мостовой выпавший из его руки пистолет с роскошно отделанной рукоятью.

Осел, раненный в плечо, другой испанец, очевидно, пытавшийся оттащить убитого в комнату. Еще один идальго, пронзенный метко брошенным копьем, свесился из окна-бойницы, и только упершееся в мостовую древко не позволило ему вывалиться наружу.

Именно в эти минуты из-за угла улочки, впадающей в центральную площадь, появился Гуран. Он был без коня. Полы изорванного полусожженного кафтана развевались, как две части боевого знамени на теле знаменосца, первым ворвавшегося в город. Сотник уже пребывал в явном подпитии, и потому не просто шел, а гордо шествовал, совершенно не обращая внимания на все то, что происходило вокруг.

Величие победного шествия сотника стало еще более убедительным, когда вслед за ним показались вдвое казаков, кативших впереди себя бочки с вином.

Бой каким-то образом сам собой прекратился. Словно забыв о существовании друг друга, противники – кто очарованно, кто очумело – смотрели на триумфальную процессию. В бочках находилось богатство, за глоток которого каждый из этих истомившихся жаждой воинов готов был поступиться сейчас славой Дюнкерка.

Для испанцев появление казарлюги-великана в сопровождении двух «виночерпиев» стало еще и последним доводом абсолютной бессмысленности сопротивления. Только сейчас они, отрезанные от остальной части города, убедились, что сопротивление действительно сломлено, крепость в руках противника, и настало время каждому из них, победителям и побежденным, выпить отведенную судьбой чашу.

– Эй, хлопцы! – крикнул сотник во всю мощь своей глотки, обращаясь к выглядывавшим из окон-бойниц испанцам. – Сколько можно воевать?! Все православные души уже давно вином причащаются, а вы палите и палите!

Из одного из окон раздался выстрел. Из бочки мгновенно вырвалась струя красного вина.

– Что ж ты делаешь, иродова твоя душа! – вскипел кативший ее десятник Варакса. – Он, дурак, думает, что это я бочку с порохом подкачиваю! – и, без особой потуги подняв над собой бочку, начал ловить ртом искрящуюся на солнце струю.

Одни казаки великодушно посмеивались, другие, затаив дыхание и жадно глотая запекшуюся во рту слюну, молча следили за Вараксой, бессловесно умоляя его: «Да остановись же ты, аспид! Оставь хоть глоток, душа твоя очерствевшая!»

Но все почему-то вели себя так, словно твердо знали: выстрел, просверливший этот бочонок, был последним. Никому и в голову не придет стрелять в человека, подставившего страждущую душу под струю прохладного красного вина.

Только эта бесшабашность их, возможно, и удерживала испанцев от продолжения стрельбы. Свесившись с балконов и окон, совершенно позабыв об опасности, они показывали на Вараксу шпагами и руками, что-то выкрикивали и смеялись.

– Я желаю знать, какие условия сдачи в плен! – на ломаном французском прокричал офицер, протиснувшись к перилам центрального балкона. – Кто старший вашего отряда?! Мне нужны условия!

– Что он там кричит?! – осмотрелся сотник Гуран, пытаясь найти кого-то, кто сумел бы перевести.

– Так ведь оставить вина требует, душа его пересохшая, – предположил самый смышленый из казаков.

– Ну и наглость же! – сразу же возмутились остальные в несколько голосов. – А какого ж дьявола нужно было в бочку сдуру палить?!

– Да не об этом он просит, нищета! Интересуется, каковы условия сдачи! – объявился на той стороне площади советник Корецкий. Он подошел незаметно, через сад, и теперь стоял у калитки, словно хозяин, пытающийся выяснить, что, собственно, происходит у границ его усадьбы.

– Какие еще условия?! Условия ему! – возмутился Гуран. – Бросай мушкеты-арбалеты и выходи! Душа с вечера горит. Да остановись же ты! – вырвал он все-таки бочку из рук Вараксы. – Допался, как до материнской титьки! – и, развернув бочку, аккуратно установил ее так, чтобы пробитая часть находилась вверху. – Перекрестись! – тотчас же ударил по чьей-то руке, дрожаще потянувшейся к «пречистому роднику». И вместе с остальными уставился на испанцев.

Испанцы – на них. Бессловесные переговоры их явно затягивались.

– Ты смотри, слуги иродовы: их и бочкой с вином не выманишь, – удивленно и самодовольно икал Варакса.

– Эй, там, в доме, я – старший офицер! – решил Корецкий, что самое время заявить о своем чине. И начал осторожно приближаться к лагерю осажденных. – Готов принять сдачу всех находящихся в здании! – добавил он таким горделивым тоном, словно речь шла о гарнизоне крепости.

Прошло еще две-три минуты. Наконец, изрешеченная пулями дверь дома открылась и из нее, виновато осмотрев площадь, вышел рослый, худощавый офицер со шпагой в руке, к концу которой был привязан белый платочек. Немного поколебавшись, он направился в сторону Корецкого, но Гуран великодушно достал из переброшенной через плечо сумки походную деревянную кружку, по-христиански щедро налил в нее вина и пошел наперерез испанцу.

Офицер остановился и растерянно взглянул сначала на Корецкого, потом на Гурана.

– Да брось ты эту железку! – прогремел своим могучим басом сотник. – Бери вино! Повоевали, и будет!

Корецкий с ненавистью посмотрел на Гурана.

– Принимать здесь капитуляцию буду я! – разгневанно крикнул он. – Кто давал право спаивать пленных?!

– Не ты их брал в плен, – спокойно ответил сотник. – Не тебе и командовать. А испанцы, по всему видать, наши хлопцы.

Тем временем офицер твердо направился к Гурану. Ему показалось, что под покровительством этого воина в невиданном доселе одеянии его солдаты будут чувствовать себя надежнее. Тем более что именно этот человек, по его мнению, был старшим над всем тем странным, невесть откуда прибывшим войском, которое осаждало занятый его пехотинцами дом.

– Быдло! – прорычал Корецкий, презрительно окинув взглядом сотника.

Но конфликтовать не стал. До поры до времени решил воздержаться от каких-либо ссор и стычек с Сирко, Гяуром и их казаками. До поры до времени…

«Месть не терпит угроз. Настоящая месть всегда неожиданна, как удар небесного бича». – Эти, когда-то давно услышанные от одного разбойника слова, воспринимались Корецким, как девиз на родовом гербе.

Еще через несколько минут под дверью здания появилась небольшая куча клинков, кинжалов, мушкетов и пистолей. А казаки и испанцы, смешавшись, чокались кружками, фляжками и даже непонятно откуда появившимися кубками, похлопывая при этом друг друга по плечу и всячески пытаясь объясниться.

– А что, хлопцы, – положил Гуран свою могучую руку на плечо испанского офицера, – выпьем, чтобы дома не тужили?

– И чтобы врагам нашим было горько! – поддержали его казаки.

19

Проскрипев зубами, Корецкий отошел подальше от гурьбы и еще какое-то время с презрением наблюдал за тем, что происходило у ратуши. Ему представлялась прекрасная возможность принять сдачу в плен гарнизона дома, возможность отличиться. Но, похоже, он этот шанс упустил.

Покидая площадь, советник на несколько минут задержался возле небольшой группы горожан, которые с нескрываемым любопытством и без какого-либо страха рассматривали проходящих мимо них казаков. Некоторые даже улыбались им.

– Господи, – крестилась пышноволосая женщина, прижимавшая к груди сверток, в котором, очевидно, было собрано все самое ценное, что нашлось у нее в доме. – Что ж это за войско такое? Откуда оно взялось? Отродясь никто не видел в наших краях людей в таких одеяниях.

– Почему же турки тоже так одеты, – с видом знатока объяснял ей сгорбленный морщинистый старичок, посасывающий угасшую трубку. – Такие же шаровары. Чубов, правда, нет.

– А кто их видел в этих краях, ваших турок? Да и не османы они вовсе. Эти пришли откуда-то с Польской земли. С Украины, – объяснил затесавшийся в кучку солидных горожан лицеист. – Я слышал, как их офицер говорил об этом по-французски бывшему городскому судье.

– Так уж и по-французски! – уличил его в неправде старичок. – Откуда ему знать французский? Добро бы до прибытия сюда они вообще знали что-либо о Франции.

– А вы заметили, что эти солдаты не ограбили ни одного дома, ни одного магазина?

– У них еще будет для этого время, – бросил Корецкий.

– Ну, уж нет. Испанцы если грабят, то грабят сразу, – отрезала пышноволосая дама. – Вспомните, как вели себя испанцы. Хватали все, что могли.

– На каждую юбку набрасывались, – смеясь подтвердил старикашка, пытаясь раскочегарить свою огромную носогрейку. – Что было, то было…

– А эти бочки с вином трактирщик им сам подарил. За победу над испанцами, – почти продекламировал лицеист с таким видом, словно произносил речь, стоя на баррикаде. – И посмотрите, как они относятся к пленным испанцам. Трудно поверить, что только что эти люди сражались между собой.

– Святая правда, – подтвердил старик с трубкой, – такого еще не бывало, чтобы, ворвавшись в город, войска вели себя столь дружелюбно.[23] Уж поверьте мне, я пережил не одну осаду. Да и сам тоже осаждал, да простит Господь все мои прегрешения.

Судача, горожане незаметно для себя приближались к испанцам и казакам. Вместе с ними, не желая смешиваться ни с теми, ни с теми, приближался и Корецкий. Не нравилось ему все то, что происходило сейчас в Дюнкерке.

Вообще все, что происходило в этом походе, было как-то не так, как бы хотелось советнику посла. И этот фантастически удачный морской бой, который вскоре будет описан во всех французских газетах, и, конечно же, станет известным всей Европе; и молниеносный, словно прыжок рыси, ночной штурм Дюнкерка; и странная, почти мессианская, терпимость победителей.

Причем дело было не только в личной, почти прирожденной неприязни Корецкого к казакам. Просто майор, возможно, как никто другой, отлично понимал: казачья слава, добытая на полях Франции, способна откликнуться бесславием польских полководцев на полях сражений в Украине. Причем произойти это может очень скоро.

Но и это еще не все. Прославившись во Франции, казаки запомнятся французам настолько, что в течение многих десятилетий восстания в Украине будут вызывать в их благодарных душах сочувствие и восхищение. Но королю и канцлеру Польши подобное сочувствие ни к чему, поскольку оно будет мешать им в налаживании отношений не только с Францией, но и с другими европейскими державами.

Как дипломат Корецкий осознавал все это намного яснее, чем многие военные в Варшаве. И уж, во всяком случае, острее канцлера Оссолинского, давшего согласие на наем украинских казаков. Неужели в Польше не нашлось бы две-три тысячи мелких шляхтичей, которые согласились бы сражаться и погибнуть здесь? Но уже во славу Польши?

– Эй, сечевики, кто разрешил пить вино?! – неожиданно появился на площади полковник Сирко. – Закона казачьего не знаете: в походе к этому зелью не притрагиваться?!

– Так ведь поход вроде бы завершился, – несмело ответил кто-то из казаков. – Город-то мы взяли, ну и…

– Что значит «взяли»? В городе еще идут бои. Да и здесь, я вижу, – окинул полковник взглядом группу пленных, – пистолеты все еще не остыли от пороха.

Казаки виновато переглянулись и покаянно опустили головы. Кое-кто из самых молодых даже попытался спрятаться за спины испанцев.

– Смилуйся, атаман, – развел руками захмелевший сотник, в руке у которого все еще искрился на солнце наполненный вином хрустальный кубок. – Мы что? Мы же просто так. Это испанцы, хорошие хлопцы, угощают, и вообще, мы всего лишь… по одной. Опять же за здоровье союзников наших, французов.

Выслушав все это, Корецкий презрительно улыбнулся и, стараясь не выделяться и не попадаться на глаза полковнику, попятился назад, к ограде, а потом, пригнувшись, бросился к калитке.

«Варвары! – не в состоянии был и дальше скрывать свои эмоции он. – Степные, дикие варвары! Именно такими они и должны предстать перед просвещенной Европой. Именно такими. Только идиот решится провозгласить их освободителями французских земель».

20

Графиня де Ляфер лукавила, заявляя родственникам де Корнеля, что в Дюнкерк их ведут государственные интересы супруга. Она спешила сюда, надеясь, что с прибытием казачьего корпуса французским войскам наконец удастся войти в город. А вслед за ними окажется в его стенах и карета графа де Корнеля.

Служащий министерства иностранных дел, он довольно легко мог объяснить свое появление в освобожденном городе любому офицеру, вплоть до принца де Конде. На то имелась специальная бумага за подписью министра. Да что там, граф и сам искренне верил, что его прибытие в столь долго терзаемый испанцами Дюнкерк – «формальный акт подведения города под юрисдикцию Франции» – как хитроумно сформулировала цель этой поездки для него, а следовательно, и для министра, графиня де Ляфер. Так что лгать мужу, собственно, не приходилось. Или, точнее сказать, он даже не подозревал, сколь изысканно лжет.

Изучив с удивлявшей графа прилежностью весь архив Корнелей, Диана впала в уныние: ничего, что хотя бы одним словом, хоть намеком, подводило бы к тайне казны тамплиеров, в нем не обнаруживалось. Сам владелец его и слышать не хотел о рыцарском ордене, побаиваясь, как бы его враги не подняли на щит то обстоятельство, что он является потомком Великого магистра, а значит, и врага трона Гийома де Боже. Орден был проклят, упразднен и навеки запрещен. А ставить под сомнение справедливость приговора, вынесенного с помощью суда инквизиции королем Филиппом IV Красивым и папой Климентом V – ни в Париже, ни в Риме пока что никто не собирался.

Возможно, на этом поиски пришлось бы и прекратить, но от старика-камердинера Диана случайно узнала, что в Дюнкерке доживает свой век еще один отпрыск рода Боже – девяностолетний граф де Бельфор. Сейчас при дворе о нем почти забыли, но еще лет сорок назад его трижды вызывали в королевский суд на допросы по поводу тайных архивов и сокровищ ордена. Кто-то донес, что часть этих архивов хранится в специальном хранилище Бельфоров.

– Его допрашивали под пытками? – сразу же уточнила Диана, беседуя с камердинером.

– Не уступавшими пыткам в подвалах святой инквизиции, – шепотом доверился ей старик.

Напуганный арестами и казнями, волны которых проходили перед его глазами с ужасающей периодичностью, гугенот[24] де Бельфор и в могилу должен был сойти, пребывая в ужасе перед всесильностью ордена иезуитов. Должен был, но каким-то образом задержался.

– Нетрудно предположить, что де Бельфор выдал следователям все, чем обладал, и о чем ему было известно.

– Он открыл перед ними все тайники, сумев убедить при этом, что никогда не заглядывал в архивы отца. Почти месяц три архивариуса из монастырских библиотек изучали все, что удалось обнаружить в этих хранилищах и были разочарованы. Как разочаруетесь и вы, милая искательница кладов.

– Именно потому, что граф де Бельфор открыл перед следователями все свои хранилища, я тоже позволю себе заглянуть в них, да простят меня архивариусы всех католических орденов.

– Когда вы венчались с графом Корнелем, я почему-то решил, что вас привлекает придворная карьера. Теперь вижу, что вы к ней совершенно равнодушны.

– Никому не рассказывайте, что на самом деле я пала до карьеры кладоискательницы, – заговорщицки сжала руку старика Диана и, трогательно чмокнув его в щеку, добавила: – А теперь скажите мне то, что придержали напоследок. Ведь отныне вы мой союзник, я правильно поняла вас?

– Правильно, однако, о чем это вы? Что, по-вашему, я мог «придержать напоследок»?

– Вы должны вручить мне «ключ», с которым я смогу подступиться к тайне самого графа де Бельфора. Неужели такого ключа в природе не существует?

В глазах камердинера появилось некое подобие испуга.

«Кто же вы на самом деле, графиня де Ляфер? – прочитывалось сквозь пелену этого старческого страха. – Кем подосланы, кто из сильных мира сего стоит за вами?»

– Имею ли я на это право?

– А кто это право способен отнять у вас, кроме меня? Причем отнять вместе со службой и пристанищем, столь необходимым любому из нас к старости.

– Это было бы жестоко.

– Вам лучше сразу же вручить мне этот «ключ», – с холодной вежливостью, очень напоминающей угрозу, посоветовала Диана. – Никто столь не изобретателен в своих пытках, как любопытствующие женщины.

– Не думаю, что это действительно ключ, – неуверенно заговорил камердинер после длительного молчания, – но все же скажу вам то, чего не сказал даже следователю…

– Неужели вас тоже допрашивали?

– Вместе с графом де Корнелем. После этого граф как раз и запретил всякое упоминание в этом доме об ордене тамплиеров. Вот почему, когда однажды вы заговорили о нем за столом во время обеда, это повергло меня в ужас.

Диана снисходительно улыбнулась.

– Так, чего же вы не сказали следователю?

– Я не сказал ему: «Ищите не в архивах де Бельфора, а в ларце его тайной подружки мадам Коле. Катрин де Коле, бывшей служанки де Бельфора, а затем владелицы небольшой булочной в Дюнкерке, на улице Бенедиктинцев».

– Мадам Коле? На улице Бенедиктинцев? И вы решились утаить это от агентов ордена иезуитов? – полушутя упрекнула камердинера Диана. – Нехорошо, мсье Войнар, нехорошо.

– Вот только найдете ли вы ее живой? – усомнился камердинер. – И, заметьте, на долю состояния Великого магистра я не рассчитываю.

– Это вы тоже зря. Но уж поверьте, я-то о вас не забуду.

21

– Вот они. Посмотри, как держатся в седлах. Неужто и впрямь чувствуют себя полководцами-победителями? Не хватает белых коней и триумфальной арки.

– Молитесь, господин майор?

– Что?! – взъяренно переспросил Корецкий.

– Молитесь, спрашиваю? – таких категорий, как деликатность, для Архангела не существовало. В своих вопросах он всегда оставался непосредственным и наивным, словно ребенок, но при этом грубым и безжалостным, как садист.

– Над твоей могилой помолюсь. Туда смотри. Вот они.

– Кто, Сирко и Гяур? Так что на них смотреть? Успел уже, насмотрелся.

– Вот именно.

Притаившись недалеко от ограды, за двумя толстыми сросшимися соснами, Корецкий и Архангел несколько секунд внимательно наблюдали, как оба полковника, в сопровождении Гурана и еще трех казаков, медленно двигались вдоль парка.

– Следи, следи за ним! – негодовал майор.

– За Сирко?

– Сейчас он наверняка подастся на центральную площадь города.

– И что тогда?

– На центральную площадь, говорю, к ратуше. Хочет почувствовать себя хозяином.

– Ну и?..

– В город вот-вот войдут французы. Сирко еще утром послал мушкетеров-гонцов, чтобы сообщили принцу де Конде о победе. В крепости еще шли бои, а гонцы уже мчались к главнокомандующему с трогательной вестью.

– Ну и?.. – мрачно тянул Архангел, никак иначе не реагируя на злые словеса советника.

– А раз послал, значит, принц вот-вот войдет в город. Вместе с ним – и газетчики. И тогда Франция узнает, что казаки с первого ночного штурма, безо всякой подготовки, овладели Дюнкерком, которым французы пытались овладеть уже пять раз. Они и в самом деле пять раз штурмовали, чтобы, в конце концов, откатиться от города, потеряв всякую надежду войти в него.

– Ну?

– Да не мычи ты, не мычи! – ухватил майор Архангела за ворот кителя. И, притянув к себе, ткнул пистолетом в подбородок. – Что ты «нукаешь», словно не знаешь, зачем тебя привезли сюда и за что платят?

– Ну, знаю, и что?

– А то, что выехать навстречу французам во главе войска казаков – подданных польской короны, должен я, полковник Корецкий.

– Полковник, – без какой-либо интонации повторил Архангел, однако Корецкому все же показалось, что в голосе Архангела проскользнула скрытая издевка.

– Вот именно, полковник! – в ярости добавил он, и тотчас же закрыл ладонью рот Архангела.

Казаки как раз поравнялись с ними. Любой звук, изданный этим кретином, мог бы теперь выдать их.

– Так ведь я что: полковник, так полковник, – согласился Архангел, как только наемники удалились.

– С того момента как Сирко отправится к Богу на исповедь, я становлюсь полковником, командиром казачьего корпуса. Понял? На это имеется грамота за подписью самого коронного гетмана, – похлопал себя Корецкий по груди, где под кителем должна быть спрятана та самая грамота.

– Ну? – вновь мрачно мычал-подбадривал его Архангел. И Корецкий снова не выдержал, схватил его за ворот.

– А вот отправить его на исповедь должен ты. Неужели неясно? Ведь условились-то мы еще в Варшаве. И только попробуй не сделать этого.

– «Отправить» его, это что? Это тьфу! Я их сотни отправил туда, – поднял Архангел глаза к небу, даже не пытаясь вырваться из рук будущего полковника. – Но что дальше?

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

– Дальше? Дальше я становлюсь полковником во славе победы над испанским гарнизоном Дюнкерка. А ты получаешь чин лейтенанта. За отвагу при штурме. Понял?!

– Уже немного понятнее.

– Так что, говорю тебе, выигрыш твой не только в злотых, но и в чине, который может изменить всю твою жизнь. Что ты так смотришь на меня?!

– Так ведь казаки могут не признать вас, – только теперь отбил его руку Архангел. И сразу же отвел от подбородка ствол пистолета.

– Почуют добычу – признают. При Сирко они вошли в город голодранцами и выйдут ими. Но как только ты уберешь Сирко, еще до прихода французов я отдам город победителям на разграбление. Трое суток— на волю победителей, как принято во всей Европе.

– В Европе – да. У нас, в азиатских землях, захватив город, грабят его годами. Мне-то что до этих ваших забав?

– А то, что ты получишь чин лейтенанта, свои злотые за работу и все остальное, что сможешь раздобыть.

– Значит, чин лейтенанта – это уже точно?

– И все, что сумеешь раздобыть в этом проклятом городе.

– После чего вы сразу же поможете мне вернуться в Варшаву?

– Помогу, – пообещал Корецкий, немного замешкавшись.

Скорое отправление Архангела вовсе не входило в его планы. Наемный убийца еще мог понадобиться здесь, притом не раз. По крайней мере, до тех пор, пока казачьи полки, или, вернее, то, что от них останется, не вернутся в Украину.

– Так что, будешь продолжать «нукать»?

– Зачем? Так, попросту, по-дворянски, мол, и чин тебе будет, и злотые, и всякое золотишко-барахлишко – и начали бы отпевание Сирко. А то все по-латыни да по-латыни. Премудрости мне ни к чему.

22

Сирко остановился в особняке господина де Жерона. Известный во всей округе врач, которого испанцы не решились трогать из уважения к его славе, а также потому, что его услугами пользовались многие офицеры, оказался яростным патриотом Франции.

Явившись в ставку полковника, он сам предложил командиру казачьего корпуса одно крыло большого П-образного дома, разрешив при этом использовать довольно просторный флигель в качестве штаба.

Сирко такое предложение вполне устраивало, а гостеприимство доктора ничуть не удивляло. Французская часть населения Дюнкерка относилась к казакам как к освободителям и готова была жертвовать не только домашним покоем.

Понравилось полковнику и то, что де Жерон сразу же заявил:

– Я не потерплю, чтобы полковник «де Сирко», – так упорно называл командующего лекарь, – питался где-либо, помимо моего дома, отличающегося лучшей в Дюнкерке и его окрестностях кухней. Тем более что в городе полно испанских шпионов и просто оскорбленных в своих чувствах молодых идальго, которые всегда готовы, если не выстрелить господину де Сирко в спину, то уж, по крайней мере, подсыпать яда в еду или вино, которыми он соизволит наслаждаться.

– У меня множество врагов не только среди испанцев, – заметил Сирко, выслушав это предложение лекаря, – так что к риску я привык. Однако приглашение охотно принимаю.

И не пожалел: повар в этом доме действительно оказался чудотворцем, несмотря на то, что был… испанцем. К тому же приносить обеды в отдельную «трапезную господина полковника» хозяин поручил золотоволосой фламандке.

Увидев эту удивительную белокожую красавицу, Сирко как-то сразу забыл о недругах и шпионах. Этот город стоило брать приступом уже хотя бы для того, чтобы несколько минут полюбоваться такой пышногрудой, царственной красоты девушкой. Правда, его немножко насторожило, что Камелия, как звали девушку, слишком хорошо для случайно подвернувшейся де Жерону служанки владела польским. К тому же, как она сама призналась, и в роду ее было предостаточно польской крови.

– Именно поэтому мсье де Жерон и избрал меня в качестве вашей служанки и переводчицы, – объяснила полковнику эта полуполька-полуфламандка. – Он уверен, что «польская кровь моя будет захватывать украинского офицера своей родственной близостью, а фламандская – завлекать чужеземного воина неизведанностью и нордической неутомимостью». Не подумайте обо мне ничего плохого, я всего лишь повторяю его слова.

– Истинно так, истинно. А скажи, давно ты появилась в прислуге господина де Жерона? – усадил ее Сирко к себе на колени, как только девушка поставила на стол поднос, на котором между двумя блюдами из жареной говядины возвышался большой кувшин с вином.

– Что вы, господин полковник, совсем недавно, – акцент Камелии был таким же невинно милым и искренним, как и ее захватывающая дух улыбка.

– Каким же образом ты попала к нему и как уцелела в этом осажденном городе?

– Я вошла в Дюнкерк только после того, как он был занят вами.

Фламандка упорно не замечала его рук, которым было позволено делать все, что вздумается. А пышные, источающие какой-то пьянящий аромат груди, вызывающе тянулись к его устам – податливо оголенные и призывно упругие.

– Что, просто так, взяла и вошла? Дождалась под воротами, когда мы изгоним испанцев из Дюнкерка, чтобы тотчас же безмятежно прогуляться по его мостовым?

– Все совершенно не так, как вы представляете себе, полковник. У вас вообще все получается немного не так. В том числе и ваши ласки.

– Впервые слышу об этом.

– Не огорчайтесь, это уже упрек не вам, а тем женщинам, с которыми вы делили ложе до меня. Странно, что они так ничему и не сумели научить вас.

Камелия отвела руки полковника, повернулась к нему лицом, и, оседлав колени, принялась хладнокровно расправляться с его верхней одеждой.

– Значит, ты вошла в город в сопровождении кого-то из местных рыцарей?

– Гениальная догадка, – беззаботно рассмеялась Камелия. Ей трудно было понять смысл его любопытства. Уж она-то ясно представляла себе, что сейчас интерес этого мужчины должен быть направлен вовсе не на историю ее появления в городе, а на пылающее страстью тело.

– С кем именно?

Камелия недовольно повертела головой.

– На этот вопрос ты вынуждена будешь ответить, – вроде бы полушутя, но все же достаточно решительно предупредил Сирко.

– С моим духовным наставником, монахом, если это столь важно для вас.

Девушка оставила в покое его рубашку и, отбросив назад тело, попыталась дотянуться до стоящего на столе кувшина с вином. С третьей попытки, когда Сирко уже сам готов был срывать с нее одежды, Камелии это наконец удалось. При каждом изгибе ее тела он задерживал его в такой позе и долго, неутоленно целовал в грудь.

– Иезуитом? – как бы между прочим, поинтересовался полковник, прежде чем девушка успела поднести к его губам сосуд с вином.

– Точно, иезуитом, – мило удивилась Камелия. – Как вы догадались?

– Совершенно случайно.

– У вас, господин полковник, по-моему, нет основания для того, чтобы не доверять иезуитам.

– Истинно так, истинно. – При этом Сирко впервые взглянул на девушку с интересом, который совершенно исключал восхищение формами ее тела и необычной, лебединой белизной шеи.

То, что сказала сейчас Камелия, еще больше усиливало его подозрение. Сирко почти не сомневался, что фламандка со своим духовным наставником появились в городе неслучайно. И уж совершенно неслучайно так настойчиво и гостеприимно зазывал его к себе доктор де Жерон, сумевший к тому же непостижимо быстро подыскать для своего квартиранта прелестную, владеющую польским языком, служанку.

– Почему вы считаете, что я вынужден быть признателен иезуитам? – с едким сарказмом поинтересовался полковник.

– О признательности речь пока не идет, – помахала перед ним кувшином Камелия. – Но тем не менее…

Она сделала несколько глотков прямо из горлышка и призывно посмотрела ему в глаза.

– Договаривай, договаривай, – побоялся погасить пламя ее откровенности Сирко.

– …Тем не менее я не скажу вам более ни слова. Все остальные слова будут касаться только любви, в которой иезуиты, уж поверьте мне, смыслят не больше, чем любые другие монахи.

Сирко все же попытался вновь разговорить Камелию, но фламандка зажала ему рот горлышком кувшина.

– Я ведь приказала вам, полковник: ни слова об иезуитах. К слову, вы можете не опасаться, что доктор Жерон или кто-либо из его прислуги ворвется в эту комнату раньше, чем я выйду из нее.

Сирко отобрал у нее кувшин, сделал несколько верблюжьих глотков и, поставив посудину на стол, еще раз всмотрелся в глаза девушки. Они казались такими чистыми и наивными, словно эта женщина сумела отмолить перед Богом не только свои собственные грехи, но и грехи всемирного иезуитства.

23

Однако налюбоваться ими в тот день полковнику не дали. Захватив город и крепость, он, похоже, сам теперь оказался в осаде великого множества дел, людей и обязанностей, которые нужно было исполнять срочно, немедленно, сию минуту.

– Господин полковник! – донесся со двора голос адъютанта Гяура, ротмистра Улича, как раз в тот момент, когда Сирко показалось, что он действительно способен забыть об испанцах и монахах-иезуитах, не говоря уже о своих полномочиях коменданта Дюнкерка. – Нас ждет испанский генерал, комендант крепости! Мы забыли о ритуале признания победителя и передачи ключа от крепости.

– А на кой черт они нужны? – показался в окне Сирко. – Вот ключ от любой крепости! – рванул он за эфес сабли. – И почему вы сообщаете об этом, стоя под окном?

– Так ведь у двери вашего дома стоят два монаха, которые строго-настрого запрещают входить в здание и вообще тревожить вас.

– Какие еще монахи?! – изумленно оглянулся он на Камелию.

– Вооруженные, – скромно объяснила Камелия. – Вы ведь почему-то забыли выставить охрану из своих казаков. Вот мой духовный настоятель и решил пока что выставить ее из воинов Христовых. Временно, естественно.

– Ну, уж не думал, полковник, что на воинов-монахов вы полагаетесь больше, чем на своих шароварников! – рассмеялся стоявший между Хозаром и Уличем полковник Гяур.

Он не слышал разговора Сирко с фламандкой, но слова ее подтверждал.

– Что вы разыгрываете меня?! – вдруг рассвирепел Сирко и, перемахнув через подоконник, пробежал несколько метров, чтобы взглянуть на подъезд.

У входа в здание действительно стояли два широкоплечих, богатырского телосложения монаха, больше похожих на отборных королевских гвардейцев, чем на слуг Божьих. На их черных плащах красовались белые кресты, почти как на плащах мушкетеров. Только были они не лотарингскими.

– Кто вас поставил сюда?! – рванулся к ним с оголенной саблей Сирко.

Монахи не ответили. Они невозмутимо продолжали стоять в тех же позах, опираясь на рукояти мечей, уткнутых остриями в розоватый мрамор крыльца.

– Я спрашиваю: кто вас поставил сюда?! – уже совершенно вышел из себя полковник.

Ни слова не понимая из того, что он выкрикивал, монахи, словно по команде, отсалютовали ему мечами и, взяв их за лезвия, осенили крестообразными рукоятями, будто крестами.

– Простите, вы и есть тот самый граф д’Артаньян?

– Можете не сомневаться в этом. Клянусь пером на шляпе гасконца.

– Позвольте представиться: лейтенант Генхоф.

– Тоже саксонец? Порой начинаю сомневаться: я все еще во Франции или уже в Саксонии?

– В общем-то, я из Померании, – замялся лейтенант, не понимая, почему в нем заподозрили «тоже саксонца».

Генхофу было под тридцать: худощавый, бледнолицый, он скорее сошел бы за оркестранта или адвоката, поскольку просматривалось в нем – в облике, в блеске глаз – что-то отрешенно-богемное. И ни офицерский мундир, ни даже опоясывающий весь подбородок шрам, не оставлявший сомнения в том, что он начертан шпагой или саблей, не делали Генхофа настолько воинственным, чтобы признать в нем прирожденного воина.

– Надеюсь, я не посягнул на ваш померанский патриотизм, спутав его с саксонским?

– Я бы даже не стал уточнять своего происхождения. Не в этом дело. Я случайно услышал ваше имя. А мне как раз предстояло искать вас.

– С чего вдруг?

– Видите ли, я служил в одном полку германских рейтар с бароном фон Вайнцгардтом.

– Ну, с бароном фон Вайнцгардтом?! – рассмеялся д’Артаньян. – Тогда вам очень повезло. Храбрейший воин Саксонии, умудряющийся в память о каждой битве оставлять себе по воинственной отметине. По его ранам когда-нибудь будут изучать всю эпоху Людовика XIV. Он что, где-то здесь? В очередной раз получил ранение на поле боя?

– Его, как вы уже могли бы догадаться, нет, – как-то слишком уж сурово, даже для померанца, ответил лейтенант.

– Надеюсь, в этот раз обошлось без раны? Ему не повезло: в этом штурме Дюнкерка он не участвовал. Кстати, я слышал, будто барон собирался оставлять службу и возвращаться в свою Саксонию.

– Святая правда, – французские слова лейтенант произносил довольно правильно, но на германский манер, поэтому они получались резкими, отрывистыми, неправдоподобно грубыми. – У барона было такое намерение. До конца контракта ему оставалось служить ровно неделю. Вот только на сей раз рана оказалась смертельной.

Д’Артаньян отрешенно взглянул на лейтенанта. Тому показалось, что мушкетер просто-напросто не понял, что он сказал. И померанец повторил. Все. Почти слово в слово.

– Господи, я воспринимаю вашу весть так, словно речь идет не об офицере. – Наконец опомнился д’Артаньян. – Будто даже допустить не могу, что рано или поздно лихие штурмы и «счастливые» ранения барона могут закончиться прискорбной вестью, принесенной одним из его друзей.

Оба молитвенно помолчали.

– Но, как я понимаю, погиб лейтенант Вайнцгардт не под стенами Дюнкерка. Где же тогда?

– Два эскадрона перебросили на побережье. Он был тяжело ранен в стычке где-то между Дюнкерком и Кале. Даже не знаю, где именно. Я ведь в составе этих эскадронов не был. Зато потом почти сутки провел у его постели в госпитале. Перед смертью барон пришел в себя.

– Он говорил что-либо о своей сестре?

– Подождите здесь несколько минут. У меня мало времени. Потом все поймете.

Их разговор происходил на окраине небольшого скверика, прилегающего к зданию, где размещалась ставка главнокомандующего. Оставшись один, д’Артаньян приметил неподалеку скамеечку, вырубленную из ствола дерева, лежащего на двух старых, источенных муравьями пнях, и присел на нее.

Генхоф появился минут через десять, неся в руках драгунский палаш и небольшую кожаную сумку.

– Я понимаю, что это обременит вас, господин граф, но такова воля лейтенанта фон Вайнцгардта. Этот палаш и сумку он просил передать баронессе фон Вайнцгардт, своей сестре.

– Лилии Вайнцгардт, – скорбно кивнул д’Артаньян.

– В сумке – деньги, личные вещи, словом, все солдатское состояние барона. И письмо, адресованное вам.

– Он успел продиктовать?

