Сандра Лессман

«Тайна старой знахарки»

Глава 1

В ее лице не было ни кровинки. Когда все кончилось, силы внезапно покинули ее. На подгибающихся коленях она стала медленно сползать вниз по стене сарая. Сковавший ноги холод и пронизавшая тело боль доходили до замутненного сознания как бы издалека. Она сидела, отрешенно уставившись перед собой, не в силах пошевелить и пальцем…

Непонятный шум вдалеке заставил ее вздрогнуть. Торопливо перебирая пальцами, она попыталась прикрыть наготу, потуже затянув корсаж. Отчаянно хотелось вскочить, убежать из этого места, но ноги отказывались повиноваться. Словно загнанный зверь она вжалась в угол, устремив затравленный взор на дверь. Никого. Он не вернулся — видимо, получил что хотел. Но завтра или послезавтра он снова подкараулит ее и… будет домогаться!

Внезапно она ощутила поднимавшийся из земли холод. Попыталась подтянуть съехавшие чулки, но одеревеневшие пальцы не слушались.

— Энн! Энн! — раздался голос матери. — Энн, где же ты?

Со скрипом отворились двери сарая.

— Энн, почему ты не отзываешься? — обеспокоенно спросила мать, подойдя поближе.

Взгляд дочери объяснил ей все.

— Что случилось? Он снова к тебе приставал? Он тебя?..

И тут пережитый девушкой ужас вырвался наружу — она разразилась рыданиями. Мать обняла ее, прижала к себе и попыталась успокоить.

— Я призову его к ответу, — пообещала она, нежно гладя дочь по голове. — Он оставит тебя в покое, вот увидишь. Больше тебя он не тронет.

Пелена смерти, столько времени грозно нависавшая над Лондоном, похоже, рассеивалась. Все лето в городе свирепствовала чума, унося тысячи и тысячи жертв, и лишь приход зимы ослабил смертельную удавку. За какие-то считанные недели город вновь пробудился к нормальной жизни. Многие из тех, кто в панике покинул берега Темзы в страхе перед мором, возвращались. Людям не терпелось взяться за заброшенные дела. Распахивались двери мастерских и купеческих лавок, заполнялись народом вымершие опустелые улицы, между камнями мостовой которых уже начинала пробиваться зеленая трава. Люди больше не сторонились друг друга, при встречах радостно заговаривали, останавливались поболтать, поделиться накопившимися за время отсутствия новостями.

Небывало сильная пурга, обрушившаяся на Лондон в феврале, белой пеленой покрыла и могилы жертв страшной хвори, заслонив их на время от горестных взоров оставшихся в живых, помогая последним забыть ужасы и начать жизнь сначала, уповая на милость Божью.

Две фигуры в шерстяных накидках пробирались сквозь белое непроглядное месиво. Впереди шел мальчик с факелом, освещавший путь — был поздний вечер. Как же благоволила судьба к тем, кто в этот вечер оставался в четырех стенах, и кого нужда не гнала на улицу! Повитуха Маргарет Лэкстон не могла позволить себе подобную роскошь. Когда за ней посылали, она бегом бежала из дому и в дождь, и в ветер, и в жару, и в холод. Детям, появляющимся на свет, не до погоды. Маргарет Лэкстон, замедлив шаг, обернулась и стала искать глазами Энн, не поспевавшую за ней. Маргарет пыталась обучить дочь своему ремеслу и поэтому часто брала ее с собой.

— Идем, идем, девочка! — крикнула Маргарет Лэкстон. — Нельзя терять из виду мальчишку, а не то этот сорванец потащит нас через весь Смитфилд.

Из-под надвинутого на лоб капюшона Энн устремила на нее взор мученицы.

— Все будет хорошо, — успокоила ее мать. — Доверься мне. Мои снадобья помогут одолеть беду. Капельку терпения, и все кончится. И отец ничего не заметит.

Взяв дочь за руку, она снова зашагала вперед. На Пай-Корнер их дожидался мальчишка-провожатый.

— Долго еще, мальчик? — спросила Маргарет Лэкстон.

— Нет, сейчас вот повернем направо на Кок-лейн, и, считайте, уже пришли, — нетерпеливо бросил он в ответ и тут же ринулся вперед.

Снег валил так, что худенькая фигурка сразу растворилась в белесой мгле. Различим был лишь свет факела, который, подобно огромному светляку, плясал впереди. Повитуха попыталась было нагнать его, таща за руку дочь, но мальчишка несся по обледенелой мостовой во весь опор. Сумка с нехитрым инструментом повитухи, висевшая на плече у Маргарет, затрудняла ходьбу, а их поводырь проворно, словно белка, уже поворачивал на Кок-лейн. Свет факела исчез из виду. Повитуха нетерпеливо дернула дочь за руку и, ускорив шаг, потащила за собой.

Дойдя до угла, Маргарет Лэкстон замедлила шаг и стала вглядываться в снежное месиво. Куда же подевался окаянный бесенок?

— Эй, парень, где ты там? — выкрикнула она и, не получив ответа, взяла Энн за руку и побежала вперед, стремясь нагнать мальчика. В суматохе она не заметила кучу — один из здешних обитателей, державший кур, имел привычку вытряхивать птичий помет прямо на улицу. Споткнувшись об нее, Маргарет Лэкстон едва не упала, но каким-то чудом сумела удержаться на ногах. Тяжело дыша, она остановилась и недоуменно огляделась. Взгляд женщины упал на палку, воткнутую в кучу. Вытащив ее, она стала осматривать другой ее конец, потом ощупала его. Он был еще теплый и пах горелой смолой. Женщина тут же сообразила, что это тот самый факел, который нес мальчик.

— Что ж это такое? — пробормотала смущенная повитуха. — К чему было гасить факел? И куда делся мальчишка?

— Что там, мама? — обеспокоенно спросила Энн.

— Не знаю, деточка, не знаю…

Послышалось лошадиное ржание. Маргарет Лэкстон прислушалась, пытаясь понять, откуда идет звук.

— Кажется, за нами кто-то увязался, — негромко произнесла она и потащила дочь за собой. — Пойдем-ка скорее отсюда, не нравится мне все это.

Энн безмолвно последовала за матерью. Та шла, озираясь. В тени домов переулка вырисовался темный силуэт. Это был человек в плаще и надвинутой на самые глаза шляпе. От его зловещего вида и матери, и дочери стало не по себе. Маргарет Лэкстон, застыв на месте, попыталась разглядеть незнакомца.

— Дьявол… — пролепетала она.

Силуэт шевельнулся, рука мужчины исчезла под плащом, но тут же вновь появилась и протянулась к ним… Что-то сверкнуло, раздался грохот… Маргарет Лэкстон без стона рухнула на мостовую. Она умерла мгновенно…

Падая, она высвободила руку из ладони дочери. Энн смотрела на мать, не веря собственным глазам. Маргарет недвижно лежала на припорошенных снегом камнях. Девушка в ужасе стала оглядываться в поисках прохожих, потом снова уставилась на убийцу. Тот вновь пошарил под плащом и в следующую секунду выхватил второй пистолет.

Энн с криком бросилась прочь. Девушка неслась по обмерзшей мостовой, спотыкалась, падала, тут же снова поднималась и бежала дальше, беспрерывно крича, до тех пор пока позволяли силы.

Сэр Орландо Трелони был вдовцом. Полтора года назад первая жена судьи умерла при родах. Пятнадцать лет делила она горести и радости с мужем, постоянно взывая к Господу, чтобы хоть одному из их слабеньких наследников удалось пережить младенческий возраст. Однако Бог распорядился по-иному. Раз в два года Элизабет производила на свет очередного заморыша. Бесконечные беременности и тяжелые роды вконец изнурили хрупкую женщину, но она не имела привычки сетовать на судьбу. Последний ребенок, которого она выносила под сердцем, стоил ей жизни. Сэр Орландо потерял не только любящую и терпеливую спутницу — с ней умерла и надежда дождаться ребенка, плоть от плоти, кровь от крови его, Трелони, мечтавшего о нем с первого дня супружества.

Вдовство обернулось для сэра Трелони чистой мукой. Одинокая жизнь в огромном доме на Чэнсери-лейн, скрашивавшаяся разве что редкими приходами посыльного, была для него невыносима. Когда наконец отбезумствовала чума и в Лондон стали возвращаться беженцы из дворян, замаячила хоть призрачная, но все-таки надежда. По городу поползли слухи, что, дескать, судья королевского двора весь в поисках подходящей партии. Если прибавить к сказанному, что сэр Трелони был далеко не старик — пару месяцев назад ему стукнуло всего-то сорок четыре, — он имел все основания рассчитывать, что поиски новой супруги не затянутся надолго и что та будет рада угодить мужу во всем. Вскоре от приглашений в лучшие дома Лондона не было отбоя — некоторые Трелони принимал, от других тактично отказывался. В конце концов он дал понять богатому землевладельцу Чарлзу Дрейперу, что неравнодушен к его дочери Саре. Отец семейства был убежденным роялистом — как и Трелони, во время гражданской войны сражался за короля против парламентаристов Оливера Кромвеля. После казни короля Карла I, во времена Республики,[1] Дрейпер в результате реквизиции и передачи сторонникам Кромвеля лишился части земель и не получил их назад даже после восшествия на трон нового короля, Карла II, пять лет назад. Впрочем, и без них сэр Дрейпер оставался человеком состоятельным, так что вполне мог обеспечить единственную дочь солидным приданым.

Никаких официальных переговоров по этому поводу пока что не проводилось, однако между Трелони и Дрейпером существовало, что называется, молчаливое согласие, джентльменский уговор. К Сретению сэр Орландо получил приглашение провести воскресенье в имении Дрейперов в Эссексе, неподалеку от Лондона. Мрачные зимние дни коротали за игрой в шахматы, на бильярде или же резались в криббидж.[2] По вечерам музицировали. Сара Дрейпер играла на спинете и пела. Ей подпевала младшая кузина Джейн Райдер, имевшая неплохой голосок. Трелони наслаждался пребыванием здесь, но ему было чуточку не по себе от постоянных намеков отца Сары, явно рассчитывавшего, что гость наверняка воспользуется приглашением, чтобы начать переговоры о сватовстве. Сэр Орландо медлил. Ему хотелось убедиться, что Сара ему подходит, а пока что он не взялся бы с уверенностью это утверждать.

И вот, возвращаясь в тот вечер понедельника из имения Дрейперов в Лондон, сэр Орландо не мог отделаться от размышлений о будущей невесте. Неуверенность, не позволявшая ему сделать первый шаг, не проходила. Сэр Орландо ощущал сильнейшую потребность спросить совета, обсудить с кем-либо одолевавшие его сомнения, и желательно с человеком, хорошо разбирающимся в людях, способным заглянуть за фасад человеческой натуры, оценить их трезво и непредвзято. Лучше всего для этого подходил его друг доктор Фоконе. Да, именно к нему следует обратиться за помощью, и немедля.

Внезапно кучер сэра Орландо резко натянул поводья и остановил лошадей. Судью швырнуло вперед, и он уже раскрыл было рот отчитать незадачливого возницу, как услышал пронзительный женский крик. И тут же понял, в чем дело. Кто-то попал в беду.

Трелони распахнул полость и выбрался наружу. Снежные хлопья залепляли глаза, мешая видеть, оседали на шляпе. Его камердинер Мэлори спрыгнул с запяток на мостовую и подошел к судье. Второй лакей, шедший впереди кареты с факелом в руке, подбежал к ним.

— По-моему, я слышал чей-то крик, — воскликнул сэр Орландо. — Ты что-нибудь видел, Мэлори?

Камердинер поднял руку и показал на боковую улочку.

— Там, сэр.

Трелони, жмурясь от хлопьев снега, прилипавших к ресницам, посмотрел туда, куда показывал лакей. И тоже увидел нечто: молодую женщину, которая, шатаясь, бежала к ним с таким видом, будто за ней гнались демоны.

Мэлори не раздумывая бросился к ней. В это мгновение из-за спины женщины вынырнула фигура. Мужчина в черном, лицо которого скрывала широкополая шляпа.

Рука Трелони потянулась к шпаге.

— Мэлори! — предостерегающе крикнул он. — Назад!

Но слуга не слушал его, а, напротив, ускорил шаг. Не успел он подойти к женщине, как та упала на колени. Преследователь поднял пистолет, навел на нее…

— Нет! Нет! — выкрикнул Мэлори.

Незнакомец продолжал целиться в женщину, но, увидев, что к нему бежит слуга, тут же навел оружие на него и хладнокровно спустил курок. Прогремел выстрел, и в следующее мгновение Мэлори, ощутив страшную боль в ноге, с криком упал. Незнакомец повернулся и со всех ног бросился прочь, тут же растворившись во мраке.

Вместе с лакеем, который нее факел, сэр Орландо подбежал к своему слуге. Мэлори, зашедшись криком, катался по заснеженной мостовой. Трелони, убедившись, что стрелявшего и след простыл, склонился над камердинером, а лакей с факелом тем временем пытался успокоить рыдавшую девушку.

Мэлори вцепился обеими руками в ногу чуть выше колена. Белые чулки его были перепачканы кровью, а под ним на снегу быстро увеличивалось темно-красное пятно. Сейчас было трудно определить, насколько серьезна рана, но пуля скорее всего раздробила колено. Мэлори уже не кричал, а приглушенно стонал. Внезапно на него напала икота, а потом его вырвало.

Трелони мягко прикоснулся к его плечу:

— Ничего, ничего, мой мальчик. Сейчас мы доставим тебя к хорошему лекарю.

За неимением перевязочного материала сэр Орландо стянул с себя кружевной воротник и умело перевязал колено слуги — необходимо было как можно скорее остановить кровотечение. Мэлори продолжал стонать от боли и скрипеть зубами.

— Мисс, что ему было нужно? — наконец обратился судья к девушке.

Та лишь испуганно смотрела на него.

— Он… он убил мою мать, — с трудом выдавила она.

— Джек, дай мне факел и оставайся с Мэлори и девушкой, — распорядился Трелони. Выхватив шпагу, он зашагал по узкому темному переулку. Пройдя ярдов пятьдесят, различил темное пятно. Снег успел припорошить женщину, покрыв ее белым саваном. Когда сэр Орландо, склонившись над ней, попытался пощупать, бьется ли сердце, его пальцы наткнулись на что-то липкое. Кровь! Пуля угодила прямо в сердце несчастной. Ей уже ничем не поможешь.

Судья поспешил к слугам и остававшейся с ними девушке.

— Немедленно карету сюда! — приказал он Джеку.

Другой лакей, Том, должен был помогать Мэлори. Мэлори уже не один год верой и правдой служил Трелони. Какое же несчастье, что его верный слуга стал жертвой бесстрашия и отчасти легкомыслия. Похоже, бедняга и сам понимал последствия произошедшего, и лучше всего об этом говорил его полный мольбы взгляд.

— Нога… — лепетал он. — Моя нога… Не дай Бог, ее отрежут… Не хочу… Не хочу…

Трелони искренне сочувствовал камердинеру, но не знал, как его утешить.

— Не волнуйся, что бы с тобой ни случилось, ты останешься у меня, — заявил он.

И ничуть не кривил душой: Мэлори служил ему не за страх, а за совесть, а верный слуга — всегда редкость. А сколько раз Мэлори охранял сэра Трелони, устраиваясь на ночь в его спальне с оружием в руках, рискуя при этом жизнью?

Сэр Орландо и Том осторожно подняли пострадавшего и отнесли к карете. Дверца была узкой, и Мэлори пришлось согнуть ноги. Невыразимые муки были написаны на его лице, а сам он трясся от страха и боли как осиновый лист.

— Где мы? — осведомился сэр Орландо у своего кучера.

— У Холборна, милорд.

— Ладно, поезжай к Ньюгейту, а оттуда сверни в Патерностер-роу. Остановишься возле дома, где живет лекарь Риджуэй.

Глава 2

Поездка по неровной обледенелой мостовой вылилась в настоящую пытку для раненого Мэлори. Он был не в силах сдерживать слезы. Трелони все время пытался успокоить его. Сидевшая на передней скамье девушка не проронила ни слова.

Ньюгейт — городские ворота — служил одновременно и тюрьмой. В этот поздний час массивные створы уже были на запоре. Лакей, прихватив факел, отправился к стражникам. Тем явно не хотелось покидать натопленную каморку и выбираться на холод. Впрочем, узнав карету судьи, они тут же сменили гнев на милость.

— Я должен заявить о совершенном преступлении, — официально произнес Трелони. — Отправляйтесь и разыщите констебля Фаррингтона, именно он отвечает за Смитфилд. Скажите ему, что на Кок-лейн совершено убийство, застрелена женщина. Он должен срочно идти туда и дожидаться моего прибытия. Я буду там как только смогу.

— Слушаюсь, милорд, — ответил один из стражников, хотя его явно не прельщало отправляться на розыски констебля, который тоже будет не в восторге от предстоящей миссии — торчать подле трупа в пургу.

Карета судьи поехала через ворота дальше. И снова возобновились муки Мэлори — разболтанные рессоры делали свое дело. Некоторое время они ехали вдоль Уорвик-лейн, после чего свернули в Патерностер-роу и наконец остановились у дома, где проживал лекарь. Окна были темны — по-видимому, все давно спали. Невзирая на это, Джек принялся что было силы молотить в дверь. Вскоре им отпер юноша.

— У нас тут раненый, он нуждается в срочной помощи! — выпалил лакей.

Парень понимающе кивнул и крикнул кому-то в глубине дома:

— Господин, тут к вам приехали! Давайте быстрее сюда.

Несколько мгновений спустя появился Риджуэй, член гильдии цирюльников и хирургов. Не говоря ни слова, он отважно бросился в снежную мглу к карете судьи.

— Милорд, это вы! — вырвалось у него, когда он, откинув полог, узнал Трелони. Когда взгляд лекаря упал на камердинера и на его искаженное болью лицо, он, поняв, что произошло, озабоченно присвистнул.

С помощью своего ученика Николаса Риджуэй, бережно подняв раненого, вытащил его из кареты и отнес в дом. В комнате, служившей приемной и операционной, лекарь уложил камердинера сэра Орландо на деревянный операционный стол, стоявший в центре этого мрачноватого помещения, стены которого были облицованы потемневшими от времени деревянными панелями. У стены располагался дубовый шкаф с многочисленными выдвижными ящиками, где хранились различные травы и снадобья. На полке с другой стороны стояли склянки и тигли для мазей.

Пока помощник и ученик Риджуэя поспешно зажигал керосиновые лампы, свет которых отражался на висевшем под потолком тазу для кровопусканий, Ален Риджуэй, сняв набрякшую от крови временную повязку с колена Мэлори, стал ножницами разрезать бриджи.

Сэр Орландо, который тоже вошел в дом, отряхнул одежду от налипшего снега, после чего повесил на крюк шляпу и поправил белый парик. Он наблюдал за работой Риджуэя. Судья много лет знал этого человека и ценил его как умелого и знающего медика. Ален был рослым худощавым мужчиной за тридцать, длинноруким и длинноногим, отчего казался неловким и долговязым. Спадавшие на плечи иссиня-черные волосы серебрились у висков. Серо-голубые глаза, почти всегда смотревшие плутовато, и заразительная широкая улыбка способны были расположить к себе даже закоренелого мизантропа. Тонкий изящный нос был самую чуточку вздернут. Впрочем, сэр Орландо симпатизировал Риджуэю не только из-за врачебных навыков Алена, но и из-за его доброты, отзывчивости и глубокой порядочности — на этого человека можно было положиться всегда и во всем. Убежденного протестанта сэра Орландо ничуть не смущало, что Риджуэй принадлежит к римско-католической церкви. Слава Богу, он, будучи судьей, научился оценивать людей не по их конфессиям, а по добродетелям.

Медик Риджуэй тем временем освободил колено Мэлори от одежды. Кровотечение не унималось, и доктор вынужден был наложить жгут повыше колена. Повернувшись к помощнику, стоявшему тут же с тазиком бренди, Ален тщательно ополоснул руки в ароматном напитке. После этого Николас, отставив миску, разложил хирургические инструменты.

Едва взглянув на ножи, ножички, скальпели, щипцы, зонды и другие приспособления, Мэлори громко застонал. Пальцы его вцепились доктору в бедро.

— Прошу вас, не надо! — умолял он. — Только не отрезайте мне ногу… Я не хочу стать калекой… Лучше уж помереть.

Ален успокаивающе улыбнулся.

— Успокойся, приятель. Я просто должен взглянуть, что там с тобой стряслось.

Хирург не желал делать никаких скоропалительных выводов и внушать больному несбыточные надежды. Во время Гражданской войны Ален был военным фельдшером и вдоволь насмотрелся на раны, причиненные свинцовыми пулями. Если в результате попадания пули оказывалась раздробленной кость, а главные мышцы разорваны, врачу не оставалось иного выхода, как ампутировать конечность, избавляя тем самым больного от мучительной смерти от гангрены.

Да и сэру Орландо было не в диковинку видеть, как молодые здоровые солдаты или офицеры на всю жизнь оставались калеками, лишившись рук или ног. И хотя судья ничуть не сомневался в умениях Риджуэя, он чувствовал бы себя куда спокойнее, если бы участь его камердинера зависела от лучшего лекаря из всех, которых знал.

— Где доктор Фоконе? — осведомился он. — Он здесь?

— Я здесь, милорд, — отозвался спокойный голос с лестницы.

Заметив худощавого мужчину, судья вздохнул с облегчением. Доктор Фоконе был в черном камзоле, черных бриджах и черных же вязаных чулках до колен. Вокруг шеи белел обычный льняной воротничок без каких-либо украшений. На ногах простые туфли с незатейливыми пряжками. Фоконе тоже носил длинные, до самых плеч, волосы. Лицо узкое, длинноватое даже, с высоким лбом, острым выдающимся носом и впалыми щеками. Они были с Риджуэем примерно ровесниками, однако Фоконе выглядел старше — глубокие морщины прорезали лоб и сеточкой собирались у глаз. Но самым замечательным в этом человеке были его глаза — их взгляд, казалось, проникал в самые потаенные закоулки души.

Прибытие доктора Фоконе заметно разрядило напряженную атмосферу. Вообще следует упомянуть, что присутствие Фоконе всегда странным образом успокаивало сэра Орландо. Королевский судья и сам не мог объяснить почему. Спору нет, он был очень многим обязан этому немногословному человеку. Фоконе спас Трелони от верной смерти в самый тяжкий период жизни, когда судья стоял одной ногой в могиле. Нет, без помощи Фоконе судье сейчас бы не жить, это несомненно. Сэр Орландо без малейших сомнений считал его самым близким из своих друзей, которому доверял безгранично. И при этом даже не знал его настоящего имени. Иногда Трелони приходилось слышать, как Ален Риджуэй называл его Иеремия, — по-видимому, это и было его настоящее имя; фамилия же так и оставалась неизвестной. Впрочем, из чувства такта он никогда не любопытствовал у своего друга на сей счет, довольствуясь псевдонимом Фоконе. А псевдоним был избран для того, чтобы уберечь семью Иеремии от преследований, ибо он находился на территории Англии вопреки закону, постоянно под угрозой оказаться на эшафоте. Католический пастор и иезуит, Фоконе втайне от всех занимался миссионерской деятельностью среди католиков-англичан, являвшихся в протестантском королевстве угнетаемым меньшинством. Отправление католических обрядов считалось в Англии преступлением, а пасторы, нелегально пробиравшиеся туда из стран континента, автоматически считались государственными преступниками. С восшествием на престол Карла II эти драконовские законы хоть и не применялись, однако и отменены не были. Воля короля, стремившегося к свободе вероисповедания, защищала их, хоть и шла вразрез с убеждениями состоявшего сплошь из протестантов парламента. И сэр Орландо Трелони также разделял предрассудки англиканцев в отношении католиков, считая их иезуитами, заговорщиками и возмутителями спокойствия, хотя и видел в лице своего друга достойное исключение. Доктору Фоконе удалось сохранить за собой репутацию честного, порядочного человека, всегда готового помочь ближнему. Когда они познакомились, Фоконе, не желая лгать другу, честно признался сэру Орландо в том, что он католический пастор, хотя сэру Орландо как судье ничего бы не стоило отправить Фоконе на плаху лишь на основе признания. Но Фоконе никогда не пытался обратить сэра Орландо в свою веру. Вот так и подружились эти столь непохожие друг на друга люди: судья-протестант и пастор-иезуит, хотя, казалось, все говорило в пользу того, чтобы им стать смертельными врагами.

Пастор подошел к операционному столу и оглядел стенающего Мэлори.