– Что вы?! В его-то состоянии! Это письмо баронессы.

– Так чего же вы сразу не сказали?!

– Собственно, небольшая записка. Баронесса прислала ее вместе с письмом брату. Однако барон не успел передать ее вам, что и просил великодушно простить ему.

И вновь несколько минут они простояли в молчании, глядя каждый себе под ноги, в свое «никуда». Это были минуты мужественного прозрения воинов, отчетливо понимающих, сколь призрачны их будущее, их судьбы, но твердо решившие не искать спасения на обочине дорог, предначертанных им свыше.

– Палаш он просил повесить в родовом зале Вайнцгардтов, на оружейной стене, среди доспехов своих предков. Это оружие служило еще отцу барона. Очевидно, вы настолько близки с баронессой, что?..

– Не будем об этом, – сухо пресек его любопытство д’Артаньян. – Достаточно моих заверений, что последняя воля барона будет исполнена.

– В таком случае честь имею кланяться. Думаю, ни у кого, кто знал барона фон Вайнцгардта, не возникает сомнений в том, что на вечном пиру за столами Вальгаллы[25] он окажется среди достойнейших.

– Что выглядело бы вполне справедливо.

Попрощавшись с Генхофом, лейтенант д’Артаньян сразу же достал письмо баронессы. На украшенном золотистыми вензелями листике с гербом баронессы было всего несколько строчек:

«Боевые трубы саксонцев уже давно трубят на башнях замка Вайнцгардт. Надеюсь, в скором времени вы сможете услышать их. Если для того, чтобы вы оказались в Германии, нужно затеять войну с Францией и проиграть ее, придется затеять и проиграть. Но лучше вы прибудьте к нам гостем. Ведь кто-то клялся пером на шляпе гасконца, что обязательно навестит Вайнцгардт…»

24

Когда Сирко, Гяур и сопровождавшие их казаки подъехали к зданию ратуши, там, в окружении нескольких офицеров, уже стоял испанский генерал. С покорным смирением он держал в руках громадный ключ от крепостных ворот.

– Вот уж не думал, что когда-нибудь придется принимать ключ от французской крепости из рук испанского генерала, – задумчиво молвил Сирко.

– Казаки под Дюнкерком – это само по себе интригует, – согласился князь. – Странно, зачем генералу понадобилась эта церемония? Насколько я помню, вы на ней не настаивали.

– На кой черт? Когда крепость в моих руках, ключи мне ни к чему. Появился бы он со своим ключом ночью… Сколько голов казачьих нам удалось бы спасти.

Сирко спешился, взял повод, чтобы передать его казаку и хотел было направиться к коменданту. В это время и прогремел выстрел. Пуля попала в шею коня полковника. Конь вздыбился, заржал и осел на передние ноги.

– Кто?! – резко оглянулся полковник, пытаясь понять, где находится убийца. – Гяур, кто?!

– Сейчас узнаем!

– Догнать и доставить сюда!

Князь успел заметить, что стреляли из-за ограды соседнего дома. Он подскакал к ней, встал на стременах и, оттолкнувшись ногой от седла, почти в акробатическом прыжке перемахнул через решетку.

Еще в прыжке он разглядел между деревьями медленно, грузно убегающего человека, фигура которого, как и неуклюжий бег, показались очень знакомыми.

– Остановись! – выхватил саблю Гяур, устремляясь за ним. – Это спасет тебе жизнь! Остановись!

Но покушавшийся уже вооружился другим пистолетом и, не решаясь остановиться, чтобы прицелиться, все так же неуклюже, боком, отскакивая от преследователя, снова выстрелил.

Не выпуская из правой руки оружие, Гяур инстинктивно схватился за левую. Пуля пробила кольчугу и одежду, но тело лишь слегка обожгло. Гяур определил это на ходу, не желая терять времени на осмотр раны.

Тем временем сад кончился. Человек, покушавшийся на Сирко, словно бы не поверил этому, метнулся к ограде, ухватился за прутья, однако сразу же сообразил, что перебраться через них не сможет, поэтому бросился дальше, пытаясь уйти через какую-нибудь калитку или через пролом.

Вот и калитка. Покушавшийся рванул ее от себя, на себя. Заперта! Где-то рядом должна быть другая, Архангел знал это. Но где? Куда она девалась?

– Что ж ты шел на злодейство, и даже не проверил, открыта ли калитка, через которую сможешь спастись?! – крикнул ему Гяур, оказавшись буквально в десяти шагах от этого медвеподобного человека.

Почти в ту же минуту он заметил метрах в пятидесяти другую калитку, о которой покушавшийся наверняка помнил, но до которой ему уже не добежать.

25

– Я прибыла от графа де Бельфора, – молвила Диана, входя на территорию запущенной усадьбы мадам Коле.

– Согласна, такая женщина, как вы, – оценивающе прошлась по ней взглядом хозяйка этого обиталища, – могла появиться только от доблестного рыцаря де Бельфора.

В облике мадам Коле было что-то крысиное: удлиненное, со впалыми щеками, лицо; тонкий, с горбинкой на кончике, нос; выпяченные – с вечно оголенными, словно оскаленными зубами – челюсти.

– Называйте меня маркизой де Мовель.

– Человека всегда следует называть так, как назовет себя он сам, – двусмысленно отреагировала мадам Коле. – В последний раз я приревновала графа год назад. К одной смазливой фламандке, – улыбка у нее тоже была крысиной. Когда Катрин Коле говорила, лицо ее вздрагивало и, казалось, что после каждого слова она принюхивается к собеседнице. – Что-то уж слишком упорно та обхаживала доблестного рыцаря де Бельфора. – Это «доблестного рыцаря де Бельфора» Катрин произнесла с подчеркнутым достоинством и явной гордостью за графа.

– Уж не собиралась ли женить его на себе? – мило улыбнулась Диана.

– Вы бы решились на это? А она года на два старше вас. Однако служанкой все же нанялась. И целые вечера просиживала вместе с доблестным рыцарем де Бельфором, расспрашивая его о походах, предках, всякой всячине.

– В том числе и об ордене тамплиеров, Великим магистром которого являлся один из предков графа, – рассмеялась Диана.

– Как вы догадались?

– Стоит ли удивляться? Теперь все интересуются стариной. Даже смазливые кокетки. Всем вдруг захотелось докопаться до своих корней. Каждый стремится доказать, что он ведет свой род от императора Священной Римской империи. Если уж не от библейского царя Соломона.

Они встретились во дворе покосившегося деревянного особнячка, убогого, чтобы не сказать нищего, в самом облике которого навечно запечатлелись бедность его хозяйки и бренность всего сущего. Впрочем, аристократку это не смущало. Мило беседуя с мадам Коле, она упорно приближалась к крыльцу, провоцируя хозяйку, чтобы та пригласила ее в дом.

– Но, как только я узнала о странном любопытстве фламандки, сразу же отвадила ее от дома рыцаря де Бельфора. – Мадам Коле впервые не назвала его доблестным. – Да так, что эта девица немедленно исчезла из города.

– Насовсем?

– А почему вы спросили об этом?

– Потому, что мне интересно знать: эта смазливая фламандочка, упорно обхаживавшая рыцаря де Бельфора, в Дюнкерке больше не появлялась?

– В том-то и дело: я видела ее буквально два дня назад. – Мадам Коле запрокинула голову и, подергивая кончиком носа, выжидающе смотрела на гостью. – Она появилась в городе вместе с воинами из азиатских степей. Так мне показалось. А что, рыцарь де Бельфор упоминал о ней?

– Вскользь.

– Я-то, признаться, давненько не наведывалась к нему. Постарел, знаете ли. А меня мужчины в покое еще не оставили. Значит, все-таки упоминал, пусть даже вскользь, дьявол ему судья?

Де Бельфор не мог упоминать имя фламандки уже хотя бы по той причине, что на самом деле Диана не удостоила его своим визитом. Она пока что вообще не встречалась с рыцарем де Бельфором. Однако не только знать, но даже догадываться об этом мадам Коле не следовало.

– Ее, эту фламандку, зовут Камелией?

– Что-то в этом роде, – сморщила и без того морщинистый лоб мадам Коле.

– Ну да бог с ней. Что же мы стоим посреди двора?

– Я понимаю, что мои апартаменты чуть беднее тех, в которых обитаете вы, маркиза де Мовель, и в которых вам доселе приходилось бывать, тем не менее…

– «Чуть беднее» – это очень смело сказано.

– И все же… Неужели вы действительно являетесь маркизой де Мовель? – по-крысиному оскалилась мадам Коле.

– Не заставляйте меня клясться на Библии, – сухо осадила ее Диана.

– В таком случае весьма любезно с вашей стороны, маркиза, весьма любезно. Правда, в моих апартаментах вам придется разочароваться еще больше, чем вы предполагаете.

– Вижу, вам нравится восхвалять свою бедность. Может, вы еще и всячески лелеете ее?

– Когда-то я рассчитывала на завещание моего доблестного рыцаря де Бельфора – если уж так, сугубо между нами.

– Да вот беда: ваш доблестный рыцарь слишком задержался на этом свете.

– Грешно говорить такое, но вы правы. Непозволительно долго. А жениться на мне он не захотел. Все еще помнил, что пребывала в его служанках. Как будто я была для него только служанкой?

Войдя в скромную обитель мадам Коле, где от картин и ковров на стенах остались лишь выцветшие места, поскольку все было продано, а мебель находилась в таком состоянии, что ни один старьевщик не взялся бы даже оценивать ее, женщины уже чувствовали себя давнишними знакомыми, почти подругами.

– Нет, мои комнаты вам явно не подойдут, – перехватила оценивающий взгляд Дианы мадам Коле.

– А я и не собираюсь снимать у вас комнаты.

– Почему же тогда рыцарь де Бельфор прислал вас сюда? Иногда он присылал ко мне на постой своих родовитых знакомых.

– Видите ли, мне нужна одна бумага, касающаяся моих предков.

– Какая еще бумага?! – уже по-настоящему окрысилась мадам Коле. – Какую бумагу вы собираетесь получить у меня? Терпеть не могу бумаг и всегда старалась не иметь с ними дела.

– Одну из тех бумаг, которые рыцарь де Бельфор передал вам когда-то на хранение.

– Вот-вот, фламандка эта, Камелия, тоже как-то поинтересовалась, не передавал ли мне граф каких-либо бумаг. Так я ее так отбрила!

– Но я ведь не спрашиваю, передал ли вам что-нибудь ваш доблестный рыцарь де Бельфор. Я говорю, что мне нужна одна из тех бумажек, которые он передал вам. Как вы уже догадались, о ней мне сказал сам граф де Бельфор. Да успокойтесь вы, – миролюбиво улыбнулась графиня, положив руку на плечо старухи. – Я же сказала: это связано с моими предками. Точнее, с моей тяжбой за наследство.

– Тоже за наследство? – подобрели глаза мадам. – Вот так всегда. Как только наследство – так обязательно тяжба. Эти проклятые нотариусы. Каких только волокит не придумают, лишь бы выудить у нас последние су.

– Это уж точно. До десятого поколения доходят.

Диана достала кошелек, выложила на стол золотую и две серебряные монеты и призывно уставилась на хозяйку дома. В течение какого-то времени мадам Коле смотрела на деньги, словно завороженная.

– Вы хоть понимаете, что для меня это целое состояние?

– Догадываюсь.

– И все же вы не способны понять, что такое нищенство.

– Просто я не принадлежу к тем, кто сочувствует нищим.

– Возможно, я потому и нищенствую, что до сих пор не научилась достойно оценивать свои услуги, а главное, торговаться.

Поняв ее намек, Диана молча прибавила к выложенным на стол деньгам еще одну золотую монету.

– Я сама просмотрю все бумаги. Так что у вас это не отнимет ни минуты. И возьму только ту, которую посоветовал взять рыцарь де Бельфор.

Мадам Коле недоверчиво взглянула на «маркизу», на деньги. Потянулась к ним руками, однако сгрести в ладонь не решилась.

– Сейчас принесу ларец, – пробормотала она, направляясь в соседнюю комнату и оглядываясь на монеты. Побаивалась, что, пока ларец появится на столе, гостью одолеет скупость. – Извините, вы не должны знать, где он лежит.

– В отличие от Камелии, меня это совершенно не интересует.

Диана вспомнила, что, рассказывая о знаменитом докторе де Жермоне, у которого остановился Сирко, граф д’Артаньян с ухмылкой ловеласа сообщил: «Кстати, там его обхаживает одна прекрасная почитательница доктора – Камелия». – «Испанка»? – из любопытства уточнила она. «Нет, местная, фламандка. Но очаровательна. Почти как вы». Вот почему рассказ мадам Коле об интересе, проявленном некоей Камелией к рыцарю де Бельфору и его архиву, сразу же насторожил графиню. Все сходилось на том, что Сирко подсунули ту же девицу, которую когда-то подослали к старику де Бельфору. Если речь действительно идет об одной и той же даме, осталось выяснить, кто за ней стоит.

26

Поняв, что от схватки не уйти, беглец тоже выхватил саблю и бросился на Гяура. После нескольких ударов он сделал глубокий выпад, пытаясь дотянуться острием до тела полковника. Но тот, увернувшись, пропустил его саблю по лезвию своей и сильным ударом ноги в бок буквально отшвырнул негодяя к небольшой часовенке, стоявшей чуть в стороне от аллеи.

– Пощади, полковник, пощади! – закричал медведеподобный, выпуская из рук саблю и отползая к часовенке. Судя по всему, в фехтовании он был слаб, да к тому же почувствовал мощную силу князя. – Тебе ведь тоже рано или поздно понадобятся тайные агенты, поэтому пощади!

– Мне всегда нужны воины, а не наемные убийцы. И тебе это должно быть известно.

– Не убийца я! Таких, как я, зовут не убийцами, а тайными агентами, которые существуют при всех королевских и княжеских дворах, при всех политиках и полководцах. Воинов у тебя будет хватать, князь. Но в жизни своей большинство битв тебе придется выигрывать не с помощью воинов, а с помощью таких тайных агентов, как я.

– Хитер ты, подлец! Кажется, я видел тебя на одном из кораблей, на которых мы пришли из Гданьска?

– Правильно, видел, – обрадовался этому узнаванию наемный убийца. – Архангел я. Так меня зовут – Архангелом. Напомню: я – один из тех двоих польских солдат, которые сопровождают майора Корецкого.

– Ага, значит, из солдат, которые сопровождают Корецкого? – совершенно не удивился Гяур, медленно, очень медленно надвигаясь на Архангела. А тот, что есть силы, отползал поближе к часовенке, у входа в которую стояло распятие. – Уже проясняется.

– Да пощади же, пощади! – яростно как-то взмолился Архангел. – Даже Христос щадил наемных убийц, – хрипло рычал он, взбираясь на небольшой пьедестал.

– Вот Христа, на его же распятии, и моли о пощаде.

– Но ты ведь тоже будешь рваться к чинам и власти! – крикнул наемник, ухватившись за распятые руки Христа, и в ужасе оглядываясь на Гяура. – И никто так не пригодится тебе на этом страшном, немилосердном пути, как я! Распятием клянусь тебе, распятием: никто!

– Об этом ты будешь клясться сатане. А пока что ответишь на несколько вопросов. Кто должен был заплатить тебе за убийство? – уперся полковник острием сабли между лопаток. – Каркай, каркай, стервятник! Это твоя последняя добыча.

– Вот они! – долетели до князя голоса казаков, которые разыскивали их. – У часовенки! Полковник схватил его!

– Мы здесь, – подал голос Гяур. – Так, я слушаю тебя, Архангел, слушаю. Только говори о том, о чем хотят услышать казаки, особенно полковник Сирко.

– Это майор Корецкий, ясновельможный пан полковник, нанял меня. Это он подневольно заставил выслеживать вас, господин Сирко! Его, майора, злой умысел загнал меня в эту мышеловку.

– Только ли его умысел? – оглянулся Гяур на приближавшихся с саблями наголо Сирко, Гурана и еще двух казаков. – Кто должен был заплатить тебе за эту пулю? Повтори при полковнике Сирко.

– Майор Корецкий. Советник посла. Это его грех. Хотя и мой, конечно, тоже. Но я человек подневольный! Подневольный я, ясновельможные паны полковники!

– Зачем же ему понадобилось решаться на это убийство, твоему майору Корецкому? Тебя спрашивают, – подключился к допросу Сирко. – Он получил такой приказ из Варшавы? Или просто затаил на меня зло? Только правду говори, правду, если хочешь вознестись без тяжких мук.

– Из Варшавы, конечно же, из Варшавы. Но от кого именно, не знаю. Зато знаю, что у майора был и свой интерес. После того как вы погибнете, он должен будет принять командование всеми казаками.

– Корецкий?! – не мог сдержать своего изумления Сирко. – Майор Корецкий должен был принять командование над всем казачьим корпусом?! – рассмеялся он. – Но для этого ты должен был бы убить еще и полковника Гяура. И всех наших сотников.

– О Гяуре и сотниках он ничего не говорил. Пока не говорил, – уточнил Архангел. – Платить должен был только за вашу голову.

– И ты сможешь доказать это? – спросил Гяур.

– Почему доказывать должен я, князь? Почему я? Пусть сам пан Корецкий исповедуется перед вами, – прогнулся убийца от боли под острием сабли Одара-Гяура. – Разве муки должен принять только я один?

– У него что, есть какая-то грамота? – наложив свою руку на руку Гяура, Сирко ослабил натиск его сабли. – Так, существует грамота, согласно которой после смерти Сирко он назначается командиром корпуса?..

– Я не видел ее. Но Корецкий говорил, что некая бумага была выдана ему самим коронным гетманом.

– Вот оно что, – почему-то вдруг облегченно вздохнул Сирко. – Значит, все это было задумано еще в Варшаве. Я чувствовал, что Корецкий ведет себя как-то странно. Было какое-то предчувствие, было… Опусти саблю, князь. А ты, паук-кровосос, слезай с распятия, не гневи Христа. Распинать тебя рядом с ним не будем. Ты такой чести никогда не удостоишься.

Здоровенный казак-телохранитель вскочил на пьедестал, сорвал руку Архангела и буквально сбросил убийцу к ногам Гяура и Сирко. Другой казак тотчас же схватил его за загривок, пригнул к земле и, занеся саблю, ожидающе посмотрел на Сирко.

– Не торопись, казак, не торопись, – остудил его Сирко. – Где сейчас майор Корецкий?

– Неподалеку, – поспешно ответил Архангел. – В гостинице «Корвет Нептуна». Почти рядом с домом лекаря, который приютил вас, пан полковник.

– Рядом, говоришь? И в каком же номере?

– В двадцатом. Ожидает моих вестей.

– Ах, ожидает вестей?! В таком случае он их уже дождался, – сказал Гяур. – Сотник и ты, – обратился он к одному из казаков, – за мной! Сейчас мы приведем этого нехристя сюда.

– Постойте, – остановил его Сирко. – Сами не идите. Пусть вас поведет этот наемный убийца. Замысел появился. Слушай внимательно, Гяур. Скажи Корецкому, что, мол, Сирко убит.

– Чтобы перед смертью этот негодяй возрадовался? – явно не поддержал князь его замысла.

– А еще сообщи ему, что объявляешь себя наказным атаманом, командующим всеми казаками, которые прибыли во Францию. Скажи, что, мол, умирая, так повелел Сирко. Словом, подумайте, как все это получше преподнести майору.

– Это еще зачем? Срубить ему голову – и все.

– Просто так, взять и казнить Корецкого – это значит вызвать гнев Варшавы. Всполошатся политики, начнется расследование, пойдут пересуды. Другое дело, если Корецкий выдаст свои замыслы в присутствии французов. Благодаря этому мы сможем добиться, чтобы французское правительство уведомило о его злодействе польского посла в Париже. Причем официально уведомило, как там у них, у дипломатов, заведено.

– Пардон, – примирительно молвил князь, – в пылу схватки я совершенно забыл, что сейчас мы вступаем на иное поле брани, на котором дерется воронье от политики.

27

Большой, украшенный серебряными вензелями ларец оказался настоящим шедевром. Вполне возможно, что он был лучшим из всего, что удалось сделать древнему мастеру за всю его жизнь.

Мадам Коле осторожно поставила ларец на стол, рукавом платья смела пыль и уставилась на Диану.

– Если там не окажется нужная вам бумага, я смогу взять хотя бы часть этих денег? – повела она подбородком в сторону монет.

– Можете взять их уже сейчас. Они ваши. Независимо от того, насколько успешными будут мои поиски. А теперь оставьте меня наедине со своим ларцом.

Графине дважды пришлось просмотреть большую кипу писем, копий, всяческих посланий Великого магистра, долговых расписок, еще каких-то официальных бумаг, пока наконец она не наткнулась на небольшой клочок бумаги, который счастливо затерялся в небольшом самодельном альбоме, служившем одному из рода де Боже чем-то вроде дневника, между слипшимися пергаментными листами.

Обнаружив записку, Диана, прежде всего, взглянула на подпись и, найдя там желанное: «Великий магистр Жак де Моле», ощутила, что пальцы ее мелко задрожали от волнения. Оно было настолько сильным, словно она уже наткнулась на тайные сокровища ордена.

Несколько минут графиня сидела, положив обе ладони на записку, словно на Библию, и закрыв глаза. Она сидела, затаив дыхание, побаиваясь, как бы одно-единственное неосторожное движение не вспугнуло столь щедро ниспосланную ей Господом удачу.

Дело было даже не в сокровищах тамплиеров. О них графиня сейчас не думала. Ее вдруг обуяла радость архивариуса, наткнувшегося на древний манускрипт; ликование богатого кладоискателя, нашедшего клад (не кто-то иной, не миллионы других, а именно он), который ему, богачу, по большому счету, совершенно ни к чему.

«Графу Гишару де Боже… – «Гишару де Боже? – повторила Диана. – Кто это, сын Гийома де Боже, предшественника Жака де Моле на посту Великого магистра ордена? Надо бы выяснить». – Мой юный друг, в эти тяжелые для меня и всего нашего ордена минут, я обращаюсь к вам, доверяя самое ценное, что есть у ордена, его самую большую тайну.

В могиле вашего дяди. – “Ага, значит, речь идет о племяннике, – поняла графиня, – это уже проясняет ситуацию”, – Великого магистра де Боже, останков его нет. Вместо останков, – “вполне в духе “бедных рыцарей Христовых” – воинственно улыбнулась Диана, – в ней находится тайный архив ордена. Вместе с архивом хранятся также наши священные реликвии: корона иерусалимских царей и четыре золотые статуэтки евангелистов, которые украшали гроб Христа в Иерусалиме и которые не достались мусульманам. Остальные драгоценности находятся внутри двух колонн, против входа в крипту. Капители этих колонн вращаются вокруг своей оси и открывают отверстие тайника…»[26]

Дальше следовали еще две строчки, написанные слишком неразборчиво, однако тратить время на их расшифровку Диана не стала. И так все было ясно: ключ к сокровищам ордена тамплиеров у нее в руках!

– Мадам Коле! – позвала она хранительницу ларца, пряча заветную бумажку за корсаж. – Зайдите сюда!

– Я так понимаю, что вы сумели найти то, что искали? – появилась в дверях мадам.

– Мне тоже хотелось бы, чтобы эта находка состоялась, – грустно развела руками Диана. – Но, увы. Ничего, достойного внимания, я здесь не обнаружила. Кстати, сами вы когда-либо просматривали этот архив?

– Всего однажды, и тоже не обнаружила для себя ничего интересного. Не понимаю, зачем рыцарь де Бельфор так дрожит над всей этой ненужностью.

– Мне это тоже не понятно, – пренебрежительно согласилась с ней графиня и, закрыв ларец, пододвинула его поближе к стоящей по ту сторону стола мадам Коле. – Он разочаровал меня. Впрочем, у каждого свои странности. Ну, а что касается денег, то вы заработали их честно, поскольку предоставили возможность порыться в этих ветхих бумагах.

– Если вам еще когда-либо понадобятся мои услуги…

– Вряд ли. Да, говорят, вы хорошо знакомы с родословной де Бельфора. Вам не приходилось в связи с ней слышать о некоем Гишаре де Боже?

– О господине Гишаре де Боже? – напрягла память мадам Коле. – Постойте, уж не тот ли это юноша, которому Великий магистр перед казнью якобы передал какое-то письмо, в коем указывалось, где находятся сокровища ордена тамплиеров?

– Сокровища тамплиеров?! – неподдельно удивилась графиня. – Разве у «бедных рыцарей Христовых» были еще какие-то сокровища, помимо их Библий и нательных крестов?! Странно…

– Высказывать такое удивление способен только человек, который очень слабо ознакомлен с историей ордена.

– И что же, граф Гишар де Боже нашел их сокровища и стал самым богатым для своего времени человеком Франции?

– Нельзя сказать, чтобы он умер в нищете. Однако сокровища ему не достались – это уж точно. Ходят слухи, что он испробовал все, что советовалось в том письме, но так ничего и не получилось. Судя по всему, письмо оказалось поддельным. Или же Великий магистр умышленно сочинил его, чтобы сбить со следа будущих искателей клада тамплиеров.

– Вот и я подумала о том же: чтобы сбить со следа искателей.

Мадам Коле озадаченно как-то взглянула на Диану и нервно передернула плечами.

– Вы-то когда успели подумать об этом, милейшая? Ведь только что старались представить дело так, будто представления не имеете о сокровищах тамплиеров.

– Как только услышала о существовании письма, так и подумала: вдруг это фальшивка, написанная с расчетом на то, что она обязательно попадет в руки охотящихся за кладом инквизиторов?

– Тогда конечно, – примирительно молвила мадам Коле.

Однако графиня поняла: «Не поверила мне мадам. Только потому и хитрит, что не поверила!».

– Кстати, где само письмо?.. Оно сохранилось?

– Дед рыцаря де Бельфора клялся, что видел его собственными глазами. Правда, уже тогда, когда стало ясно, что в замке «Тампль» ничего не найти. Люди короля и ищейки из ордена иезуитов осмотрели и изрыли там все, что только можно было. Так вот, он клялся, что видел эту записку Великого магистра, но куда она подевалась, вспомнить перед смертью не смог.

– Жаль, что его не оказалось в вашем ларце. Вы бы сейчас не нищенствовали.

– Но ведь вы же уверены, что это фальшивка.

– Предполагать можно все, что угодно. А тут нужны доказательства.

– Ну что ж, прощайте, мадам Коле. Да, о том, что я была у вас, что осматривала архив, – говорить никому не нужно. Даже вашему доблестному рыцарю де Бельфору. Пусть думает, что у меня не хватило на это времени. Вдруг он решит, что мне достались какие-то секретные документы. Зачем волновать старика? Можете проверить: в ларце все на месте.

– Что вы! Я и так верю вам.

– С вашей стороны это весьма благородно.

– И потом, не стану же я рыться у вас за корсажем, мадмуазель, как вас там на самом деле зовут, чтобы доказать, что кое-какой улов из этого ларца вам все же достался.

28

На второй этаж постоялого двора, в котором ждал своего подручного пан Корецкий, Архангел поднимался медленно, по-медвежьи переваливаясь, словно уже восходил израненными ногами по острым камням на вершину Голгофы. И так же медленно, стараясь излишне не шуметь, поднимались вслед за ним Гуран, Улич и д’Артаньян.

Еще четверо казаков остались во дворе, оцепив дом, чтобы Корецкий ни при каких обстоятельствах не смог ускользнуть от них.

– Говори только то, что тебе приказано, копыто дохлой клячи, – угрожающе прохрипел сотник, выждав, пока Архангел сориентируется в хитросплетении узких мрачных коридорчиков. – Стой прямо у двери и говори, чтобы я слышал тебя, как глас Божий.

– Глас палестинского сатаны, – проворчал Архангел. – Да буду говорить, буду, раз уж глупо попался…

– Где его покои?

– Слева, в конце коридора.

Разделившись, казаки начали осторожно подкрадываться к двери, которую указал Архангел. Как только все подошли, сотник махнул Архангелу пистолетом: «Стучи».

Наемный убийца перекрестился и вопросительно взглянул на сотника.

– Что ты дрожишь, словно перед воротами ада? – прошипел тот. – Стучи, – и ткнул пистолетом в щеку.

Архангел еще раз перекрестился и, закрыв глаза, постучал.

– Войдите! – донесся из-за двери высокий тенорный голос Корецкого. – Прошу войти.

Архангел оглянулся на сотника и несмело, буквально на полусогнутых вошел. Однако дверь едва-едва прикрыл, чтобы, оставаясь за ней, сотник мог слышать все, что будет происходить в номере майора-советника.

Корецкий – полностью одетый, вооруженный – стоял посреди комнаты и мрачно смотрел на остановившегося у порога маленькой прихожей наемника. Предчувствие, мучившее его всю ночь, не покидало советника. Причем это было страшное предчувствие, из тех, которые непременно, несмотря ни на что, сбываются.

– Не слышу доклада, – едва выдавил из своей осипшей глотки Корецкий. – Говори-говори, намолчишься еще, земля тебе…

– Словом, полковник Сирко, как и было велено… – господин ясновельможный пан. – Все как велено.

– Что… «велено»? – еле сдержался Корецкий, чтобы не ухватить Архангела за лацканы его кафтана.

– Полковник Сирко убит, ясновельможный. Как и было вами велено. Прямо в грудь пальнул. Прямо в грудь, ясновельможный. Там же, у ратуши.

– Да не части, не части. И не кричи, как дурак на похоронах, – Корецкий выглянул в прихожую, однако, того, что дверь осталась слегка приоткрытой, не заметил. – Как это произошло? Я должен знать все, в подробностях.

– Как и велено, ясновельможный. Убит, говорю, полковник Сирко. А полковник Гяур… – Архангел провел тыльной стороной ладони по шее, словно пытался растянуть удушавшую его петлю.

– Точно убит?

– На распятии клянусь, – произнеся это, Архангел вспомнил, как совсем недавно он действительно клялся на распятии. Не хотелось бы ему повторять такую «клятву». – Сирко убит, – Архангел почти с ужасом оглянулся на дверь.

– А что полковник Гяур? Почему ты упомянул его имя? Станешь утверждать, что и его ты тоже убил?

– Э, нет, относительно полковника Гяура мы не договаривались, – решительно возразил Архангел.

– Тогда в чем дело?

– В том, что этот, другой, полковник, которого зовут Гяуром, уже перенимает власть над казаками.

– Как это: «перенимает власть»? – нервно прошелся по комнате Корецкий. – Не похоронив Сирко? Так сразу?

– Да, пока мы с вами разговариваем здесь, он, наверное, уже объявил о принятии командования над казачьими полками.

– Но кто ему позволил так вести себя?

– Лучше спросите, кто и каким образом способен запретить ему. Он вступил в казаки, у него титул казачьего полковника, прибыл он сюда вместе с полковником Сирко. В бою вел себя храбро.

Выслушав все это, Гяур и Сирко переглянулись. Архангел давно вышел за пределы тех слов, которые должен был молвить во время разговора с майором Корецким. Но при этом ведет он себя вполне рассудительно и говорит так, словно выступает в роли адвоката князя. Но майор тоже уловил его старание, поэтому возмущенно прорычал:

– Ты чего добиваешься, холоп? Можно подумать, что тебе выгоднее видеть во главе казачьего войска этого нищего, невесть откуда прибившегося в Речь Посполитую русинского князька, чем меня. Или, может, так оно и есть?

– Вы сами заговорили об этом, господин майор. Вот я и говорю, что знаю. Кстати, слышал, что уже в первый день войны на земле Франции Сирко, в присутствии других офицеров, сказал сотнику своему, Гурану: «Случится так, что погибну, командование полками переходит к Гяуру». Если бы сказал, что командование переходит к вам, к майору Корецкому, тогда все было бы проще, – добавил Архангел, хитровато отводя взгляд в сторону.

– Да он скорее залил бы свою глотку свинцом, чем произнес бы нечто подобное.

– Вот и я так думаю, – въедливо признался Архангел.

– Но Гяур для меня не помеха. Он не имеет права вступать в командование казачьими полками. Как я уже сказал: еще непонятно, как он вообще попал в Польшу. Нужно разобраться, кто и зачем прислал его в Речь Посполитую.

– Только разбираться с этим следовало еще там, в Варшаве.

– Заткни свою пасть. Что-то ты слишком разговорился. А что касается Гяура, то, на всякий случай… Словом, на всякий случай вечером уберешь и его.

– Это не так просто, ясновельможный. Полковник теперь будет настороже. Казаки и так уже ищут убийцу. Они понимают, что убил кто-то из своих. Открыто говорят, что скорее всего убийцу следует искать среди поляков, которые пришли на кораблях вместе с украинцами. Получается, что подозрение обязательно падет на меня.

– О своей шкуре сам позаботишься.

– Без вашего покровительства?

– У меня свои болячки. Ну а полковника Гяура нужно убрать, причем как можно скорее. В крайнем случае повести дело так, чтобы этого чужеземца казаки не признали.

– Это не в моей воле, господин майор. То есть будущий полковник.

– Все в нашей воле, – болезненно поморщился Корецкий. – Теперь уже – все в нашей…

– Только смею напомнить, что вы еще не рассчитались со мной за Сирко.

– Вечером уберешь Гяура, – положил Корецкий руку на пистолет, – и сразу же рассчитаемся. Если все сделаешь, как велю, с завтрашнего дня ты – лейтенант. Как обещал. Получишь свои кровные, – хищно ухмыльнулся Корецкий, сделав ударение на слове «кровные», – и с первым попутным кораблем можешь отправляться в Польшу, пан лейтенант. Снилось ли тебе когда-нибудь, что ты… станешь офицером коронного войска?

– Вашей милостью, пан полковник, вашей милостью.

– Погоди «полковничать», погоди, – раздраженно остановил его Корецкий. Настроение будущего командующего казачьими войсками менялось с непостижимой для Архангела быстротой. Оно очернялось леденящим душу предчувствием, которому советник все настойчивее отказывался верить. Ведь Архангел – вот он. Его никто не схватил. Врать ему наемник-палач тоже не станет, нет резона. – Надо еще утвердиться в этих самых «полковниках». Утвердиться, понял? Ты уверен, что во время покушения тебя никто не заметил, не опознал? Когда стрелял, когда пробирался сюда?

– Никто, ясновельможный, никто, – натужно сопел Архангел, словно за ним все еще гнались. – Из-за ограды пальнул – и садом. Там крик, шум, пальба. Но погони не было. Видно, подумали: «Испанец какой-нибудь, из окна». Затаился в подъезде какого-то дома, переждал. А потом, уже на улице, от казаков услышал, что, мол, Сирко убит, и что, видно, кто-то из своих стрелял. А еще сказали, что атаманом становится Гяур.

29

Вернувшись к своей карете, графиня бросила Кара-Батыру, сидевшему на месте кучера: «А теперь гони к дому графа де Бельфора» – и, откинувшись на спинку сиденья, счастливо улыбнулась. Независимо от того, как воспримет ее появление у себя девяностолетний «доблестный рыцарь» де Бельфор, этот день войдет в ее жизнь как день редчайшего везения.

– У нас все хорошо, графиня? – заглянул во все еще открытую дверцу кареты слуга.

– Узнай о моем везении граф де Моле, он умер бы от зависти, – саркастически улыбнулась она.

– Это уже невозможно.

– Умер бы, умер, этот несостоявшийся «Великий магистр», – саркастически улыбнулась искательница сокровищ. – Очень скоро они по-настоящему поймут, чего мы с вами стоим, лучший из воинов крымской орды. А ты говоришь: «Невозможно». Гони к дому графа де Бельфора.