— Что с ним произошло?

— Кто-то прострелил ему колено, — доложил сэр Орландо. — Этот негодяй убил женщину и собрался убить и вот эту несчастную девушку, да Мэлори помешал.

Трелони кивнул на сидевшую на деревянной скамье девушку, которую Джек привел в дом. Ален Риджуэй недоуменно наморщил лоб.

— Подождите, подождите, я ведь знаю ее. Это Энн Лэкстон. Ее отец тоже в гильдии хирургов, а мать — повитуха.

— Она говорит, что убитая женщина была ее матерью. Пуля вошла ей прямо в сердце, — добавил судья.

— Боже милостивый! Какой ужас! — пробормотал Ален и сделал знак ученику. — Сбегай-ка к Молли, скажи, чтобы принесла девушке хоть тарелку супа. — После этого лекарь с серьезным лицом повернулся к другу. — Иеремия, полагаю, их сиятельство желает, чтобы вы помогли мне оперировать Мэлори.

Иеремия понимающе кивнул. Желание судьи не задело его за живое. Ален прекрасно понимал, что Иеремия — врач Божьей милостью. И начинал, как и его друг, фельдшером. Они познакомились во время гражданской войны и некоторое время оказывали помощь раненым прямо на поле боя. Впоследствии Иеремия, которого не устраивала роль хирурга-самоучки, отправился в Италию изучать медицинские науки. Но и специальность дипломированного медика тоже не принесла удовлетворения. Вместо этого он решил стать пастором, чтобы помогать и тем, кого он не мог избавить от смерти даже будучи образованным медиком. Тем не менее интерес к исцелению в нем не угас, а привычка помогать ближнему всегда и во всем никогда не позволяла ему отказывать хворым и недужным.

Опытный глаз Иеремии сразу же определил причину беспокойства Мэлори. Он успокаивающе положил раненому ладонь на лоб, а потом ласково провел по глазам. Мэлори понемногу перестал дрожать.

— Ален, готова губка? — спросил Иеремия.

— Да, но она еще не размокла как следует.

— Ничего не поделаешь. Мы больше не можем ждать, бедный парень и так исстрадался.

Ален подал священнику наполненный водой таз, тот вынул из него губку. От нее исходил странный запах. Иеремия, дождавшись, пока стечет вода, поднес губку к носу Мэлори.

— Вдыхай глубоко, мой мальчик, — велел он, и когда слуга недоверчиво взглянул на него, добавил: — Ничего не бойся. Тебе станет легче.

Иеремия дал ему пару раз вдохнуть пары, исходившие из влажной губки, потом пристально посмотрел на Мэлори. Некоторое время спустя напряженное тело слуги расслабилось, искаженное болью лицо разгладилось. Постепенно глаза Мэлори остекленели, веки сомкнулись, и он больше не стонал.

— Как вам это удалось? — удивился сэр Орландо.

— Он вдохнул пары Spongia somnifera, пропитанной смесью соков растений мандрагоры, мака и белены, — с готовностью пояснил Иеремия. — Обычно губку хранят в сухом виде, а по мере надобности увлажняют, примерно на час помещая в воду. Она пролежала меньше, но я просто не мог ждать дольше. Нельзя тянуть с операцией.

— Никогда не слышал ни о чем подобном, — сказал Трелони. Он все еще не мог оправиться от удивления.

— Тем не менее они используются уже не одну сотню лет, — заверил его Иеремия. — Еще Теодерих Бодоиский упоминал о них в своих трудах.

— Но если не составляет труда усыпить больного, отчего в таком случае большинство хирургов все же предпочитают обходиться без наркоза, невзирая на то что больные сходят с ума от боли?

— Все не так просто, как кажется. Соки этих растений ядовиты и при неверной дозировке могут вызвать смерть. Вот хирурги и предпочитают не рисковать, считая, что, дескать, уж лучше пациенту умереть от боли, нежели от неверно выбранных лекарем обезболивающих снадобий. В таком случае с них, как говорится, и взятки гладки — дескать, пациент слишком слаб, вот и не вынес мучений, когда ему разрезали мышцы или распиливали кости. Не спорю, случается, что больной засыпает от такой губки вечным сном. Поэтому я прибегаю к ней лишь в случае крайней необходимости, когда условием удач пой операции является полная неподвижность больного. И всегда и пристально слежу за тем, чтобы не переборщить, — пусть уж лучше сон будет не таким глубоким. Согласитесь, пациент в полусне все же лучше, чем бодрствующий, который беспрерывно вопит от страха и боли. Кроме того, необходимо знать, как вывести его из состояния сна. Один из способов — дать ему понюхать смоченный в крепком уксусе платок, а когда очнется, напоить вином или крепким кофе — это оказывает бодрящее действие.

Сэр Орландо улыбнулся, его всегда поражали глубокие знания ученого друга и умение доступно их изложить.

— От души рад, что доверил вам здоровье своего слуги.

Ален Риджуэй велел ученику принести бутыль с бренди и основательно обработал напитком рану Мэлори. Между тем камердинер был в таком состоянии, что хоть и чувствовал боль, но притупленно, поэтому не кричал, а лишь время от времени вздрагивал.

Из разложенного перед ним набора инструментов Иеремия выбрал нож с узким лезвием и стал извлекать частицы ткани одежды, попавшие в рану вместе с пулей. После этою осторожно, но тщательно ощупал подколенную ямку Мэлори. Там обнаружилась еще одна рана.

— Будете отнимать ногу? — поинтересовался Трелони.

— Думаю, в этом нет необходимости. Вашему слуге крепко повезло. Пуля разбила мышцы насквозь, — объяснял пастор. — И никаких серьезных повреждений не причинила. Надколенник цел, и кость голени, кажется, тоже. Правда, пуля, задев кость, отколола от нее фрагменты. Именно они, впиваясь в мышцы, и служили источником острой боли.

Дальше настала очередь Риджуэя действовать.

— Удаление осколков — мудреная, тонкая работа. И у мистера Риджуэя пальцы более ловкие и подвижные, чем у меня, — скромно добавил Иеремия.

Сэр Орландо облегченно вздохнул.

— Так он будет ходить?

— Полагаю, что да.

— Счастье, что этот бандит никудышный стрелок!

— Вот здесь вы заблуждаетесь, милорд. Насколько мне помнится, вы сами говорили, что неизвестный попал женщине прямо в сердце. Думаете, он не смог бы попасть Мэлори в грудь или живот, а то и вообще уложить наповал? Нет-нет, он как раз великолепный стрелок. И не собирался убивать Мэлори, а решил лишь вывести его из строя, чтобы беспрепятственно убраться с места преступления. В связи с этим возникает вопрос: почему он убил эту женщину?

— Он ведь и девушку хотел убить, — уточнил Трелони. — Он уже навел пистолет на нее, и если бы не Мэлори… Ведь он вынужден был выстрелить в Мэлори, видя, что тот бежит к нему.

Иеремия бросил задумчивый взгляд на девушку, которая молча ела принесенный служанкой суп.

— Думаю, надо расспросить малышку.

Когда оба мужчины приблизились к ней, Энн подняла голову и посмотрела на них большими синими глазами, в которых все еще стоял страх. Иеремия ласково улыбнулся ей.

— Мисс Лэкстон, я доктор Фоконе, а это сэр Орландо Трелони, судья Королевского суда. Как вы себя чувствуете? Надеюсь, вы не ранены?

Она безмолвно покачала головой.

— Женщина, которую убили, была вашей матерью?

Девушка кивнула.

— Не могли бы вы рассказать нам, что произошло? Кто стрелял?

Энн Лэкстон раскрыла было рот, чтобы ответить, но не произнесла ни слова. Иезуит и судья терпеливо ждали, пока девушка придет в себя.

— Я… я не знаю, кто это был… — запинаясь ответила она. — Он появился так внезапно…

— Он что-нибудь хотел от вас?

— Нет, он сразу выстрелил, просто выстрелил, и все…

— Вам не показалось, что ваша мать узнала его? — продолжал расспрашивать Иеремия.

— Нет… Она только успела сказать «Дьявол!».

— «Дьявол»? А почему она его так назвала, вы не догадываетесь?

Девушка снова покачала головой. Иеремия присел к ней на скамейку.

— Зачем вам понадобилось выходить из дома так поздно и в такую погоду? Кто-нибудь вызвал вашу мать?

Глаза Энн наполнились слезами, она стала всхлипывать. Девушка еще не оправилась от пережитого ужаса. Судя по всему, больше от нее ничего нельзя было добиться.

— М-да, бессмысленно. Оставим это, — со вздохом произнес Иеремия.

Трелони согласился с ним.

— Я поручил констеблю Фаррингтона дежурить у тела убитой до моего возвращения.

— Тогда не следует заставлять беднягу дожидаться.

Сэр Орландо смущенно заморгал.

— Вообще-то я надеялся, что и вы пойдете со мной.

— На поиски следов, давно заметенных снегом? — сыронизировал Иеремия. — Любите вы, однако, пошутить, милорд.

— Нет, просто я рассчитывал, что этот странный случай вас заинтересует, — попытался объяснить судья.

— Разумеется, он меня заинтересовал, — с улыбкой ответил Иеремия, желая поддразнить приятеля. — Так что давайте осмотрим место преступления. Может, хоть что-нибудь да прояснится.

Иеремия поднялся к себе в каморку, одним махом натянул ботфорты и набросил толстую шерстяную накидку. Затем надел кожаные перчатки, а на голову водрузил высокую жесткую шляпу.

— Вырядились словно квакер, — пошутил Трелони, сам надевая шляпу с пером.

— Вы, как я понимаю, не очень-то высокого мнения об Обществе друзей,[3] милорд.

— Верно понимаете. Я считаю этих сектантов наваждением. Мне как судье от них только лишняя головная боль. Они большие мастера передергивать факты, да и не соблюдают элементарных правил приличия. Никакого уважения к власти. Даже в суде не считают необходимым снять шляпу, и вдобавок всем «тыкают».

— Так они трактуют равенство всех перед Богом.

— Не знаю, может, на небесах оно и так, а вот в земной жизни по-другому. Правила хорошего тона пока что никто не отменял. А иначе к чему мы придем?

Судья повернулся к дверям; Иеремия, снисходительно улыбаясь, последовал за ним. Он-то хорошо знал, сколько раз судье Трелони приходилось иметь дело с так называемыми отступниками, приверженцами протестантских сект, критиковавшими ритуалы англиканской государственной церкви. Квакеров наказывали согласно тем же законам, что и католиков, однако в последние годы к ним стали относиться жестче, так как они считались подстрекателями, а посему представляли угрозу спокойствию в королевстве. Последователи Кромвеля, казнившие Карла I, были отступниками. Однако и сектанты толковали вероучение о Христе по-разному. Квакеры, к примеру, были мирными людьми, отрицавшими всякое насилие.

Снегопад постепенно шел на убыль. Кучер Трелони и лакеи, пока дожидались хозяев, уходили в дом обогреться, но все же промерзли до костей, поэтому всеми правдами и неправдами пытались отказаться от поездки на Кок-лейн.

— Странная вещь, — пробормотал сэр Орландо, усаживаясь в карету. — С какой стати этому неизвестному убивать беззащитную женщину?

— Причем молча, если верить девушке, — добавил севший напротив судьи Иеремия.

— Может, он намеревался ограбить их?

— В этом случае вполне достаточно было пригрозить женщинам оружием. Кроме того, ни один разумный грабитель не отправится в такую погоду на промысел. Кто ходит по улицам в такую-то пургу? Нет, боюсь, за этим нападением кроется нечто другое. И я не уверен, что девушка была с нами откровенна.

Карета пересекла Ньюгейт и некоторое время спустя остановилась на Кок-лейн, неподалеку от того места, где была убита Маргарет Лэкстон.

У входа в дом их с угрюмым видом дожидались двое мужчин. Они приветствовали судью и его провожатого с натянутой вежливостью. Констебль был в парике и широкополой шляпе. Из-под шерстяной накидки выглядывали белый воротник и камзол тонкого сукна с серебряными пуговицами. В руке констебля был символ власти — длинный жезл. У входа стоял и судебный исполнитель, мелкая сошка с факелом. Тот был одет куда скромнее: мятая-перемятая шляпа, камзол из простой кожи да засаленная до невозможности накидка.

— Милорд, так ли уж нужно было заставлять нас тащиться сюда в столь поздний час, в пургу? — стал сетовать констебль. — Все равно ведь леди мертва, так что ей отсюда никуда не деться.

— Как бы то ни было — речь идет об убийстве, — ледяным тоном отрезал сэр Орландо. — Злоумышленника необходимо найти, прежде чем он вновь совершит подобное.

— Чего дурной бабе понадобилось в такое время по улицам разгуливать? Неудивительно, что нарвалась на этого негодяя.

— Убитая была повитухой. Увы, она выбралась не на прогулку. Между прочим, ваш долг следить, чтобы улицы во всякое время были безопасными, а не кишели ворьем и бандитами.

Пока Трелони распекал позабывшего свой долг констебля, Иеремия с факелом в руке склонился над трупом и отряхнул с него снег. Сэр Орландо был прав — пуля пробила в грудь Маргарет Лэкстон и прошла через сердце. Превосходный выстрел, с невольным уважением отметил пастор. Этот стрелок явно не новичок в своем деле.

Не обращая внимания на препирательства судьи и констебля, Иеремия осмотрелся вокруг. Он обнаружил кучу помета, обошел ее и, наконец, поднял погасший факел, лежащий тут же. Понюхал факел и, повинуясь любопытству, прошел еще несколько шагов по переулку до въезда во двор. Здесь он остановился в задумчивости, оглядел близлежащие дома, потом нагнулся и стал рассматривать снег у въезда во двор.

— Доктор Фоконе, где вы? — позвал сэр Орландо, не найдя своего друга. И поскольку никто не отозвался, судья и оба блюстителя порядка последовали на поиски.

— Доктор, что вы там делаете? — ошарашенно спросил Трелони, увидев стоявшего на четвереньках Фоконе.

Поднявшись, Иеремия стал отряхивать снег с колен.

— К сожалению, никаких следов. На камне их не оставишь.

— Полагаете, убийца поджидал свою жертву здесь?

— Без сомнения. Милорд, вы, случайно, не слышали цокота копыт после бегства неизвестного?

Сэр Орландо задумчиво потер лоб.

— Теперь, когда вы об этом спросили, я вспомнил — да, действительно, слышал цокот копыт. Просто это у меня вылетело из головы. К тому же Мэлори вопил как резаный.

— Разумеется, вам делает честь, что вы сразу же бросились помогать вашему несчастному слуге, но, согласитесь, не помешало бы проявить чуточку больше внимания. Убийца прибыл верхом и поджидал жертву здесь. Поэтому он и выстрелил в Мэлори. Ему необходимо было время добраться до лошади.

— То есть все-таки мы имеем дело не с простым уличным грабителем, — заключил Трелони.

— Я с самого начала не верил в эту версию, сэр, — напомнил Иеремия. — Убийца был основательно вооружен для обычного грабителя. Как-никак он имел при себе два пистолета — явно многовато для заурядного воришки, как вы понимаете.

— Вы совершенно правы! Все выглядит куда запутаннее.

— Не спорю. Более того, я считаю, что неизвестный намеренно заманил обеих женщин сюда, чтобы убить.

— Вы думаете, эта встреча была не случайна?

— Отнюдь не случайна. Он прибыл сюда верхом и дожидался при входе во двор, пока его сообщник приведет женщин.

— Как вы догадались? — удивился судья. — Девушка об этом мне ни слова не сказала.

— Маргарет Лэкстон была повитухой. Легче легкого выманить ее из дому под предлогом того, что, дескать, срочно понадобилась помощь. Впереди шел факельщик, он и привел обеих сюда, потом скоренько погасил факел и исчез в ночи. Видимо, ориентиром служила та самая куча куриного помета. Вот взгляните, милорд, факел не мог погаснуть сам по себе, его потушили. Нет-нет, убийца подкарауливал Маргарет и Энн Лэкстон, собираясь хладнокровно расправиться и с матерью, и с дочерью. В пользу этого говорит и его вооружение — два пистолета: один для матери, другой для дочери. Но Мэлори возьми да вмешайся, тем самым расстроив весь план. Поэтому убийца вынужден был истратить вторую пулю на него, чтобы спастись бегством.

— Теперь это представляется очевидным, доктор, — согласился Трелони. — Следовательно, нам непременно нужно еще раз поговорить с девушкой.

Ален, ополоснув руки от крови, принял протянутое Китом полотенце. Во время операции Мэлори вел себя спокойно и сейчас не успел еще отойти от наркоза. После удаления осколков Ален подровнял напильником затронутый участок кости, после чего перевязал рану и наложил шину на ногу. Теперь излечение было предоставлено природе.

— Передай Молли, чтобы приготовила постель в комнате на втором этаже, — велел Ален ученику. — Мы отнесем его наверх.

Взгляд лекаря упал на дочь повитухи, до сих пор неприкаянно сидевшую на скамье, и он устыдился, что совсем позабыл о ней. Лицо ее было бледно как мел. Девушка чуть ли не на лоб натянула капюшон, будто пытаясь отгородиться от невзгод этого мира.

Тихо, чтобы не напугать, Ален обратился к Энн:

— Понимаю, после всего, что пережили, вам сейчас не до меня. Но я считаю, в такую погоду вам не следует идти домой. Если пожелаете, моя спальня в вашем распоряжении.

В ответ Энн испуганно посмотрела на него, отчего Алену стало не по себе.

— Вы меня неправильно поняли… Я хочу сказать, что переночую у приятеля. И вы будете одна, — поспешно добавил он.

«Вот же дьявольщина, — пронеслось у него в голове. — Вечно ляпну что-нибудь не подумавши!» Энн опустила глаза и без слов кивнула. Откашлявшись, Ален позвал служанку:

— Молли, отведи мисс Лэкстон в мою спальню и проследи, чтобы ей было удобно.

«Пусть хоть эту ночь девочка поспит спокойно», — подумал Ален, провожая Энн взглядом. Вскоре вернулись судья и священник.

— Как Мэлори? — спросил Трелони, глядя на спящего камердинера.

— Он еще довольно долго не придет в себя, — пояснил Ален. — Я хотел бы оставить его на несколько дней здесь, милорд, — ему сейчас необходим полный покой. Если рана будет нормально затягиваться, вы заберете его отсюда и перевезете к себе, и лучше всего на паланкине.

— Я так и сделаю, мастер Риджуэй. И благодарю вас за все. Сколько я вам должен за лечение?

Ален назвал ему необходимую сумму, и сэр Орландо немедля расплатился.

— А где девушка? — спросил судья.

— Она у меня в спальне. Ей необходимо отдохнуть.

— Прекрасно, — заметил Иеремия. — Все равно сегодня мы ничего бы от нее не добились. Но завтра обязательно поговорим с ней еще.

Судья Трелони согласился с ним. Перед тем как попрощаться, он отвел друга в сторону.

— Понимаю, сейчас не время, но хочу просить вас об одном одолжении.

— Всегда к вашим услугам, милорд, — ответил Иеремия. — О чем идет речь?

— Я решил вторично сочетаться браком.

— Весьма похвально. Это пойдет вам на пользу. Кто же ваша избранница?

— Ее зовут Сара Дрейпер. Отец Сары — землевладелец из Эссекса, сражавшийся во время гражданской войны на стороне короля. Семья через несколько дней возвращается из имения в Лондон. В День святого Валентина я приглашен к ним на обед и был бы вам весьма признателен, если бы вы согласились сопровождать меня.

Иеремия удивленно взметнул брови.

— Вы хотите пригласить меня в семью вашей нареченной?

— Пока что я не сделал официального предложения. И прежде чем объявлю о своей готовности к брачным переговорам, мне хотелось бы знать ваше мнение об этой девушке.

— Милорд, вы серьезно?

— Абсолютно. Вы лучше всех разбираетесь в людях, поэтому мне и хотелось, чтобы вы познакомились с этой семьей.

— Сэр, если вы сами не уверены, хотите ли сочетаться браком с этой девушкой, какой помощи ждете от меня? Решение зависит только от вас.

— Я просто хочу, чтобы вы высказали свое мнение о ней, — настаивал Трелони. — Стало быть, решено, святой отец. Спокойной вам ночи!

И не успел Иеремия опомниться, как дверь за судьей захлопнулась.

Ален, присутствовавший при этом разговоре, улыбнулся во весь рот.

— Однако вам не позавидуешь, друг мой. И чего это взбрело в голову нашему доброму другу судье звать вас в помощники в столь щекотливом деле? Да и в женщинах вы ничего не смыслите.

— Как раз я все прекрасно понимаю, а вот он, по-видимому, нет, — не без язвительности произнес Иеремия. Просьба Трелони показалась ему до ужаса обременительной, и все же он не мог просто так взять да и отказать другу. Надо будет поделикатнее убедить сэра Орландо, что тот требует от него невозможного.

Глава 3

Вымыв руки в стоявшей на сундуке оловянной миске, Ален открыл окно и выплеснул воду наружу. Внизу кто-то чертыхнулся. Ален, высунувшись в окошко, вежливо попросил прощения.

— Вам следовало предупредить его, — смеясь, посоветовал ему Иеремия. — Вечно вы витаете в облаках.

Ален натянул длинную полотняную ночную рубашку и проскользнул в кровать, которую в эту ночь вынужден был разделить со своим другом.

— Я думал о бедняжке, — сказал он, задувая свечу и закрывая полог балдахина. Огонь в камине угасал, и стало заметно холоднее. — Какие ужасы ей выпало пережить. Своими глазами видеть, как убивают мать! Ужас!

— Мне кажется, она догадывается, кто преступник, — задумчиво проговорил Иеремия. — Хочется надеяться, что она найдет в себе силы признаться нам в этом. Нельзя ведь исключать, что ей по-прежнему грозит опасность.

— Тогда, вероятно, нам следовало бы опросить и ее родственников, — предложил Ален.

— Нам?

— Почему бы и нет? Но завтра я ее одну домой не отпущу. А когда приведу, вытрясу из них все, что требуется.

— Как знаете, — согласился Иеремия, позевывая. — Так что завтра, если вы не против, мы вместе отправимся к Лэкстонам.

Ален с удовольствием свернулся калачиком под теплым одеялом и закрыл глаза. Кровать с балдахином по длине как раз подходила для Иеремии, который был на пару дюймов ниже своего друга, и все же стоило Алену вытянуть ноги, как ступни оказывались над краями матраса. Так что пришлось спать, подогнув ноги. Неудобно, но что поделаешь — лучше уж так, чем морозить их.

Рано утром их разбудил громкий крик.

— Что произошло… что? — пролепетал Ален, протирая глаза.

— Крик доносился из вашей комнаты, — сказал Иеремия. — Малышку, наверное, мучат кошмары.

Ален откинул одеяло и стал натягивать бриджи.

— Я должен пойти посмотреть, в чем дело.

Еще не надев толком штаны, он скользнул в шлепанцы и по лестнице спустился на второй этаж. Едва Ален открыл дверь в спальню, сердце его замерло. Энн в одной ночной рубашке стояла у распахнутого окна и уже заносила ногу на подоконник.

— Нет-нет, остановитесь! — завопил Ален и подбежал к ней. Схватив девушку за талию, он попытался оттащить ее от окна. Это оказалось не так-то легко, поскольку Энн отчаянно рвалась к окну. Тогда, схватив девушку за плечи, грубо оттащил ее в другой конец спальни. Энн яростно отбивалась от него.

— Оставьте меня! Оставьте меня! — как безумная визжала она.

Размахнувшись, Энн ударила его, а потом принялась царапаться. Ален почувствовал, как щеку обожгла боль — ногти девушки впились в кожу. Только когда ему удалось прижать ее руки к телу, Энн обессилела и прекратила сопротивление.

Между тем в дверях спальни возникли Иеремия, Ник и Молли. Они ошарашенно наблюдали эту странную сцену. Иеремия первым пришел в себя.

— Молли, займись девушкой, — строгим голосом произнес он.

Когда Ален выпустил Энн, та разрыдалась и рухнула на кровать. Служанка ласково погладила ее по спине, пытаясь утешить. Вскоре Энн успокоилась.

Иеремия захлопнул окно.

— Очевидно, мужские руки ее пугают, — сказал он Алену. — Так что давайте уж не будем ее трогать. Пусть Молли останется с ней до утра. Ник, пойди к Мэлори, и если он не спит, скажи ему, что все в порядке. Пусть дальше видит сны.

Иеремия посоветовал Алену сходить вниз и обработать царапины на щеке.