– Я лишь хотел сказать, – жестоко улыбнулся татарин, – что не позволю де Моле узнавать о ваших успехах. – И голова Кара-Батыра исчезла за стенкой кареты.

Прежде чем разыскать мадам Коле, они побывали у дома рыцаря де Бельфора и даже умудрились расспросить единственного оставшегося у него слугу о здоровье неимоверно состарившегося аристократа. Тот заверил, что на разговор с красавицей-мадемуазель графа еще хватит. Теперь Диане и предстояло проверить, хватит ли его на самом деле.

Рыцарь де Бельфор сидел на низенькой садовой лавке у небольшого, покрытого тиной пруда, зеленевшего посреди некогда цветущего парка: озеро, парк, старик – все было покрыто мрачным налетом старости и забвения.

Граф задумчиво смотрел в мутное зеркало плеса, думая о чем-то своем, а скорее вообще ни о чем не думая. И даже появление прекрасной дамы не способно было вырвать его из паутины стариковской прострации.

– Вы меня удивляете, доблестный рыцарь де Бельфор, – почти напыщенно произнесла Диана, остановившись буквально в трех шагах от владельца запущенного пруда и такого же неухоженного особняка. – Сидеть в присутствии графини де Ляфер! Никак не отреагировать на ее появление.

– Считайте, что уже отреагировал. Только говорите покороче, у меня мало времени.

– Не заметила, чтобы вы куда-либо торопились, доблестный рыцарь.

– У меня его вообще слишком мало, моя юная…

– Ах, вы в этом смысле, – стушевалась Диана. – Позвольте представиться: графиня де Ляфер.

– Графиня де Ляфер? – поднял на нее уставшие, выцветшие глаза старик. – Уж не дочь ли того самого графа де Ляфера?..

– Мой ответ зависит от того, что вы имеете в виду под словами «того самого», – сухо заметила графиня.

– Ну, того, которого… – начал было граф, но очень скоро замялся и не смог или не захотел объяснить, что же именно он имел в виду.

На выручку ему пришла сама графиня Диана, охотно подтвердив:

– Извините, доблестный рыцарь, я поняла. Вы правы: именно того де Ляфера, из замка Шварценгрюнден. Мы – владельцы того самого замка, в котором когда-то зарождался орден тамплиеров. Впрочем, говоря об ордене, куда чаще упоминают замок Тампль, от которого произошло название ордена тамплиеров, и который вскоре из обители святого братства превратили в тюрьму.[27]

Граф с трудом поднялся и попытался выровнять спину, что позволило бы ему продемонстрировать широкую, некогда, несомненно, крепкую грудь. Старость подкралась к нему совершенно некстати. Могучее тело рыцаря де Бельфора так и не приняло ее, как бы она ни изгибала его спину и ни выкручивала суставы. Лицо его – утонченное и в то же время волевое – тоже еще сохраняло отблеск былой гордости и даже красоты.

– Честь имею видеть вас, – с трудом проговорил де Бельфор. – Теперь я все чаще сижу у пруда, на своем, как я называю его, последнем берегу. Здесь хорошо думается о том, что не сбылось и уже никогда не сбудется. Помнится, вы заговорили об ордене тамплиеров…

– Вы правы. Задержу я вас ненадолго. Но речь пойдет именно о том, что, возможно, уже никогда не сбудется.

Они вошли в дом, и старик завел Диану в небольшую комнатку, три стены которой оказались заставленными огромными шкафами. Один из них был отдан книгам, другой – статуэткам, третий же хозяин пожертвовал под большую коллекцию морских ракушек. Усевшись в кресло, за инкрустированный серебром и костью стол, большую часть которого занимал бронзовый письменный прибор, граф терпеливо дожидался, пока гостья отдаст дань любопытства каждому из шкафов, однако от каких-либо объяснений воздержался.

– У вас много старинных книг.

– Среди них – два манускрипта на французском и немецком языках, посвященных ордену тамплиеров. Если вас интересует именно это.

– В любом случае они не могут не заинтересовать меня. Хотя бы потому, что один из подобных манускриптов находится в библиотеке моего покойного отца.

– Даже так?! – судя по всему, де Бельфор достаточно ревниво относился к ценности своей библиотеки, которая, среди прочего, определялась еще и редкостью пребывающих там изданий.

– Говорят, когда-то он принадлежал Великому магистру ордена Жаку де Моле.

– Вам что-нибудь конкретное известно об этом достойном рыцаре? Как он жил, как погиб…

– Если вы пытаетесь вспомнить, на какой именно площади Парижа его сожгли, – молвила Диана, – то моей памяти окажется достаточно, чтобы убедить вас, что костер был разведен на одном из островков посреди Сены.

– Многие потомки тамплиеров, не говоря уже о прочих парижанах, забыли даже об этом.

– Это не делает им чести, – молвила графиня.

– В то время как ваша память делает честь вам, юная графиня.

– Ну, «юная» – это скорее комплимент. Вам известно, что мой род был тесно связан с орденом.

– Известно, моя юная, известно.

– Поэтому отцу, как и деду, прадеду по материнской линии, не были безразличны всякие там слухи и легенды, распространяемые относительно ордена и его сокровищ после гнусного суда инквизиции, устроенного королем Филиппом IV, нагло пытавшимся завладеть казной тамплиеров.

– Мне тоже кое-что известно обо всем этом. Однако я давно дал себе слово никогда не возвращаться к событиям, хоть как-либо связанным с «бедными рыцарями Христовыми».

– О, вы даже помните, как их называли. Кара-Батыр!

– Я здесь, графиня, – появился на пороге слуга.

– Кажется, в моей карете есть бутылка красного гасконского вина.

– Уже держу ее в руке.

– Так потрудитесь еще и раздобыть бокалы.

Кара-Батыр сам наполнил их вином. Диана подняла свой бокал и, улыбаясь, взглянула на графа.

– Признайтесь, доблестный рыцарь де Бельфор, сколько лет назад вы в последний раз пили здесь вино наедине с молодой прекрасной дамой?

Рука графа задрожала так, что казалось, вино вот-вот выплеснется на стол.

– Вы даже не представляете себе, как давно это было, – едва проговорил де Бельфор. И на глазах его Диана увидела крупные слезинки.

– Ну-ну, возьмите себя в руки, доблестный рыцарь де Бельфор.

– Вы обращаетесь ко мне так, как всегда обращалась…

– Мадам Коле. Знаю.

– Вам известно о моих отношениях с мадам Коле?

– Причем не таких уж и давних.

– Что было, то было, – не без скрытой гордости произнес де Бельфор.

– Однако мы не будем вспоминать о ней. Тем более что мадам Коле почему-то предпочитает не наведываться к вам.

– Почему-то, – с загадочной грустью улыбнулся граф.

– Рыцарь де Бельфор, вы говорили, что Бог знает, когда в последний раз вы проводили время в обществе столь молодой дамы. – Голос Дианы стал тихим, почти нежным. – А я, признаться, впервые нахожусь в обществе столь, как бы это поделикатнее сказать… столь почтенного кавалера.

– И каково впечатление?

Графиня игриво пощелкала кончиком языка

– Признаюсь, что в этом тоже есть что-то пикантное.

Она пододвинула свое кресло поближе к креслу графа и вновь уселась в него, положив ногу на ногу.

Граф отрешенно кивал головой, покорно принимая ее странное и грустное для него признание.

– Не волнуйтесь, я не стану устраивать истерику, если вам вдруг захочется прикоснуться ко мне.

– Да?! Вы так щедры и снисходительны? – Старик взглянул на графиню с таким благоговением, словно перед ним предстала Дева Мария.

– В таких отношениях тоже есть своя романтика.

«Не стану, не стану», – мысленно убеждала Диана уже саму себя. И все же, когда костлявая, синеватая рука старца приблизилась к ее колену, Диана сжалась, словно в предчувствии страшного удара и, закрыв глаза, еле удержалась от крика ужаса, ощутив, как нечто дрожащее и холодное медленно поползло под ее платьем.

– Не увлекайтесь, рыцарь де Бельфор, не увлекайтесь, – нашла в себе девушка мужество кокетливо улыбнуться. Однако зубы ее стучали так, будто она полураздетой оказалась посреди заснеженного поля. – Подумайте же обо мне!

Уловив тот миг, когда старик заколебался, Диана как можно вежливее извлекла его руку из-под платья, вставила в нее бокал и чокнулась с ним.

– Я навещу вас еще и завтра, если вы не против. А пока – к делу. Мой отец почти всю жизнь пытал себя одной странной загадкой. Или легендой – как вам будет угодно. Он знал, что перед казнью, с помощью одного из подкупленных охранников, Великий магистр Жак де Моле… Вас не пугает, что я опять возвращаюсь к делам ордена?

– Я нахожусь в таком возрасте, когда меня уже ничто не пугает.

– Ответ, достойный рыцаря де Бельфора. Так вот, Великий магистр де Моле сумел передать записку юному графу Гишару де Боже…

– Не исключено, не исключено, – задумчиво и как-то отрешенно произнес граф.

– В ней магистр сообщал юноше, что сокровища ордена спрятаны в могиле его дяди, Великого магистра Гийома де Боже, расположенной, как известно, в самом замке Тампль.

– Каким же образом вы узнали об этой записке? – старик сделал несколько больших глотков вина, поставил бокал на стол и вновь уставился на графиню. – Кто сообщил вам о ней?

– Я ведь уже сказала, что о записке знал мой отец, который, в свою очередь, услышал о ней от деда. И вообще, разве это имеет какое-то значение?

– Когда речь идет об ордене тамплиеров, об этом проклятии моего рода, имеет значение все, решительно все, – вполголоса проговорил старик, оглядываясь на дверь. И Диана могла поклясться, что сделал он это в испуге.

– Не кажется ли вам, что вы слишком взволнованы, рыцарь де Бельфор?

– К большим сокровищам, моя юная, всегда тянется один след – кровавый. И дорогу к ним устилают трупами. Поэтому мой вам совет, дитя мое: держитесь подальше от них. Во имя собственного спасения, подальше…

– Неожиданный совет.

– Почему вы считаете его неожиданным? – все еще с тревогой в глазах поинтересовался де Бельфор.

– Вам ли, в вашем возрасте, предаваться такому испугу, какой вы только выразили?

– Не стоит топтаться по моему самолюбию, графиня, – попытался граф придать своему лицу выражение некоей суровости.

– Прошу прощения, граф, но вы сами принудили меня к этому.

– Самое большое сокровище – ваша молодость, графиня. Так возрадуйтесь же ему!

– О молодости мы еще поговорим. Тем более что, как мне кажется, я уже и так слишком нарадовалась ей, – сухо ответила графиня, с демонстративной брезгливостью отодвигая свое кресло подальше от владельца усадьбы. – От вас же, доблестный рыцарь де Бельфор, требуется только одно: рассказать все, что вам известно о действиях Гишара де Боже, после того как он получил записку.

– Но о каких именно действиях идет речь?

– О тех, что связаны с судьбой сокровищ ордена.

– Разве такие действия были?

– Напрягитесь, рыцарь, напрягитесь. Он тайно проник в замок Тампль? Тайно вскрыл склеп, в котором покоился прах Великого магистра? Должен же он был хоть что-то предпринять, имея в руках такое письмо?

30

Едва Архангел произнес свою покаянную речь, как в коридоре сначала послышался топот ног, а затем у самой двери прозвучал голос сотника Гурана:

– Где тут проживает майор Корецкий?! Хотим видеть Корецкого!

– С чего это они? – побледнел советник. – Чего они… требуют? – шепотом спросил он, пятясь к окну.

– Как же? Казаки пришли, – сказал и попятился в сторону от двери, поближе к окну, Архангел.

– Сам знаю, что казаки, – выхватил Корецкий пистолет и, наведя его на дверь, спрятался за портьеру.

– Вас спрашивают.

– Слышу, что спрашивают, – прошипел Корецкий. – Но как бы это не закончилось веткой с подвязанной петлей.

– Не должно, – дрожащим голосом заверил его Архангел. Он хотел добавить еще что-то, чтобы окончательно успокоить Корецкого, но в это время дверь распахнулась настежь и в проем ее еле втиснулась огромная фигура Гурана.

– Пан Корецкий… Ясновельможный, – усиленно изображал сотник человека, который только что примчался к заезжему двору и взбежал по лестнице. – Казаки просят вас к себе. На площадь.

– На какую площадь? – пистолет Корецкий опустил, но рука его мелко, предательски дрожала.

– На центральную, перед ратушей, ясновельможный.

– Да что там у вас случилось? Можешь ты толком объяснить, зачем я понадобился казакам?

– Горе, господин майор, горе. Полковник Сирко, ясновельможный… Убит. Говорят, пальнул какой-то испанский офицер, не пожелавший сложить оружие и сдаться. Казаки хотят избрать нового наказного атамана.

– Как, убили Сирко?! Боже, какой был атаман! Какой храбрый казарлюга. Жаль, очень жаль. Ну да земля ему… Пальнул, говоришь, испанский офицер? – спросил майор, осуждающе глядя при этом на Архангела, мол, «что ж ты меня подозрениями пугаешь?».

– Испанец какой-то, кто же еще мог решиться на такое злодеяние?!

– А казаки сразу же, не медля, решили избирать нового атамана?

– Как же войску казачьему без атамана, да к тому же на чужой земле?

Только теперь Корецкий наконец поверил, что все складывается как нельзя лучше. Только теперь предчувствие отступило, очистило его душу, избавив от липкого, всепоглощающего страха.

– Но ведь у вас остался Гяур. Полковник. Правда, рода он не казачьего… – прошелся Корецкий по комнате.

– Именно так, ясновельможный, – приложил руку к груди Гуран. – Именно так: не казачьего он рода. И казаки о том же. Тем более что иностранец.

– Вот именно. Правда, я тоже вроде бы… не из казаков. Но родом-то, родом с Украины. И предки мои, корень мой, в украинской земле, – окончательно приободрился Корецкий, мельком оглянувшись на Архангела.

Тот стоял у окна, весь съежившись, будто при первой же возможности собирался выпрыгнуть во двор. Впрочем, именно это он, наверное, и собирался сделать, как только почувствовал бы опасность. Корецкому же хотелось лишь одного: чтобы в эту минуту Архангел просто-напросто сгинул.

– Если с Украины, значит, казачьи корни обязательно отыщутся, – заверил его Гуран. – Это уж как водится.

– Вот и я так думаю, что по крови мы, по крови здесь, во Франции, родниться должны…

– И я говорю: по крови. А князь Одар-Гяур, наш полковник Гяур – чужеземец. И не гоже как-то, чтобы атаманом становился князь. Хотя признаю: среди вождей казачьих было немало князей – из рода Вишневецких, Глинских, Острожских…

– Изберут ли меня казаки, а, господин полковник?

– Сотник, ясновельможный, сотник, – поправил его Гуран.

– Помню, что сотник, помню. Но сколько же вам, господин Гуран, в сотниках ходить? Как только стану атаманом, тут же произведу в полковники. Причем слово мое твердое.

– Разве что, – безрадостно согласился Гуран.

– Во время штурма Дюнкерка ты, сотник, прославился? Прославился. А значит, вполне заслужил чин полковника. Правильно говорю, господин лейтенант? – обратился он к вошедшему и молча остановившемуся за спиной сотника д’Артаньяну.

Вряд ли мушкетер понял, о чем говорит Корецкий, однако счел своим долгом ответить по-французски: «Вы правы, сеньор». И вежливо склонить голову.

– Так все-таки, изберут ли, полковник? – снова обратился Корецкий к Гурану. – Какое твое предвидение?

Теперь левая рука его величественно лежала на эфесе сабли. Пистолет покоился за поясом. Подбородок гордо вскинут.

– Не сомневайтесь, господин Корецкий. Не стоит терять время. Казаки – народ нетерпеливый. Вон и лейтенант д’Артаньян пришел, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение. Как бы от французского командования, которое в выборы наказного атамана вмешиваться не собирается. Таковой была договоренность с самим его высокопреосвященством кардиналом Мазарини.

– Я послан комендантом крепости Дюнкерк, – подтвердил д’Артаньян. – Французским комендантом, как вы понимаете. Мы будем рады приветствовать в вашем лице полковника казачьего войска, наказного атамана, или как бы вас там ни называли…

– Ну, что ж, если казачья громада просит, а французское командование одобряет… – еще больше приосанился Корецкий. – Я согласен предстать перед ней и выслушать ее предложения.

– Еще бы! Там будут очень интересные предложения, – проворчал Архангел и, по своей неизменной привычке, провел рукой по шее, словно все ослаблял, ослаблял, но никак не мог окончательно ослабить душившую его петлю.

31

Осушив свой бокал, граф де Бельфор мечтательно взглянул на принесенную Кара-Батыром бутылку. Диана поняла его и поставила бутылку с остатками напитка в шкаф.

– Завтра же прикажу слуге привезти вам два десятка бутылок гасконского. Вижу, оно пришлось вам по вкусу. К тому же мне известно, что финансовые дела ваши пошатнулись. Когда я уйду, в соседней комнате вы найдете небольшой кошелек, оставленный моим слугой. Не удивляйтесь его содержимому. У вас будут еще какие-то просьбы ко мне?

– Вы божественно щедры, графиня. Мне, старику…

– Я вообще не терплю, когда начинают жаловаться на судьбу. А уж вам-то жаловаться на нее грех. Вы прожили свою жизнь богато и достойно.

– Хорошо, что вы готовы признать это.

– Однако вернемся к истории ордена. Так что же в действительности предпринял юный граф Гишар де Боже, завладев запиской Великого магистра?

– Мой рассказ окажется коротким, однако в нем будет изложено все, что мне известно о действиях Гишара де Боже. И, заметьте, вы – первая, кто слышит эту историю из моих уст.

– Польщена, мой неустрашимый рыцарь де Бельфор, весьма польщена.

Граф вновь отпил из бокала, откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, начал рассказ:

– Узнав, что король решил уничтожить его и весь орден с помощью суда инквизиции, Великий магистр де Моле отважился на крайний, с точки зрения религиозной морали, шаг: он приказал верным ему людям извлечь тело своего предшественника, а в гроб вместо него положить значительную часть сокровищ. Другую часть приказал спрятать в тайнике, но так, чтобы после его гибели ищейки короля довольно легко сумели отыскать их и доложить королю, что золото тамплиеров в его руках.

– Почему Великий магистр не попытался спастись? Неужели он не в состоянии был предвидеть действия короля? Почему магистр отдался в руки великого инквизитора Франции, если известно, что королевский двор был напичкан агентами ордена?

– Еще до ареста замок Тампль был оцеплен. К тому же Великий магистр не думал, что король решится арестовать его, а тем более – предать суду инквизиции.

– Но существует еще одна версия, что на самом деле Великий магистр Жак де Моле и высшие чины ордена были всего лишь подставными лицами, которые обязаны были в трудную минуту пожертвовать собой ради того, чтобы истинные руководители ордена остались неизвестными и были избавлены от преследований со стороны короля и папы римского, от внимания агентов инквизиции.[28] Вы согласны с такой версией, рыцарь де Бельфор?

– Мне не хотелось бы ее обсуждать, – едва слышно пробубнил де Бельфор и на всякий случай осмотрелся.

– Значит, вы о ней тоже слышали.

– Никакой другой орден не породил такого множества слухов и предположений, как орден тамлиеров.

– А я уверена, что согласны. Именно потому, что вы убеждены: тот, старый орден, продолжает действовать втайне от правительства и церкви, а Париж наводнен его агентами. Вот вы и вынуждены пугливо оглядываться при самом упоминании о сокровищах тамплиеров.

Старец помолчал, тяжело вздохнул и произнес:

– На этот счет, графиня, существуют самые различные мнения. Стоит ли обсуждать их сейчас?

– Согласна, не будем касаться судьбы руководства ордена, вернемся в судьбе письма Великого магистра. Вы тоже уверены, что сокровища он спрятал в замке, а не где-либо в ином месте?

– Абсолютно. Сразу же после казни Великого магистра и его соратников Гишар де Боже обратился к королю Филиппу IV с просьбой разрешить ему перезахоронить тело дяди. Свою просьбу он объяснил тем, что сейчас, когда орден запрещен папой римским, а сановники его казнены, над прахом предшественника де Моле тоже могут надругаться. Кроме того, Гийом де Боже был единственным, кто покоился вне родового замка графов Боже. Вот племянник и решил исправить эту несправедливость.

– И король счел просьбу Гишара де Боже вполне объяснимой, – разочарованно вздохнула Диана.

– Поскольку не знал о существовании записки де Моле. Ну, а что произошло дальше, этого не ведает никто. Люди, прятавшие сокровища ордена, были умерщвлены самим Великим магистром. Людей, совершавших перезахоронение Гийома де Боже, та же судьба постигла по приказу племянника покойного.

– Поэтому можно предполагать… Кстати, каковы на сей счет ваши предположения?

– Те же, что и ваши. Архив и реликвии ордена были перевезены в гробу, в котором якобы находился прах Великого магистра. А сокровища, покоящиеся в колонне, перепрятаны в иное место. Во всяком случае, точно известно, что агенты короля сумели добраться до этой полой колонны, и были весьма и весьма разочарованы.

– Но кто-то уже потрудился осмотреть все то, что пока еще находится в склепе родового замка де Боже? – поднялась со своего кресла графиня.

– Было бы наивно полагать, будто граф оставил сокровища в склепе, – мрачновато улыбнулся своим беззубым ртом рыцарь де Бельфор. – Он ведь понимал, что рано или поздно сам факт перезахоронения натолкнет короля на мысль, что его попросту провели. Так что след теряется. И вряд ли кому-нибудь удастся отыскать его.

– Вы так думаете?

В ответ старец лишь виновато улыбнулся.

– Словом, даже если бы я завладела запиской Великого магистра, она не дала бы мне никаких шансов добраться до сокровищ.

– Ну, я уже сомневаюсь, сохранилась ли эта записка до наших дней. Когда-то давно ее похитили у меня, и с тех пор судьба ее неизвестна. Сейчас уже никто не сможет определить, куда повели ее кровавые следы. Но если бы она вдруг попала к вам, то погубила бы вашу жизнь точно так же, как погубила мою. Как погубит каждого, кто вдруг решит, что способен обнаружить сокровища тамплиеров. Похоже, что они прокляты Господом еще страшнее, чем люди, сумевшие неправедным путем накопить их.

– Это уже эмоции, рыцарь де Бельфор. Не будем спешить с ними.

– В таком случае говорите прямо: что, конкретно, вас интересует?

– У графов де Боже был только один замок?

Де Бельфор сидел с закрытыми глазами. Казалось, он дремал или пребывал в забытьи.

– Вы же прекрасно слышите мой вопрос, рыцарь де Бельфор, – пристыдила его Диана. – Ответьте: они владели только одним замком? Только тем, о котором мы оба знаем?

– Видите ли, мало кому известно, что, помимо родового замка, они как бы совладели еще и замком Аржиньи. В общем-то, формально он принадлежал одному из дальних, обедневших родственников Великого магистра де Боже. Но граф позаботился о том, чтобы родственник не продал его и имел достаточно средств на содержание.

– Словом, позаботился о своем пристанище на тот случай, если судьба окажется немилостивой к нему. Весьма благоразумно. Где находится этот замок?

– В департаменте Рона.

– То есть замок Аржиньи, расположенный в департаменте Рона?

– Похоже, что так, – тяжело вздохнул старик.

– Судя по вашему вздоху, вы не сумели даже бегло осмотреть его потайные места.

– Как и доверенные люди короля Филиппа IV. Поскольку в то время замок находился вне пределов его владений.

– Вот это уже любопытно.

– Хотя бы потому, что об этом сейчас мало кто помнит. К тому же король мог и не догадываться, что на самом деле истинным владельцем замка является род де Боже.

– Значит, я все же не зря преодолела столько миль, чтобы встретиться с вами, – почти торжествующе рассмеялась графиня де Ляфер. – Как бы ни развивались дальнейшие события, уже не зря.

33

Часовые встретили их скрещенными копьями.

– К командующему, – объяснил им д’Артаньян. – Его высочество принц Конде ждет нас.

Появившийся в дверях гвардейский офицер удивленно окинул взглядом сначала мушкетера, потом пришедших вместе с ним Корецкого, сотника Гурана, де Мореля, Хозара и Архангела. Очевидно, так и не поняв, какие обстоятельства могли свести вместе этих людей и в связи с чем принц де Конде может ожидать их визита, спросил:

– Вы уверены, что командующий ждет именно вас? – Ничто так не пришлось бы ему кстати, как возможность выставить отсюда мушкетера.

– Я же не уверен в другом: действительно ли вам позволительно сомневаться в этом, лейтенант? Извольте тотчас же доложить командующему о прибытии лейтенанта графа д’Артаньяна.

Поколебавшись для приличия несколько мгновений, гвардеец все же решил, что нервы командующего, как и нервы мушкетера, испытывать не стоит. И приказал солдатам пропустить всю эту странную публику.

Увидев в конце зала, у камина, сидящих в креслах рядом друг с другом полковника Сирко и принца де Конде, майор Корецкий ошарашенно споткнулся и попятился назад. Однако Гуран и Хозар остановили его и грубо подтолкнули к сидящим.

– Вы не хотите говорить с нами, пан Корецкий? – смерил его презрительным взглядом Сирко. – Мы специально послали за вами гонцов, и вдруг такая холодность.

– Но… простите, пан полковник. Люди, которых вы послали за мной, сказали, что вы… страшно даже подумать, погибли.

– Вас это сообщение удивило? Я спрашиваю: вас, майор Корецкий, это очень удивило? Разве не этой вести вы ждали от нанятого вами убийцы Архангела, который стрелял в меня, однако не попал?

Сирко говорил по-польски. Один из офицеров, стоя за спиной принца Конде, переводил ему смысл разговора. Принц медленно отпивал из большого кубка свое любимое бургундское вино и разглядывал сотника Гурана. Больше всего его заинтересовал именно этот, одетый в диковинные шаровары, могучий воин. Корецкий же не вызывал в нем абсолютно никакого интереса. Еще один предатель, убийца, дезертир… Сколько их прошло перед глазами полководца!

Обычно он не тратил на них более пяти минут. Да и, попадая к нему на суд, эти пройдохи тоже знали свою судьбу: петля на ветке ближайшего дерева.

Однако сейчас случай особый. В заговоре против командующего наемными казачьими войсками принимал участие польский офицер. К тому же советник польского посла. И полковник Сирко абсолютно прав: суд должен совершиться в его, принца де Конде, присутствии. Дабы польский посол мог убедиться, что эти мерзавцы – офицер и наемный убийца, тоже поляк, не стали жертвами ни стычки с казаками, ни убийства их в продолжение давнишней вражды между поляками и украинцами.

– Пан Сирко ошибается, – пытался взять себя в руки Корецкий. – Мне совершенно не понятны причины этого его подозрительного тона. Как известно, я пребываю здесь по поручению польского правительства, выполняя волю самого короля.

– Не будем вмешивать в эту историю королей, – взял со стола свой бокал с вином Сирко. – Коль уж они не подлежат нашему суду, зачем тревожить их недобрыми воспоминаниями, да простит меня присутствующий здесь член королевской семьи принц де Конде. Ты, – показал он пальцем на Архангела, – ты-ты, ангел мазовецкий, подойди поближе. У тебя есть еще такая возможность: подойти поближе, постоять, услышать собственный голос…

Архангел ступил несколько шагов и остановился чуть в сторонке от Корецкого. Сейчас он старался всячески подчеркнуть, что не имеет ничего общего с этим человеком.

– Не бойся, говори прямо. Кто подбивал тебя стрелять в меня? Кто обещал заплатить тебе за мое убийство?

Землистое, усеянное фиолетовыми фурункулами лицо Архангела покрылось испаринами пота. По-волчьи, всем телом развернувшись, он исподлобья внимательно посмотрел на Корецкого, словно пытался предугадать: не станет ли тот оспаривать все, что он собирался поведать высокому и скорому суду?

– Этот господин, ясновельможный атаман Сирко. Он, майор, приказал убить вас, – кивнул в сторону Корецкого. – С чего бы мне самому пули для вас отливать?

– Неужели кто-нибудь из присутствующих верит этому трактирному пропойце? – проговорил Корецкий, вскинув побледневший дрожащий подбородок. – Ваше высочество, – обратился он к де Конде, – я прошу вас вмешаться. Я давно являюсь советником посла Польши в Париже и, видит Бог, всегда с одинаковым рвением защищал интересы и Польши, и любимой мною Франции.

Корецкий говорил по-французски. Переводчик не понадобился. С того мгновения, когда де Конде понял, что обращаются к нему, он чуть приподнял бокал и с нескрываемым презрением рассматривал советника через розоватую дымку вина.

В ситуации, в которой он сейчас оказался, принц мог бы и пожалеть о том, что покушение не удалось. Что ни говори, речь идет о невесть откуда появившемся полковнике, который вырвал у него славу освободителя Дюнкерка. Ему, одному из опытнейших полководцев Европы, трудно будет объяснить Парижу, как могло произойти, что доблестные мушкетеры и гвардейцы столько раз откатывались от стен этой крепости, предоставив казакам возможность с первого же штурма оседлать ее стены. Причем совершили они штурм, понеся самые малые потери, о которых всякий полководец может разве что несбыточно мечтать.

Правда, при этом Сирко нарушил условия, которыми были оговорены прибытие казачьих войск и их взаимодействие с армией. Но кто решится высказать сейчас этот упрек полковнику победителей, не рискуя быть осмеянным?

Да, у Конде не было оснований восхищаться успехами атамана Сирко. Однако он никогда не снизошел бы до такой подлости, как убийство этого, несомненно, талантливого полководца, чье войско больше напоминает осколок орды хана Батыя, чем полки европейской армии.

Впрочем, это уже не имеет никакого отношения к истории, в которую полковник Сирко войдет именно как победитель битвы при Дюнкерке.

– И что же он обещал тебе за труды твои иудины? – продолжал тем временем допрос Сирко. Он говорил совершенно спокойно, словно речь шла не о покушении на него самого, а о незначительном проступке загулявшего сотника.

– Деньги и чин лейтенанта.

– Чин лейтенанта? Тебе-то он зачем? – иронично рассмеялся Сирко. – Разве для того, чтобы стрелять в людей из-за угла, нужен еще и офицерский чин?

– Помилуйте, пан атаман. Не по своей воле. А что до чина… Для нас, безродных, чин лейтенанта, как для вас – чин маршала Франции.

Сирко поставил свой бокал на столик и, пока переводчик переводил принцу де Конде сказанное Архангелом, незаметно проследил за выражением его лица. В этой ситуации вспомнить о маршале Франции все равно, что метнуть из рукава нож в глотку.

– Вот уж не знал, что офицерские чины в польской армии добываются таким способом. Интересно, с каких пор и с чьего благословения? Я знаю сотни других офицеров, которые добывали себе чины и славу в боях против осман, ордынцев и тевтонских рыцарей. А посему последний вопрос: зачем Корецкому понадобилась моя голова?

Архангел еще раз мельком взглянул на мрачно безмолствовавшего майора и… махнул рукой, убеждая себя, что мнение советника о нем не имеет теперь никакого значения. Бояться человека, уже задыхающегося в петле, тоже нет смысла.

– Об этом, конечно, лучше сказать ему самому.

– Но спрашивают тебя, – впервые повысил голос Сирко. – Причем спрашивают, как видишь, пока что по-хорошему.

– Когда бы мне удалось… – Архангел замялся, закашлялся. – Словом, если бы казаки остались без атамана, ясновельможный майор Корецкий сразу же стал бы полковником.

– Он – полковником?! – удивленно перевел Сирко взгляд на Корецкого. – Каким образом? Неужто рассчитывал, что этим чином наделил бы его казачий совет?

– Не только. У него есть грамота. После вашей гибели он был бы назначен командующим казачьими полками и комендантом города, с чином полковника польской армии.

– Ах, вот оно что! Покажите-ка эту грамоту! – резко молвил Сирко, пронизывая гневным взглядом Корецкого. – Не заставляйте меня подниматься, майор Корецкий. Я сказал: грамоту сюда!

Дрожащими руками Корецкий расстегнул китель, на несколько секунд замер и вдруг выхватил откуда-то из-за пояса пистолет.

Однако в то мгновение, когда он навел пистолет на Сирко, Хозар дотянулся до него, подбил руку, и пуля ушла в потолок, позади кресел, на которых сидели полковник и принц. Еще через несколько мгновений Гуран и Хозар скрутили Корецкому руки и, поставив его на колени, извлекли из внутреннего кармана уже довольно измятую – очевидно, майор все время носил ее при себе, опасаясь расставаться хотя бы на несколько минут, – грамоту.

Сирко бегло прочел ее и, не проявив особого интереса, передал де Конде. Но подпись запомнил. Как оказалось, благословлял Корецкого на это злодейство сам коронный гетман. Как командующий польскими войсками в Украине он предпочел бы, чтобы Сирко и большинство его казаков навеки остались в земле Франции.

– На польском и французском языке написано, – обратил Сирко внимание главнокомандующего французскими войсками. – Даже это учли. Чтобы легче было объясняться с французскими властями, когда придет пора принимать командование казаками.

Де Конде пробежал взглядом текст грамоты, швырнул ее на стол и снова взялся за бокал. Мелкими глотками, с наслаждением потягивая вино, он в упор рассматривал Корецкого, которому казаки, все еще держа его за руки, позволили подняться с колен.

– Я понимаю, что у вас появилось желание лично вздернуть подлеца, решившего добыть себе чины не в честном бою, а подлым убийством. Однако мне не хочется, чтобы казнь его была связана с вашим именем.

– Истинно так, – кивнул Сирко, как только офицер перевел ему слова де Конде. – Мне тоже не хотелось бы, чтобы из-за этого подонка у нас возникли трения с польским правительством. Не время сейчас. Свои отношения с королем Речи Посполитой мы привыкли выяснять на подольских холмах.

– Тем не менее эти люди совершили преступление на Французской земле. Поэтому их будут судить по законам Франции и по законам военного времени. Свидетельств более чем достаточно. Увести их обоих, – сказал де Конде, обращаясь к стоящим в стороне от казаков офицеру и двум солдатам.

– Да, пусть меня судят! Пусть судят по французским законам! – закричал Корецкий, вырываясь из рук казаков. – Но сначала верните мне грамоту! – Он бросается к столу, тянется руками к бумаге. – Я послан сюда самим канцлером и коронным гетманом! И должен принять командование казачьими полками! – выкрикивал он, упираясь и не позволяя солдатам вывести себя из зала. – Во мне тоже течет украинская кровь! Я имею право!

– Это не украинская кровь течет в тебе! – бросил в ответ Сирко, подхватываясь. – Это вообще не кровь! Это в тебе помои с господского стола текут, холуй!

34

Гяур давно не знал такого крепкого сна. Это был сон победителя. Ускоренный марш из Варшавы до Гданьска, морской переход, абордаж, ночной штурм крепости – вся эта лавина событий была прервана крепким сном и принадлежала теперь прошлому да воспоминаниям. Он же проснулся, чувствуя себя возрожденным, как феникс.

Замок графа де Борнасье, хозяева которого предоставили в распоряжение полковника Гяура весь второй этаж, располагался на высоком холме, почти у самой крепостной стены. Однако осаждавшие Дюнкерк французские войска пощадили это строение. Ни одно ядро не разорвалось у его стен, ни одна пуля не вонзилась в стену. И теперь Гяур был признателен им не меньше, чем старик-граф, охранявший свое родовое гнездо все то время, пока молодой де Борнасье с семьей дожидался освобождения города в поместьи дяди, где-то в окрестностях Амьена.

Сейчас, стоя у окна и любуясь открывшимся по ту сторону долины пейзажем, Гяур завидовал молодому графу-беженцу. Ему самому возвращаться было некуда. Как и его отец и дед, он – вечный скиталец. Были и будут замки, усадьбы, дома… – но все это чужие замки, чужие поместья и чужие дома. Правда, в Польше остались купленные его дедом руины. Но возвращение к ним так и останется возвращением к руинам.

Победитель, который, в представлении любого смертного, должен упиваться славой, чувствовал себя погорельцем, оплакивающим свою судьбу, стоя на пепелище. Несмотря на то, что «пепелище» представало перед ним в виде прекрасного, построенного почти два века назад в византийском стиле замка.

Домишки, теснившиеся по ту сторону крепостной стены, остались где-то там, внизу, а перед князем открывалась еще не успевшая предаться осеннему увяданию целина; небольшие усадьбы с миниатюрными садами; изгиб речушки, украшенный янтарным ожерельем островерхих стогов.

Таинственно молчаливый слуга принес ему все, что необходимо для бритья. Но, даже бреясь, Гяур время от времени поглядывал на этот пейзаж, ясно ощущая, что то, что окружает его здесь, – чужое, а потому молчаливое, как холодно-вежливый слуга-иностранец в доме, где ты всего лишь случайный гость.

Пора, пора было и ему подумать если не о дворце, то, по крайней мере, о небольшом имении где-нибудь в. Подолии, в окрестностях Каменца. Или хотя бы об обычном особнячке. В любом украинском городе. Лишь бы он знал, что ему тоже есть куда возвращаться.

«Сон избавил тебя от усталости воина, но поверг в негу разленившегося аристократа, – молвил себе Гяур, стараясь прервать цепь своих чувственных размышлений. – Еще немного, и начнешь думать о женитьбе. Что сейчас окажется очень кстати».

В дверь снова постучали.

– Прошу прощения, господин полковник, – появился в проеме двери слуга. – Не смею откладывать на потом то, что должен сообщить сейчас же, немедленно. Хотя и понимаю…

– Короче, черт бы вас побрал, – прервал Гяур, обнаружив, что на сей раз явился не тот вежливый слуга, которого он воспринимал менее раздраженно.

– Господин полковник, там, внизу, вас ждет дама.

– А могли бы сообщить об этом еще короче, – снова принялся за бритье Гяур.

– Но она ждет. Я объяснил, что вам понадобится некоторое время, прежде чем вы в состоянии будете принять ее, но, видите ли…

– А теперь так же коротко и внятно сообщите, кто эта дама и по какому поводу…

– Графиня де Ляфер. Насколько я понял, вы с ней знакомы.

– Матерь божья! Графиня де Ляфер? Откуда она здесь?! Вы ничего не напутали?

– Если уж совсем коротко, – отомстил ему слуга, – то не напутал.

«Впредь я буду требовать, чтобы с докладом ко мне являлся только тот, молчаливый и вежливый», – твердо решил Гяур.

– Она представилась именно так, как я сказал вам: «графиня де Ляфер».

– Тогда просите ее, просите. Иначе она исчезнет. Эта женщина обладает удивительной способностью исчезать. На ваших глазах, среди бела дня. Безо всякой там черной или белой магии.

– Просить прямо сейчас? Но вы еще бреетесь, мсье.

– Я сказал: просите. Иначе в спешке мне придется срезать полщеки. Ну, приглашайте же ее, – уже заговорщицки попросил полковник.

– Видите ли, – сочувственно развел руками слуга, – есть одно обстоятельство.

Гяур замер с бритвой наперевес, словно пытался отбить ею удар сабли.

– Какое еще обстоятельство, Жак, Пьер, Симон, или как вас там?

– Именно так, господин полковник, Симон. Пьером зовут того, другого, старого слугу.

– Да к черту ваши объяснения!

– Тогда должен сообщить вам, – он оглянулся на дверь и прикрыл ее за собой, – что графиня прибыла не одна.

– Со своим слугой, с татарином? Клянусь пером на шляпе гасконца, что это не в счет.

– Я в жизни своей не видел татар. Но знаю, что она прибыла с французом. И, насколько я понял, чистокровным.

– Она сменила слугу? Странно.

– Относительно слуги – не знаю. Но супруга – точно сменила.

– Хотите сказать, что графиня прибыла сюда с супругом?! Бред, – улыбнулся Гяур, снова принимаясь за бритье. – Никакого супруга у нее не было и нет.

– Вчера не было, сегодня появился. Такой женщине, как эта, найти супруга несложно.

Князь сделал последние движения бритвой и вытер лицо салфеткой.

– Она незамужняя, монсиньор, Пьер, Жак или как вас там. – Он опять успел забыть его имя. – Для этой красавицы брак противоестественен.

– Меня зовут Симон, если позволите, – и на сей раз не упустил своего случая слуга.

– Одно из двух: или эта мадам незамужняя, или же она – не графиня де Ляфер.

– Посылая меня к вам, хозяйка предупредила: графиня с супругом. По крайней мере, они оба представились ей как супруги. И замечу: господин явно не в том возрасте, чтобы, разъезжая с молоденькой графиней, выдаватъ себя за ее мужа. Ему куда проще было бы выдавать себя за отца или богатого дядю. Очевидно, в некоторых случаях он так и поступает.

35

Возвращаясь после суда над Корецким к себе домой, Сирко обратил внимание, что за ним следуют двое вооруженных всадников. Пока что они держались на почтительном расстоянии от ехавшего чуть позади сотника Гурана, но все же полковник довольно быстро определил, что это не случайные попутчики, а люди, почему-то решившие сопровождать его.

– Урбач, – позвал он сотника, ехавшего впереди, – выясни, что это за войско и по какому поводу эскорт.

– Что тут выяснять? Нас сопровождают рыцари из монашеского ордена, – спокойно ответил тот, попридержав коня. – Я давно говорил, что вам не следует ездить по городу, имея всего двух телохранителей. Принца де Конде сопровождает до полуэскадрона.

– Погоди, при чем здесь принц де Конде? Лучше объясни мне, что это за монахи? И почему ты до сих пор молчал о них?

Теперь уже все трое посмотрели на вооруженных всадников, почему-то напросившихся к ним в провожатые. Однако такое внимание рыцарей-монахов смутило. Они остановились в том конце квартала и терпеливо ждали, когда можно будет ехать дальше.

– Очевидно, это те же, что охраняли вас в доме лекаря, – объяснил Урбач.

– С крестами на рукавах плащей?

– Кресты не обязательны. В большинстве случаев крестами этим монахам служат крестовины их собственных мечей. Своих врагов эти монахи-воины мечами отправляют на тот свет и мечами же «упокаивают». Впрочем, эти все же с крестами.

– Так выясни, кто они, – потребовал полковник.

– Назовут себя монахами и умолкнут.

– Но кто-то же их ко мне приставил? Станут отмалчиваться, изрублю на месте, – едва удерживал гарцующего коня Сирко.

– В любом случае они ничего не скажут, – ухмыльнулся краешком губ Урбач.

Все то время, когда они находились во Франции, сотник то появлялся, то вновь куда-то исчезал. Отобрав себе пятерых казаков, он держался с ними как бы отдельно от полка. Однако Сирко это не беспокоило, он знал, что Урбач времени зря не теряет. И в самом деле, полковник постоянно ощущал его присутствие. По тем неожиданным донесениям, которые поступали к нему через Гурана, Сирко всякий раз определял: Урбач где-то рядом. И появится именно тогда, когда это будет крайне необходимо.

– Так изрубите их сразу же. Сотник Гуран! – схватился Сирко за саблю.

– Не стоит, полковник, – умерил его пыл Урбач. – Они ведь не для рубки приставлены, а чтобы нас охранять. К тому же они неплохие фехтовальщики. И их четверо.

Сирко взглянул вслед Гурану, все же направившего своего коня к монашескому арьергарду, и лишь тогда перевел взгляд на разведчика.

– Почему говоришь, что четверо? Вижу только двоих.

– А вон еще двое, в авангарде, – кивнул сотник в ту сторону, куда они направлялись.

Впереди улица поднималась на небольшую возвышенность и сразу же уводила вправо. Но она была пустынной. Ни одной живой души.

Полковник уже хотел гаркнуть: «Что ты морочишь мне голову?!». Но как раз в ту минуту, когда слова готовы были сорваться у него с губ, из-за поворота появился всадник. За ним еще один. Темно-серые лошади, черные плащи-накидки. Близнецы тех двоих, что, словно чабаны – отбившихся от отары овец, пасли их сзади. Но если задние не таились, то эти возникли, будто вызванные заклинателем духи. Хотя все объяснялось проще: почувствовав, что их подопечные где-то слишком задержались, монахи-меченосцы решили выяснить, что там у них произошло.

– Что же ты не предупредил меня? – нахмурился Сирко. – Ты ведь, собачий сын, знал об этих «монастырских гвардейцах». Заранее все знал.

– Иначе зачем бы я тебе нужен был? Еще четверо монахов расставлены по всему пути до особняка господина де Жерона. Но те не покажутся. Они в гражданских одеждах и обязаны быть невидимыми и для нас, и для тех, от кого уберегают.

Сирко не выдержал и рассмеялся. Урбач тоже улыбнулся, считая, что все вопросы полковника исчерпаны. К тому времени вернулся Гуран, который все-таки попытался поговорить с монахами.

– Разве ж их поймешь?! – проворчал он. – Молчат, смотрят, как юродивые на блаженного. Я, правда, и языка их не понимаю. Но ведь молчат же.

– Может, это и к лучшему, – помиловал их полковник, пришпоривая своего коня. Он любил молчаливых – что правда, то правда. – Наверное, у них как раз время задушевной молитвы. Что тебе удалось узнать об этих воинах, сотник Урбач?

Увидев, что казаки продолжили свой путь, меченосцы авангарда тотчас же исчезли за поворотом.

– Более надежной охраны нам не сыскать, – ответил сотник. – Они прекрасно ориентируются в этом городе. Многих знают в лицо…

– Меня интересует не это, – прервал его полковник.

– Больше пока ничего. Допрашивать красавицу Камелию не хотелось, решил, что вам сподручнее будет сделать это самому.

– Ты что, хочешь сказать, что это Камелия наняла целую монашескую рать и приставила ко мне? Она кто, Великий магистр ордена меченосцев или как их там?

Они достигли поворота и успели заметить, как монахи исчезли за следующим изгибом улицы, за которым, после небольшого парка с прудом посредине, начиналась усадьба доктора де Жерона.

– Камелия всего лишь красивая фламандка. Среди многих, таких же красивых, выделяется тем, что владеет польским. Потому и выбор пал на нее. Однако опасаться Камелии нечего. Она и есть ваш ангел-хранитель.

– Она? Да нет же. За ней кто-то стоит. Знать бы, кто именно.

– Стоит, конечно. Но ангел-то все же она. Будь это иначе, давно убрал бы эту девицу, да так, что сам Господь Бог не сумел бы сыскать не только тела ее, но и души.

Сирко промолчал. Он вспомнил лицо, высокую грудь своей прекрасной фламандки и взглянул на Урбача почти с ненавистью. Полковник вдруг понял, что если бы этот не знающий жалости коварный человек действительно причинил Камелии хоть какое-то зло, он бы ему этого не простил. Не простил даже в том случае, когда бы сотник сумел доказать, что девушка подослана, чтобы убить его.

Мало того, страшные слова Урбача вдруг породили у Сирко опасение, что с Камелией действительно что-то приключилось. И он ускорил шаг коня. Ему нужно было побыстрее попасть в дом де Жерона, дабы убедиться, что фламандка там, она жива и он снова сможет услышать ее бархатно-гортанный голос.

– Эй, постой, а от кого ты узнал о самой фламандке? – вдруг недоверчиво покосился он на сотника. – Откуда тебе стало известно о ней?

– Неужели, полковник, ты думаешь, что все то время, которое провожу вне твоих глаз, я просиживаю в винных погребах?

– Тогда что еще можешь поведать об этой красавице? Ну, не юли, не юли!

– Я уже сказал: пока ничего. Кроме того, что уверен: скоро у тебя появится тот, кто подослал ее. Или один из тех. И тогда мы наконец узнаем, почему вдруг такая истинно монашеская опека. Хотя, конечно, кое о чем я уже догадываюсь. Но это только догадки. Потерпим до завтрашнего дня. Теперь, когда Корецкий и Архангел ждут казни, терпеть будет легче.

– Но признайся, что их-то ты прозевал, – с непонятным ему самому злорадством проговорил Сирко. – Допустил, чтобы пальнули.

– Если не считать того, что я устроился на первом этаже той же гостиницы, в которой остановился Корецкий. Просто не думал, что он так поторопится. А не думал, потому что не знал о грамоте, в которой говорилось о полковничьем чине.

– Слава богу, и ты не все знаешь, – со странным облегчением произнес Сирко, остановившись у ворот усадьбы де Жерона. Куда девались монахи, ехавшие впереди них, он так и не понял.

– Да это и невозможно, – миролюбиво рассмеялся Урбач. – Но как только мне удастся рассадить по Варшаве да Кракову своих людишек…

36

Еще раз старательно вытерев лицо, Гяур несколько мгновений вопросительно смотрел на слугу, который объявил о приезде графини де Ляфер, словно ждал его совета.

– Ладно, Симон, спускайтесь, я сейчас, – ударил он кулаком о кулак и, отвернувшись к окну, еще несколько секунд задумчиво осматривал пейзаж, очень напоминавший картину талантливого пейзажиста, некстати упрятанную под стекло.

Слуга терпеливо ждал. Весь его опыт подсказывал, что уходить по первому приказанию не стоит. То, что надлежало сказать в подобных случаях, полковник еще не сказал.

– Почему вы тянете? Спускайтесь и объявите графине, что выйду через несколько минут.

– Заметив при этом, что вы счастливы видеть графиню с супругом.

– Вот именно, сгораю от счастья. Особенно по поводу того, что графиня прибыла с супругом.

– Кстати, дуэли в нашем замке не приняты, – поспешил упредить его эмоции слуга. – Граф де Борнасье решительно выступает против каких-либо ссор, не говоря уже о кровавых рыцарских игрищах.

– Для дуэлей здесь хватает испанцев. Да, ты так и не сказал, кто ее муж. Как его зовут?

– Простите, не имею чести.

– Впрочем, это уж не важно. Ну, идите-идите, приглашайте. «Графиня де Ляфер с супругом»! – возмутился Гяур, провожая взглядом медленно уходящего слугу. – «С супругом», черт возьми! Бред какой-то!

И все же старательно отутюженный мундир полковника польской армии надевал с такой поспешностью, словно там, внизу, его ждала не прибывшая из Парижа светская пара, а готовый ринуться в атаку кавалерийский полк.

«Графиня де Ляфер! Господи, как ты успел привыкнуть к этому имени. К тому, что где-то в мире есть женщина, не похожая ни на какую другую. Да, конечно, она, эта «прирожденная заговорщица», не ангел. Но ведь и любишь ты ее, насколько мне помнится, не за ангельскую чистоту…»

На изгибе дороги, в точности повторяющем изгиб реки, появилось несколько упряжек. Это подтягивалась к городу безнадежно запоздавшая французская артиллерия. Она двигалась не спеша, и единственную охрану ее составляла сама артиллерийская обслуга. Если учесть, что испанцы находились совсем рядом, такая беспечность могла показаться просто-таки вызывающей.

«Они уже ведут себя, как победители», – несколько иронично прокомментировал эту беспечность Гяур. Однако тотчас же вспомнил, что там, внизу, его ждет графиня де Ляфер с супругом.

«…Да, женщина, которая всегда рада тебе, – вернулся он к своим уже грустным воспоминаниям. – Во всяком случае, так тебе казалось. Почему она поспешила со своим замужеством? Зачем она сделала это, графиня Диана де Ляфер? Имя-то… как заклинание. Даже если тебе удастся дожить до глубокой старости, умирая, ты все равно будешь бредить только этим именем».

37

Она появилась только под утро, и была подобна привидению.

Бесшумно открылась дверь. Всколыхнулась освещенная луной легкая полупрозрачная занавеска. И на вырисовавшийся у окна лунный квадрат, словно на серебристую икону, четко наложился ее силуэт.

Может быть, случайно, а может, отлично понимая, что сейчас полковник наблюдает за ней, – Камелия остановилась так, чтобы он мог видеть ее, черным по серебристому очерченный, профиль.

– Ступи еще два шага, – негромко, почти с мольбой, проговорил он. – Ну, ступи, ступи.

– Это не так просто.

– Даже для тебя?

– Даже для меня, – подтвердила фламандка, несколько помедлив, чтобы иметь время осмыслить всю подспудность этого вопроса.

– Почему ты появилась только в полночь?

– Под утро, милый, под утро… – Сирко не видел ее улыбки, но догадался, что она улыбается. И даже сумел представить себе озаренное этой улыбкой лицо девушки.

– Я ждал тебя вечером.

– Неправда, – подарила она ему еще два шага.

– Почему ты считаешь это неправдой?

Теперь Камелия стояла так близко от Сирко, что он мог бы дотронуться до нее рукой, если бы только подвинулся к краешку постели. Однако он почему-то не решался сделать этого. Обычный страх человека, боящегося вспугнуть свой дивный полусон.

– Вечером ты всего лишь желал меня. Грубо, по-мужски хотел. И все. И только потом, когда понял…

– Но я и сейчас… – ударился в откровения полковник, однако девушка решительно упредила его:

– Нет-нет, все должно происходить совершенно не так. Потом, когда ты понял, что вечером я не появлюсь, ты сначала разозлился. Затем даже вскипел и потребовал от служанки, которая обслуживала тебя во время ужина, разыскать эту чертову фламандку. И, уже лежа в постели, тоже немало побесился. Но, в конце концов, сумел усмирить страсть и гордыню, и лишь тогда стал терпеливо, влюбленно…

– Мученически, – вставил Сирко.

– Правильно, мученически ждать.

– Почти так оно все и было, – признал Сирко, медленно приподнимаясь на локте и пододвигаясь к краешку кровати.

– И ждал ты терпеливо, обиженно, по-сиротски… Умоляя Бога, чтобы чертова фламандка все же появилась. Хотя бы под утро. – Камелия присела у кровати, и пальцы ее нежно коснулись руки мужчины, его шеи, подбородка… Распущенные волосы девушки призывно легли ему на грудь.

– Истинно так, по-сиротски, – едва слышно подтвердил полковник. – Ты ведь все понимаешь, почему же испытываешь мое терпение?

Однако фламандка уже увлеклась нежностью собственных фантазий и не желала осквернять их грубыми фантазиями мужчины.

– По-настоящему ты начал ждать только после полуночи. Разве не так? Самые томительные минуты ожидания близости с девушкой, которую любишь, наступают под утро. Вот я и пришла, – она говорила по-польски, но с каким-то неподражаемым акцентом: слегка шепелявя и на французский манер грассируя. В самой речи ее тоже улавливалось что-то наивно детское.

Сирко обхватил ее за талию, медленно, словно драгоценную ношу, приподнял и, привстав на коленях, уткнулся лицом в грудь. Камелия права, именно так все и было: злость, требование разыскать фламандку, стремление каким-то несовместимым образом совместить желание ласкать эту девушку с необходимостью тотчас же допросить ее. Но сейчас все это развеялось, растворилось в лунном сиянии. Остались разве что «сиротская» обиженность на то, что к нему так долго не приходили, да сковавшая волю и тело нежность.

Целую вечность они провели в неподвижности и молчании. Каждый из них понимал: стоит сказать хотя бы слово, пошевелиться, вздохнуть – и что-то будет нарушено в их объятиях, чувствах, их неожиданном единении.

Так продолжалось бы бесконечно долго, если бы не его руки. Это они, руки искушенного в любви мужчины, нарушили табу нежности и молчания. Действуя как бы сами по себе, они вдруг потянулись к оголенному телу, развеивая чувственное оцепенение и взывая к женской страсти.

Встав коленями на краешек ложа, Камелия покорно позволила полковнику снять с себя все, что еще оставалось на ней, а когда, плененный белизной и нежным ароматом ее тела, он вновь замер, нежно проговорила:

– Вот теперь ты мой пленник. – Резким, страстным движением девушка повергла его на спину и, склонившись над ним, с еще более пленительной нежностью добавила: – И сейчас наступит расплата за все муки твоего ожидания.

Камелия рассмеялась, и клокочущий смех ее напомнил Сирко журчание горного ручья.

… Потом, когда буйство их страстей каким-то непостижимым образом улеглось, фламандка надолго притихла у его плеча – нежная, робкая, не смеющая напоминать о своем существовании. Она словно бы подсказывала мужчине: меня нет, меня не существует; можешь забыть обо всем, что только что происходило.

– Скажи, ты пришла ко мне только потому, что тебя прислали, заставили?

Наверное, с минуту Камелия не отвечала. Сердитое дыхание ее было подобно сопению рассерженного ребенка.

– Разве от этого я была менее мила, чем если бы приползла к твоей кровати влюбленной рабыней?

– Хотелось бы все же – влюбленной рабыней, – признался полковник. – Это приятнее, чем осознавать, что даже любовь – и та подослана к тебе.

– Но ведь меня никто не подсылал. Мы с тобой одинаково искренни, не правда ли? – по-детски потерлась она носиком о его плечо.

– Да уж, одинаково, – вздохнул Сирко. Он влюбился в эту женщину и не представлял себе, каким образом, а главное, зачем должен был бы скрывать свои чувства.

– А если и подослана, то как любимая, а не как убийца. Тем более что эта любимая еще и заботится о твоей безопасности.

– Ты имеешь в виду тех четверых рыцарствующих монахов, которые сопровождали меня от ставки главнокомандующего до этого дома?

– Почему четверых? Их значительно больше. Значительно. А заговорила об этом, чтобы не томить тебя. Иначе так бы и мучился, не решаясь спросить об этих рыцарях в монашестве.

– Если бы ты явилась вечером…

– Ты устроил бы мне допрос, – прожурчала тихим вкрадчивым смехом фламандка. – И у вас уже никогда не было бы такой чудной ночи. Как видишь, это я спасла ее для нас. Опять все спасла.

Сирко лег на бок, приподнял на ладони подбородок девушки и попытался заглянуть в глаза. В предрассветной дымке они едва просматривались, но все же полковнику показалось, что девушка смотрит на него с нежной встревоженностью.

– Задавай свои вопросы, задавай, – едва слышно прошептала Камелия. – Я ведь понимаю, что без них не обойтись. По мне – так лучше беседа в ночной постели, чем утренний допрос за столом.

– Это не допрос. Но мне важно знать, что происходит вокруг этого дома и его хозяина. Вернее, кто в нем истинный хозяин.

– Истинный – доктор де Жерон. В этом можешь не сомневаться, – едва заметно улыбнулась девушка. – И не пытайся обнимать меня, иначе снова увлечешься, и допрос придется отложить до следующей ночи. Днем я ведь тебе все равно ничего не скажу.

– Ко-вар-ная! – не сдержал улыбки Сирко. – И не употребляй больше слово «допрос». Согласен: доктор де Жерон. Но ведь он, как я понял, не иезуит. А эти твои монашествующие рыцари…

– Он – доктор, лечащий иезуитов. И по преданности ордену больший иезуит, чем многие из тех, кто носит монашескую сутану. А воины, сопровождавшие вас, тоже не монахи. Они наняты орденом. Это опытные, закаленные в походах и турнирах рыцари.

– Так кто же их, черт возьми, приставил ко мне? Можешь наконец сказать это? Иначе я вызову казаков и перебью ваших монахов-меченосцев вместе с теми, кто их подсылает.

– Вот этого делать не следует. Нажить себе врага в ипостаси ордена?! Зачем? Тебе ведь повезло: за тобой иезуиты не охотятся, наоборот, охраняют.

– А за тобой… охотились? Пусть не сегодня, а когда-нибудь в прошлом?

Камелия недовольно хмыкнула, вздохнула и, немного помолчав, назидательно произнесла:

– Речь, как ты понимаешь, не обо мне. Но все же вернемся к ордену: когда мы узнали, что на тебя совершено покушение…

– Так вы уже знаете об этом? – удивился Сирко.

– Не зря же наши воины начали сопровождать тебя, и даже засады по пути следования устраивать, чтобы предотвратить еще одно нападение.

– Они еще и засады устраивают?!

– Что тебя так удивляет, полковник? У тебя ведь есть сотник Улич; настоящий гений твоей тайной службы.

Сирко покачал головой и загадочно улыбнулся. Значит, Улич по-прежнему действует. Эта фламандка открывала ему глаза на то, чего он не замечал в своем окружении.

– Согласен, сотник Улич – находка редкостная.

– Если бы ты знал, как я испугалась, услышав, что в тебя решился стрелять наемный убийца, – вдруг добавила Камелия осипшим, сдавленным голосом.

Сирко проворчал нечто напоминающее слова благодарности и растерянно умолк. Это добавление «от себя» вновь выбило его из роли дознателя. Впрочем, интереса к таинственным людям, столь неожиданно взявшимся опекать полковника, охладить оно не могло.

– Значит, ты не назовешь мне имя человека, который решился стать моим ангелом-хранителем?

– Его имя все равно ничего не скажет тебе. Поэтому я могу назвать любое. Но, чтобы успокоить… Завтра или послезавтра он появится у тебя. И тогда все выяснится.

– Думаешь, появится?

– Неужели считаешь, что твоя охрана, которая обходится ордену очень недешево, задумана просто так? И что в ближайшее время не заявится кто-то, кто продиктует свои условия?

– Ну вот наконец ты заговорила так, как должен был заговорить агент ордена иезуитов.

– Увы, агентом иезуитов я никогда не была. И вообще, агентов у ордена всегда хватало.

– Какова же твоя миссия в этой военно-политической круговерти?

– Ты очень тонко подметил, полковник – «миссия». Тебе, наверное, известно, что англичанки отличаются своей чопорной сдержанностью, испанки – ревностью и яростным напором, шведки – цинизмом и неутомимостью в постели, француженки – стремлением все свои отношения с мужчинами превращать в великосветский бал, с утомительным ухаживанием, дорогими подарками и застольями.

– А что ты скажешь о фламандках, Камелия?

– Именно этого вопроса я и ждала, – мило улыбнулась Камелия. – Для фламандки всегда важно предельно зажечь мужчину, довести его до взрыва страстей, заставить его ползать у своих ног, возвести на грань сексуального безумия. Порой создается впечатление, что для фламандки главное – не завладеть мужчиной, а испытать свои собственные чары. Не зря же испанские офицеры так и говорят о наших женщинах: «Опять эти фламандки зажигают свои костры».

Задумчиво выслушав Камелию, полковник иронично ухмыльнулся.

– Казаки – люди степи, войны и одиночества. Им некогда, да и не к лицу, предаваться любовным безумствам.

– Не обольщайся, полковник, предаются. И потом, если ты такой стойкий, то что тогда в течение нескольких предыдущих часов происходило на этом ложе?

– Стало быть, истосковался по женскому телу, – не счел необходимым долго оправдываться полковник.

Камелия опустилась на ковер у кровати, уселась, поджав под себя ноги, и какое-то время сидела так с распущенными волосами и опустевшим бокалом в руке.

– Впрочем, господин казачий полковник, мне хотелось бы поговорить с вами не о любовных кострах пылких фламандок, а о тех кострах, которые вот-вот должны вспыхнуть на земле фламандцев, народа, который имеет такое же право на свой трон и свою государственность, как французы, голландцы и все прочие народы.

«Вот оно в чем дело! Вот в чем суть коварства! – находило на полковника запоздалое прозрение. – Такого поворота событий предвидеть было просто невозможно!»

– То есть вы мечтаете о тех днях, когда вашим мужчинам удастся разжечь костры фламандского восстания?

– И вот тогда нам очень пригодились бы ваши казачьи сабли, ваша удаль, ваш повстанческий опыт, приобретенный в украинских степях, в боях против поляков.

Несколько минут опытному рубаке-атаману понадобилось для того, чтобы немного прийти в себя и осмыслить сказанное. Он и раньше смутно догадывался, что Камелия не из тех женщин, которые появляются возле иностранных офицеров ради пиршества и прочих плотских утех. Но теперь убедился, что само появление рядом с ним этой женщины стало частью чьих-то далеко идущих планов.

– Эти «костры Фламандии» – ваш собственный замысел или же вы представляете какую-то тайную организацию?

– Считайте их замыслом многих фламандцев, чьи устремления еще только должны слиться в единый поток силы и воли.

– Но за вами уже стоит кто-то достаточно влиятельный?

– Кое-кто уже стоит. Но прежде всего мне бы хотелось, чтобы за мной стояли вы.

Полковник грустно улыбнулся и задумчиво взглянул в окно. «Нам бы свои собственные, степные «костры Украины» каким-то образом зажечь, – подумалось ему, – да такие, чтобы со временем они соединились в огромный пожар восстания. А тут вдруг – костры Фламандии!».

38

Когда Гяур спустился вниз, графиня де Ляфер и ее супруг ожидали, сидя в креслах у камина. Увидев князя, оба несколько поспешно поднялись, при этом у каждого были свои основания для волнений.

Супруг графини – худощавый лысый господин лет сорока пяти – нервно одернул сюртук и выпрямился так, словно предстал перед первым министром, если не королем.

«А ведь другой на его месте хватался бы за шпагу, – подумал Гяур, мельком осмотрев его, и сразу же перевел взгляд на Диану. – Это выглядело бы куда естественнее».

Графиня была облачена в костюм для верховой езды, очень напоминающий офицерский мундир непонятно какой армии. Главное, что он был ей к лицу. Как, впрочем, и любая другая одежда, в которой Гяуру приходилось видеть Диану за время их недолгого знакомства.

– Рада опять встретить вас, полковник, – сдержанно улыбнулась графиня. Ступив навстречу Гяуру, она изысканно, томно подала руку для поцелуя. – В городе только и разговоров, что о вашем легендарном штурме.

– Моей заслуги в этом нет. Штурмом командовал полковник Сирко, – довольно суховато заметил Гяур, вновь окидывая взглядом низкорослого щуплого господина, которого отныне он вроде бы должен был воспринимать в ипостаси супруга Дианы. – Я же сражался, подобно рядовому казаку или мушкетеру, как вам будет угодно.

– О, нет, у стен Дюнкерка мушкетеры славы себе не снискали, – заметил супруг Дианы, вежливо раскланиваясь с Гяуром. – Насколько мне известно, французская армия раз пять пыталась взять этот город приступом, и все бесполезно.

– На войне и не такое случается. Правда, вам, человеку, очевидно, никогда не воевавшему, трудно судить об этом.

Независимо от того, воевал граф или нет, замечание Гяура прозвучало вызывающе.

– Простите, мы увлеклись, – вмешалась Диана, вовремя почувствовав приближение грозы. – Позвольте представить: мой супруг…

– Граф де Корнель, – склонил тот безнадежно оголенную голову. Он был значительно ниже графини и, несмотря на отменно пошитый сюртук, выглядел рядом с ней совершенно нереспектабельно. В фигуре графа, его поведении, в самом выражении лица чудилось нечто такое, что сразу же выдавало в нем провинциального конторского служащего.

– Князь Одар-Гяур.

– Говорят, вы происходите из старинного славянского рода, истоки которого – в родословной великих князей Киевской Руси.

– Ваша супруга проинформировала вас со всей возможной основательностью, – угрюмо улыбнулся полковник.

– Однако сейчас у вас нет ни владений, ни даже постоянного пристанища.

– О пристанище мы еще подумаем, граф.

– Кстати, граф де Корнель – служащий министерства, ведающего иностранными делами, – вовремя поняла графиня всю опасность подобного выяснения «имущественного состояния» князя. – Именно поэтому он всегда так внимательно изучает возможности и положение в обществе каждого иностранца. В этом смысл его службы.

– Я так и понял. Служба наложила свой неизгладимый отпечаток на манеру графа вести беседу.

– А главное, не забывайте, что граф де Корнель – чиновник с большим будущим, – ослепительно улыбнулась Диана. Это была улыбка примирения, которой графиня стремилась не столько сдружить Гяура с графом Корнелем, сколько заставить князя вовремя смириться с тем, что она уже замужем. Простив ей при этом кажущуюся поспешность. – Словом, перед вами – будущий министр в правительстве Франции.

– Гра-фи-ня… – запоздало попытался урезонить ее де Корнель.

– Но я ведь не сказала, что речь идет о кресле первого министра Франции, – развела руками Диана. – Так что у кардинала Мазарини причин для беспокойства нет.

– Пока что нет, – полушутя уточнил Гяур. Уж он-то прекрасно знал: если Диана де Ляфер решит сделать своего графа первым министром и даже кардиналом, она этого добьется.

– Ну что вы, что вы! – почти испуганно замахал руками де Корнель и на всякий случай осмотрелся, не слышит ли кто-нибудь из посторонних. – При мне подобных прожектов прошу не излагать.

– Богобоязненная скромность – вот что губит графа де Корнеля, – вздохнула Диана. И глаза ее покрылись тенью грусти. «Не будь рядом самого де Корнеля, она бы высказалась значительно резче, – понял Гяур. – О, если бы чиновника не было сейчас рядом!».

Появился слуга Симон. Большой поднос, которым он решил осчастливить гостей, был заставлен двумя бутылками вина, бокалами и блюдечками с аккуратно нарезанными на них кусочками мяса.

– Мы понимаем, что угощение слишком скромное, – повторил он слова прихворавшего старика-хозяина.

Все трое подошли к столику и, подождав, пока слуга наполнит бокалы, подняли их, чтобы выпить стоя.

– Я рад, что у вас все так хорошо… складывается, – с трудом подыскал нужное слово Гяур. И графиня де Ляфер должна была воспринять сказанное, как тост.

– Жизнь полна неожиданностей, мой… – она запнулась на полуслове и с нескрываемым огорчением взглянула на графа Корнеля.

Но он уже наслаждался вином. Отношения между графиней и князем не составляли для него никакой тайны. Направляясь в этот дом, он заранее смирился с тем, что ему придется быть свидетелем воспоминаний двух молодых людей из иного поколения и иного мира. И самое мудрое, что он может сделать в этой ситуации – вести себя так, словно ничего особенного не происходит. Граф и пытался вести себя именно так.

– …мой храбрый князь, – запоздало, причем не без некоторой опаски, завершила Диана.

– Одна из неожиданностей как раз и состоит в том, что каким-то непонятным образом вы сумели оказаться в Дюнкерке, – сухо констатировал Гяур. – Хотя здесь еще не столь безопасно, чтобы можно было совершать деловые поездки.

– Мы попали в этот город исключительно благодаря храбрости графа де Корнеля, – несколько высокопарно произнесла Диана.

– Ах, благодаря храбрости графа? Что ж, это многое объясняет, – полковнику не нужно было вкладывать в свои слова хоть какие-то оттенки иронии, поскольку они заложены были в самом их появлении.

– Притом что самого его привели сюда интересы Франции.

– Что мог бы засвидетельствовать первый министр, кардинал Мазарини, – с легким поклоном поддержал ее граф.

– А то, что храбрость графа действительно не знает пределов…

– Но… графиня! – взмолился де Корнель.

– Все-все, успокойтесь, мой исстрадавшийся от скромности граф де Корнель! – охотно оставила эту тему Диана, вряд ли представлявшая себе, какое именно свидетельство исключительной храбрости своего супруга она должна привести, дабы поразить воображение Одара-Гяура. – Больше к этой теме возвращаться не будем. По крайней мере, в вашем присутствии.