— Оказывается, наша «бедняжка» царапается не хуже дикой кошки, — комментировал иезуит, смазывая царапины мазью. — Молите Бога, чтобы шрамов не осталось.

— Она хотела покончить с собой. Выброситься из окна! — бормотал Ален.

— В предрассветные часы человек наиболее беззащитен перед происками дьявола. Однажды, поверьте, она снова придет в себя.

— Понимаю, ей пришлось пережить такое… Но неужели это основание для того, чтобы наложить на себя руки? Насколько мне помнится, у нее есть еще и брат, и отец.

— Возможно, что-то грызет ее, чего мы пока не знаем, — предположил Иеремия.

— Я готов ей помочь.

— В таком случае желаю удачи. Но она, сдается мне, не из тех, кто раскрывает душу первому встречному. А теперь давайте-ка ляжем и попытаемся еще хоть немного поспать.

Иеремия поднялся затемно и в ночной рубашке застыл на коленях перед висевшим на стене распятием. Он любил молитву и эти утренние часы, пока дом еще спал. Ногам было холодно, но он не обращал внимания. Лишь поднявшись с колен, ощутил боль в затекших мышцах, протестующих против резких движений.

Не разбудив Алена, Иеремия набросил теплый шлафрок и сунул застывшие ноги в овчинные шлепанцы. Так как экономки они не держали, а Молли оставалась с Энн Лэкстон, иезуит взял на себя утренние хлопоты. Перед тем как пойти на кухню, он тихо приоткрыл дверь спальни Алена и заглянул внутрь. Девушка еще спала. Служанка прилегла к ней, чтобы та не замерзла. Услышав скрип двери, она повернула голову.

— Не трудись, Молли, — успокоил он служанку, видя, что та собирается встать. — Я сам растоплю плиту.

Закрыв дверь, Иеремия спустился на первый этаж. Растопив очаг, он наполнил оловянную кружку водой, которую подкачал насосом из подземной емкости, и поставил на решетку над угольями. Вскипятив воду, вернулся наверх, умылся над оловянным умывальником, солью почистил зубы, после чего, прислонив зеркальце к стоявшему на столе подсвечнику, приступил к бритью. Приведя себя в порядок и одевшись, он сходил в спальню и убедился, что Ален до сих пор спит сном праведника. Иеремия довольно бесцеремонно растолкал его, но лекарь, пробормотав что-то невразумительное, перевернулся на другой бок.

— Ален, давайте-ка просыпайтесь! — нетерпеливо велел пастор. — Я принес вам горячей воды. Поднимайтесь, пока она не остыла.

— А что, разве уже пора? — сонно промычал Ален. — Мы ведь только легли.

— Каждое утро одно и то же! — добродушно корил его Иеремия. — Давайте, давайте. Надо еще девушку отвести домой.

Ален вцепился пальцами в подушку, словно желая срастись с ней. Ему всегда приходилось заставлять себя вставать по утрам. Временами это выливалось в настоящую борьбу с самим собой. Но на сей раз на выручку ему пришел Иеремия. Зачерпнув пригоршню воды для умывания, он плеснул ею Алену в физиономию. Вскрикнув, тот тут же вскочил и уселся в постели.

— Да вы самый настоящий рабовладелец! — бранился он, стаскивая с себя ночную рубашку.

— Вы поторопились бы, — улыбнулся в ответ Иеремия. — Пойду приготовлю завтрак.

Завтрак состоял из буженины, хлеба, масла и кувшина подогретого пива. Вскоре появились Ален, ученик Иеремии Николас и еще один ученик, помладше, по имени Кристофер. Все уселись за дубовым столом в кухне.

— Молли с девушкой еще не готовы? — поинтересовался Ален.

— Нет, я отнес им горячей воды для мытья, но сейчас они вот-вот закончат, — ответил Иеремия, нарезая хлеб и раскладывая ломтики на решетке над огнем. — Так что вам придется сходить за ними.

Ален быстро поднялся к спальне и осторожно постучал в дверь. Обе женщины уже оделись, Молли помогала Энн убрать волосы под чепец.

Заметив багровые царапины на щеке Алена, девушка зарделась от смущения и виновато потупила взор.

— Мне очень жаль, мистер Риджуэй, — тихонько шепнула Энн, когда они спускались по лестнице. — Прямо и не знаю, что это на меня нашло ночью.

— Не казните себя. Вам столько всего выпало пережить, — великодушно ответил Ален. — Хотя, должен признаться, бритье сегодня утром оказалось занятием не из приятных.

Иеремия подал всем поджаренный хлеб, и сидевшие за столом воздали должное буженине и маслу. Перед тем как сесть завтракать, иезуит сбегал проведать Мэлори, но тот еще спал. Молли было велено накормить больного, когда он проснется.

— Если позволите, мы вас проводим домой, — после завтрака обратился Иеремия к девушке. — Наверняка констебль уже распорядился доставить тело вашей матушки в дом вашего отца. Да и вам следовало бы вернуться, а не то домашние будут беспокоиться.

В какое-то мгновение в глазах Энн промелькнуло странное выражение, очень походившее на иронию. Но девушка тут же опустила голову, и Иеремия готов был подумать, что ему просто показалось.

Когда они вышли на улицу, под яркую синеву лондонского неба, светило солнце, хотя было очень холодно. Свежевыпавший снег лежал толстым слоем и затруднял ходьбу. Иеремия, Ален и Энн шли по Патерностер-роу. Несмотря на довольно ранний час, на улице было полно извозчиков, а в дверях мастерских стояли ученики, нахваливавшие товары и завлекавшие люд. Трудно было поверить, что еще несколько месяцев назад город лежал вымершим. Про чуму не забыли, но желание жить, стремление к счастью и довольству пересиливало прошлые страхи.

Когда сворачивали на Сент-Мартин-ле-Гран, ведущую к воротам Олдерстгейт, Иеремия нарушил молчание:

— Мисс Лэкстон, я хочу помочь вам отыскать убийцу вашей матери. Для этого я должен задать вам кое-какие вопросы. Прошу вас, скажите, почему вы вышли из дома вчера вечером?

Энн неуверенно посмотрела на него.

— К нам подошел мальчишка-факельщик и сказал, что кому-то срочно понадобилась повитуха. Поэтому мы сразу же и пошли.

— Вы можете описать факельщика?

— Мальчишка как мальчишка, светловолосый, лет двенадцати.

— Он говорил, чтобы и вы тоже шли с матерью?

— Точно не помню. С ним отец разговаривал. Но я ведь всегда ходила с мамой.

— Я расспрошу об этом вашего отца.

— Только… я хотела бы вас просить вот о чем. Вы уж ему ничего не говорите о том, что произошло ночью! — с мольбой в голосе проговорила Энн.

— Хорошо, не буду, но при одном условии, — строго ответил Иеремия. — Вы тоже должны мне кое-что пообещать!

— Обещаю вам, что не буду больше делать глупостей, — твердо заявила Энн.

Еще издали они заметили у дверей дома мастера Лэкстона на Дак-лейн небольшую толпу. Все соседские собрались поглазеть на тело всем известной убитой повитухи, которое по распоряжению констебля доставили сюда на лошадях. Ален и Иеремия вынуждены были проталкиваться через толпу. Тело Маргарет лежало на операционном столе хирурга и костоправа Лэкстона. Рядом стоял констебль и с ним еще двое мужчин, один постарше, другой моложе, и оживленно что-то обсуждали. Заметив пришедших, они разом умолкли. На лице старшего появилось выражение облегчения, которое, впрочем, тут же сменилось гневом.

— Энн, где тебя всю ночь черти носили?! — рявкнул он.

Ален, выступив вперед, успокаивающе произнес:

— Мастер Лэкстон, вашу дочь ко мне привел судья Трелони, случайно оказавшийся свидетелем убийства вашей жены. Из-за пурги я решил предложить ей переночевать у меня.

Пожилой костоправ смотрел то на дочь, то на коллегу по цеху.

— Так ты ночевала в доме этого бессовестного бабника… этого ветрогона несчастного! — прошипел Лэкстон. — Отправляйся наверх! Сию же минуту! — Девушка повиновалась. — А что до вас, сэр, как вы могли позволить себе такое? Оставить мою дочь на ночь у себя в доме? При вашей-то репутации! Да вы небось обесчестили девчонку!

— Клянусь вам, ничего подобного у меня и в мыслях не было, — оправдывался Ален. Он никак не рассчитывал на такую благодарность за все хлопоты. — Ваша дочь спала в одном комнате с моей служанкой. И никто не покушался на ее непорочность.

— Как я могу вам верить? — не унимался разъяренный отец Энн. — Вам, который ни одной юбки не пропустит?

«Знал бы ты, — сокрушенно подумал Ален, — что я, наверное, с год не прикасался к женщине».

Иеремия, которого утомила эта глупая перебранка, решил вмешаться:

— Попрошу вас, джентльмены! Мне кажется, сейчас есть вещи и поважнее для обсуждения. Ваша жена убита. И лишь вмешательство судьи Трелони спасло от гибели вашу дочь. Скажите мне, мастер Лэкстон, вы знали мальчишку-факельщика, который приходил вчера за вашей женой?

Иеремия перехватил недовольный взгляд констебля. Страж порядка чувствовал себя оттесненным. Но поскольку Иеремия действовал явно с ведома и по поручению судьи Трелони, промолчал.

— Нет, я этого парня никогда раньше не встречал, — ответил костоправ. — Он не из нашего прихода.

— И еще одно, сэр. Можете в точности вспомнить, что сказал мальчишка?

— Что-то я не пойму вас.

— Ну, он пришел только за повитухой или же настаивал на том, чтобы и ваша дочь пошла с ней?

— Не возьму никак в толк, куда это вы гнете, сэр. Насколько мне помнится, он сказал, что его послали за моей женой и ее ученицей. Мол, обе должны прийти. А чего вы вздумали меня об этом расспрашивать?

— Это очень важно, мастер Лэкстон. Видимо, кто-то намеревался убить не только вашу жену, но и дочь. Прошу вас понять, что Энн до сих пор в опасности.

Лэкстон растерянно посмотрел сначала на констебля, потом на своего сына Мартина, стоявшего тут же.

— Кто вообще этот тип? И чего он здесь важничает?

— Доктор Фоконе — лекарь и мой давний друг, — поспешил заверить его Ален.

Констебль нехотя кивнул.

— Его сиятельство попросил расследовать этот случай. Наверняка там, в верхах, его считают заговором.

Иеремия пропустил мимо ушей язвительный намек. Несмотря на поддержку сэра Орландо, ему этот узколобый страж порядка был не по зубам.

— Вы очень помогли мне, — обратился он к отцу Энн, после чего потащил Алена за рукав прочь из дома Лэкстонов. Они уже успели миновать толпу, как сзади раздался крик:

— Риджуэй! Эй, обождите!

Это был Мартин, сын костоправа Лэкстона и брат Энн. Ален и Иеремия остановились в надежде, что тот хочет им что-то сообщить. Но, подойдя к ним, Мартин вдруг схватил Алена за воротник:

— Если я только узнаю, что вы приставали к ней, все косточки вам переломаю, по одной, клянусь!

Прежде чем Иеремия опомнился, Мартин, оттолкнув сбитого с толку Алена, плюнул ему под ноги и исчез в толпе.

— Понемногу начинаю понимать, отчего бедная девушка в таком отчаянии, — озадаченно заключил Иеремия. — Семейка, нечего сказать.

Ален так и продолжал стоять, не в силах опомниться, и Иеремия ободряюще похлопал его по плечу.

— Ладно, ладно, пойдемте. Забудьте об этом грубияне. Пора домой.

Вдали зазвучали колокола собора Святого Варфоломея, звонившие за упокой души несчастной Маргарет Лэкстон.

Глава 4

С утра Ален, воспользовавшись отсутствием больных, разъяснял своему ученику способ изготовления клейкой повязки.

— Берешь яичный белок, ладан, смолу и муку тонкого помола и все тщательно перемешиваешь. После этого покрываешь этим составом льняной бинт. Понятно, Кит?