Все трое вежливо помолчали, давая понять друг другу, что церемония знакомства завершена.

– Кстати, графиня, вы совершенно забыли о цели нашего визита к полковнику, – несмело нарушил его де Корнель.

– Цели? – попыталась сморщить лоб Диана. – Разве она существовала? Обычный визит вежливости в связи с нашим появлением в освобожденном городе.

– Это сомнениям не подлежит. Но ведь вы до сих пор не сообщили князю о нашей милой спутнице.

– Феноменальная память, – изумилась Диана упавшим голосом. – Так вовремя вспомнить о спутнице!

– Когда вы говорили о цели своего визита к полковнику Гяуру, – в голосе графа появились канцелярские нотки жесткости; ему явно хотелось поскорее перевести сугубо мужское внимание молодого князя со своей жены на подругу Дианы, – то первым упомянули желание представить ему свою давнюю знакомую.

– Ах, мой нетерпеливый граф, вы никак не поймете, что я никогда ничего не забываю. Никогда и ничего, – зазвучали в ее голосе уже довольно четко различимые нотки мстительности.

И Гяуру вспомнилась смерть майора де Рошаля и его слуги в Каменце. А еще смерть испанского идальго в поле неподалеку от ставки принца де Конде. Гибель двоих наемных убийц, имевших несчастье посягнуть на ее честь в Варшаве. Нелегко же будет графу ужиться с женщиной, для которой заговоры и убийства давно стали неотъемлемыми атрибутами ее светской жизни.

– Но коль уж зашла речь о спутнице… – Исключительно из сострадания к графу настоял на продолжении этой темы Гяур. – Не томите его, откройте тайну появления этой дамы.

– Я так и предполагала, что вы тут же ударитесь в спешку, Гяур, – с упреком вздохнула Диана. – Вот видите, граф, вы уже успели заинтриговать полковника.

– Напомню, что оба они очень молоды, – нервно напомнил ей де Корнель, даже не подозревая, какую подлую рану наносит своей супруге. – Не исключено, что сводим их не мы, а сама судьба.

– Ну, если даже вы так считаете… Что их сводит сама судьба…

Графиня встретилась взглядом с Гяуром. Несколько мгновений они смотрели глаза в глаза, но это был поединок не взглядов, а характеров, терпения.

– Так, о какой спутнице идет речь? – стоял на своем Гяур, чувствуя, что сюрпризы, дарованные ему этим визитом, все еще не исчерпаны.

– Мой вам совет, пылкий князь: немедленно на коня – и поезжайте к реке. Там, в усадьбе лесника, вас ждет трофей.

Гяур удивленно посмотрел сначала на Диану, затем на ее супруга.

– Меня ждет… трофей? Я верно понял вас, графиня?

– Ваше знание французского безукоризненно, князь. Однако, на всякий случай, повторю по-польски: именно трофей. Награда за взятие города. Ничего не поделаешь, военная традиция, не правда ли?

«Значит, речь идет не о Власте», – посмел предположить Гяур. Чувство облегчения смешалось в его душе с разочарованием.

– И в каком же он облике?

– В облике вечной неожиданности, мой недогадливый… пардон, – спохватилась она, вспомнив, что рядом стоит супруг. – Словом, не задавайте лишних вопросов, князь. Распорядитесь, чтобы вам подали коня.

– Странно, мне казалось, что, с вашим появлением в моей обители, самый большой сюрприз мне уже преподнесен, графиня. Но, если вы так настаиваете… Симон!

– Я здесь, – появился из-за портьеры слуга.

– Прикажи седлать коня.

39

– Господин полковник, – предстал перед Сирко сотник Гуран, являвшийся теперь и адъютантом, и телохранителем командующего казачьим корпусом. – К вам просится священник.

– Исповедать пришел? Объясни ему, что майор Корецкий промахнулся. – Сирко смертельно устал. Он сидел, откинувшись на спинку плетеного кресла, совершенно обессилевший, безучастный ко всему, что происходило вокруг.

– О покушении он уже знает.

– И что теперь на самом майоре и его наемнике надлежит продемонстрировать свое мастерство палачу.

– Священник говорит, что только что примчался из Овьена. У него важное поручение.

– Когда он успел сказать тебе все это? – устало поднялся Сирко. Он лишь недавно вернулся в отведенный ему под резиденцию командующего брошенный хозяевами особняк, который Гуран и старший квартирмейстер подыскали почти в центре города. С утра Сирко успел объездить все валы, осмотрел крепостные стены, которые теперь придется защищать; вместе с казаками-пушкарями придирчиво оценил доставшиеся им добротные английские орудия, очень жалея при этом, что придется оставлять их французам.

Да, горожанам еще только надлежало прийти в себя после пережитого штурма. А Сирко уже нужно было думать, как достойно отстаивать Дюнкерк. Судя по донесениям казачьих разведчиков, рыскавших в окрестностях крепости вместе с несколькими местными французами, испанцы поспешно стягивают войска, постепенно приближаясь к городу берегом моря.

Но главное, что удалось узнать от одного из пленных, – береговые отряды ждут подхода кораблей с десантом, который вышел из Испании еще до штурма Дюнкерка и предназначался для высадки на побережье где-то западнее города. Теперь капитаны, конечно же, сменят курс, чтобы высадить десант у форта «Мардик», да к тому же поддержат наступающих огнем своих орудий.

– Выслушивать его было нетрудно, – объяснил Гуран. – Священник неплохо говорит по-польски и даже немного знает украинский. Родом он с Холмщины.

– Но в Овьен прискакал, надеюсь, не из Польши? – Сирко вновь опустился в стоящее у окна кресло и растер ладонями лицо. Штурм и все последующие хлопоты отпечатывались на нем свежими морщинами.

Пока Гуран спускался на первый этаж и потом вместе со священником поднимался к нему в кабинет, Сирко умудрился уснуть. Это было какое-то мгновенное забытье, которое не раз случалось с ним прямо в седле, во время изнуряющих кавалерийских переходов.

– Господин полковник, – негромко позвал Гуран, прокашлявшись. Он решил, что Сирко просто-напросто задумался. Но, поняв, что произошло на самом деле, виновато посмотрел на священника и развел руками.

– Я подожду, – спокойно заметил священник, ничуть не удивившись. И, не ожидая приглашения сотника, опустился в стоящее в углу, возле мраморной античной статуи, кресло.

Священнику было под пятьдесят. Но об этом могли свидетельствовать только его молочно-седые волосы. Лицо же оставалось на удивление свежим и гладким. Ни возрастная «пергаментность», ни морщины по нему пока еще не прошлись.

– Знаете что, ксендз, – неожиданно посоветовал Гуран, – вы говорите, говорите. Он и во сне услышит.

Священник сочувственно взглянул на сотника, как на несмышленое дитя, и решительно передернул плечами.

– Я вынужден буду говорить такое, что господину наказному атаману и присниться не может.

– Воля ваша.

Сотник присел на стул, поставленный почти у самой двери, и тоже принялся терпеливо ждать, внимательно следя за каждым движением священника. Тот затылком чувствовал его взгляд, нервничал, прокашливался и несколько раз намекал сотнику, что тот может идти по своим делам. Он, мол, и сам дождется, когда полковник немного отдохнет.

Однако Гуран всякий раз отвечал коротко, но совершенно определенно: «Не велено». Слишком свежи были воспоминания о покушении на атамана.

Ну а проснулся Сирко неожиданно, при полном молчании присутствующих. Поднял голову, пристально всмотрелся сначала в лицо сотника, затем – священника.

– Иезуит? – сурово спросил он.

– Волей Божьей, господин наказной атаман.

– Откуда? Кто послал?

– Я настоятель местного монастыря иезуитов отец Антоний. Пока испанцы были в городе, мы оставили монастырь. Теперь вот, с Божьей помощью, возвращаемся.

– И здесь иезуиты! – простодушно, хотя и несколько запоздало, возмутился Сирко. – Монастырь-то ваш цел?

– Бог не допустил его разрушения. Хотя и вынужден признать: испанцы успели основательно разграбить его. Другое дело, что во время своего исхода все самое ценное из келий монастырских мы успели вывезти.

«Э, да не тот ли это гонец, на появление которого намекала недавно Камелия? – вдруг подумалось Сирко. – Похоже, что он».

– Я прикажу, чтобы ни один казак даже ногой на территорию вашего монастыря не ступал, так что моих воинов вам опасаться нечего. Что еще?

– Премного благодарен. Нам и в голову не приходило опасаться ваших степных рыцарей, которые уже продемонстрировали свое благородство по отношению к пленным испанцам.

– Увидим, как эти идальго станут относиться к пленным казакам, – проворчал полковник, – если только, не доведи Господь…

– Я же не сомневаюсь, – продолжил свою мысль иезуит, – что по отношению к монахам ваши воины будут демонстрировать так же дружелюбие, как и по отношению к горожанам, которые весьма признательны вам.

– Вот это вы и засвидетельствуйте перед Богом и командованием французской армии, – поднялся Сирко и, попросив священника сидеть, прошелся по кабинету. – Для нас это важно.

– И засвидетельствуем, можете не сомневаться. В свою очередь, хотел бы высказать то, что важно для нас. То есть для тех, кто уполномочил меня провести переговоры с вами как с полководцем, чья слава после штурма Дюнкерка будет греметь по всей Европе.

– Кто же успел столь основательно уполномочить вас? – Обмен любезностями вовсе не освобождал Сирко от неприязни, которую он питал к иезуитам и которая, в свою очередь, подпитывала недоверие к ним.

Иезуит отшатнулся так, словно ему плюнули в лицо. В другой ситуации он, очевидно, повернулся бы и ушел, однако не для того прибыл сюда, чтобы демонстрировать свои амбиции.

– Мы отдаем себе отчет в том, что вы принадлежите к иной вере и служите в казачестве, которое всегда холодно, а порой и враждебно…

– Не порой, а всегда… враждебно, – тут же уточнил полковник.

– … Порой враждебно, – настоял на своем монах, – относилось к католичеству и, в частности, к ордену иезуитов.

– Иезуит – он и в дипломатии иезуит, – иронично покачал головой полковник.

– Мы ждали вашего прихода еще с того момента, тогда Хмельницкий подписал договор о найме, подвел казачьи сотни к Гданьску и стало ясно, что, несмотря на все интриги польской шляхты, казачий корпус все же прибудет на землю Франции.

– Но почему ждали именно вы, монахи-иезуиты? – удивленно спросил Сирко.

– Чтобы продолжить беседу, мы должны остаться тет-а-тет, господин атаман. Независимо от того, насколько вы доверяете своему офицеру, – кивнул он в сторону Гурана.

Едва заметным движением головы Сирко попросил сотника выйти. Неслышно ступая, словно все еще опасался разбудить своего командира, сотник удалился.

– Я представляю здесь интересы королевича Яна-Казимира[29], брата ныне правящего короля Владислава IV, – сказал священник, как только дверь за сотником закрылась.

– Уж не собирается ли королевич Ян-Казимир с помощью двух тысяч моих казаков овладеть престолом Польши? Можете сообщить ему, что мы готовы выступить хоть завтра.

– Вряд ли его можно соблазнить подобными прожектами. По характеру своему он – не авантюрист.

– В Польше, где королей избирают, взойти на трон, не будучи авантюристом?.. В это трудно поверить.

– Вы – талантливый полководец, полковник Сирко, – осуждающе посмотрел на него настоятель монастыря, подойдя настолько близко, словно хотел что-то прошептать атаману на ухо. – Но… Впрочем, не будем сейчас об этом. Все мы, кто поддерживает Яна-Казимира как претендента на трон, рассчитываем, что со временем вы станете таким же мудрым и дальновидным политиком.

Сирко и сам понял, что повел себя слишком уж «по-казачьи», и что говорить в таком тоне с представителем наследника престола не стоит. Независимо от того, как он относится к его предложениям. Но все же не удержался, чтобы не заметить:

– Скорее всего окажется, что становиться дальновидным польским политиком мне, вояке, ни к чему. И все же прошу прощения. Готов выслушать внимательно и с пониманием.

Священник помолчал. Ему понадобилось несколько минут, чтобы невольная вспышка эмоций, произошедшая во время их разговора, была окончательно погашена.

– К сожалению, король Владислав обладает не столь крепким здоровьем, чтобы в Варшаве всерьез не задумывались над тем, кто сменит его на троне.

Священник вскользь взглянул на Сирко, прошелся по кабинету и остановился, глядя в черноту камина.

– Это понятно. Что еще?

– Претендентов, как вы знаете, немало. Их нетрудно найти как в самой Варшаве, так и в Литве, Швеции и даже в Венгрии. Да-да, и в Венгрии тоже. Известный вам князь Юрий Ракоци[30] никогда не скрывал, что уже давно видит себя на польском троне. Причем демонстрирует свои притязания слишком вызывающе. Слишком.

– Явно рассчитывая при этом на помощь украинских казаков.

– Нет претендента на польский трон, который бы в той или иной мере не принимал в расчет недовольство значительной части казачества, – спокойно заметил посланник.

– Истинно так, истинно. Однако вернемся к претендентам, – помог ему быстрее подойти к сути разговора Сирко.

– Реальных два: Ян-Казимир и его брат Кароль[31]. Поэтому я и пришел к вам, полковник. Если кандидатуру Яна-Казимира поддержите вы и ваши офицеры, тогда ее поддержат и многие другие полковники реестрового казачества, а также кошевой атаман и офицеры Войска Запорожского. А раз поддержат они – значит, поддержит Сечь, вся Украина. В свою очередь, орден иезуитов сделает все возможное, чтобы вы, господин полковник, обязательно попали в состав украинского посольства, которое будет направлено на элекционный сейм.[32]

– Я – в составе посольства на сейм? – снисходительно ухмыльнулся Сирко. – Это невозможно по множеству причин, главная из которых – я к этому не стремлюсь. И мне там нечего делать. Уж кому-кому, а мне совершенно безразлично, кто там, в Варшаве, взойдет на трон.

– И все же вы не только войдете в состав посольства, – с лукавым упрямством продолжил свою мысль настоятель монастыря, – но и возглавите его. Для этого вам вовсе не нужно с кем-то интриговать, чего-то упорно добиваться.

– Перед вами, как вы успели заметить, воин, а не политик. Для сейма больше подходит полковник Хмельницкий. Ведь он и по духу, и по воспитанию – ваш!

– Что значит «ваш»?

– Разве вам не известно, что он – воспитанник Львовской иезуитской коллегии? Вам с ним объясняться будет куда легче, нежели со мной.

– Воспитанник иезуитской коллегии, который предал учение Игнация Лойолы – вот кто такой Хмельницкий.

– Именно это поможет ему поднимать на борьбу с поляками тысячи православных украинцев.

– Вряд ли. Известно, что, уже будучи в турецком плену, Хмельницкий не только отрекся от иезуитства, но и вообще от христианства, поскольку перешел в мусульманскую веру? Стоит только кардиналу ордена приказать, и наши агенты по всем городам и селениям разнесут весть о том, что на самом деле гетман Хмельницкий – правоверный магометанин и пытается завести вражду между поляками и украинцами, чтобы таким образом помочь туркам и татарам поработить оба эти народа.

– Коварный замысел, – признал Сирко.

– А разве вам неизвестно, как Хмельницкий поддерживает короля Владислава и его супругу, этих закоренелых иезуитоненавистников?

– Неизвестно, – простецки отрубил полковник, однако настоятель сделал вид, что ничего подобного произнесено не было.

– И как, в плату за это, – продолжил иезуит, – королевская чета возвышает его, видя в Хмельницком опору своего трона в Украине? Нет, господин полковник, в своей поступи к верховной власти претендент на трон Ян-Казимир полагаться будет не на Хмельницкого, а на вас. И еще на нескольких влиятельных казачьих офицеров.

– И на мою вражду с Хмельницким, которую вы с Яном-Казимиром обязательно попытаетесь посеять между нами, – хищно сощурился Сирко, коршуном нависая над приземистым настоятелем монастыря.

– Но-но, – прикрылся тот массивным крестом, словно шитом. – Мы не стремимся к разжиганию вражды между вами. Сейчас это вообще не в наших интересах.

– До поры до времени, – презрительно смерил Сирко настоятеля своим пронизывающим взглядом.

– До поры, – естественно, цинично ухмыльнулся настоятель. И, вновь отвернувшись к камину, глядя в него, словно там горел невидимый Сирко черный огонь иезуитства, добавил: – Мы не желаем, чтобы вражда ваша стала кровной, но в то же время никогда не допустим, чтобы она окончательно угасла.

– Этого вы могли бы и не говорить, – процедил атаман.

– Мог бы, если бы вы сами не желали услышать нечто подобное. Впрочем, сейчас вы должны думать не о каком-то там конфликте с одним из казачьих офицеров. И вообще, у меня появилось опасение, господин Сирко, что Хмельницкий больше не будет вашим соперником: ни во время формирования посольства на сейм, ни в воинской славе. Орден всегда находит возможность усмирять подобных людей.

И полковник отметил про себя, что улыбка, которой настоятель монастыря озарил при этом полковника, могла бы украсить лицо самого закоренелого палача.

– Кто бы в этом усомнился, – проворчал он, – когда речь идет об иезуитах?

– Вы же, полковник, сможете в полной мере ощутить королевскую руку поддержки Яна-Казимира. Именно вы, а не замышляющий восстание вероотступник Хмельницкий.

– Что вы хотите всем этим сказать? – только теперь по-настоящему встревожился Сирко. – Что готовите убийство генерального писаря реестровых казаков?

– Мы всегда ограничиваемся только молитвами, – покачал головой настоятель, ощериваясь в волчьем оскале. – И воздействуем на ход событий только молитвами. Правда, еще иногда проклятиями.

– Ну, цену молитвам и проклятиям иезуитов в Украине знают. И помнить будут веками.

* * *

Иезуит умолк. Сирко тоже молчал. То ли ждал, что он продолжит свою «тронную» речь, то ли просто прикидывал, как бы помягче и в то же время со всей возможной твердостью ответить посланнику Яна-Казимира, пока что пребывающего то ли в Австрии, то ли в Саксонии.

– Передайте престолонаследнику Яну-Казимиру, что казаки поддержат только того претендента, который поклянется не лишать их давних казачьих вольностей, дарованных его предшественниками.

– Уверен, что польский принц сочтет эти требования вполне законными, – оживленно отреагировал иезуит. Сирко пошел на переговоры и даже начал выдвигать свои условия. Разве не ради этого он, настоятель монастыря, прибыл сюда?

– А также того претендента, который о защите южных земель Украины будет заботиться так же, как о защите Варшавы.

– Не является ли священным долгом каждого монарха охранять подвластные ему земли? – еще решительнее поддержал его монах, молитвенно сложив руки у подбородка.

– Но обо всем этом Яну-Казимиру или всякому прочему претенденту предстоит вести переговоры с теми атаманами, которые к моменту созыва элекционного сейма окажутся во главе украинского казачества. Так что все это – потом.

Настоятель недовольно покряхтел, поскольку его всегда раздражала нерешительность людей, с которыми приходилось иметь дело, тем не менее сдержанно прокряхтел:

– Которые окажутся во главе казачества, это понятно…

– А пока что, преподобный, попытайтесь доходчиво объяснить мне как новопостриженному монаху – седьмую заповедь Господнюю: с какой стати иезуитский орден настолько возлюбил Яна-Казимира, что добивается, чтобы на престол взошел именно этот претендент? Только откровенно, откровенно.

Священник удивленно уставился на Сирко. Ему, очевидно, показалось, что полковник вновь решил поиздеваться над ним.

– Вы и в самом деле не понимаете, почему? Неужели вам до сих пор неизвестно, что мы, иезуиты, возвели королевича Яна-Казимира в сан кардинала иезуитского ордена?

– Яна-Казимира – в кардиналы?!

– Что вас так удивляет? Мог ли орден упустить такую возможность – возвести на трон человека, пребывающего под его неусыпным патронатом, благодаря которому, и сам король тоже будет чувствовать себя уверенно и защищенно? То есть мы всего лишь прибегли к тому, к чему обязаны были прибегнуть при данном монархическом раскладе.

– Вот видите, как плохо иметь дело с ничего не смыслящим в политике воякой. Не знать о том, что королевич стал кардиналом иезуитов!

– Наоборот, иногда очень удобно иметь дело именно с таким, «ничего не смыслящим в политике», как вы изволили выразиться, «воякой», – со мстительной вежливостью заметил иезуит. – И мы это всегда очень тонко учитываем.

40

– Господин лейтенант! Господин лейтенант! – стучал кто-то в окно. – Вас требует к себе главнокомандующий!

Не желая возвращаться из того чувственного забытья, в котором он уже несколько минут пребывал, д’Артаньян зарылся пальцами в рассыпанные по всему телу длинные волосы испанки. Но в этом и была его ошибка: испанка, красивая статная девушка, с которой он предпочел бы не расставаться всю жизнь, восприняла его ласки как призыв к еще большему проявлению нежности.

– Извините, господин лейтенант, но это действительно так: главнокомандующий ждет вас, – послышался теперь уже знакомый голос виконта де Мореля. – Я вынужден был сообщить этому гонцу, что вы здесь.

– Он еще и оправдывается! – возмутился д’Артаньян. – Так подло выдать и при этом чувствовать себя праведником! Вот что значит вовремя не убить человека на дуэли! Но это пока что исправимо.

Он снова впился пальцами в густые, жесткие волосы по-цыгански смуглой девушки и как можно нежнее отстранил ее голову. В ответ испанка пролепетала что-то слишком нежное, для того, чтобы это можно было понять, даже владей он испанским, как своим родным.

– Граф д’Артаньян!

– Я иду, виконт! Я сейчас выйду, черт бы вас побрал! Однако не советую дожидаться моего появления за этой дверью!

– Что вы говорите? – тихо, нежно спрашивала испанка по-французски. – Что вы, господин, говорите?

До сих пор в лексиконе этой пиренейской амазонки д’Артаньян обнаруживал только четыре французских слова: «что» и «так есть любить?». Но теперь открыл для себя, что она активно пополняет свой словарный запас. И, к счастью, не без его помощи.

– Как только Бог сподобится создать одну-единственную прекрасную испанку, так он тотчас же создает на нашу голову еще одного главнокомандующего, – извиняясь, проговорил мушкетер. – А вдобавок к нему – гонца и подлого виконта, выдающего тебя первому попавшемуся посыльному.

Единственное, что успокаивало графа, это данная им самому себе клятва: где бы он ни был, куда бы ни заносила его судьба – во что бы то ни стало вернуться в Дюнкерк и разыскать это смазливое андалузийское чудо.

Когда, уже одевшись, д’Артаньян прощально утопил пальцы в ее длинных, черных, как смоль, волосах, он произнес эту клятву вслух, настолько торжественно, словно клялся на Библии.

– Так есть любить? – мило, сонно, по-детски щурясь и тыкаясь губами в его губы, прошептала испанка то единственное, что она способна была произнести в эти минуты, даже если бы владела французским так же прекрасно, как своим родным.

– Только так и люби. Всю жизнь.

– Так есть любить, – восторженно покачала головой разнеженная испанка.

И, лишь оказавшись перед мрачным принцем де Конде, лейтенант вдруг вспомнил, что не удосужился спросить у испанки ее имя. Как, впрочем, не поинтересовался и адресом, по которому она живет.

Впрочем, ничего удивительного. Встреча их произошла случайно. Увидев ее на улице, д’Артаньян спрыгнул с коня, подхватил девушку на руки и занес в первую попавшуюся дверь, которая, к счастью, оказалась незапертой, в комнату, которая оказалась незанятой, очевидно, владельцы ее бежали из города или же погибли. Ну, а слова, которые выкрикивала при этом испанка… так ведь какие еще слова, кроме слов любви к нему, она могла выкрикивать?

«Виконт, – успел мушкетер предупредить де Мореля, оказавшись со своей пленницей в чужом доме, – никого не впускать. Стоять, как при осаде Ла-Рошеля!»

Но, вместо того чтобы мужественно охранять их любовное безумие, виконт выдал его первому же подвернувшемуся под руку гонцу.

– Вы, кажется, слишком невнимательны, лейтенант! – прорвался до сознания д’Артаньяна голос принца де Конде.

– Я весь внимание, господин главнокомандующий. Куда мчаться и сколько брать с собой мушкетеров?

– Десяти молодцев вполне хватит. Немедленно получите у главного интенданта жалованье на три месяца вперед и во всю прыть неситесь в Амьен. Завтра утром туда должен прибыть большой обоз с охраной, идущий в Польшу.

– Как, опять отправляться в Польшу?

– Вы недовольны?

– Что вы?! Поездка в Польшу, – озарил свои усы иронической улыбкой д’Артаньян, – это же мечта каждого королевского мушкетера.

– Только потому, что вы уже бывали в этой стране, я и решаюсь послать вас туда со столь ответственным поручением. Вместе с обозом едет один молодой священник, наделенный шведским посольством особыми полномочиями. С сугубо религиозной миссией, как вы сами понимаете.

– Что так естественно для священника, – невозмутимо согласился д’Артаньян.

– Обоз, ясное дело, имеет охрану. Однако священник есть священник. Его пугает любая дальняя дорога.

– Что так естественно для священника.

– Чтобы хоть как-то успокоить посланника, его преосвященство кардинал Мазарини попросил обеспечить ему надежную охрану.

«Обоз с большой охраной… – попытался мушкетер создать некое логическое построение из всего того, что поведал ему принц. – Молодой священник. «С сугубо религиозной миссией». Но почему-то с полномочиями от шведского посла. Почему шведского? И почему необходима еще более надежная охрана? Почему об этом заботится сам кардинал Мазарини? Удивительно, как можно, не сказав ничего по существу, сказать решительно все!»

– От Силезии вы будете сопровождать этого шведского священника только со своими мушкетерами. Что лишь усилит его безопасность…

– Клянусь пером на шляпе гасконца, – решился вставить д’Артаньян, вновь осчастливливая главнокомандующего своей омраченной разве что черными усами улыбкой. – Тем более что речь идет о шведском священнике.

– И чтобы ни одна сабля, ни одна пуля ближе чем на пять шагов от господина Оливеберга не просвистела.

– Дабы не отвлекать его от молитв, – кротко разъяснил для себя этот приказ мушкетер.

– Но даже если это произойдет, вы, лично вы, лейтенант, имеете право сложить свою голову, только уничтожив письмо, которое господин Оливеберг обязан доставить нашему послу в Варшаве графу де Брежи.

«…Но адресованное, конечно же, польскому королю, – досказал за него д’Артанъян. – Или же человеку, который еще только претендует на трон? Впрочем, какое это имеет значение?».

– Вы готовы к выполнению такого задания?

– Позволю себе заметить, – вытянулся по стойке «смирно» лейтенант, – что мне еще никогда не удавалось погибнуть прежде, чем я выполню приказ.

– Но вы должны поклясться, что миссия эта будет осуществлена в строжайшей секретности.

– Поклясться? – вновь простаковато ухмыльнулся д’Артаньян. – Это можно. Но я всегда считал, что важно не то, что мушкетер обещает и в чем клянется, а о чем сожалеет и раскаивается.

Главнокомандующий пристально посмотрел на графа. Он знал, что мушкетеры слишком часто позволяют себе лишнее. Но не настолько же! И не в разговоре с главнокомандующим. Хотя, судя по всему, лейтенант прав: важно не то, что мушкетер обещает, а в чем раскаивается. И вид у лейтенанта молодцеватый.

– Надеюсь, что и в этот раз вы сначала выполните мой приказ, – процедил принц де Конде. – А уж потом благородно сложите свою голову. Поскольку в любом случае за вашей головой дело не станет, лейтенант д’Артаньян.

41

У городских ворот отдельными группами стояли гвардейцы и мушкетеры, а чуть в стороне – сдружившиеся во время штурма французские моряки и украинские казаки. Гяур так и не понял, кто же из них охраняет въезд в город. Судя по тому, сколь возбужденно все они приветствовали его, охраны не существовало вовсе, поскольку приветствовали поднятыми вверх кружками с вином.

Но самое странное, что в этой небольшой, но пестрой, веселящейся толпе каким-то образом затесались и два офицера-испанца. Причем никто не убедил бы Гяура, что они чувствовали себя пленниками.

«Нет, война в Европе совершенно не похожа на те, которые ведутся в Азии или хотя бы в степях Украины, – подумал полковник, проскакивая подъемный мост. – Там все выглядит жестче и ожесточеннее. Если бы Дюнкерк оборонял турецкий гарнизон, освободительная резня в городе продолжалась бы еще несколько дней. А ведь испанцы совсем рядом…».

«Да, они где-то рядом», – прервал Гяур свои размышления. Что в этом необычного? Думать сейчас о какой бы то ни было опасности ему не хотелось, ведь все так прекрасно складывается в этом мире!

«Если идальго и подойдут к городу, то не со стороны этих ворот, – наивно, почти по-детски успокоил себя князь, поднимаясь на холм, с которого видна была еще не потерявшая своей зеленой свежести широкая речная долина. А небольшое село по ту сторону реки открылось ему так, словно он наблюдал его с птичьего полета. – И вообще, хватит об испанцах. Почему бы не подумать о женщине, которая, по воле графини де Ляфер, ждет его в эти минуты?».

Рассмотрел он и окраину села. Вот только спутница графини должна была ждать его не там. Диана говорила об усадьбе лесника. Еще немного полюбовавшись окрестными пейзажами, князь не спеша спустился по тропинке, ведущей вправо от изгиба реки.

Диана назвала ее только так – «спутница». Гяур все еще боялся произносить ее имя, однако, перебрав в памяти все известные ему девичьи имена, вновь вынужден был вернуться к «каменецкой нищенке», чудесным образом превращающейся в прекрасную графиню Ольбрыхскую. Никаких других романтических знакомых у него во Франции пока что нет.

«Разве что неожиданно объявилась графиня д’Оранж? Но неужели Диана решилась бы поднести ее в виде «трофея»? А может, вдруг решила познакомить с одной из своих кузин? Эти вечные французские тайны!».

Но, в общем, он уже понимал: речь идет о Власте. Иное дело, что не мог представить себе, каким образом Ольбрыхская оказалась здесь. Еще труднее было объяснить, почему она не въехала в город вместе с графской четой. Однако уже то, что «спутница» предпочла ожидать его где-то на берегу реки, подтверждало: догадка верна.

Тропинка неожиданно уперлась в невысокую ограду, окаймляющую сожженную усадьбу. Полковник перемахнул через нее, проскакал через усыпанный пеплом осенний сад и снова оказался на возвышенности, с которой сразу же заметил то, что искал.

Справа от дороги, ведущей к мосту, на опушке рощи, показался довольно большой двухэтажный дом с развороченной, очевидно, орудийным ядром, крышей.

«Стало быть, здесь он и обитает, этот лесник», – решил Гяур, направляя коня к одинокой усадьбе.

На том конце ее стояла запряженный экипаж с откидным верхом. Он-то больше всего и заинтересовала князя. Вряд ли такой роскошный экипаж мог принадлежать леснику. Но тогда получается, что именно из него наблюдает сейчас за его приближением таинственная гостья.

Задумавшись, полковник не сразу обратил внимание, что конь его почему-то остановился.

Гяур пришпорил его, но Роздан переминался с ноги на ногу, ржал и с места не двигался.

Не понимая, что происходит, князь осмотрелся и лишь сейчас заметил, что справа, буквально в четырех шагах от него, прикрываясь стволом дерева, стоит какой-то человек с двумя пистолетами в руках.

По мере того, как Гяур выпрямлялся, все отклоняя и отклоняя туловище назад, черные стволы пистолетов медленно ползли вверх, словно этот испанский офицер в изодранном, прожженном мундире стремился во что бы то ни стало выстрелить ему в голову.

«Смерть?! Здесь?! Господи, но нельзя же так глупо?! – промелькнуло в сознании Гяура. – Неужели это и есть сюрприз графини де Ляфер? А что, на нее это похоже…»

Испанец поднимал пистолеты и что-то говорил, говорил, осыпая полковника французскими и испанскими словами, но князь не улавливал их смысла. И почему вдруг вздыбился конь – этого понять Гяур тоже не мог. Разве что животное оказалось охваченным таким же страшным предчувствием, какое охватило в эти мгновения всадника.

Но как раз тогда, когда конь встал на дыбы, прозвучал выстрел. Еще не понимая, что промахнулся, наверное, не желая верить этому, испанец вышел из-за дерева и выстрелил из второго пистолета. Однако в этот раз полковник успел вывалиться из седла, так что пуля задела лишь полу его легкого дорожного плаща.

Выхватив саблю, испанец бросился на Гяура, не позволяя ему подняться с земли. Полковник, казалось, упредил его, нажал на спусковой крючок, однако выстрела не последовало. Поняв, что это осечка из тех, которые ценою в жизнь, Гяур в порыве отчаяния встретил удар сабли стволом пистолета. И хотя задержать клинок удалось только у самого лица, все же этой отсрочки оказалось достаточно, чтобы, ударив противника ногой в голень, Гяур сумел откатиться в сторону. А приподнявшись и отпрыгнув за куст, подарил себе еще несколько секунд, необходимых для того, чтобы вновь взвести курок и выхватить саблю.

– И все же ты умрешь! – напролом, через кусты, рвался к нему испанец. Лицо его было искажено гримасой ненависти, широко раскрытые глаза налились кровью.

Почему этот пиренеец с таким остервенением стремился к схватке с рослым, крепкого телосложения воином? Что мешало ему уйти в ближайший лес и таким образом попытаться спасти жизнь, дождаться своих? Все это, очевидно, так и останется для князя одной из загадок его французского похода.

Несмотря на всю ненависть идальго, какая-то крестная сила все же хранила его, пытаясь отвести от роковой черты. Нажав на крючок во второй раз, Гяур с ужасом осознал, что пистолет опять дал осечку. Рассвирепев, князь швырнул его прямо в лицо врагу. В ту же минуту, словно не выдержав оскорбления, испанец споткнулся о полегшую ветку и, почти до середины вогнав клинок в землю, упал прямо к ногам Гяура.

Полковник не стал рубить его, пока враг не поднялся. Но, поднимаясь, испанский офицер, наверное, вспомнил, что всего несколько минут назад он точно так же мог проявить благородство по отношению к «французу», да не проявил. Именно этот груз бесчестия еще больше подрубил его.

Дрожащими руками идальго с трудом выдернул из земли клинок, однако, взглянув на него, облепленного землей, вдруг понял: он обречен! Причем обречен, несмотря на снисходительность и адскую сдержанность представшего перед ним молодого исполина.

– Может, скажешь, кто ты и как оказался здесь?

– Я должен был стать твоей смертью, – по-французски проговорил офицер. – Но вот не сумел.

– Тогда сражайся.

Но, вместо того чтобы, очистив клинок, вновь вступить в схватку, офицер сжал эфес сабли обеими руками, поднял ее так, что тупым концом клинка она уперлась ему в переносицу, и… рухнул на колени.

– С оружием в руках на колени не становятся! Настоящие воины с оружием в руках на колени перед врагом не падают, – с презрением произнес Гяур, поняв, что он просто не в состоянии помиловать офицера, который только что сам нагло попирал рыцарские законы войны.

– Прошу пощады, – сдавленным голосом прохрипел испанец.

– Офицеры, которые нападают по-разбойничьи, из засады, о пощаде молить не должны, – врубился он клинком в шею испанца. – Не имеют они права на пощаду, – потряс Гяур окровавленной саблей над поверженным врагом.

Приближения Гяура Власта ждала, стоя в проеме двери, в доме лесника. Похоже, что все сбывалось так, как она хотела. Графине удалось уговорить полковника выехать за город и встретиться с ней здесь, в саду, на берегу реки.

Власте почему-то казалось очень важным, чтобы встреча их состоялась не на улицах чужого города, а обязательно на берегу, очертаниями своими очень напоминающем берег, с которого река «забрала» Ольгицу. И еще для нее важно было, чтобы уговорила Гяура именно графиня де Ляфер. Для чего той, конечно же, нужно было явиться к полковнику вместе со своим престарелым мужем.

Ее «маленькие женские хитрости» Диана разгадала сразу же. Тем не менее выполнить эту не очень приятную для нее миссию согласилась. «Со свойственным графине-француженке легкомыслием», – как объяснила для себя ее сговорчивость Власта.

Откуда появился человек, решившийся убить Гяура, девушка не поняла точно так же, как не понял этого и сам князь. Но все это происходило рядом. Еще не видя, что в руках у него пистолеты, а лишь заметив, что убийца возник за стволом клена и осторожно высматривает конника, Власта сразу же поняла, какая угроза нависла над князем.

«Помоги, Ольгица! – она так и не смогла вспомнить: воскликнула она это или же взмолилась про себя. Зато хорошо помнит, что первое обращение ее было не к Богу, не к Деве Марии, а именно к Ольгице, которую интуитивно избрала своей матерью-заступницей. – Помоги!»

Но в ответ услышала голос, прозвучавший одновременно и в сознании ее и где-то в поднебесье:

«Сейчас помочь можешь только ты. Только ты можешь… Можешь! Ты».

И девушка поверила: «Смогу!»

Правда, она до сих пор уверена, что то, что происходило потом под сенью старого клена, случалось как бы само по себе. Власта всего лишь молила Ольгицу, Бога, судьбу, чтобы испанец, нацеливший на Гяура сразу два пистолета, промахнулся, чтобы пуля не задела князя; чтобы никакая сила не смогла помочь убийце.

Ржал и вздыбливался конь полковника. Вздрагивала рука испанца… Но почему-то не смог выстрелить и Гяур. Почему? Случайность? Возможно. Зато и противник его споткнулся, чтобы упасть прямо к ногам князя, а затем, поднявшись, вдруг безвольно опустился на колени. Причем опуститься, несмотря на то что пистолет Гяура вновь дал осечку, а в руках испанца оказалась сабля, следовательно, сражаться он мог на равных.

Слишком много странностей происходило за эти несколько минут схватки полковника с невесть откуда появившимся испанским офицером, слишком много…

Правда, случались мгновения, когда Власте казалось, что все это действительно делается согласно ее воле. Вот только кто-то волей этой очень разумно, хитро управляет, точно подбирая и предавая грешным словам ее мысленные мольбы и распоряжения, ее страхи и желания.

В то же время юная колдунья чувствовала, что этой ее Воле противостоит какая-то иная Сила, пытающаяся защитить, спасти испанца. Так что, по существу, на опушке рощи разыгрывались сразу две схватки: сил видимых и сил божественно скрытых. Схватки двух людей, двух судеб, двух небесных покровителей воинов.

Только этой, невидимой, божественно скрытой схваткой Власта могла объяснить, почему, уже победив своего врага, Гяур вдруг снова оказался на земле. Она давно знает, что способна «бешенствовать» коней – первые уроки колдовского «бешенствования» животных преподносила еще покойная Ольгица. Но сейчас происходило нечто странное: конь Гяура взбунтовался как бы помимо ее воли. Из-под власти всадника его выводил кто-то другой, мстивший и полковнику, и ей, а возможно, и самой Ольгице.

Со страхом наблюдая, как, бешенствуя, конь пытается сбросить всадника, Власта лишь растерянно ойкала и бессильно оправдывалась: «Я тут ни при чём! Он сам! Я ничего не могу поделать с этим!»

42

Садясь на коня, Гяур так и не заметил у дома или у кареты ни одной живой души.

Решив, что Власта, ничего не ведая, отдыхает в доме, он направил Роздана туда. Но как только попытался объехать куст, под которым лежал убитый испанец, конь неожиданно вновь загарцевал, вздыбился и, прыгая из стороны в сторону, начал яростно сбрасывать его с себя. При этом Роздан вел себя так, словно кто-то стреножил его, и теперь животное упорно пытается освободиться от пут, а заодно – и от хозяина.

Еле удерживаясь в седле, Гяур все же сумел кое-как усмирить коня и еще раз попытался приблизиться к крыльцу, однако все повторилось сначала. Какая-то сила упорно не позволяла ему отъехать от того места, где еще вздрагивал в предсмертных судорогах рассеченный им офицер.

– Эй, ты, змеиное отродье! – не сдержался полковник, обшаривая взглядом подворье, опушку рощи и поляну, с двумя дубами и каретой посредине. – Ты слышишь меня?! Прекрати свою сатанинскую пляску!

Словно бы испугавшись его голоса, конь буквально взбесился, опять вздыбился, прыгнул на передние ноги и брыкнулся с такой силой, что незадачливый всадник оказался на земле.

– И все же без тебя, змеиное отродье, здесь не обошлось! – прокряхтел Гяур, пытаясь подняться. Но когда ему это почти удалось, вконец ошалевший конь ударил его копытами в плечо и спину и повалил на землю.

…Выйдя из берегов реки, крутая, похожая на морскую, волна ринулась на него, подхватила и понесла куда-то ввысь, к освещенным яркими лучами кронам деревьев.

«Кажется, ты звал меня, милый? – донеслось до сознания Гяура откуда-то из глубин Вселенной. – Звал, звал… Конечно, звал…»

Очнувшись, Гяур обнаружил, что лежит под сенью дуба, в густой, слегка пожелтевшей траве. Рядом с ним, одетая в роскошное платье, подол которого устлал почти половину поляны, стояла на коленях Власта.

– Ты звал меня, – едва слышно доносится до полковника голос девушки, – и вот, я здесь.

– Неужели все-таки звал? – смущенно пробормотал Гяур, так и не поняв, что с ним произошло и как он оказался под деревом, в нескольких десятках шагов от того места, где свалился с коня.

– Разве нет? – мило улыбнулась Власта, прикасаясь рукой к его лбу. – Следует полагать, что мне послышалось?

– Я… почему-то не помню.

– Судя по всему, ты ушибся. Правда, ты и до этого был крайне непонятливым. О, да у тебя перевязана рука.

– Не обращай внимания. – Гяур попытался подняться, но тотчас же схватился за бок. Острая боль пронзила все его подреберье. Причем с обеих сторон.

– Полежи немного, полежи, сейчас боль отступится от тебя.

– Как я очутился здесь? Что-то не припоминаю. Я что, звал тебя, выкрикивал твое имя?

– Ну, как еще ты мог здесь очутиться? Очень просто. Пришел, улегся.

– То есть как это: «пришел, улегся»? Что-то не припоминаю, чтобы я шел сюда!

– Тогда можешь считать, что это я перенесла тебя, – еще нежнее улыбнулась Власта. Забыв о боли, князь пристально всмотрелся в смуглое лицо девушки, в ее четко очерченные темной линией чувственные губы, в зеленоватые, словно освещенные изнутри, глаза…

Как же давно он не видел этой девушки! Зато как часто вспоминал о ней. Даже тогда, когда стремился думать только о Диане и когда все естество его яростно сопротивлялось всякой мысли об этом «змеином отродье».

– Вот-вот, – вдруг рассмеялась Власта. – Именно так ты и звал меня: «Эй, змеиное отродье, где ты?!»

– Но я ведь ничего не произнес, – очумело уставился на нее Гяур. – И ничего такого не подумал.

– Плохи твои дела, полковник: слишком быстро забываешь все, о чем только что подумал. Тогда уж меня почаще спрашивай. Судя по всему, мне лучше знать, о чем ты думаешь в ту или иную минуту. И заметь: я слышу только то, что слышу. Если хочешь, могу напомнить, как ты ворчал по поводу того, что графиня де Ляфер явилась на прием к тебе не одна, а с мужем.

– Вот это действительно было, – Гяур поднялся и, упершись одной рукой о могучий ствол дерева, пальцами другой помассажировал виски. – Это я прекрасно помню, а потому отрицать не собираюсь.

– Мало того, что она явилась в столь ранний час… с мужем, – сурово продолжала Власта, – так она еще и отправила тебя на встречу, непонятно с кем. Причем сделала это в присутствии графа де Корнеля. Именно поэтому-то ты и возмущался по поводу вездесущности некоего «змеиного отродья».

– Возмущался я как раз не поэтому. Просто что-то произошло с моим конем.

– Ну?! – оглянулась девушка на мирно пасшуюся лошадь Гяура. – Не заметила. По-моему, с конем как раз все нормально. Он спокоен и миролюбив, чего не скажешь о воинственном хозяине. Правда, я попыталась немного образумить его.

– У тебя это называется «образумить»? Спасибо, – помассажировал он подреберье, – образумила.

Из-за дома лесника появилась повозка без бортов. Двое мужчин положили на нее тело убитого Гяуром испанского офицера.

– Они здесь каждый день колошматят друг друга, – почти прокричал один из них, коренастый медведеподобный мужик, взявшийся за вожжи, – а ты потом рой землю, как крот: хорони тех и других!

«По крайней мере, хоть схватка с испанцем мне не почудилась», – подумал Гяур, понимая, что возмущение возницы адресовано именно ему.

Со стороны города донеслась пальба. Но по тому, что отгрохотала она тремя тучными залпами, Гяур определил: «Веселятся. Французы, конечно. Казаки тратить зря патроны не станут. Не приучены».

– Ума не приложу, откуда взялся этот обезумевший испанец, – провела взглядом повозку Власта. – Когда заметила его – страшно испугалась.

– Так это ты вздыбила моего коня?

– Пытаясь спасти тебя, чтобы как-то уберечь от пули. Даже не знаю, что со мной тогда происходило.

Гяур вновь взглянул на повозку. Если бы не Власта, возможно, сейчас на этих дрогах увозили бы его тело – не отпевая, а чертыхаясь.

– Получается, что я зря ворчу, – извиняющимся тоном произнес полковник. – Прежде чем образумить, ты все же спасла меня.

– Только вы уж не забудьте об этом, князь! – трогательно, почти с нежностью попросила Власта. И, выждав, когда он наконец решится провести слегка дрожащими, чувственными пальцами по ее щеке, плечу, шее – прислонилась к груди Гяура. – И об испанце, земля ему… тоже не забудьте. Как и обо всех прочих недоразумениях. Я поняла: если вы до сих пор не смирились, значит, так и не сумела…

– Что «не сумела»?

– Ну, образумить. Вот когда вы окончательно смиритесь со своей судьбой…

– Какой еще судьбой? – устало, болезненно покачал головой князь, вежливо отстраняя девушку. – Что ты вбила себе в голову? Ты ведь прекрасно знаешь: по-настоящему я люблю только одну женщину. Только эту женщину – и никакую другую.

– О да, мой любезный князь, – голос, которым Власта произнесла эти слова, был настолько похож на голос графини де Ляфер, что полковник невольно вздрогнул. Уже хотя бы потому, что ему вспомнилось подражание графини д’Оранж. – Это вам все еще кажется, что вы любите «ту женщину». И никого больше. На самом же деле «ту женщину» вы уже давным-давно не любите. Хотя и пытаетесь убедить себя в этом.

– Господи! – раздраженно вертел головой Гяур. – Прекрати. Не спорю, ты красива. Мне приятно будет провести с тобой вечер-другой…

– Год-другой.

– Так вот, – повысил голос полковник, – мне действительно приятно будет провести с тобой вечер-другой. Но не более. И меня удивляет… Неужели ты не ощущаешь чувства ревности?

– Еще чего?! – рассмеялась Власта. – Какая может быть ревность по отношению к графине де Ляфер или любой другой графине, княжне, баронессе?

Власта понежила ладошкой подбородок Гяура, намотала на пальцы его волосы и завораживающе посмотрела в глаза.

Не прошло и нескольких мгновений, как полковник ощутил, что этот затянувшийся взгляд буквально пронизывает все его существо. Пронизывает, расслабляет, сковывает волю. Еще немного, и чертова колдунья вновь начнет безраздельно властвовать над ним.

– Жалеешь, что не инквизитор? – вычитала его мысли Власта. – Что меня не швырнули к твои ногам как колдунью?

– Причем очень жалею.

– О, с каким наслаждением ты разводил бы этот костер, – шутливо играла глазками «каменецкая нищенка», склоняясь над парнем. – Как трогательно подбрасывал бы поленья…

– А пока что время от времени проклинаю тот день, когда мы встретились. – Гяур попытался ответить в том же шутливом тоне, однако получилось у него крайне неудачно.

– Я тоже. Вот только нам это уже не поможет. Не в наших силах – расстаться навсегда. Уже хотя бы потому, что мы не в состоянии и не сможем отречься друг от друга. Как же от судьбы-то отречешься?!

– Ах да, забыл: судьба! – сказал князь с улыбкой палача, признавшего, что на сей раз костер удался на славу.

– А что касается женщин, твоих любовных похождений… – не обращала внимания на его иронию Власта. – Я ведь знаю: скольких и каких бы женщин ты ни ласкал – это всего лишь ласка, которую не успел или не сумел, так будет точнее, – иронично улыбнулась теперь уже девушка, – растратить, лаская меня. А коль так, значит, сама в этом и виновата. На кого мне пенять? Тем более что я владею страшным, тайным оружием.

– Это ты опять о своем колдовстве?

– Не-а, – соблазнительно стреляла глазками Власта. – Просто мысленно я вижу тебя везде: где бы ты ни был, какой бы грех любовный ни совершал. И каждую ласку твою – вот это уж, действительно, черная магия – воспринимаю, как дарованную мне. Принимаю на себя.

Власта даже не догадывалась, с каким ужасом воспринял ее игривые слова Гяур. Какое-то время он оцепенело смотрел на девушку, не в состоянии не то что молвить, а хотя бы припомнить какое-либо слово.

– Так ты что, действительно видишь меня, когда я бываю… ну, в постели, с женщинами? Это правда, или ты всего лишь… пошутила?

Гяур и спрашивал об этом, не скрывая своего ужаса. «Только не это! – взмолился он, ожидая ответа Власты. – Что угодно, только не это!»

– Ага, наконец-то запугала, – торжествующе вознесла руки к небесам юная графиня Ольбрыхская.

– И ты видишь, как все это… ну, происходит?

– Уж не думаешь ли ты, что мне очень хочется созерцать все твои лошадиные страсти? Что это доставляет мне хоть какое-то удовольствие?

Пораженный тем, о чем говорила Власта, князь еще несколько мгновений напряженно всматривался в ее залитые синевой степного неба глаза. Потом вдруг зарычал, как способен рычать только очень сильный человек, неожиданно осознавший собственное бессилие; ухватил девушку за волосы, будто намереваясь отшвырнуть от себя… Но руки безвольно запутались в них, наполнились негой и нежностью.

– Змеиное отродье, – прошептал он, привлекая девушку к себе и при этом отчаянно качая головой, все еще стремясь вырваться из-под власти наваждения, в которое впал под магнетизмом ее взгляда.

– Стоит ли доказывать, что ты не прав? – только и ответила Власта.

– Бессмысленно. Все равно я убежден, что ты была и навсегда останешься змеиным отродьем.

– Теперь сумей убедить себя, что это правда, – совершенно серьезно, покаянно молвила она, не отводя глаз. – Меня ты уже сумел убедить.

– Но если это действительно судьба…

– Так уж тебе намечено небесными линиями чела и ладони.

– …Тогда на самом деле это уже не судьба, это проклятие, – шептали его губы, трепетно ощущая приближение губ девушки.

– Ты забыл, что это не просто какое-то, а наше с тобой… проклятие, – со всей возможной в этой ситуации нежностью уточнила Власта. – Наше с тобой… проклятие. Это же прекрасно! – блаженственно прикрыла глаза Власта и, прильнув к нему всем телом, улыбнулась, счастливая в своей обреченной беспечности.

…А когда обжигающая страсть обладания охватила все ее тело, Власта впервые увидела свою пока еще не родившуюся дочь.

Она увидела ее совсем маленькой, голенькой, стоящей на вершине Сатанинского холма…

43

Обоз расположился лагерем на опушке леса, подступающего прямо к предместью Амьена. Расставив повозки в два ряда, чтобы в случае необходимости можно было укрыться за ними, обозная челядь и часть охраны постепенно разбрелись. Кто подался в город, кто – к кострам на большой поляне, где обозные повара принялись готовить ужин; остальные же, устроившись прямо меж повозок, запивали вином свои домашние припасы и домашние воспоминания.

Лишь Даниил Грек – только позавчера получивший грамоту, удостоверявшую, что он является священником Оливебергом, шведским подданным и советником шведского посла в Париже, – предпочел не присоединяться ни к одной из групп. Он углубился в лес и, открыв там для себя небольшую сосновую рощу, взошел на возвышавшийся посреди нее холм.

Раскинувшийся в долине реки городок предстал теперь перед ним, подобно беззащитному Риму перед воинственным Аттилой. В его власти было стереть город с ладони земли или же великодушно помиловать, снизойти. Прекрасно понимая при этом, что при любом исходе самого его история уже не помилует.

По-турецки скрестив ноги, Грек уселся на самой макушке холма, уперся руками в колени и добрых полчаса просидел так, не меняя ни позы, ни выражения лица.

«Невозмутимость и терпение, – медитируя, внушал он себе, словно колдовское заклинание. – Всегда и во всем – невозмутимость и терпение…»

Даниил мог сидеть так часами. Он приучил себя высиживать таким образом сколько угодно – слушая, наблюдая, но, по крайней мере, внешне, никак не реагируя на все происходящее вокруг.

«Невозмутимость и терпение», – повторял он заповедь одного опытного папского посла, с которым судьба свела Даниила в Константинополе еще в раннем юношестве, почти в детстве, и со знакомства с которым зарождались его цель и страсть: стать послом, дипломатом; вести переговоры, заключать перемирия, вершить судьбы целых народов, целых государств.

Уже потом, когда он получил образование (сначала в университете в Риме, затем в Париже); когда прочел десятки всевозможных книг и трактатов о послах, путешественниках и миссионерах, а также воспоминания и записки самих послов, – он понял, что на самом деле миром правят не короли и императоры, не их правительства, парламенты и сеймы… В реальном бытии странами, а значит, и всем миром, правят кланы дипломатов.

Это они в большинстве случаев предопределяют повеления королей, они же потом, каждый по-своему, толкуют их указы – нередко искажая смысл до неузнаваемости – главам других государств. И если они восхваляют мир, то лишь для того, чтобы как можно внезапнее объявить войну. А затем упорно оправдывают развязанную ими вражду, готовясь выгодно заключить мир. Теперь к этому клану принадлежит и он, русич Даниил по прозвищу «Грек».

«Во всем и всегда – невозмутимость и терпение…» – мысленно настраивал себя Даниил, предаваясь власти собственных внушений.

Грек давно уяснил для себя, что настоящий дипломат обязан владеть множеством всевозможных достоинств; должен решительно все знать об истории, нравах, обычаях тех народов, в чьи земли его посылают; иметь собственную агентуру и самому быть непревзойденным разведчиком. Что уже по самому духу своему дипломат не может не быть путешественником, а по таланту – философом и летописцем.

И все же, прежде всего, он призван обладать двумя великими «диамантами дипломатии», как именовал их папский нунций – невозмутимостью и терпением.

О том, что над Хмельницким нависла угроза ареста, а возможно, и казни, первым во Франции каким-то образом узнал посол Швеции. Вроде бы из письма своего варшавского собрата. Судя по всему, такое же сообщение полетело и в Стокгольм. Однако ждать особых указаний из своей столицы парижский посол не стал. Какие еще указания нужны были, чтобы понять: нельзя допустить ареста, а тем более – казни этого казачьего полковника, генерального писаря реестрового казачества?

Коль скоро в Варшаве в нем видят реального, влиятельного врага Владислава IV и всей Речи Посполитой, значит, его срочно следует возвести в ранг надежного, влиятельного сторонника короля Швеции, способного оказать шведскому правительству решительную помощь в отстаивании им своих «балтийских интересов», неминуемо сталкивавшихся с балтийскими интересами Польши.

Юный обозник, совсем мальчишка, приблизился к подножию холма, на котором в позе Будды восседал Даниил Грек и, наклоняя голову то вправо, то влево, с таким нескрываемым интересом рассматривал этого необычного странника, что «будде» стоило больших усилий не запустить в него камнем.

Даниил Грек не знал, кому первому в посольстве пришла в голову мысль обратиться к кардиналу Мазарини и уговорить его, дабы тот срочно сочинил письмо польскому королю, разъясняя, что во время бесед с Хмельницким у принца де Конде и в мыслях не было склонять полковника к измене. Речь могла идти всего лишь о том, как противостоять далеко не богоугодным устремлениям ордена иезуитов.

Но ведь влияние иезуитского ордена на государственные дела как Франции, так и Польши, не радует и самого Владислава IV. Кроме того, де Конде хотел заручиться поддержкой казачества на случай вступления Турции в ту затяжную войну, которую Франция ведет уже второе десятилетие. Пообещав при этом поддержку, в случае нападения Турции на Украину, а следовательно, и на Речь Посполитую.

Но разве в таком «обмене пожеланиями» просматривается хоть что-нибудь, что могло бы повредить интересам польской короны?

Самого письма Даниил Грек не читал и читать не должен был. Тем не менее посланнику дали понять, что именно содержится в нем, демонстрируя тем самым, что ему, не-шведу, все же полностью доверяют.

И уж, конечно, Греку было совершенно ясно, почему выбор пал именно на него. Во-первых, он лично знаком и с Хмельницким, и с полковником Гяуром. А это важно, поскольку, вручив письмо графу де Брежи, он сразу же должен встретиться с Хмельницким. Во всяком случае, попытаться сделать это. Не ради утешения, ясное дело, а ради более основательного разговора о союзе казачества со шведской короной в борьбе против Польши.

Теперь, полагали в шведском посольстве, когда сановная шляхта ополчилась против Хмельницкого, он должен стать сговорчивее. Тем более что речь пойдет не столько о помощи казаков Швеции, сколько о кровных интересах Украины. О той поддержке, которую Нормандия способна оказать казачеству, как только оно поднимется на борьбу против Речи Посполитой.

«Невозмутимость и терпение. Всегда и везде – невозмутимость и терпение…» Юный возница наконец потерял интерес к страннику в офицерском мундире, добыл из-за пазухи свирель и, устроившись на склоне холма, принялся оглашать окрестные заросли грустной и монотонной, как лесная дорога, мелодией.

Французам не зря показалось вполне приемлемым использовать шведских дипломатов для спасения Хмельницкого – тем самым они помогали и польской королеве Марии-Людовике Гонзаге. Что ни говори, а тень заговора «принц де Конде – украинские казаки», так или иначе, падала и на нее. А появление в Варшаве еще одного священника-византийца представлялось куда менее подозрительным, чем появление неизвестного француза.

Догадывался ли при этом кардинал, что шведы, в свою очередь, тоже решили не упускать этот момент? Появилась возможность с помощью каких-то там «французских дел» наладить отношения с целой группой молодых казачьих полковников, которые не сегодня-завтра, возможно, будут вершить судьбу Украины? Ну и прекрасно! Представился случай заполучить могучих союзников за спиной у своего врага, Речи Посполитой? Вообще чудесно. Лишь бы вклиниться в отношения между французской короной и Запорожской Сечью. Что может быть ценнее поддержки казачьих вождей в самые трудные для них дни? Это ли не доказательство истинных намерений Швеции перед лицом общего врага? А тут и некий византиец в роли посланника как нельзя вовремя подвернулся.

Но задумывались ли в Стокгольме и Париже над тем, почему такой интерес к этой истории проявляют греки? Вряд ли. В обеих столицах делают ставку только на него, Даниила Грека, на личность. Не догадываясь при этом, что за ним тоже стоят довольно влиятельные силы.

А они, силы эти, были. Людьми, представляющими поверженную Византию и мечтающими о ближайшем ее возрождении, двигали свои интересы. В сильной казачьей Украине они видели могучий противовес Османской империи. Понимая, что восстановление византийского государства возможно только после гибели Высокой Порты.

Что же касается самого Даниила Грека, то стать послом Турции в Византии он не мог, поскольку Византии больше не существовало. Послом Греции – тоже. Но после удачно выполненного задания шведского посла перед ним сразу же открывалась перспектива оказаться то ли казачьим послом в Швеции, то ли шведским дипломатом, поддерживающим связи с Запорожьем. Так или иначе, имя его может войти в историю дипломатии, историю Европы.

Да, он самолюбив. И не скрывает этого. В конце концов, он пришел в сей мир не для того, чтобы уйти из него незаметно и незамеченным.

«Незаметно и незамеченным» – вот что страшило Даниила Грека больше самой смерти. Значительно больше. К тому же он помнил, всегда и везде помнил о жестокой судьбе своей угнетенной родины.

Сможет ли кто-нибудь при польском дворе догадаться, в каком хитросплетении интересов и судеб зарождалась идея визита священника-дипломата Оливеберга де Грекани в Польшу?

Правда, к разгадке странной «истории с заговором» де Конде и полковника Хмельницкого вела еще одна нить, которую Оливеберг пытался утаивать даже от себя. В нем все больше укреплялось подозрение, что сведения о «французском заговоре» в Варшаве получили не от агента-иезуита, а от агента-шведа. Или, в крайнем случае, к агенту-иезуиту информация эта попала от шведского шпиона, давно и надежно прижившегося в штабе принца де Конде. Слишком уж быстро посол Швеции в Париже оказался на удивление осведомленным во всем, что касалось этой странной истории.

Но лишь сейчас Грек понял, что, будучи заинтересованными в Хмельницком как союзнике, шведы сами сделали все возможное, чтобы осложнить ему жизнь, а значит, сделать сговорчивее. Но при этом слегка перестарались.

Впрочем, пока что это всего лишь предположение. А посему: невозмутимость и терпение; всегда и во всем – невозмутимость и терпение…

44

Это было похоже на пробуждение от дивного сна. Постепенно Гяуру открывались милые, что-то беззвучно шепчущие губы Власты, запрокинутое лицо с закрытыми глазами, окаймленное вьющимися черными локонами, разбросанными по покрывалу; удивительно белая, смуглая, вздрагивающая под его пальцами грудь; оголенные, литые, словно выточенные из красновато-смуглого гранита, ноги.

Приподнявшись на локте, он рассматривал прекрасное, чарующее своей свежестью и совершенством линий тело девушки со страхом огрубевшего в походах воина, твердо знающего, что подаренная ему только что нежность – всего лишь случай. Не более, чем случай. И что на самом деле эта красота будет оставаться для него такой же недоступной, как и для всех остальных. Недоступной уже хотя бы потому, что она божественна, и даже самое смелое воображение его не способно допустить, чтобы такое женственное совершенство принадлежало именно ему, только ему и никому больше.

Гяур осматривал тело Власты так, словно только что они не познавали ни страстных объятий, ни безумства плоти; словно не блаженствовали в райском бесстыдстве первой любовной близости, совершившейся прямо здесь, возле чужой усадьбы, на поляне, под кроной дерева и шатром неба.

Князь прикасался к ее груди с таким благоговением, будто, позволив ему эти прикосновения, девушка одарила его высшим познанием всей тайны женского естества и даже наделила правом высшего обладания этой тайной.

В то же время все, что они только что познали, представлялось парню настолько нереальным, что иногда начинало казаться, будто на самом деле между ними ничего такого – решительно ничего! – не было. А его ласки – всего лишь первое соприкосновение с тем, что впоследствии получит право называться любовью, греховной близостью и, наконец, святостью обладания.

На дороге, вьющейся по склону долины, показался открытый экипаж, запряженный парой удивительно красивых, лебедино-белых лошадей. Кучер и хозяин, или пассажир его, приподнялись и, забыв об элементарном приличии, ошарашенно пялились на влюбленную пару.

– Если бы ты знал, как они завидуют тебе! – безмятежно проговорила Власта, ничуть не стесняясь их появления. Глаза ее все еще оставались закрытыми, лицо было повернуто к Гяуру, однако ни видеть экипаж, ни слышать шум его приближения она не могла.

– Так завидуют, – проворчал полковник, – что хочется отсалютовать им из обоих пистолетов.

– К чему такие строгости?

– А к чему такое любопытство?

– Как ни странно это выглядит, молодой пастор, решивший, что гражданское платье утаит его церковный сан, так же спешит на свидание, как недавно спешили и вы, князь. Он прослышал, что город освобожден, и теперь мчится в Дюнкерк, чтобы разузнать о судьбе своей тайной возлюбленной. Неудивительно поэтому, что столь болезненно воспринимает увиденное им на поляне под столетними дубами.

– Опять твои буйные фантазии, Власта… – как можно сдержаннее и нежнее попытался охладить ее Гяур.

– Фантазии, естественно. Только мои ли? Порой мне кажется, что все, что я «вижу» мысленным взором, вычитываю по глазам или предвижу, на самом деле исходит не от меня, а внушается какой-то неведомой силой. Иногда я даже слышу голос этой силы.

– И сейчас тоже?

– И сейчас.

– Причем голос этот, конечно, женский, напоминающий голос Ольгицы, – вздохнул Гяур. К связи Власты со всевозможными Высшими Силами он все еще относился с шутливым недоверием.

– Или, по крайней мере, тот же голос, который слышала сама Ольгица.

– Можешь не терзать себя догадками, они уже уехали.

– Жаль, – встрепенулась Власта. – Мне нужно было остановить пастора и вернуть его к прихожанам, объяснив, что поездка его не имеет смысла. Да только он ведь все равно не согласился бы вернуться. Не поверил бы.

– И почему же его следовало вернуть? Дабы не грешил, не нарушал пасторские заповеди? – почти машинально спросил Гяур, чтобы тотчас же припасть губами к упругой девичьей груди.

Власта томно вздохнула, застонала, подалась грудью к Гяуру, как бы побаиваясь, что этот поцелуй окажется слишком скоротечным, нежно взъерошила пальцами его волосы и, лишь немного успокоившись, с грустью объяснила:

– Потому, что это явилось бы его спасением. У ворот крепости подвыпившие гвардейцы примут священника за испанского разведчика и вздернут на дереве. Причем вздернут, прежде чем он успеет добиться, чтобы его представили кому-либо из высших офицеров.

– Зачем же так жестоко? – оторвался от ее груди Гяур. И почти с ужасом взглянул в прикрытые глаза девушки. – Ты что, бредишь? – осторожно встряхнул он ее за плечи.

– Я здесь ни при чем, – спокойно покачала головой Власта. – Вам пора привыкать к этому.

– Лежа в моих объятиях, ты приговариваешь человека к гибели. И делаешь это настолько спокойно…

– Вот так всегда, – отрешенно согласилась Власта. – Как только пытаешься спасти человека, появляются судьи: «Бредишь, приговариваешь». Приговариваю не я, князь. Я всего лишь глашатай, оглашающий приговор судьбы. Да и то, как видишь, тебе одному.

– Наверное, слова тоже имеют власть: добрую или злую, поэтому иногда лучше промолчать.

– Обычно так и делаю. Но… не сдержалась, проследила скорбный путь этого священника к Господу Богу, которому, да простится ему, слуге Божьему, служил он неправедно и греховно. Позови, пожалуйста, Кара-Батыра. Прикажи запрягать коней.

– Кого? Татарина Кара-Батыра?! – осмотрелся Гяур. – Но его здесь нет и быть не может.

– Он в усадьбе и готов явиться после первого зова. Да не волнуйся, не подсматривал. Он слишком предан. Не мне, увы, графине. Но сейчас он выполняет ее распоряжение.

– Этот татарин слишком ревнив и темпераментен, чтобы спокойно наблюдать любовные сцены.

– Именно об этом я и подумала. Нам легче понимать друг друга, когда ты не пытаешься отрицать то, что мне становится известно намного раньше тебя. Что я способна услышать задолго до того, как ты выскажешь его вслух. И, пожалуйста, князь, поскорее отвыкайте так по-детски удивляться всему. Ваше испуганное удивление или удивленный испуг – это уж как угодно – вам вовсе не к лицу, мой милый, пылкий князь.

Гяур заметил, что последние слова она произнесла, не раскрывая рта и не шевеля губами. Голосом графини де Ляфер. Не похожим, – Гяур мог поклясться в этом, – а именно ее голосом. Это-то больше всего и поразило его.

Впрочем, на сей раз, внемля совету Власты, полковник сумел сразу же погасить свой «удивленный испуг».

– А теперь соизволь подняться и дай мне возможность привести себя в порядок.

– Но сначала нужно позвать Кара-Батыра, – напомнил князь, приподнимаясь на колени.

– В этом уже нет необходимости, поскольку я уже позвала его. Правда, он почему-то пытается сначала схватить твою лошадь, хотя должен был бы заняться моими.

Гяур взглянул в ту сторону, где паслись лошади и, к своему изумлению, увидел, что так оно все и происходит. Татарин, одетый в европейское платье, похожее на то, в каком обычно ходят французские слуги, действительно морочился с его лошадью. Однако в их сторону, по всей вероятности, старался не смотреть.

«Я позвала его», – мистика какая-то, – покачал головой полковник, безнадежно пытаясь развеять и это наваждение.

45

Прошло несколько минут. Прислонясь плечом к стволу дуба, Гяур краем глаза наблюдал за Кара-Батыром и в то же время всматривался в синеватую зелень речной долины.

Солнце уже окончательно взгромоздилось на вершину небосвода, и лучи его сопровождались благодарным птичьим хоралом. Все огромное ложе, казалось, было отдано сейчас только птицам, реке и деревьям. А то, что находилось вне этого райского уголка – дом с разрушенной крышей; постройки выглядывающей из-за возвышенности окраины села; очертания полуразрушенной крепостной башни на холме… – принадлежало иному миру и, возможно, иной эпохе. Просто он, Гяур, каким-то чудом оказался на стыке двух миров, двух временных измерений.

– А, знаешь, она уже не раз вспоминала о тебе, – ощутил он на своем плече руки Власты.

– Ты опять о графине де Ляфер?

– Еще час назад воспоминание о ней не вызывало в тебе никакого протеста, – заглянула ему в глаза Власта. Лицо ее казалось умытым росой, а все тело, кроме губ, источало аромат утренних луговых трав. Губы оставались молочно-теплыми, парными.

– Но ведь так было уже час назад…

– Вот только говорю не о Диане.

Гяур вопросительно посмотрел на Власту. Если он и стал к чему-то по-настоящему привыкать за время встречи с этой удивительной женщиной, так это к тому, что все реже и меньше понимает ее слова, поступки, пророчества.

– О ком же тогда?

– Об Ольгице, святая ее душа. Это она почему-то все чаще вспоминает о князе Гяуре, она.

– Ах, вот что, – нахмурился Гяур. Отняв у Власты аккуратно сложенный плед, он ступал вслед за ней по омоложенной после недавнего покоса траве и чувствовал себя босоногим мальчишкой. – Понятно, старуха-благодетельница часто снится тебе.

– Дело не во снах. Она вспоминает о тебе всякий раз, как только видимся с ней.

– С кем, Власта? С кем ты видишься? Со слепой старухой, которую, мертвую, сожгли на костре в моем присутствии?! Хватит бредить. Мне становится страшно за тебя. Страшно, понимаешь?

– Наконец-то я убедилась, что тебя действительно волнует моя судьба, – беззаботно улыбнулась девушка. Страхи, которые обуревали сейчас Гяура, ее совершенно не тревожили. Все, что с ней происходило и происходит, она воспринимала по-своему. И смысл этого ее восприятия был пока что недоступен для Гяура. – Мы в самом деле сожгли… но всего лишь ее тело.