Светловолосый мальчик кивнул и принялся за дело. Киту было четырнадцать лет, и он уже четвертый месяц был в учениках у Алена. За свою короткую жизнь мальчик успел насмотреться на всякое, так как происходил из беднейшего квартала Сен-Жиль-ин-зэ-Филдс, населенного католиками, где царила страшнейшая скученность — временами целым семьям приходилось ютиться в одной комнатенке. Один из товарищей Алена по гильдии попросил Алена позаботиться о мальчике, и тот из милосердия взял его к себе в ученики, хотя ни о какой оплате за учение родители парня и думать не могли. Когда мальчик поселился на Патерностер-роу, он не мог ни писать, ни читать, ни даже считать, ну разве что до пяти. Так что Алену пришлось знакомить Кита не только с премудростями своей профессии, но заодно и натаскивать в чтении, письме и счете, с тем чтобы впоследствии поручить ему и ведение бухгалтерской книги. Мальчик был благодарен Алену за все, учился прилежно и прислуживал Иеремии, когда тот в своей каморке собирал католиков квартала на проповедь.

Ален весьма серьезно относился к своему питомцу, но когда к нему явилась некая особа в маске, он попросил Ника заменить его и с радостью занялся незнакомкой.

— Как я рад видеть вас, мадам! — с сияющим лицом приветствовал он гостью. — Вы как нельзя вовремя — у меня никого, как видите. Так что целиком могу посвятить себя вам.

Визитерша подняла капюшон и сняла маску, которую носила, зажав в зубах закрепленный на ней изнутри шпенек.

— Ох и хитрец же вы, мастер Риджуэй, — улыбнулась дама, и ее черные глаза зажглись живым блеском. — Но обаятельный, — дружелюбно добавила она.

— Всегда к вашим услугам, миледи Сен-Клер.

Брови леди Сен-Клер недоуменно поползли вверх, когда она заметила багровую царапину, протянувшуюся через всю щеку Алена.

— Кто это так разукрасил вас?

— Да так, небольшая оплошность с моей стороны, — попытался отговориться лекарь. — Кошке не угодил. Потом она, правда, об этом пожалела.

— Впредь будьте осмотрительнее, мастер Риджуэй.

Ален буквально поедал свою гостью глазами, будто стараясь наперед наглядеться на ее красоту. Как ему хотелось сейчас прильнуть к шелковистой коже и поцеловать эти розоватые полные губы. Запах ее духов приятно будоражил кровь, когда леди Сен-Клер, расстегнув теплую накидку, ждала, пока хозяин дома поможет ей снять ее. Белые изящные пальцы томно ворошили черные как смоль кудри, рассыпавшиеся по плечам. Ален не мог удержаться от того, чтобы как будто невзначай не коснуться очаровательной шейки. Женщина лишь молча улыбнулась.

Как ни дерзок был Ален в обращении с женщинами, большего он позволить себе не решился. Аморе Сен-Клер была придворной дамой и любовницей короля Карла II. Иеремия знал ее, когда она была еще ребенком, и судьба свела их во время гражданской войны. Тогда Иеремия стал для маленькой сироты чем-то вроде отца или старшего брата, и Аморе испытывала к нему самую искреннюю привязанность. Когда несколько лет назад их семья возвратилась из Франции, где пребывала в изгнании, в Англию и обосновалась при королевском дворе, Аморе настояла на том, чтобы ее духовником стал ее старый друг Иеремия. Женщина шла на риск, посещая исповедника на дому, поскольку Иеремия предпочитал не мозолить глаза при дворе, чтобы лишний раз не привлекать внимания к своей особе. Так Ален и познакомился с ней.

Ален положил маску и накидку леди Сен-Клер на стул у камина. Придворная дама была в платье из зеленого бархата с узкой талией и глубоким вырезом спереди. Туго затянутый корсет выставлял на обозрение роскошные груди. Пышные, доходящие до локтей рукава открывали тонкие кружева сорочки. Разделенная спереди надвое юбка приоткрывала черную, обшитую кружевами нижнюю юбку.

— Вы целую вечность не почитали нас своим присутствием, миледи Сен-Клер, — с преувеличенной обидой произнес Ален.

В ответ дама рассмеялась.

— Ненастная погода облегчает возможность оставаться неузнанной, приходя сюда, — пояснила она. — Пешком я выходить из дому не отваживаюсь. Поэтому я была вынуждена оставить карету у лавки торговца шелком неподалеку от вас. Патер Блэкшо здесь?

— К счастью, да. Он у себя, — ответил Ален. — Может, не следовало бы об этом говорить, но и он соскучился. Если позволите, я провожу вас к нему.

Аморе последовала за лекарем вверх по лестнице. Остановившись у двери в комнату Иеремии, Ален повернулся к даме.

— Вы разбиваете мое сердце, заставляя расставаться с вами, миледи, — нарочито театральным тоном произнес он, припадая к руке Аморе для поцелуя. — Ох эти милые пальчики, как же они заледенели! — с деланным ужасом воскликнул лекарь.

— Да, я по рассеянности оставила муфту в карете. А на улице ужасный холод.

Невольно Ален взял ее руки в свои, желая согреть. Аморе не воспротивилась, несмотря на то что Ален уже перешагнул незримую границу, существовавшую между ними, и, строго говоря, ей следовало бы напомнить ему о приличиях. Ей был по душе этот простой лекарь, который обладал куда большим светским обаянием и непринужденностью, чем любой куртуазный лев, и ей нравилось общаться с ним. Прежде чем отпустить руки, он с мольбой заглянул в глаза женщины. Но, почувствовав, как в нем закипает кровь, Ален резко повернулся и в два прыжка одолел лестницу, словно молодой олень, почуявший скорую весну.

Аморе с улыбкой смотрела ему вслед. Нет, этот ловелас всю жизнь таким и останется, несмотря ни на какие его заверения.

Тихонько постучав кончиками пальцев в дверь, леди Сен-Клер вошла в комнату. Сидевший за столом Иеремия что-то писал; повернувшись, он отложил перо и, широко улыбаясь, поднялся из-за стола навстречу гостье.

— Какая приятная неожиданность! Мадам, вы? Сколько же вас не было? — Иеремия потер лоб в раздумье. — Раз так, наверняка у вас не было нужды в исповеднике…

— И мой внезапный визит объясняется тем, что я вернулась к прежней грешной жизни? Я правильно вас поняла? — не дала ему договорить Аморе. — Могу вас заверить, отец, это не так. Грехи, конечно, есть, однако вполне простительные. А вот вас мне недоставало. Увы, но жизнь моя тосклива и монотонна. Я скучаю по придворной жизни, по празднествам, по сюрпризам, большим и маленьким, и даже по интригам. Ужасно мне всего этого недостает.

— Разве ради богоугодной жизни не стоит иногда поскучать? — наставительно вопросил святой отец.

— Но не могу же я целыми днями не выходить из дому? Я просто задыхаюсь в четырех стенах! Для такой жизни я не создана.

— Уж не собрались ли вы вернуться ко двору? — разочарованно поинтересовался Иеремия.

Аморе сердито повела плечиками.

— Вам хорошо известно, что не мне это решать. Когда двор спасался бегством от чумы, сменив Лондон на Солсбери и Оксфорд, король велел мне сопровождать его. Но я осталась здесь — из-за вас. Вы были больны и нуждались в заботе. Я нарушила королевское повеление. И поэтому не могу рассчитывать на немедленное и безоговорочное прощение его величества. Вполне может быть, что он воспретит мне и появляться при дворе.

— Так вы с ним еще не виделись?

— Нет. Карл хоть и снова в Уайтхолле, но королева и придворные дамы по-прежнему пока в Хэмптон-Корте.

— Но вы простите меня, если я не стану желать вам удачи в вашем предприятии? — сухо осведомился Иеремия.

— А разве у меня есть иной выход, святой отец? — возмущенно отозвалась Аморе. — Я же говорю вам, что сидя взаперти я просто погибну.

— Никто не требует от вас сидеть взаперти и оставаться в одиночестве. Выйдите за того, кто вам по сердцу, создайте семью.

— Ах, знаю, знаю, истинное счастье обретаешь лишь в браке и согласии, все остальное — грех!

— Так и есть.

— Но у меня нет желания выходить замуж за какого-нибудь графа или барона, который будет вечно изменять мне. Уж не этого ли вы хотите мне пожелать?

— Разумеется, не этого. Вы наверняка сможете найти верного супруга, который будет обожать вас.

— И который сразу же заявит права на меня независимо от моих чувств к нему! — в отчаянии воскликнула Аморе Сен-Клер.

Иеремия ничего не ответил. Он являл собой законченный тип священнослужителя, для которого плотские страсти соблазна не представляют, поскольку в его жизни им просто-напросто нет места, и который не подозревает о том, что другие люди могут быть совершенно иного мнения на этот счет.

— Простите меня, миледи, — негромко извинился он. — Конечно же, я не желаю вам быть связанной узами брака с тем, кто вам не по сердцу. Поверьте, мне подобное и в голову прийти не могло. Я люблю вас как родную дочь и желаю видеть счастливой.

— На свете есть лишь один, с кем я могла бы быть счастлива! — решительно заявила Аморе.

— Брендан?

— Да.

— Вы что-нибудь слышали о нем?

Миледи Сен-Клер опустила голову.

— Нет, — едва слышно ответила она.

— Миледи, Брендан вот уже девять месяцев как уехал. И вам следует свыкнуться с мыслью, что он уже никогда не вернется. Возможно, он решил отправиться на родину, в Ирландию, к своей семье. Он ведь никогда не скрывал, что ему здесь, в Англии, неуютно и что тоскует по дому.

— Вы всегда были против нашего с ним романа, святой отец. Хотя и приняли участие в его судьбе, когда ему было туго, — с укором ответила Аморе.

— Вы сами назвали ваши отношения романом, то есть внебрачной греховной связью. Брендан Макмагон — всего лишь безземельный ландскнехт, заклейменный как преступник. Король никогда не даст своего согласия на ваш брак с ним, и вы это знаете! Миледи, я стремлюсь быть с вами откровенным. Мое искреннее желание — чтобы и ноги Брендана не было в Англии. Так будет лучше и для него, и для вас, поверьте.

— Как вы можете говорить такое?! Мне казалось, вы его друг!

— Клянусь, я желаю этому человеку только добра. И ему будет легче, если он избавится от воспоминаний о вас. Возможно, у него достанет ума самому признать это. Вы с ним не пара, понимаете?

Аморе почувствовала, как в ней волной поднимается возмущение, но сумела взять себя в руки. Она не желала рассориться со своим старым другом — слишком она его любила. И чтобы разрядить обстановку, разрушить возникавший между ними барьер, решила сменить тему.

— Вы слышали, что Франция объявила нам войну?

Иеремия помрачнел.

— Да. Только об этом и говорят на улице и в лавках. Но это меня не удивляет. Все шло к тому. Король Людовик связан договором с Голландией, они ведь союзники.

— Я хорошо помню, как он, еще до того как разразился мор, прислал в Лондон троих своих посланников, которые должны были убедить Карла заключить мир с Голландией, — сообщила Аморе. — И поскольку французы не сомневались, что Карл дал уговорить себя женщинам, они попытались перетянуть на свою сторону эту глупую гусыню Франсис Стюарт.

Почувствовав откровенное неодобрение в тоне Аморе, Иеремия невольно улыбнулся.

— Если не ошибаюсь, миссис Стюарт всего-то семнадцать? Что с нее взять — она ребенок. Хотя, как мне кажется, она для своих лет очень даже зрелый человек. Единственная достойная особа среди всех придворных короля.

— Только потому, что держит Карла на длинном поводке? — иронически спросила Аморе.

— К сожалению, наш возлюбленный король принадлежит к тому типу мужчин, которые легко подпадают под пяту властным женщинам. Как рассказывают, леди Каслмейн, этой алчной особе, всегда удается настоять на своем, разыгрывая перед Карлом приступы ярости, и потребовать от короля что угодно.

— Она же понимает, что звезда ее закатывается. При дворе полно молоденьких девушек, мимо которых Карл не может пройти спокойно. Например Франсис Стюарт.

— И вы всерьез задумали вернуться в этот очаг распутства, дочь моя? — неодобрительно поинтересовался Иеремия.

— Если Карл позволит, то да, — последовал решительный ответ.

Какое-то время они молчали, вероятно понимая, что все главное сказано. В конце концов Аморе попросила иезуита исповедовать ее. Перед тем как попрощаться, миледи Сен-Клер вручила ему деньги на жизнь и для подаяний, поскольку он, как миссионер, не располагал собственными средствами, а жил на вспомоществования неофитов-католиков.

— Взгляните на все с другой стороны, святой отец, — попросила Аморе, уже уходя. — Если я вернусь в распоряжение королевы, то смогу вновь одаривать вас тем чудесным китайским чаем, который вы так любите и которого нигде в Лондоне больше не достать с тех пор, как чума парализовала торговлю.