– Тогда о чем мы говорим?

– Только о том, что мы сожгли ее тело.

– Хочешь сказать, что общаешься с духом Ольгицы?

– Это трудно объяснить человеку, который, умело отправляя своих врагов на тот свет, совершенно не умеет хотя бы приблизиться к разгадке того, что происходит с душами человеческими за чертой вечности, зовущейся смертью.

– Мы готовы к дороге, господа, – приветствовал их Кара-Батыр поклоном, в котором просматривалось ярко выраженное чувство собственного достоинства. Гяур обратил на это внимание еще в Каменце. Татарин помнил о своем высокородном происхождении и всячески подчеркивал, что хотя по-рыцарски он и служит своей госпоже, однако слугой себя не считает.

– Мы тоже готовы, – ответила Власта.

– Надолго ли графиня де Ляфер передала тебе слугу? – вполголоса поинтересовался Гяур, когда татарин отошел, чтобы подвести коня, уже предусмотрительно привязанного к дереву.

– Графиня считает, что ее появление с таким слугой при дворе Людовика ХIV будет связано с определенными неудобствами, – отшутилась девушка.

– То есть время от времени ей вынуждены будут напоминать, что парижский двор не следует путать со станом крымского хана, – согласился Гяур.

– А мне это совершенно не угрожает, – рассмеялась графиня Ольбрыхская, перехватив настороженный взгляд Кара-Батыра, который, очевидно, услышал или, по крайней мере, догадался, о чем идет речь. Это был взгляд человека, на которого Гяур не решился бы положиться не только в походе, но и здесь, в поле, недалеко от города.

– Правда, моего слугу, – громко сказала Власта, – немного обижает то обстоятельство, что приходится служить кому-либо другому, кроме горячо обожаемой им графини Дианы. Но, думаю, ему придется смириться с этим. Я права, Кара-Батыр?

– Для меня свято все, что велено госпожой де Ляфер… – смиренно уточнил татарин.

– Именно так я все и восприняла. А теперь – немедленно в город, мои суровые воинственные слуги; как можно быстрее в город, – проговорила она, явно подражая графине Диане. – Ибо еще немного – и мы окажемся перед конной лавиной врагов.

– Каких еще врагов? – не понял Гяур, садясь на своего ширококрупого коня.

– Вам лучше знать. Очевидно, испанцев.

– Они что, очень близко? – встревожился полковник.

– Считай, что уже совсем рядом. Припав к земле, услышишь топот сотен копыт.

Однако припадать к земле уже было поздно. Взлетев на передок экипажа, татарин развернул его с такой резкостью, что чуть было не перевернул, и погнал лошадей в сторону Дюнкерка.

– Что же ты до сих пор молчала об этом, Власта?! – крикнул он, держась рядом с приоткрытой дверцей экипажа, которую девушка придерживала рукой, словно ожидала, что князь захочет оставить седло и присоединиться к ней.

– Извини, я иногда забываю, что то, что известно мне, не всегда известно окружающим, – спокойно просветила его провидица.

– Понимаю, ты тоже имеешь право кое-что забывать, – с явной укоризной молвил Гяур. – Но только не в тех случаях, когда рядом наши враги.

– Э-э, постойте, мой храбрый полковник! А почему на сей раз вы в очередной раз не потребовали, чтобы я прекратила «бредить»?

* * *

Как только экипаж провидицы поднялся на возвышенность, Гяур чуть приотстал от него и в течение нескольких минут гарцевал на своем Роздане, осматривая окрестности. Просто взять и отмахнуться от предсказания Власты князь уже не решался. Но в то же время колкое замечание провидицы явно задело его самолюбие. Хотя и понимал, что девушка права: действительно, в этот раз подвергнуть ее слова сомнению он почему-то не решился. Уж не от страха ли?

Другое дело, что даже отсюда, с достаточно высокого холма, ничего такого, что предвещало бы приближение врага, он так и не заметил. В городе тоже, очевидно, ничего не подозревали. Полковник видел французских солдат, прогуливавшихся с подругами по лужку недалеко от валов. Видел новобранцев, которые с самого утра, под присмотром опытных кавалеристов, занимались боевой вольтижировкой[33] на своих пока еще плохо объезженных лошадях. Словом, и крепость, и расположенный к северо-востоку от него небольшой город по-прежнему казались мирными и разгульно безмятежными.

«Так, может, предупредить? – мелькнуло в сознании Гяура. – Но на что сослаться? На пророчество? Засмеют. И кого предупреждать, полупьяных привратников?»

При выезде на дорогу, ведущую к крепости с юго-запада, им пришлось несколько минут подождать, пропуская эскадрон французских кирасир. Французы, казалось, все, как один, были полупьяны и беспечны. Бокового охранения у них не наблюдалось. Разведчики местность не осматривали.

Единственное, что их заинтересовало – черноволосая, смуглолицая девушка, выглядывавшая из экипажа, на передке которого восседал широкоскулый, со старательно выбритой головой, кучер-татарин. При этом никакого внимания на сопровождавшего экипаж офицера, одетого в мундир неизвестной армии, кавалеристы не обращали. Словно его и не существовало.

Куда больше заинтересовало их то, что командир эскадрона, пытавшийся приблизиться к девушке и лично засвидетельствовать свое почтение «лучезарной мадемуазель», был выбит из седла собственным взбесившимся конем и под дикое ржание лошадей и наездников скатился чуть ли не под ноги лошадям, запряженным в экипаж.

– Взгляните, при виде этой красавицы даже жеребцы начинают беситься! – прокомментировал конфуз своего командира могучий рыжеусый лейтенант. – Среди местных дам такой колдовской красотки припомнить я что-то не могу.

– Потому что таких обычно вздергивают по суду инквизиции! – зло прокричал командир эскадрона, с трудом поднимаясь с земли.

Подождав, пока уляжется пыль и утихнет ржание уставших кирасирских коней, экипаж и Гяур наконец смогли выехать на дорогу. Однако, не проехав и полмили, Власта вновь приказала Кара-Батыру остановиться. Приблизившись к ней, Гяур вначале взглянул на видневшийся впереди, между двумя охранявшими дорогу холмами, пост французов. Однако Власта смотрела не на солдат, а на небольшую рощицу, раскинувшуюся на склоне возвышенности, что змеей извивалась слева от дороги.

Переведя взгляд туда же, полковник заметил в глубине негустой рощицы тело повешенного. Чуть ближе к дороге, у кустарника, лежало тело еще одного человека, которого солдаты, очевидно, зарубили. А на редколесье между ними мирно паслась так и не выпряженная из убогого старого экипажа пара лебедино-белых лошадей.

Власта не произнесла ни слова. Да в этом и не было необходимости. Гяур и так понял, какими словами девушка могла наказать его за то, что не поверил в страшное предсказание на брачном ложе под кроной столетнего дуба.

46

Старый граф де Борнасье оказался в высшей степени любезным и гостеприимным господином. Стол, который он велел накрыть для нагрянувшей к нему четы, предназначался, как показалось Диане, явно не для них, а для приема если не Анны Австрийской вместе с юным королем Людовиком XIV, то, по крайней мере, кардинала Мазарини или принца де Конде. Одних только вин было выставлено на стол столько марок, словно ими собирались угощать все только что прогарцевавшие по улице эскадроны.

Впрочем, довольно скоро выяснилось, что у хозяина был свой интерес к графу де Корнелю. Проведав от слуги, что граф работает в ведомстве министра иностранных дел, он тотчас же прикинул, что каким-то образом тот мог бы повлиять на судьбу его двадцатилетнего потомка, умудрившегося в течение года сменить три места чиновничьей службы.

Непродолжительная работа в каком-либо посольстве, скажем, в Лондоне, Венеции или Вене – это как раз то, что вполне удовлетворило бы его отцовские амбиции, когда сын возвратится в Дюнкерк, чтобы принять по наследству свой родовой дворец.

Сочтя оскорбительным для себя выслушивать баснопение графа по поводу достоинств и благодетели собственного сына, де Ляфер обрекла на этот ритуал своего супруга, а сама, даже не предупредив слугу, рискнула войти в комнату, которую занимал Гяур. Горничная, пытавшаяся убирать в ней, с нескрываемым ужасом взглянула на графиню, пробормотала свое «пардон, мадам» и в тот же миг исчезла, унося с собой твердое мнение относительно моральных устоев замужней женщины, решившейся войти в неубранную спальню холостого офицера. Пусть даже в его отсутствие.

В комнате действительно царил настоящий кавалерийско-бивуачный, как назвала его про себя графиня, кавардак. Но именно он сейчас вполне импонировал Диане. Как бы ей хотелось оказаться посреди этой взвихренной постели вместе с Гяуром! Как все здесь напоминает сейчас о нем!

«Напоминает о нем, – поймала себя на слове Диана. – Ты думаешь об этом с такой тоской, словно никогда больше не увидишь князя. Словно он погиб. Впрочем, после того как ты сама передала его из рук в руки другой женщине, он для тебя действительно погиб, замужняя, венценосная графиня де Ляфер!»

Полчаса назад во дворец графа примчался Кара-Батыр. Он сообщил, что полковник и женщина-шайтан вернулись в город, однако женщина-шайтан не пожелала ехать во дворец де Борнасье, а приказала свернуть в первый попавшийся более или менее приличный двор. Как ни странно, хозяева встретили ее так, словно давно с нетерпением ждали этого визита,

«Ну что ж, – подумалось графине, – Власта решила подыскать себе иное гнездышко. По крайней мере, до той поры, пока в гостях у графа будет находиться супружеская чета Корнелей. Благоразумно».

Диана вдруг поняла, что даже не ощущает какой-либо ревности, настолько естественно развиваются все события, связанные со встречей Гяура и Власты.

«Интересно, неужели полковник объясняет мое появление здесь всего лишь желанием графини де Ляфер свести его с Властой Ольбрыхской? Или познакомить с мужем? Ну не настолько уж он наивен, твой пылкий, воинственный князь!»

Графиня подошла к окну с ясным осознанием того, что еще недавно, стоя на этом месте, Гяур любовался открывающимся ему пейзажем. Любовался, что-то вспоминал, возможно, холмы Подолии в окрестностях Каменца; о чем-то думал… Он видел вон тот изгиб реки, рощицу, шпиль сельского храма. Но думал о чем-то своем. Знать бы только, о чем именно. И нашлось ли в этих раздумьях место для одной бедной, невезучей графини?

Диана уже почувствовала, что созерцание глазами Гяура становится невыносимым, однако не находила в себе силы воли, чтобы вырваться из него.

Звук военной трубы ворвался в сумятицу чувств и раздумий графини, словно гул землетрясения. Мгновенно забыв обо всех своих переживаниях, она прислушивалась к величественному ритму барабанной дроби, как бывалый солдат, которого бой армейских барабанов способен возродить из мертвых. К тому же с улицы, огибающей дворец, уже доносились рев командирских глоток и сумбурный гул, зарождающийся под сотнями копыт.

«Там что-то происходит!» – не встревожилась, а скорее обрадовалась графиня. Как же ей хотелось, чтобы сейчас хоть что-нибудь да произошло! Что-нибудь такое, что окончательно вырвало бы ее из состояния мечтательной безнадежности, прервало унылую серость странного визита к графу де Борнасье, посещение этого истерзанного штурмами городка.

– Эй, кто-нибудь! Слуги! Что происходит?! – попыталась выяснить она, спустившись в прихожую и сразу же направившись к выходу. – В городе вновь испанцы? Да объясните же кто-нибудь!

Однако ответить графине было некому. Она вышла во двор, подбежала к воротам. Все куда-то исчезли. Даже ее муж. Ах да, граф все еще в кабинете хозяина. Умиляется талантливостью юного отпрыска.

– Куда вы несетесь? – попробовала остановить прогалопировавших мимо нее гвардейцев. – Что случилось в этой чертовой крепости? Подошли испанцы?! Высадились англичане?! Наконец-то всех нас завоевали мавры?!

– Об англичанах и маврах, слава богу, пока ничего не слышно! – все-таки отозвался какой-то молоденький кавалерист. Вздыбил коня и низко, словно для поцелуя, наклонился над очаровательной графиней. Какая, почти интимная, близость! – Хватит с нас испанцев.

– Значит, к крепости опять движутся отряды испанцев?! Это же прекрасно!

– Что вы находите в этом прекрасного? – насторожился лейтенантик.

– А то, что давно пора дать им настоящий бой, – воинственно загорелись глаза прекрасной француженки. – Они попросту забыли, что такое терпеть настоящее поражение от непобедимой армии принца де Конде. Где они сейчас? – не давала она опомниться кавалеристу.

– Приближаются берегом моря. Если их не остановить, вскоре появятся у ворот Дюнкерка. Лучше было бы разбить их еще на подступах к городу.

– Ну, зачем же на подступах? Зачем так сразу разбивать? – вдруг совершенно разволновалась графиня, повергнув безусого гвардейца в полнейшее недоумение. – К тому же опять без меня?

– Без вас? – растерянно переспросил гвардеец, так и не уловив сути порыва этой лихой девицы. – Что значит, без вас? Вы тоже хотите сражаться?

– Хватит вопросов, лейтенант. Если испанцы в самом деле приближаются, тогда почему мы медлим?

– Вас это не касается, мадемуазель. Успокойтесь, испанцы сюда больше не войдут, – снова наклонился к ней гвардеец, еле удерживая нетерпеливо барражирующего под звуки барабанов коня.

– Вы так уверены, мой неудержимый рубака? – иронично улыбнулась графиня, и, вцепившись в мундир кавалериста, буквально повиснув на нем, в одно мгновение стащила его с коня и с необычной легкостью, по-мужски вскочила в седло.

– Что вы делаете, мадам?! – в ужасе воскликнул гвардеец. – Мне нужно успеть к высадке испанцев.

– У вас впереди еще столько битв, лейтенант, – с трудом удержала графиня вздыбившегося коня.

– Но мне нужно быть с моими солдатами, иначе меня сочтут дезертиром.

– Ни в коем случае. Они сразу же поймут, что вы – храбрейший из храбрых. Кара-Батыр! Слуга Кара-Батыр!

– Я здесь, графиня-улан! – появился татарин, ведя на поводу своего коня. Поняв, что произошло, он тоже вскочил в седло, и еще через несколько секунд протиснулся между конем графини и спешенным растерявшимся кавалеристом.

– Но… мадемуазель… – Топтался возле них лейтенант. – Пардон, это мой конь! Вы не правы, мадемуазель!

– Кара-Батыр, оседлай, на всякий случай, для солдатика любого из моих коней. Лучшего из коней.

– Слушаюсь и повинуюсь, – мгновенно откликнулся татарин, однако выполнять распоряжение графини почему-то не спешил.

Не обращая внимания на спешенного кавалериста, он с достоинством королевского оруженосца подал Диане сначала повязку с саблей, затем повязку, на которой держался колчан со стрелами и наконец небольшой, красиво инкрустированный лук. При этом никто из них троих не заметил, как из-за поворота улицы, в сопровождении двух офицеров, появился бывший командир роты мушкетеров, а ныне полевой маршал граф де Тревиль.

Граф пребывал в чудесном настроении. Барабанный бой не будил в нем никаких воинственных инстинктов, и мчаться навстречу испанцам он явно не спешил, будучи твердо уверенным, что рано или поздно все же сразится с ними.

– Приветствую вас, воительница, внебрачное дитя Ричарда Львиное Сердце! – воздушным поцелуем приветствовал он графиню, с которой был знаком еще с тех времен, когда щеголял в чине капитан-лейтенанта мушкетеров. – Я вижу, вы уже на боевом слоне.

– Зато вы, граф, своего боевого слона, похоже, оставили в конюшне. Если, конечно, не принимать во внимание ту лошадку, на которой вы имеете честь восседать.

– Не судите столь строго, мадемуазель.

– Увы, уже мадам. Недавно я вышла замуж.

– Боже мой! Бедный Париж, как же он обеднел! И кто же стал вашим мужем?

– Граф де Корнель.

– Объяснил бы мне кто-нибудь, за какие заслуги выпало ему такое везение! А ведь ходили слухи, что вы намерены сменить графский титул на княжеский.

– Почему не на герцогский? Меня опять недооценивают.

– Где же в таком случае обитает сейчас наш лихой кавалерист-мореплаватель князь Гяур? Моим офицерам велено разыскать его. Полковника хотят видеть принц де Конде и казачий то ли полковник, то ли генерал Сирко.

– Ответить на ваш вопрос, граф, почти невозможно, – резко отреагировала Диана, разворачивая своего скакуна и явно намереваясь оставить эту сугубо мужскую компанию. – Гяуру куда легче будет самому найти вас. Так, где ваши испанцы, мой храбрый викинг? – обратилась она к гвардейскому лейтенанту. – В седло – и за мной!

– Графиня, любезнейшая! – вдруг засуетился у самой морды ее коня неожиданно появившийся граф де Корнель. – Куда же вы?!

– Хочу возглавить атаку на испанцев.

– О чем вы говорите?! Опомнитесь!

– Можете считать, что уже опомнилась, – рассмеялась Диана.

– Вы хотите сражаться? Вы?! Но это же совершенно неестественно.

– Неестественно то, что я дала согласие стать вашей супругой, граф, а все остальное…

– Но я приказываю вам! Приказываю как своей… супруге, – неуверенно уточнил де Корнель.

– Ну, какая из меня супруга? – с нескрываемой грустью произнесла Диана. – Побойтесь Бога, граф, какая супруга? Кара-Батыр!

– Я здесь, графиня-улан! – вновь появился во дворе татарин. Одной рукой он вел на поводу коня, в другой держал седло.

– Помоги гвардейцу забраться в седло.

– Слушаюсь и повинуюсь!

– В бой, казаки! В бой! – азартно призвала она, обращаясь к приближающейся группе наемников. – Пока ваш полковник испытывает судьбу на брачном ложе, на бранное поле поведу вас я! – окончательно вошла в роль графиня. – За мной, степные рыцари кардинала!

47

Дорога устало плелась по низине, пробиваясь через болотные кустарники, рощицы ольховника и чахлого сосняка. То тут, то там холмистые склоны равнины вдруг открывались перед взором д’Артаньяна красновато-бурыми лоскутиками полей – словно едва затянувшиеся кровавые раны, через которые все еще проступала выталкиваемая недрами кровь миллионов и миллионов убиенных на этой не знающей мира и покоя земле.

Обоз двигался довольно медленно. Уже давно им не встречалось никакого селения, а рельеф окрестностей, их пейзажи были настолько однотипными, что порой мушкетеру начинало казаться, будто они просто-напросто заблудились и, сами того не замечая, кружат в какой-то огромной долине, из которой никогда не выбраться.

Уже несколько раз д’Артаньян подъезжал к карете, в которой сидел священник, предлагая отделиться от обоза и добираться самим, что было бы значительно быстрее. Десять мушкетеров плюс два драгуна, которые сопровождали карету еще из Парижа – такого эскорта, казалось ему, вполне достаточно, чтобы господин Грек мог не опасаться за свою персону.

И посланник, в общем-то, был согласен с ним. Но, прежде чем ответить, он каждый раз выглядывал из кареты и вопросительно смотрел на молчаливого, с окаменевшим лицом лейтенанта-драгуна. И, то ли получив от него какой-то знак, то ли просто видя, что тот никак не реагирует на просьбы мушкетера, тотчас же изрекал уже знакомое д’Артаньяну:

– Это невозможно, господин лейтенант.

– Но почему невозможно?! – изумлялся мушкетер.

– Не время. Пока что безопаснее двигаться с обозом.

В конце концов д’Артаньяну это порядком надоело.

– Посланник так никогда и не решится покинуть сию кавалькаду, мсье, пока вы не поддержите меня и не заверите, что опасаться ему нечего, – обратился он к лейтенанту Гардену после того, как и в четвертый раз священник отделался привычной отговоркой.

Гарден долго молчал. Худощавый, с правильными, классически отточенными, но какими-то застывшими чертами лица, он напоминал получеловека-полустатую, без эмоций, без желаний, без потребности в человеческом общении. Вот и сейчас он молчал слишком долго. И лишь когда д’Артаньян попытался повторить свой вопрос, решив, что драгун просто-напросто не расслышал его, произнес:

– Вам ведь должны были объяснить, граф, насколько важную миссию выполняет этот шведский посланник. И насколько важна ваша миссия как офицера охраны.

– Да мне это объяснили.

– Тогда с какой же стати вы так упорно искушаете судьбу, лейтенант? – сурово процедил Гарден. – Что вам так не терпится?

И снова умолк. Он умел молчать часами. А если и соизволял проронить какое-либо слово, то лишь при крайней необходимости.

Карета шведа находилась почти в конце обоза. После нее тащились только две повозки с провиантом для охраны.

Капитан, командовавший полусотней солдат конвоя, все время держался вместе с двумя сержантами и проводником – во главе обоза, пропуская вперед лишь пять-шесть человек разведки и заслона. Остальные солдаты растянулись по обе стороны дороги, но время от времени два-три всадника поднимались на ближайшие холмы и осматривали окрестности.

Груз, который они везли, наверное, считался ценным. Но, судя по всему, полусотня капитана уже не раз сопровождала подобные обозы, потому что обязанности свои драгуны знали неплохо. И вели себя сдержанно, уверенно.

Чтобы не разрывать обоз, мушкетеры двигались позади и по сторонам арьергарда, и лишь д’Артаньян, лейтенант Гарден и его драгун-адъютант, швед по национальности, все время старались держаться поближе к карете. Однако после четвертой попытки поговорить с «полустатуей Гарденом» граф понял, что соседство с ним и посланником становится для него невыносимым и присоединился к своим королевским мушкетерам, которые в словесных баталиях были такими же неутомимыми храбрецами, как и в делах любовных, подробности которых без конца пересказывали друг другу. В кругу этих любовных проходимцев он всегда чувствовал себя более уютно.

Правда, их любовные истории заставляли вспоминать Лили и все то, что было связано с ней. Но делиться этими воспоминаниями он не решился бы ни при каких обстоятельствах. Тем более что они порождали еще одну тайну. Только ради возможности встретиться с баронессой Вайнцгард, он и стремился поскорее оторвать карету посланника от обоза. Уйдя далеко вперед, он успел бы заглянуть в замок Вайнцгардтов и опять присоединиться к каравану капитана.

Впереди показался довольно крутой склон возвышенности, с гребня которой начинался лес.

Поднимаясь по нему, тяжелогруженые повозки проваливались в песчаные осыпи и садились на оси. Солдаты вынуждены были спешиваться и на руках выносить их на каменную твердь.

Но вот повозка, ползущая позади кареты, вдруг застряла, развернувшись поперек дороги, причем произошло это в узкой горловине между двумя скалами. Сразу же оказалось, что последняя повозка, а вместе с ней и арьергард охраны, отсечены от кареты и вынуждены оставаться в низине.

В эти минуты как раз и произошло то, чего больше всего опасались и д’Артаньян, и священник, столь упорно не желавший отделяться от обоза.

Пока солдаты, сопровождавшие карету, возились с задней повозкой, весь обоз с основной частью охраны во главе с капитаном Стомвелем скрылся за поворотом. Оставшись без охраны и присмотра, кучер, восседавший на передке кареты, сразу же повернул лошадей в сторону, на едва заметную дорогу, ведущую куда-то в глубь леса.

Несколько секунд Гарден и драгун-швед онемело смотрели вслед удаляющейся карете, не понимая, что происходит. Просто не веря, что кучер способен делать это со злым умыслом. И лишь когда между ними и каретой неожиданно появились какие-то вооруженные люди в длинных серых плащах с капюшонами на голове, лейтенант понял: нападение! И кучер выступает заодно с разбойниками.

– Спасай посланника! – крикнул он шведу и, выхватив из висящей у седла кобуры пистолет, выстрелил в первого, кто попытался приблизиться к ним.

Нападающий вскрикнул и, уронив саблю, начал сползать с коня. Не обращая на него внимания, швед мужественно бросился вслед за каретой, пытаясь пробиться через кавалькаду мчащихся на них всадников. Но его тут же встретили клинками.

Несколько бандитов рванулись и к Гардену, однако лейтенант повернул коня к стоящему неподалеку дубу, в кошачьем прыжке ухватился за ветку и еще через несколько секунд оказался на дереве. Едва Гарден успел проделать это, как проскакавший под кроной дуба разбойник врубился саблей в ветку, о которую он одной ногой упирался.

Удар выдался мощным, часть ветки бандит срубил, однако Гарден все же устоял на ней, а когда приблизился второй всадник, выстрелил ему в голову и, выбросив пистолет, взобрался на верхнюю ветку, на которой сразу же оказался под прикрытием густой дубовой кроны. Только она и спасла его от пули, посланной разбойником, срубившим нижнюю ветку. Тратить время на вторую пулю для офицера нападающий уже не мог. Его люди со свистом и лихим гиканьем уносились вслед за каретой.

Тем временем, заслышав стрельбу и крики, одна часть охраны начала возвращаться к тому месту, где осталась карета, другая же бросилась на выстрелы, наперерез угоняющим карету.

– Поспешите, граф! Они свернули вон туда! – успел крикнуть Гарден появившимся на поляне д’Артаньяну и еще нескольким мушкетерам.

– Как вам удалось взять штурмом такой мощный дуб?! – желчно поинтересовался д’Артаньян, пропуская мимо себя скачущих во весь дух солдат охраны и мушкетеров. Он просто не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться над этим истуканом, на котором офицерский мундир выглядел такой же нелепостью, как ежели бы он, королевский мушкетер, вдруг облачился в монашескую сутану.

– В погоню, д’Артаньян, в погоню! Иначе я пристрелю вас! – спокойно, все с той же решительной невозмутимостью предупредил его лейтенант, уже успевший спуститься на обрубленную ветку. – Третья пуля будет вашей.

48

С каждым днем пятигранник башни становился все выше и выше, приобретая законченность придаваемых ему людьми и камнем грозных очертаний. Мастер Гутаг дело свое знал. Он был прекрасным фортификатором, изучившим архитектуру множества европейских крепостей и замков, познавшим особенности стамбульской, генуэзской, французской и германской фортификационных школ.

Нанятый только для того, чтобы заделать давний пролом в стене со стороны речной заводи да восстановить верхний ярус двух башен, он сумел убедить дядю баронессы Фридриха фон Вайнцгардта проложить от пролома небольшой отвод и соорудить пятигранную башню на пятиугольном скалистом уступе.

Древние создатели замка не дотянулись до этого уступа лишь потому, что на нем был высокий каменистый нарост. Мастера так и не поняли истинного предназначения этого пятачка у замковой стены, ниспосланного Богом каждому, кто вздумал бы штурмовать «Вайнцгардт», и не тронули его. А вот фон Гутаг позволить себе такого не мог. Он приказал рабочим пробить несколько неглубоких штолен, заложил в них небольшие бочонки с порохом и взорвал.

– Вот она – «Башня Фридриха». Именно так просил именовать ее сам барон, – как бы про себя проговорил мастер, останавливаясь на крепостной стене рядом с баронессой Лилией Вайнцгардт.

Небольшого роста, седоволосый, согбенно сутулящийся, он всей внешностью своей взывал скорее к сочувствию, нежели к уважению. И нужно было знать, что перед вами фортификационных дел обер-мастер двора его королевского величества, чтобы проникнуться если не уважением, то, по крайней мере, вниманием к этому невзрачному с виду человечку: не обделенному, кстати, вниманием монархов, маркграфов, баронов и прочих правителей германских земель.

– Вы правы: барон фон Вайнцгардт завещал именовать ее именно так, – согласилась баронесса, метнув на обер-мастера мимолетный, ничего не говорящий взгляд, который сразу же вновь устремила на недостроенный верхний ярус башни.

Обер-мастер поневоле залюбовался белизной ее лица, правильными, контрастно очерченными чертами его; гордо выпяченным властным подбородком с заметной ямочкой посредине – роднившей ее с остальными Вайнцгардтами. Ему, мастеру, всю жизнь имеющему дело с камнем, импонировала холодная, нордическая красота этой девушки, твердость черт, стремительная точность линий, которыми отточена вся фигура баронессы.

– Взгляните чуть правее строящейся башни, баронесса. Видите вон тот выступ?

– Вы и его собираетесь взорвать?

– Один шурф уже подготовлен. Извините, что сделал это втайне от вас. Я прикинул: очертания выступа позволяют возвести еще одну башню, которую мы назовем именем баронессы Лили. «Башня баронессы Лили» – вот как она будет именоваться! Или просто – «Башня Лили».

– То есть в мою честь? – искренне удивилась фон Вайнцгардт. Никогда раньше ей и в голову не приходило увековечивать себя таким образом.

– Неужто вы не достойны этого?

– Очевидно, это не мне решать.

– Разве не вы теперь являетесь полновластной владелицей замка?

– Мне-то казалось, что право на увековечение себя в истории определяется не владелицей замка, а владелицей вечности, то есть самой историей.

– Если я предложу этой суровой даме, истории, увековечить вас в названии башни родового замка, она сочтет этот аргумент очень веским, а посему, уверен, снизойдет…

Баронесса задумчиво взглянула на то место, на котором мастер решил возвести в ее честь крепостную башню, и взволнованно проговорила:

– В таком случае я полностью полагаюсь на ваше чутье и ваш опыт.

– Полагайтесь, баронесса, полагайтесь. У нас, фортификационных дел мастеров, свои, особые отношения с историей и ее падчерицей – вечностью. Потому что именно по нашим башням человечество отсчитывает столетия своего бытия. Ничто так не долговечно, как крепости, которые остаются в памяти народов даже после того, как они оказываются стертыми с лица Земли. Так что всякая крепость или крепостной замок – это метка истории, зарубка на древе познания не только истории отдельных родов, но и целых народов.

– Вот как?! Оказывается, над этим я еще не задумывалась. И во имя какой легенды вы собираетесь возводить это свое чудо фортификационного искусства? Ну, хорошо: вы построите башню и назовете ее моим именем. О чем оно может поведать странникам, которые будут проезжать мимо ее стен; что из этого имени извлекут для себя ценители фортификационных шедевров грядущих поколений?

Мастер Гутаг снисходительно улыбнулся и пожал плечами.

– Стоит ли нам задумываться над этим? Наше дело – сотворить башню и дать ей приличествующее имя. Что же касается легенд, якобы порождаемых этим творением, то о них позаботятся обитатели замка, окрестное население и сама история.

– …Как не задумывалась я, – упрямо продолжила свою мысль баронесса Лили, – и над тем, сколь эпохально важна для человечества профессия фортификатора.

Услышав об «эпохальной важности» своей профессии, мастер Гутаг смущенно покряхтел, исподлобья взглянул на баронессу, уж не сводит ли она весь разговор к иронии, и тут же постарался уйти от продолжения этого неудавшегося диспута.

– …Ну а «Башня Лили», – молвил он, – уже чудится мне в виде ромба, грани которого будут сориентированы строго по сторонам света. Одним стенным проходом ее можно соединить с замком, другим – с «Башней Фридриха». Став наиболее романтичной частью замка, «Башня Лили» постепенно обрастет легендами и увековечит ваше имя. Поверьте старому фортификатору: не существует более достойного и благородного материала для увековечения, чем камень. Только он проносит наши имена сквозь все бури вечности.

– Я подумаю, хватит ли моих средств, чтобы осилить строительство сразу двух таких башен. Я ведь не самая богатая аристократка Саксонии.

– О чем приходится сожалеть, – почтительно вздохнул мастер.

– К тому же вечность, как оказалось, дама безбожно расточительная. А я не могу пожертвовать на ее алтарь все, чем владею, не позаботившись о своем собственном существовании.

– Полностью солидарен с вами, госпожа баронесса: расточительность в вашем возрасте и положении неуместна. Но в то же время замечу, что на эту капризную даму, именуемую «вечностью», скупиться не стоит.

После возвращения Лили в замок дядя ее, Фридрих Вайнцгардт, владевший имением по ту сторону Рейна и заодно присматривавший за родовым гнездом Вайнцгардтов, прожил всего две недели. Казалось, он только и ждал появления молодой владелицы замка, чтобы увидеть ее после долгой разлуки, передать ей ключи от ворот и текст завещания и тут же покинуть этот суетный мир.

Другое дело, что за последние дни, которые ему были отведены, барон успел удивить престарелую жену и саму Лили тем, что в своем завещании на имя баронессы указал такую сумму золотых, о существовании которой женщины даже не догадывались. Тем более что в последние годы барон Фридрих Вайнцгардт слыл человеком окончательно подзапустившим свое хозяйство и почти разорившимся.

Передавая имение и все свое состояние в руки прелестной Лили, он просил только об одном – чтобы в замке была возведена башня его имени, где бы хранились его доспехи и личные вещи, и в которой, как он искренне надеялся, найдет свой приют его воинственный дух.

49

Баронесса и обер-мастер спустились с крепостной стены, прошли через узкие, кованные железом ворота к строящейся башне и, молча обойдя ее, остановились на миниатюрном скалистом утесе, под которым, на дне ущелья, синел застывший плес заводи.

– Признаюсь честно, если бы не эта «Башня Фридриха», я вряд ли получила бы такое богатое наследство.

– Вы правы. Племяннику барона из Людвигсхафена достался лишь небольшой хуторок с болотистыми полями вокруг него. А ведь раньше он претендовал на все состояние барона.

– Оказывается, вы хорошо осведомлены о наших родовых тайнах.

Обер-мастер снисходительно улыбнулся. В этой улыбке его Лили почудилось что-то загадочное.

– Барон пригласил меня в замок еще в конце зимы. Перед смертью он решил выполнить обещание, данное вашему отцу: поднять разрушенную стену, чтобы оградить замок от набегов проходимцев и разбойников.

– Замок действительно требовал такой реставрации.

– И требует до сих пор, иначе меня здесь не было бы.

– Я знала об этом обещании дяди, однако из чувства такта не решалась напоминать о нем.

– Не в вашем положении было напоминать о таких заповедных клятвах своему дяде. Да и не к лицу это было бы, помня о вашем возрасте.

Их неспешная беседа была прервана внезапно появившимся неподалеку Отто Кобургом – начальником охраны замка.

– Баронесса, только что мы задержали какого-то подозрительного человека, околачивающегося в окрестностях замка. Сам он ранен, а конь загнан до полусмерти. Никакой опасности для обитателей замка он, конечно, не представляет, но все же…

Лили молча проследила, как, тоже полузагнанный, конь самого Отто убийственно гарцует на краю утеса, рискуя свалиться туда вместе со всадником.

– Меня мало интересует судьба этого странника, Кобург. Выясните, кто он такой и сами решите, как с ним поступить. Если он не разбойник, отпустите его с миром.

– Он уже признался, что был нанят какими-то людьми, нападавшими на французский обоз. Однако нападение оказалось неудачным.

– Так он наемный убийца? – взметнулись вверх брови баронессы.

– Если уж он сам признается в подобном ремесле.

– Это сразу же меняет отношение к нему. Постойте, вы сказали, что речь идет о французском обозе? – вдруг оживилась Лили. – Интересно, что он еще сказал о нем?

– Он мало что знает об этом обозе, как и о цели нападения. Кроме того, что нужно было захватить какого-то человека, присоединившегося к обозникам. Да и не это важно. Главное, что в охране оказалось несколько королевских мушкетеров.

– Он уверен, что именно королевских, а не просто каких-то там мушкетеров?

– В свое время этот проходимец служил наемником во Франции и научился различать их.

– Итак, мушкетеры оказались королевскими, с этим все ясно, – нетерпеливо подгоняла его Лили. – Что еще вы сумели выудить у этого говорливого пленника?