Не дожидаясь ответа, миледи Сен-Клер вышла и стала спускаться по лестнице. Внизу она остановилась и вновь взглянула на Риджуэя, одарив его улыбкой на прощание. Она ценила его отношение к ней и была благодарна за проявленные им понимание и поддержку во время ее тайных встреч с Бренданом. В отличие от пастора Блэкшо Риджуэй всегда ставил любовь и счастье двух любящих сердец выше морали, и за это Аморе была ему благодарна и поныне. Отношение Иеремии к безземельному ландскнехту было двояким. Именно он уговорил тогда Алена взять к себе в дом Брендана и таким образом избавить его от тюрьмы, куда тот непременно угодил бы за бродяжничество. А когда ирландца обвинили в убийстве, иезуит предпринял все, чтобы доказать его невиновность и избавить от виселицы. Узнав о любовной связи Аморе и Брендана, Иеремия сильно горевал. Он-то лучше других понимал, что оба обречены лишь на горести. Аморе с сочувствием отнеслась к опасениям старого друга и не обижалась на его откровенность, но ее беспокоило, что Брендан столь долгое время не давал о себе знать.

По пути домой Аморе ломала голову над тем, каким образом ей вернуться ко двору. Все будет очень и очень непросто, это она понимала прекрасно. Карл бывал очень злопамятным, если чувствовал, что его обманывали.

Когда карета остановилась у Стрэнда, улицы, соединявшей Лондон и Вестминстер, и повернула к въезду в Хартфорд-Хаус, Аморе заметила шикарный экипаж во дворе своего дома. Кому она обязана столь бесцеремонным визитом? И была немало изумлена, разглядев на дверце герб Каслмейнов. Барбара Палмер, первая фаворитка короля, решила засвидетельствовать почтение своей сопернице? Вот уж неслыханное дело!

Сгорая от нетерпения, Аморе направилась в дом. Роуленд, ее дворецкий, вышел в холл ей навстречу и со стоическим видом доложил:

— Мадам, миледи Каслмейн вот уже с полчаса дожидается вашего возвращения. И она несколько взволнована, если можно так выразиться.

— Могу себе представить, — весело ответила миледи Сен-Клер. — Ничего; думаю, она потерпит еще немного — мне ведь необходимо переодеться. Предложите миледи Каслмейн чаю или чего она там пожелает.

Аморе торопливо стала подниматься по лестнице в свои покои. Вбежав в будуар, бросила муфту и манто на постель и тут же призвала служанок. Когда обе девушки вошли, она распорядилась приготовить медвяного цвета сатиновое платье и причесать ее. «Нет уж, пусть я уже несколько месяцев не при дворе, но за собой слежу, — так что пусть эта Барбара ничего себе не воображает». Пока служанки хлопотали с платьем, Аморе сама надела колье и серьги, подаренные королем, после чего, бросив взгляд в зеркало, с удовлетворением убедилась, что ей не придется скрывать от миледи Каслмейн никаких изъянов во внешности.

Войдя в гостиную, Аморе увидела, как ее гостья пытается отогреть озябшие руки у камина.

— Как я понимаю, визитами вас не балуют, моя дорогая, — вы не считаете необходимым протапливать гостиную, — язвительно заметила Барбара. — Вынуждена была послать вашего дворецкого за дровами, а не то вы бы меня тут заморозили, милочка.

— Вам следовало бы загодя сообщить мне о вашем визите, Барбара, — с наигранным смущением ответила Аморе. — Тем более что уж вас я менее всего ожидала увидеть здесь.

Барбара ответила, неожиданно приветливо улыбаясь:

— Вы ведь знаете мою импульсивность, дорогая. Так что тут уж не до этикета.

Обе, не скрывая презрения, оглядели друг друга. Барбара Палмер, урожденная Вилье, вот уже четыре года как графиня Каслмейн, была личностью незаурядной. Вспыльчивая и непредсказуемая, она излучала жизненную силу. Ее алчность и чувственное сладострастие не знали границ, она была способна на жестокую месть, если кому вздумалось тягаться с нею. В ранней молодости, имея опытного любовника, сумела постичь все премудрости любви в духе Аретино, чем и околдовала невоздержанного по части плотских утех Карла. И при всем том Барбара была отнюдь не красавицей. На овальном лице господствовал чересчур длинный нос. Длинные же веки прикрывали голубые глаза, а и без того мясистый подбородок начинал понемногу тяжелеть. Но безупречно белая кожа, каштановые локоны, отливавшие в свете свечей золотом, округлое крепкое тело делали эту женщину неотразимой. Даже пуритане самых суровых нравов, за глаза бранившие ее развратницей, не могли отрицать ее силу воздействия на государя. Леди Каслмейн родила королю пятерых детей, которых он безоговорочно признал, хотя и не был уверен в своем отцовстве. Неуемные аппетиты Барбары подвигали ее искать утоления в объятиях не одного любовника, что, впрочем, не мешало ей временами невзначай укорять Карла, если и он позволял себе подобные вольности.

По отцовской линии Аморе была родственницей с Вилье, так что Барбара являлась ее отдаленной кузиной. И хотя отношения двух любовниц и фавориток короля были далеки от дружеских, все же леди Каслмейн расценивала почти свою ровесницу леди Сен-Клер не столь опасной конкуренткой, как, например, Франсис Стюарт, которая была на целых восемь лет моложе.

— Не знала, что королева уже вернулась в Уайтхолл, — нарушила молчание Аморе. — Я думала, ее величество до сих пор остается в Хэмптон-Корте.

— А она пока там, — сообщила Барбара. — Но вскоре ожидается ее прибытие вместе со свитой в Уайтхолл. Я специально приехала раньше для встречи с вами. Честно говоря, меня привело сюда чистое любопытство. Почему, ну почему вы не последовали велению его величества и остались в этом зачумленном Лондоне? Карл до сих пор не может простить вам этого, вы это знаете? Он думает, что вы нарушили данное ему обещание вернуться ко двору тотчас же после рождения вашего ребенка ради того, чтобы остаться с любовником, этим ирландским ландскнехтом, с которым вы в последний год были неразлучны.

Накрашенные губки растянулись в циничной улыбке.

— Впрочем, не могу удержаться, чтобы не выразить вам восхищение, дорогая. Вы всегда были такой примерной, до тоски примерной. И вдруг вы даже меня переплюнули, потеснив в списке всех наших светских сплетников и памфлетистов.

— Прошу вас, Барбара, не напоминайте мне об этих бесстыдных стихоплетах, — невольно вырвалось у Аморе.

— А вы что же, рассчитывали, что ваш роман так и останется тайной? Стоило об этом узнать нашему достопочтенному кузену Бекингему, как тут же об этом заговорил весь город.

— Проклятый болтун, злобный завистник! — разорялась Аморе.

— Не стану с вами спорить. Но все же признайтесь, правда это или нет? Вы остались в Лондоне из-за возлюбленного?

Аморе, видя любопытство в глазах Барбары, медлила с ответом. И с чего ее это так взволновало? Леди Каслмейн явно искала свеженькой темы для придворных сплетен. Все лучше, чем болтать о своих похождениях. Но, подумав как следует, Аморе отбросила эту версию. Ей было нечего скрывать, и она стремилась недвусмысленно дать понять об этом.

— Я осталась в Лондоне помогать бедным и пострадавшим от мора, — выдержав паузу, с холодным достоинством ответила она. — Слишком многие состоятельные люди сбежали из города, и городскому совету отчаянно недоставало средств для того, чтобы облегчить участь больных.

Голубые глаза Барбары округлились от изумления.

— Вы разыгрываете меня?!

— Отнюдь. Поскольку вы, как и я, католичка, то поймете, что я не могла остаться в стороне от страданий неимущих и недужных. Они ведь ни гроша не получили ни от кого.

— Ну, если это и на самом деле так, тем лучше, — сказала леди Каслмейн с саркастической улыбкой. — Карл лишь успокоится, узнав о том, что истинная причина вашего непослушания — отчаянное положение его верных подданных. Он, несомненно, простит вас и будет рад снова видеть при дворе.

Аморе озадаченно посмотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова.

— О, вы наверняка удивитесь, отчего это обстоятельство столь радует меня, — продолжала Барбара. — Поверьте, для меня нет ничего радостнее, чем видеть вас при дворе. И я приехала, чтобы заверить вас в том, что намерена содействовать вам. Как только королева переберется в Уайтхолл, я непременно замолвлю за вас словечко Карлу.

— С чего бы вам хлопотать за меня? — с нескрываемым недоверием спросила Аморе, хотя прекрасно понимала мотивы леди Каслмейн.

Барбара Палмер поднялась с кресла и нервно заходила взад-вперед по гостиной.

— Разумеется, такой вопрос не мог не возникнуть у вас! А между тем беда в том, что Франсис Стюарт, эта простенькая мордашка, эта дерзкая девчонка, намертво вцепилась в короля когтями. И, к своему стыду, я вынуждена признать, что одной мне с ней не справиться. Вы должны вернуться ко двору, Аморе!

— Да, но король не любит меня. Я всегда была для него лишь развлечением, не более, — трезво рассудила Аморе.

— И несмотря на это Карл обожал проводить вечера в вашем обществе, когда был не в духе. Вы умели отвлечь его от нелегких мыслей. А одержимость его этой недозрелой святошей день ото дня становится все невыносимее. И поскольку она отказывает ему, Карл день ото дня становится все мрачнее. Вы знаете, как себя с ним вести, когда он в дурном настроении, я — нет! Мы сразу же начинаем ссориться. Опасаюсь, как бы он в припадке отчаяния не стал добиваться от королевы согласия на развод и не предложил руку и сердце этому ничтожеству Франсис. Тогда она добьется того, чего так желает. Этого нельзя допустить! И если мы с вами будем держаться вместе, то сможем помешать этому.

Аморе погрузилась в размышления. Так вот, оказывается, что не дает покоя леди Каслмейн. Она страшилась, что король сделает супругой ту, которую вожделеет, а прежнюю любовницу сдаст в архив! Такое унижение ее гордыне не вынести, вот она и решилась на отчаянный шаг — взять себе в союзницы соперницу.

— Так вы намерены вернуться ко двору? — нетерпеливо спросила Барбара.

— Конечно, — ответила Аморе. — И весьма признательна вам за помощь.

С чувством нескрываемого облегчения леди Каслмейн вновь опустилась в кресло.

— Хорошо. Я передам Карлу соображения, которыми вы руководствовались, чтобы остаться в Лондоне. А теперь расскажите-ка мне о вашем ирландце-ландскнехте. Каков он в любви?

Аморе невольно передернуло, но она не подала виду. У нее возникло чувство, что она заключила пакт с самим дьяволом.

Глава 5

Как и обычно по утрам, Ален, покорившись судьбе, не в силах разлепить веки после сна, охая и вздыхая, поднялся с постели. Раскрыв окно и выглянув на темную еще в этот ранний час улицу, он основательно зевнул, словно собрался проглотить ее, и стал стягивать с себя ночную рубашку. В этот момент к нему в комнату зашла Молли.

— Доброе утро, сэр, — от души пожелала она. — Я принесла вам горячей воды. Доктор Фоконе сказал, чтобы я не дожидалась, пока вы проснетесь, а не то вас вообще не вытащишь из постели.

— Как любезно с его стороны, — сыронизировал Ален. Впрочем, присутствие молоденькой служанки явно взбодрило его. Стоило ему приглядеться к ее округлым формам, как в чреслах стал разгораться огонь.

— Молли, ты поставь кружку да присядь ко мне, — медовым голосом попросил он.

Служанка послушалась и подошла к кровати, на краю которой сидел Ален. Тот, не раздумывая долго, подвинулся и обнял девушку за талию. Потом его рука скользнула под толстую шерстяную юбку, благополучно преодолела преграды в виде льняных нижних юбок и, наконец, коснулась, бархатной кожи Молли.

Девушка, хихикнув, игриво произнесла:

— Но, мастер Риджуэй, в такую-то рань!

— При чем тут время? — ухмыльнулся он в ответ.

Молли не сопротивлялась, пока ласки Алена ограничивались руками. Но едва он попытался задрать юбку повыше и усадить ее к себе на колени, как девчонка ударила его по рукам и вырвалась.