– Кучер кареты, которую охраняли мушкетеры, сбежал вместе с нападавшими разбойниками, поскольку оказался подкупленным. Так вот, он утверждал, что командует мушкетерами лейтенант д’Артаньян.

– Кто-кто?! Ну-ка повторите его имя.

– Он так и сказал: «лейтенант д’Артаньян». Я тоже переспросил, поскольку знаю, что с графом д’Артаньяном вы, баронесса, знакомы.

– Вы негодяй, Отто, что так долго испытывали мое терпение. Можно было еще от ворот прокричать, что неподалеку с обозом проехал д’Артаньян. Но поскольку вы все же принесли мне сию благую весть, то вы – ангел! Где сейчас этот обоз? Как далеко он мог уйти отсюда?

– Остановился у деревушки Ваахен. Среди обозников есть раненые. Очевидно, скоро обоз будет проходить мимо ваших владений.

– Так чего же вы медлите?! – воскликнула баронесса. – Немедленно прикажите собрать воинов!

– Уже приказано.

– В доспехах.

– Конечно же, в доспехах!

– И не забудьте о походных боевых трубах.

– Как же ваши саксонцы могут выступить из ворот крепости без труб? Уже приказано.

– Вот видите, как много времени вы потеряли, прежде чем предстали передо мной.

– Зато все приготовления уже завершены.

– В таком случае вели седлать моего коня!

– Уже оседлан.

– Где мой пурпурный плащ?

– Приказано: плащ будет. Уже все приказано! – во всю мощь своей глотки уверял ее Отто.

– Тогда выступаем. Сейчас же.

– Разве я мог усомниться, что последует именно такой приказ?!

Лили растерянно взглянула на предусмотрительного начальника охраны, затем – на обер-мастера. То, что Отто все было предусмотрено и приготовлено, почему-то повергло ее в смятение. Как оказалось, от нее требуется только одно: сесть в седло и вести воинов на перехват обоза.

– Минуту, госпожа баронесса, – задержал ее фон Гутаг уже у ворот. – Вряд ли мне представится возможность еще столь откровенно поговорить с вами.

– Слушаю вас, обер-мастер, слушаю, – отрешенно подбодрила его Лили, наблюдая, как воины и слуги выводят во двор оседланных лошадей. – Только не о деньгах. У меня нет времени.

– Денег тоже пока недостаточно. Но говорить я буду не о них. Коль уж зашла речь о «Башне Фридриха» и родовых тайнах Вайнцгардтов, то хочу, чтобы вы знали. Это я спровоцировал, соблазнил барона «Башней Фридриха». Сумел убедить, что она – единственный способ увековечить свое имя.

– Но я так и поняла! – вскинула брови Лили. – Чем вы хотите удивить меня? Только что точно так же вы соблазнили вечностью и меня.

– Однако убеждать барона я начал после того, как случайно узнал о его большом состоянии. Только благодаря тому, что барон увлекся башней, я буквально за несколько дней до смерти, уже когда вы вернулись из Франции, убедил его завещать все состояние своей прелестной племяннице, то есть вам.

– Тогда получается, что неслыханной щедростью барона я обязана вам, мастер Гутаг?

– Пусть это выглядит нескромно, но… – попытался распрямить свою, уже с трудом распрямляющуюся спину вечно согбенный мастер-фортификатор. Он был рад, нет, просто счастлив, что баронесса наконец узнала об этой услуге, о которой до сих пор не решался признаться. – Я убедил барона, что вы согласитесь строить башню лишь после того, как получите в наследство все то, что, как видите, уже получили. При этом – уж простите старого хитреца – сослался на тайные переговоры с вами, которых, как вы помните, вообще не было.

– Я, конечно, очень признательна вам. Но коль уж вы столь откровенны… Зачем вам все это понадобилось? Боялись остаться без работы?

– Что вы! – потупил взор мастер. – Я уже получил новое приглашение. Меня ждет очень выгодный контракт на строительство замка в Померании. Такие мастера без работы остаются редко.

«Господи, – вдруг подумалось Лили, – только бы он не вздумал объясняться мне в любви! Образумь его, Божья Матерь. Это было бы ужасно. Я, конечно, должна быть признательной этому человеку, спасшему меня от нищеты, а замок – от окончательного разорения. Но не до такой же степени признательной, чтобы…»

– Каким же образом я могу отблагодарить вас, мастер? – Лили вдруг почувствовала, что голос ее предательски задрожал. – Назовите реальную сумму.

Мастер грустно улыбнулся и покачал головой.

– Тогда назовите свои условия.

– Мне вообще неудобно говорить об этом, баронесса.

– А разве мне удобно будет чувствовать себя у вас в долгу?

– Видите ли, я никогда не прибегал к такому способу увековечения собственного имени.

– Собственного? К какому именно способу? Потребуется строительство еще одной башни, которая станет носить имя мастера Гутага?

– Это было бы слишком. Но, с вашего позволения… На камнях, у основания обеих башен – Фридриха и Лили – будет написано: «Возвел мастер Гутаг». Всего-навсего три слова. Сделать это несложно: каменщики выбьют буквы и зальют их расплавленным свинцом.

Мастер так и не понял, почему Лили взглянула на него с нескрываемой благодарностью. Он-то считал, что решиться на такое позволение баронессе будет трудно. На замке Вайнцгардтов и вдруг имя какого-то мастера. Конечно же, он и предположить не мог, какие страхи на самом деле одолевали в это время девичью душу Лили.

– Видите эти крепостные стены, мастер?

– И что?..

– Они в вашем распоряжении. Ваше имя может быть выбито на каждом вложенном в них камне.

– Но эти стены возведены не мною.

– На каждом камне, мастер Гутаг, – не стала выслушивать его возражения Лили, – на каждом! Вместе со словами моей признательности. Отто, коня!

50

Догнать нападавших солдатам не удалось. Те успели пересечь небольшое поле и скрыться в лесу, где преследовать их капитан благоразумно запретил, побаиваясь потерять людей. Тем более что карету разбойники бросили еще в начале поля.

Вернувшись к этому месту, солдаты увидели, что рядом с ней лежит полураздетый, изрубленный саблями молодой священник, а чуть позади кареты умирает смертельно раненый бандит, которого, сопротивляясь, священник сумел застрелить из своего пистолета. Святой отец даже успел схватиться за саблю, однако так, с саблей в руке, и погиб. А вот одежду с него срывали, очевидно, только для того, чтобы забрать письмо, уже у мертвого.

Кучера нигде обнаружить не удалось. Это сразу же вызвало подозрение, что он был в сговоре с бандитами и просто-напросто сбежал.

Когда, вернувшись вместе с каретой, капитан высказал это предположение Гардену, тот ничуть не удивился.

– Ничего странного: этот негодяй был подкуплен ими, – совершенно спокойно заявил лейтенант. – Наш кучер неожиданно приболел, найти ему замену оказалось трудно, и вот тогда, буквально в последние часы, нам подсунули этого рыжеволосого детину с отрубленным ухом, который сразу же вызвал у нас подозрение.

– Жаль, что нам не удалось настичь его. Судя по всему, он бежал на коне убитого разбойника.

– В том-то и дело, что на нас нападали не разбойники, – возразил Гарден. – Эти пострашнее. Однако разбираться будем потом. Положите священника и этого мужественного солдата-шведа на подводы. Мы похороним их на ближайшем сельском кладбище, отдав все воинские почести.

– Они заслуживают этих почестей. Это я вам говорю, капитан Стомвель.

– Как, вы, лейтенант Гарден, смеете распоряжаться здесь?! – возмутился прискакавший во главе своих мушкетеров д’Артаньян. – Вы, ничтожный трус, который вместо того, чтобы сражаться с разбойниками, решил отсидеться на дереве?!

– Верно, лейтенант, – вдруг всполошился грузный седоусый капитан. – Я сам видел, как вы топтались у дерева, очевидно, уже спустившись с него. Это я вам говорю, капитан Стомвель.

– Он и в самом деле вел себя, как трус! – возмутился теперь уже кто-то из солдат охраны.

– Разве это офицер?! – презрительно процедил сержант, возглавлявший группу разведки.

– Его должны судить и расстрелять перед строем солдат как труса и предателя! – словно камни, швыряли со всех сторон в Гардена.

Однако тесно окруженный возмущенными солдатами и мушкетерами лейтенант спокойно выслушивал все это с гордо поднятой головой, стройный и невозмутимый, словно усаженная на живого коня статуя римского полководца. И это окончательно выводило д’Артаньяна из себя.

– Я бы тут же вызвал вас на дуэль, мсье Гарден, если бы считал, что вы достойны этого! – заявил граф.

– С дуэлью лучше подождать до следующего нападения, – вежливо посоветовал Гарден.

– Нет-нет, только не это! Никаких дуэлей, – замахал руками Стомвель. – Я запрещаю. Хотя должен заявить вам, лейтенант Гарден, – воинственно пожевал он кончик своего седого уса, – что вы действительно недостойны офицерского мундира. И об этом мною будет доложено, как только обоз вернется в Париж. Это я вам говорю, капитан Стомвель.

Лейтенант хладнокровно осмотрел все обозное воинство и вдруг совершенно искренне рассмеялся, приведя его в изумление.

– Офицерского мундира, господа, я действительно не достоин, – все еще улыбался Гарден. – И при первой же возможности охотно избавлюсь от него. Однако, позволю себе заметить, капитан Стомвель и вы, лейтенант д’Артаньян, что от тех двоих бандитов, тела которых обозники только что отнесли под дуб, избавил Францию именно я, а не кто-либо из вас, достойных своих мундиров.

– А ведь действительно, – первым очнулся сержант с изуродованной ожогами левой щекой, – их убил лейтенант Гарден. Обозники видели это.

Воины растерянно и пристыженно переглянулись.

– Все произошло так быстро, – попытался оправдаться кто-то из них, – что мы не успели отреагировать.

Однако никто не собирался выслушивать его.

– …Вы, господа, забыли отметить, – продолжил свою мысль Гарден, – что только мы, погибший в схватке солдат-швед и я, мгновенно опомнились и по-настоящему вступили в бой с нападавшими в то время, как ни один из вас не сумел высечь хотя бы искорку из своего клинка. Вам не кажется это странным? Особенно вам, граф д’Артаньян, который, нарушив строгий приказ принца де Конде неотлучно следовать за каретой, оказался вдалеке от нее, в хвосте обоза?

– Но так… случилось! – вскипел д’Артаньян, все еще не признавая за трусливым лейтенантом права на разбор этой схватки. – Мы были рядом. У кареты остались солдаты. Не моя вина, что они занялись повозкой. Кто же мог предположить, что на этой проклятой возвышенности?..

– Предполагать и предвидеть обязаны были вы, – перебил его Гарден, незаметно для всех перейдя на командирский тон. – И принять меры. А не носиться с идеей во что бы то ни стало увести карету подальше от обоза. С весьма, должен вам заметить, подозрительной идеей.

– Уж не обвиняете ли вы меня?! – схватился за рапиру д’Артаньян. – Если намерены обвинять, то клянусь пером на шляпе гасконца…

– Спокойно, лейтенант, – властным голосом остановил его Гарден. – У вас уже была возможность хвататься за оружие.

– В самом деле, успокойтесь, не то, не будь я капитаном Стомвелем, – поддержал его командир обоза.

– Я не собираюсь обвинять в чем-либо ни вас, ни капитана, – окончательно охладил его гвардеец. – Все вы вели себя более или менее достойно.

– Именно так, – одобрительно пожевал ус капитан, прекрасно понимая, что Гарден оказался прав и что ссориться им сейчас нельзя. – Все мы, господа, вели себя достойно, – облегченно и в то же время воинственно осмотрел он своих солдат. – О чем я и доложу, как только обоз вернется в Париж.

– Но запомните, господа, – окончательно привел их всех в смятение Гарден, – воин, который не способен предположить то, что может предпринять его враг, ровным счетом ничего не стоит. Полководцем такому офицеру никогда не стать. – И, не давая д’Артаньяну времени для новой вспышки гнева, продолжал командовать. – А теперь, господа офицеры, прошу отослать своих солдат к обозу. Нам нужно остаться втроем, чтобы решить, как вести себя дальше.

Солдаты еще немного потоптались возле офицеров и, так и не дождавшись приказа капитана, разошлись. А один из подоспевших обозников сел на передок кареты посланника, приняв на себя обязанности кучера.

51

Оставшись одни, офицеры некоторое время угрюмо молчали. Капитан Стомвель, и особенно д’Артаньян, чувствовали себя неловко перед Гарденом. Все-таки в присутствии солдат. Такие обвинения.

– Ладно, что произошло, то произошло, – первым нарушил молчание Гарден, понимая, что окончательное примирение должно исходить от него. – Благодаря мужеству ваших солдат, капитан Стомвель, мы сумели вернуть карету целой и невредимой. Это позволит нам с мушкетерами продолжить свой путь. Только теперь уже быстрее. В первом же городе, который предстанет перед нами, мы отделимся от обоза и пойдем одни.

– Именно так, – снова засунул кончик уса в рот капитан. – Одни. Не можем же мы ради вашего возвращения вести в Париж весь обоз. Это я вам говорю, капитан Стомвель.

– Вы не поняли меня, капитан, – все также невозмутимо уточнил Гарден. – Мы не собираемся возвращаться. Наш кортеж пойдет к Польше. Только намного быстрее, чем мы могли двигаться в составе обоза.

Капитан и граф д’Артаньян удивленно переглянулись. Стомвель пожал плечами, демонстрируя полное непонимание того, о чем говорит лейтенант Гарден, однако от замечания воздержался.

– Позвольте, доблестный лейтенант, – вмешался д’Артаньян, поскольку именно ему предстояло составлять кортеж. – Объясните, какой смысл в нашей дальнейшей поездке? Монах, пардон, священник или кем он там был на самом деле, убит, письмо захвачено разбойниками.

– Странными разбойниками, которые из всех ценностей предпочли ничего не значащее для них письмо, – уточнил Гарден.

– Признаю: очень странными. Это я вам говорю, капитан Стомвель.

– Но даже если считать их более чем странными, – заметил д’Артаньян, – все равно нам придется с позором возвращаться в Париж.

– Ну, почему сразу в Париж? Да еще с позором? – мягко улыбнулся Гарден и направил коня к уже стоявшей на своем месте в обозе карете, передняя и задняя стенки которой были увенчаны гербом шведского короля.

– Вы, граф, уже могли бы и догадаться, что на самом деле монах-гонец, он же священник Оливеберг, он же Даниил Грек, он же шведский посланник – это я. А я стою перед вами живой и даже не ранен.

Услышав это, капитан Стомвель и лейтенант мушкетеров на какое-то время застыли с широко раскрытыми ртами. Несколько секунд они удивленно смотрели на Гардена, затем переглянулись и вновь уставились на него.

– И письмо, только настоящее, а не поддельное, вот оно, с двумя сургучными печатями, – достал он из-за борта своего кителя небольшой пакет.

– А то, которое оказалось в руках нападавших? – постепенно приободрялся капитан.

– Оно – всего лишь фальшивка. – Хотя и при тех же печатях. Эта фальшивка была изготовлена по моей просьбе, с учетом уже известного вам переодевания.

– Однако!.. – изумился капитан Стомвель. – Оказывается, мы сохранили и шведского посланника, и секретное письмо! Уж этого-то я предположить никак не мог.

– Как и я, – все еще неохотно процедил д’Артаньян, – клянусь пером на шляпе гасконца.

– Неужели все было продумано до таких мелочей?

– Причем кардинал Мазарини и принц де Конде, – вновь взял инициативу в свои руки лейтенант Гарден, он же Грек, – прямо заинтересованы в том, чтобы фальшивое письмо попало в руки того, кто стоит за наемниками. Если бы эти горлорезы не сумели захватить сейчас поддельное письмо и убить «посланника», они преследовали бы нас до самой Варшавы. Как видите, им пришлось бросить кость.

Стомвель и д’Артаньян вновь изумленно взглянули друг на друга. Сейчас они оба чувствовали себя идиотами.

– Простите, а кто же был тот человек, ну, кто выдавал себя?.. – почти заикаясь, спросил капитан.

– Человек, который, выдавая себя за священника и шведского посланника, пожертвовал жизнью, был сержантом королевской гвардии Жаком Нувелем. Да, сержантом Жаком Нувелем, прими, Господь, душу его прямо в рай, безо всякого суда и упреков за былые прегрешения.

Грек придержал коня и оглянулся. Д’Артаньян и капитан Стомвель остановились и все еще очумело смотрели ему вслед.

– Кстати, капитан Стомвель, вы не могли бы припомнить, с каких это пор офицеры королевских мушкетеров стали вызывать на дуэль монахов? – озорно поинтересовался Даниил Грек, обводя призывным взглядом собравшихся воинов.

– Ни одному из офицеров Франции и в голову такое не приходило, не будь я капитаном Стомвелем.

– Так убедите в этом известного вам лейтенанта мушкетеров. Ведь не хотите же вы, чтобы этот обладатель «пера на шляпе гасконца» стал посмешищем для всего Парижа.

– Он уже осознал свою ошибку и приносит свои извинения, – заверил его капитан.

– Тем не менее вплоть до самой Варшавы для вас и для всех обозников я по-прежнему буду оставаться гвардии лейтенантом Гарденом.

– Поскольку достойны этого, – заверил священника капитан.

Только теперь поняв, что же на самом деле произошло, д’Артаньян артистично снял шляпу и, с достоинством поклонившись, отсалютовал Даниилу Греку рапирой. Почти тот же кавалерийский реверанс, только более неуклюже, изобразил и располневший Стомвель.

– Невозмутимость и терпение, господа, – благословил их священник. – Всегда и во всем – невозмутимость и терпение. Иначе вам никогда не стать дипломатами. А теперь – в путь. Нас ждут в Варшаве.

52

Из крепости, из городских ворот, из разных концов предместья в широкую, прилегающую к реке долину стекались поднятые по тревоге казаки, мушкетеры, драгуны…

В том конце долины, что подступала к городу со стороны моря, уже появился передовой отряд испанской конницы, поэтому казаки, первыми оказавшиеся на равнине, сходу разворачивались в плотную кавалерийскую лаву.

Увидев ее, испанцы, предполагавшие, что смогут спокойно подойти к реке и под ее прикрытием готовиться к штурму города, в нерешительности остановились, не зная: принимать бой или же благоразумнее будет отступить. Тем более что две роты конных мушкетеров и эскадрон драгун начали сближаться с ними по правому берегу реки, чтобы в подходящий момент форсировать ее и ударить с тыла или во фланг.

Впереди каждого казачьего полка Гяур выстроил сотню воинов, закованных в доспехи, добытые уже здесь, в Дюнкерке. Этот ударный отряд должен был расчленить испанское войско, прижимая одну часть его к реке, другую – к неудобной для конницы возвышенности, на вершине которой уже спешивался с захваченных у испанцев коней отряд украинской пехоты.

Пригнувшись к гривам, ощетинившись частоколом коней, латники Гяура напоминали сейчас туго натянутый лук, тетива которого будет отпущена сразу же, как только последует приказ Сирко. И на острие этой стрелы стояли Гяур, Улич и Хозар.

Лишь небольшая группа казаков и французов, в которой оказался сотник Гуран, слегка приотстала и еще только приближалась к долине. Стремясь поскорее стать во главе своей сотни, Гуран всячески пытался вырваться из потока скачущих между деревьями всадников. Несколько раз он бросал своего коня то влево, то вправо, но каждый раз перед ним возникали золотистые кудри графини де Ляфер и шлем идущего чуть впереди, прикрывающего ее литовского татарина Кара-Батыра.

– Да заберите же из моих очей эту сатану! – взмолился сотник, пытаясь в очередной раз прорваться мимо развевающихся на ветру кудрей графини.

– Наоборот, она должна вдохновлять вас! – отшутился Кара-Батыр.

– Так ведь одним бесстрашием своим она всех испанцев распугает!

– Завидев мою грудь, они десятками будут сдаваться в плен! – заверила его Диана, игриво хлестнув нагайкой коня сотника по морде.

И в поддержку ее, словно привычный боевой клич «Слава!», прогремел дружный казачий хохот.

– Казаки! – послышался могучий голос появившегося только что на крутом утесе полковника Сирко. – Наша победа – там! – указал он саблей в сторону разворачивающегося для встречной атаки отряда идальго. – А наша слава – на остриях наших сабель! Так есть ли сила, которая смогла бы остановить нас?!

– Нет! – турьим рыком взорвалась закованная в сталь сотня Гяура.

– Нет! – громовым раскатом откликнулись сотни других воинов. И эхо этого раската пронеслось над рекой, над рощей, над всей долиной, чтобы навеки войти памятью истории в крепостные стены Дюнкерка.

– Тогда чего мы медлим? Смерть врагам! В бой! В бой!

53

– Впереди – небольшой отряд немецких рыцарей! – появился на вершине холма сержант, командовавший передовым охранением. – Судя по всему, он готовится к нападению!

Ехавшие бок о бок капитан Стомвель и лейтенант д’Артаньян молча уставились друг на друга.

– Это уже черт знает что! – прохрипел капитан. – Такое впечатление, что мы движемся не по мирной стране, а по вражескому лагерю. Это я вам говорю, капитан Стомвель. Остановить обоз! Приготовиться к бою!

– Возможно, вы чего-то не поняли?! – спросил д’Артаньян у сержанта. – Не могут же они нападать на нас через каждые десять миль!

– Спросите об этом у них! – грубовато огрызнулся сержант, очевидно, недовольный тем, что на доклад отозвался не капитан Стомвель, а этот выскочка-мушкетер. – Если только они позволят вам задавать какие-либо вопросы.

Хотя приказ уже был отдан, передние повозки еще какое-то время продолжали двигаться, пока не оказались на небольшой возвышенности, в сторону которой как раз и указал саблей сержант охраны. Естественно, д’Артаньян, а за ним сержант и капитан Стомвель тоже помчались туда.

То, что офицеры увидели, поднявшись на перевал, никаких особых опасений у них не вызывало, зато вновь заставило удивленно переглянуться.

На пологом склоне огромного конусообразного холма выстроились девять всадников. Они стояли столь любимым германцами клином, однако развернут он был не как обычно, в сторону противника, а в сторону небольшого, высившегося невдалеке замка, стены и шпили которого как бы венчали устланный зелеными покрывалами кряж.

Восемь рыцарей сверкали лучащимися на солнце доспехами, и лишь тот, что стоял выше всех, на пригорке, и как бы соединял два крыла клина, одет был в пурпурный плащ и пренебрегал шлемом.

Несколько минут немцы и французы стояли, глядя друг на друга, словно прикидывая: хватит ли у них сил для того, чтобы сразиться. Тем временем позади д’Артаньяна и Стомвеля тоже успели сгруппироваться до десятка солдат охраны и обозников, хоть сейчас готовых принять бой. Да, во время прошлого, откровенно разбойничьего, нападения все они оплошали, но теперь готовы были доказать, что они – настоящие воины.

Однако шло время, их противостояние явно затягивалось, а момент нападения германцы все оттягивали и оттягивали.

– Вы напрасно демонстрируете свою воинственность, капитан Стомвель, – высунулся из приблизившейся кареты шведский посланник.

– Разве это демонстрируем мы, а не германцы? – удивленно парировал командир обоза. – Это же они преградили нам путь.

– Если бы они собирались нападать на обоз, то не стали бы выстраиваться в боевой клин меченосцев, который обычно призван расчленить боевой строй врага. Тем более что клин этот обращен острием в сторону собственной крепости. Они попросту развернулись бы веером и пошли на нас.

– Давно замечено: как только три германца собираются, они тут же выстраиваются клином, – обронил д’Артаньян. – Что вы предлагаете, лейтенант Гарден?

– Выяснить их намерения. Послы и гонцы для того и существуют, чтобы выяснять, договариваться и снова выяснять. Только поэтому я готов провести переговоры с командиром германцев.

– Но мы не можем рисковать вами, – напомнил священнику капитан Стомвель.

Шведский посланник немного поколебался и, недовольно покряхтев, согласился:

– Вы правы, пока что не стоит. Нужно еще немного выждать.

Только когда казалось, что оба лагеря так и разбредутся, не попытавшись выяснить намерения друг друга, двое рыцарей-великанов, красовавшихся по обе стороны воина в пурпурном, вдруг подняли боевые трубы и затрубили так, словно созывали великое, рассеявшееся по огромному полю битвы войско. Они трубили и трубили, и мелодия их воинственного гимна показалась такой трогательно знакомой д’Артаньяну, такой призывной, что он не сдержался, пришпорил коня и ринулся прямо в центр клина.

Капитан Стомвель растерянно посмотрел ему вслед, оглянулся на своих солдат. Он так и не понял, что именно задумал этот безумец-мушкетер. Нанести визит вежливости? В одиночку ринуться против девяти германцев? Но когда он все же решил, что в любом случае обязан находиться рядом с графом, тот оглянулся и крикнул:

– Оставайтесь на месте, господа. Здесь боя не будет! Здесь будут объятия!

Д’Артаньян все еще не мог разглядеть лица того рыцаря, в пурпурном. Но он помнил боевые трубы саксонцев, которые еще совсем недавно будили его и баронессу Вайнцгардт. Ему даже казалось, что он узнал саксонцев-трубачей, сопровождавших Лили во время ее возвращения в Германию.

Но вот боевые трубы умолкли. И тут же сверкнули клинки оголенных для приветствия мечей.

– Это вы, граф д’Артаньян?!

– Кто же еще? Баронесса! Лили!

Прелестное, словно бы выточенное из белого мрамора лицо Лили оставалось горделиво невозмутимым; ярко очерченные губы – плотно сжатыми. Но глаза, глаза излучали такое неописуемое ликование, что его нельзя было скрыть ни за какой, даже саксонской, чопорностью. А ведь когда-то д’Артаньяна больше всего поражал холодный, почти отсутствующий взгляд Лили, придававший выражению ее лица убийственную нордическую надменность.

…И все же, благодаря какому чуду, какому везению, могла произойти эта невероятная встреча? Неужели только что он слышал не зов боевых труб, а зов судьбы? Д’Артаньяну вдруг вспомнилось, что в карете у него остались драгунский палаш и походная сумка погибшего брата Лили. И он взмолил небо, чтобы у девушки хватило силы воли не расспрашивать о брате в минуты их встречи, а затем и мужественно воспринять ту страшную весть, которую он неминуемо принесет в ее замок.

– Рада приветствовать вас, граф, во владениях баронов Вайнцгардтов, – проговорила Лили, так и не избавившись от своей саксонской надменности.

– Это невероятно, что мы оказались вблизи вашего замка, баронесса. На нас напали какие-то разбойники…

– Мне это известно.

– И мы основательно изменили свой маршрут.

– Разве для того, чтобы оказаться у меня в гостях, обязательно нужно дожидаться нападения шайки разбойников? – едва заметно улыбнулась Лили. – Если да… То будь же в таком случае благословенна эта шайка.

– Вы неподражаемы, баронесса! – не мог прийти в себя от восторга лейтенант мушкетеров.

– Зато вы и ваши друзья могут отдыхать в замке столько, сколько позволит им время. Потом я дам шестерых своих воинов, которые проведут вас через рейнские леса.

– Через рейнские леса, – почти мечтательно повторил д’Артаньян, словно речь шла не о пользующихся дурной славой дебрях, о которых ему уже приходилось слышать от обозников, а об Елисейских Полях или парижском пригороде Сен-Жермен, на лугах которого им предстоит прожить вместе несколько незабываемых дней.

– Со временем я постараюсь истребить все шайки в окрестных лесах, – заверила его баронесса. – А ваши обозы, как и сегодня, буду встречать приветственными голосами боевых труб.

– Лили, – мушкетер мельком взглянул на стоявших по обе стороны слуг баронессы, и те отвели взгляд, развернули коней и умчались к замку. – Вы божественны, Лили.

«И да простит мне Бог все мои увлечения другими женщинами, – торжественно добавил он про себя, будто слова из молитвы великого грешника, – теми, которые уже были в моей жизни, и которые еще только будут».

– Ах, эти сладостные раскаяния!.. – словно бы вычитала его покаянные мысли баронесса. – Эти клятвы «пером на шляпе гасконца»! – с озорной серьезностью восприняла она слова лейтенанта мушкетеров, озаряя его при этом своей неподражаемой нордической улыбкой.

Одесса – Дрезден – Ялта

Примечания

1

В современном понимании, генеральный писарь реестрового казачества должен восприниматься как начальник штаба украинского казачества, которое состоит в королевском реестре, а значит, финансируется из королевской казны и служит королю. Именно саблями реестровых казаков Речь Посполитая чаще всего и подавляла небольшие казачье-крестьянские восстания в Украине, что нередко приводило к конфликтам между запорожцами и реестровиками.

2

Булла – послание, с которым папа римский обычно обращается к церковным или государственным деятелям по поводу каких-либо важных событий в церковной или политической жизни католического мира.

3

Заседание коллегии кардиналов, во время которого избирают папу римского.

4

Описываемые события происходили во время Тридцатилетней (1618–1648) войны.

5

Непот – родственник папы, получивший в связи с этим родством сан кардинала или важный пост в церковной администрации.

6

Джамбатисто Памфили – мирское имя папы Иннокентия Х.

7

В этот период во Франции действительно вспыхивало немало стихийных бунтов, вызванных тяготами войны, а главное, непосильными налогами, которыми прославилось правительство Мазарини. Кстати, в это же время в стране зарождалось широкое общественно-политическое движение, так называемая «фронда», направленное против монархического абсолютизма.

8

Главу статс-секретариата Ватикана, ближайшего соратника папы, в обиходе называют падроне, то есть «кардинал-хозяин».

9

Курия – центральный административный аппарат римско-католической церкви, возглавляемый самим папой. Составной частью курии является папский статс-секретариат.

10

Конец Тридцатилетней войне (1618–1648) был положен лишь три года спустя, заключением известного Вестфальского мира.

11

Начиная с XV столетия, согласно распоряжению папы Каликога III, кардиналов, участвующих в выборах папы (то есть в конклаве), замуровывают в Сикстинской капелле апостолического дворца, и они находятся там до тех пор, пока не изберут нового главу римско-католической церкви.

12

Точное название работы Пьера Шевалье – «Исследование о землях, обычаях, способах правления и религии казаков». Как составная часть книги этого же автора, под общим названием «История войны казаков против Польши», она впервые появилась в Париже в 1663 году. Впоследствии она дважды (в 1668 и в 1859 гг.) переиздавалась во Франции, а в 1672 году опубликована в Лондоне, в переводе на английский язык.

13

Сад в окрестностях Иерусалима, в котором, согласно евангелической легенде, Христос провел свою последнюю ночь перед распятием.

14

В те времена «выписка из состава реестрового казачества», то есть из «реестра», означала то же самое, что сегодня означает отчисление из рядов Вооруженных сил. Такой казак лишался государственного содержания и всякой формы поддержки, оказываясь предоставленным самому себе.

15

Надворные казаки – это казаки-наемники, которые служили при дворе того или иного магната, охраняя его самого, а также его имения.

16

Де Пеир де Тревиль больше известен из исторических источников и романов А. Дюма как капитан-лейтенант роты королевских мушкетеров. Но смею напомнить моим читателям, что с 1636 года он служил уже в чине полевого маршала, то есть генерал-майора.

17

Как известно, Шарль дю Бас де Фезензак сьер де Кастельмор, он же (по титулу матери) граф де Артаньян, погиб в июне 1673 года, во время штурма французскими войсками голландского города Маастрихта, в чине полевого маршала, что соответствует нынешнему общеевропейскому чину генерал-майора.

18

Чаша Грааля – чаша, из которой, по библейским преданиям, Христос вкушал во время Тайной Вечери. После распятия в нее была собрана кровь Иисуса. Местонахождение чаши неизвестно. На поиски ее отправлялись многие рыцари, ученые и просто авантюристы. Существует поверье, что если чаша попадет в руки неправедного, он станет властелином Тьмы, а значит, способен будет командовать армией Зла.

19

Король Польши, правивший в первой половине XIV века, один из основателей Великой Польши, Речи Посполитой, собиратель ее земель.

20

Сарданапал – легендарный ассирийский правитель, прославившийся своим неуемным пристрастием к роскоши и любовным похождениям.

21

Во все века украинские казаки, как и прочие украинские воинские формирования, шли в бой с доставшимся им от предков, со времен Киевской Руси, боевым кличем «Слава!», не признавая позаимствованный у татаро-монголов клич «Ура!»

22

Здесь воспроизводятся исторические события. Именно таким образом, прорвавшись – после боя с испанскими сторожевиками – по каналу, мимо занятого испанцами форта, украинские казаки под командованием Ивана Сирко оказались под стенами Дюнкерка. Они взяли город и крепость с первого штурма, хотя до этого французская армия под командованием принца де Конде, по некоторым французским источникам, пять раз безуспешно штурмовала стены крепости.

23

Исключительная гуманность казаков по отношению к пленным испанцам и населению Дюнкерка засвидетельствована была самими французами, очевидцами тех событий.

24

Гугеноты – протестанты, сторонники кальвинистского вероучения во Франции XVI–XVIII веков. В 1593 году король Генрих IV издал так называемый Нантский эдикт, согласно которому гугенотам было выделено около 200 замков и крепостей, что предоставляло им известную политическую независимость.

25

Согласно преданиям древних германцев все погибшие в бою храбрые воины удостаиваются чести вечно пировать в некоем потустороннем храме павших – Вальгалле.

26

Здесь интерпретируется содержание письма, которое Жаку де Моле действительно удалось передать перед казнью юному князю Гишару де Боже, и которое попало в руки исследователей лишь через сто лет после описываемых событий, точнее, в 1745 году. Как выяснилось, оно случайно было обнаружено в одном из частных семейных архивов, а посему аутентичность его тут же была подвергнута сомнениям, которые до сих пор так окончательно и не развеяны.

27

После того как орден тамплиеров был упразднен папой римским, резиденцию Великого магистра замок Тампль действительно превратили в тюрьму, в которой в разное время побывало множество известных французских аристократов. В частности, узницей его была французская королева Мария-Антуанетта, жена Людовика XVI, казненная в 1793 году, уже во времена якобинской диктатуры.

28

Немало серьезных исследователей истории ордена тамплиеров придерживаются именно этой версии.

29

После смерти своего брата, польского короля Владислава IV, королевич Ян-Казимир Ваза был избран в 1648 году королем Речи Посполитой. Именно он вел упорную борьбу с национально-освободительной армией Богдана Хмельницкого. Победа восставшего украинского народа и вызванные этим раздоры в среде польской аристократии привели к тому, что в 1668 году Ян-Казимир Ваза вынужден был отречься от престола.

30

Юрий Ракоци (Ракочи) – с 1648 по 1658 год был семиградским князем. До восхождения на семиградский престол упорно предлагал себя в качестве претендента на престол Речи Посполитой.

31

Кароль (Карл-Фердинанд) Ваза, брат польских королей Владислава IV и Яна-Казимира, вроцлавский бискуп, действительно претендовал на освободившийся трон, однако отказался от борьбы за него в пользу своего брата – Яна-Казимира.

32

Элекционный сейм – специальный сейм Речи Посполитой, который созывался для избрания короля. Напомню, что, в отличие от других монархий, в Польше трон по наследству не передавался.

33

В кавалерийских частях в систему вольтижировки входили всевозможные гимнастические упражнения и сабельные приемы, позволявшие отрабатывать основы поведения воина во время конного боя.

Content

Богдан Сушинский
Костры Фламандии

Часть первая Метки вечности

Часть вторая Костры Фламандии

Примечания