— Вы же знаете, что ничего такого у вас не выйдет! — прошипела она. — Или желаете, чтобы я в подоле принесла?

— Конечно, не желаю, — упавшим голосом ответил Ален. — Ладно, ладно, иди, злюка ты эдакая, и оставь меня наедине с моими муками.

Молли тут же выскользнула прочь, едва не столкнувшись с Иеремией, который уже собрался войти к Алену.

— Вы неисправимы! — строгим голосом отметил иезуит. — Удержу на вас нет!

— Вам этого не понять! Вы книжный червь, а не человек из плоти и крови. И всегда были таким. А мне временами необходимо прикоснуться к теплому женскому телу.

— Если вы без этого не можете, тогда женитесь! Но не ставьте под угрозу спасение души.

— Я не создан для брака, и вы это знаете! — разгорячился Ален. — Для меня нет ничего важнее моей работы хирурга. А жена и дети только помешают мне посвящать всего себя без остатка работе. Нет, я никогда не женюсь. Ни за что на свете!

— Поверьте, я всерьез тревожусь за вас, неужели это трудно понять? — стоял на своем Иеремия.

— Я это понимаю. Но вот вы не желаете меня понять. Впрочем, возможно, вы просто не способны на это.

Иеремия суровым взором оглядел друга, после чего решил сменить тему.

— Я собрался сходить к Лэкстонам, увидеться с девушкой и расспросить ее кое о чем. Составите мне компанию?

— С удовольствием, — согласился Ален и стал умываться.

Когда они добрались до лечебницы мастера Лэкстона на Дак-лейн, им отворила женщина средних лет, поразительно похожая на убитую повитуху. Это была ее родная сестра Элизабет, старая дева, так и не сумевшая выйти замуж, которую скрепя сердце терпел в своем доме муж покойной сестры. Но поскольку она была единственной родственницей жены, ему ничего не оставалось, как взять ее под опеку. Выяснилось, что в доме нет ни мастера Лэкстона, ни его сына, что несколько успокоило Алена.

— Нам бы очень хотелось побеседовать с вашей племянницей, если можно, — церемонно обратился к Элизабет Иеремия.

Свояченица лекаря недоверчиво смотрела на пришедших.

— Вот вас я знаю, мастер Риджуэй, а с вами кто?

— Доктор Фоконе, врач, — пояснил Ален.

— Врач, говорите? Тогда я, так и быть, разрешу вам. Хотя это неслыханное дело — двое мужчин в спальне у девочки.

— А что, ваша племянница занемогла? — встревоженно спросил Иеремия.

— Да, со вчерашнего дня. Ее рвало, живот болел и голова кружилась.

Эпи лежала под толстым шерстяным одеялом. Девушка выглядела побледневшей и измученной. Иеремия присел на краешек ее кровати.

— Как вы, мисс Лэкстон? — участливо спросил он.

Она взглянула на него полузакрытыми глазами.

— Почему вы здесь?

— Хотелось поговорить о вашей матери, — пояснил Иеремия. — И тут мне сообщили, что вы разболелись. Давайте я вас осмотрю, если позволите.

Девушка в ответ лишь обреченно кивнула. Под бдительным тетушкиным оком Иеремия приложил руку ко лбу, затем, приподняв покрывало, осторожно ощупал живот. Энн пару раз вздрогнула, но ничего не сказала.

— Жара у вас нет, — констатировал иезуит. — Скорее всего вы съели что-нибудь недоброкачественное. Что вы в последнее время ели или пили?

— Вчера она съела остававшийся с прошлого дня суп, — ответила за нее Элизабет.

— Кто-нибудь еще ел его?

— Нет, остальные поужинали паштетом.

— И когда вам стало плохо, мисс Лэкстон? — обратился Иеремия к Энн.

— Ночью, — ответила она.

— Но сейчас вам лучше?

— Да, лучше, — заверила она дрожащим голосом. Казалось, она вот-вот разрыдается.

Недовольно фыркнув, Иеремия поднялся и с озабоченным лицом подошел к окошку. И хотя сам был человеком немногословным, он терпеть не мог вытаскивать из людей правду клещами. Он был абсолютно уверен, что Энн знала больше о гибели матери, чем говорила, и что и ей, в свою очередь, грозит опасность, но не понимал, почему девушка так упорно отмалчивается.

— Я не смогу вам помочь, если вы не хотите со мной говорить, — укоризненно произнес Иеремия.

— Что вы хотите сказать, доктор? — вмешалась Элизабет.

— Боюсь, убийца вашей сестры намеревался застрелить и вашу племянницу. И не отказался от своего намерения. Потому что эта внезапная болезнь сразу же после нападения наступила неспроста. Может быть такое, что кто-нибудь из вашей семьи желает зла вашей племяннице?

Тетушка Элизабет огорошенно посмотрела на Иеремию.

— Ерунда какая-то!

— Почему ваша племянница ела суп, а остальные нет?

— Я не люблю паштет, и все, — решительно заявила Энн.

Иеремия бессильно закрыл глаза. «Нет, это каменная твердь, — подумал он, — и штурмом ее не возьмешь».

Ален, молча следивший за разговором, был полностью на стороне своего друга, считавшего, что девушке грозит опасность. Он присел к Энн на краешек постели.

— Мы хотим вам добра, поймите, — вкрадчиво произнес он. — Почему вы отвергаете нашу помощь? Если есть кто-то, кто внушает вам страх, назовите его имя. И ваша мать, будь она сейчас с нами, наверняка поддержала бы нас.

И что самое удивительное, вкрадчивость Алена сделала свое — по глазам Энн было видно, что девушка прислушивается к нему.

«Этот мастер Риджуэй, что бы там про него ни болтали, очень хороший человек», — подумала она.

Ей нравилась его добрая открытая улыбка, и, когда Ален, желая ободрить девушку, легко сжал ей ладонь, Энн не отдернула ее. Он был таким дружелюбным, ласковым, а не таким властным, грубым и жестоким, как отец или… Мастер Риджуэй не вызывал у нее даже следа отвращения. Может, он и вправду хотел ей помочь, размышляла Энн. Вероятно, он единственный, кто мог бы ей помочь.

Какое-то время Иеремия стоял молча, уставившись перед собой. Потом поднял взор и повернулся к Элизабет.

— Скажите, а ваша сестра вела запись вызовов?

— Да, она всегда в точности записывала, куда ходила, и к кому, и сколько ей там платили, — с готовностью и без тени хвастовства ответила женщина. — Маргарет была, знаете, очень аккуратной во всем, что касалось работы.

— Могу я взглянуть на эти записи? — спросил Иеремия.

— А зачем вам это понадобилось?

— Возможно, ее убили как раз потому, что она была повитухой.

— Ну ладно, сейчас принесу.

Вскоре тетушка Элизабет вернулась с переплетенной в кожу книжкой. Пролистав ее, Иеремия был приятно удивлен.

— Да она и впрямь тщательно записывала все визиты. Эти записи могут нам очень помочь. Я был бы вам весьма благодарен, если бы вы позволили мне на пару дней взять эту книгу с собой.

— Берите на здоровье. Только уж верните, пожалуйста.

Иеремия пообещал вернуть записи ее сестры в целости и сохранности, после чего жестом дал Алену понять, что пора идти. Его друг на прощание еще раз пожал руку Энн, которую, кстати, и не выпускал все время, пока иезуит вел переговоры с тетушкой Элизабет. Перед тем как последовать за иезуитом, он повернулся и тепло улыбнулся девушке.

Уже когда оба шли по Патерностер-роу, Иеремия заметил:

— Мне надо бы забежать на церковный двор собора Святого Павла. Не желаете пройтись со мной?

Ален кивнул и улыбнулся во весь рот. Церковный двор собора Святого Павла был местом, где собирались «книжные черви» вроде Иеремии. Тот не мог пройти мимо выложенных на столах книг, среди которых иногда можно было отыскать очень и очень интересные, а то и вовсе раритеты.

Каждый раз, когда Ален оказывался перед этим огромным, выстроенным еще норманнами собором, здание поражало его. На запад протянулся главный неф с пристроенными к нему двумя боковыми нефами с полуциркульными окнами, через которые в здание попадал свет. Восточные хоры, напротив, воспринимались легкими; это впечатление усиливалось готическими окнами, украшенными массверком — тонким ажурным орнаментом. Над средокрестием возвышалась поддерживаемая арочными контрфорсами башня. Некогда здание увенчивалось самой высокой в христианском мире шлемовидной крышей, но в нее лет сто назад угодила молния и с тех пор ее так и не восстановили. Собор без нее казался незавершенным, Ален мог судить о первоначальном виде здания лишь по старинным гравюрам. Повсюду валялись осколки камня и даже каменные глыбы — остатки сраженных ветрами и непогодой декоративных элементов собора. Ален едва не споткнулся об осколок крестоцвета,[4] рухнувшего с фиалы.[5] При сильном ветре разгуливать у стен собора было небезопасно.

— Может, срежем путь и пойдем через поперечный неф? — предложил Иеремия и, не дожидаясь ответа друга, двинулся вперед.

Внутри собора Святого Павла царило оживление как на рыночной площади. Алену и Иеремии пришлось проталкиваться через людскую толпу. Дело в том, что жители Лондона использовали главный неф собора как проход, связывавший Патерностер-роу и Картер-лейн. Разносчики тащили через храм ведра с водой, мешки с углем, корзины, наполненные хлебом или рыбой, с грохотом катили по каменным плитам пола бочки с пивом или вином, а кое-кто даже не стеснялся вести под уздцы лошадей к рынку Смитфилд, старательно огибая изысканной формы контрфорсы. Повсюду у колонн или прямо на надгробиях мелкие торговцы расставили палатки, где продавали книги, фрукты, табак или паштет. У одной из колонн толпился пестрый люд, жаждавший найти работу, у другой новых клиентов ловили стряпчие. Нищие в живописных лохмотьях, выставляя напоказ истинные или фальшивые язвы и опухоли, вымаливали у прохожих милостыню. Ален невольно проверил, на месте ли кошель с деньгами, поскольку это место кишело ворами.

— Вы не проголодались? — осведомился Иеремия, многозначительно кивая на торговца паштетом.

— Да, неплохая идея, — согласился Ален, любивший при случае вкусно поесть.

Уплетая паштет, друзья рассматривали собор и все больше убеждались в его плачевном состоянии. Во время гражданской войны верные Кромвелю войска использовали главный неф как конюшню, многие статуи оказались разбиты, а окна высажены. Часть крыши южного нефа рухнула, после того как кто-то додумался обрушить подпиравшие его балки. С тех пор собор Святого Павла был отдан на уничтожение природным стихиям — дождю, снегу, холоду, жаре и сырости, что, конечно же, лишь ускоряло процесс разрушения.

— Поговаривают, что декан поручил зодчему Кристоферу Рену[6] восстановить собор, — заметил Иеремия.

— Да, я тоже слышал, — ответил Ален. — Вроде Рен предложил снести старое здание и на его месте воздвигнуть новый собор, но его идею не поддержали.

Едва друзья собрались продолжить путь, как к ним обратился низкорослый человечек — как вскоре выяснилось, пономарь собора Святого Павла.

— Не пожелают ли господа взобраться на башню и насладиться великолепным видом на наш прекрасный город? — любезно осведомился он. — За весьма умеренную плату я готов сопровождать вас.

В глазах Иеремии блеснул интерес.

— Почему бы и нет? Как вы на это смотрите, Ален?

Лекарь не имел ничего против. Ему уже случалось бывать на башне собора несколько лет назад, и вид Лондона настолько очаровал его, что он готов был взглянуть на город снова.

Приятели, к которым присоединились еще несколько праздношатающихся, последовали за пономарем вверх по каменным ступеням винтовой лестницы башни над средокрестием. Вскоре они оказались на узком балкончике, опоясывающем башню. Отсюда открывался вид на Лондон. Городской центр, огражденный стенами, лежал как на ладони — черно-белые фахверковые[7] дома с нависавшими над узкими улочками надстроенными верхними этажами. Город неудержимо рос не только вверх, но и вширь, проникая за городские стены, прерывавшиеся семью башнями с въездными воротами; дома и домишки вырастали уже на загородных лугах и полях Клеркенуэлла и Мурфилда. Лондон был городом церквей — повсюду виднелись узкие острые шпили, поднимавшиеся в темно-синее зимнее небо. На востоке возвышались мрачные массивные контуры Тауэра — там город кончался. Темза, по берегам которой раскинулся Лондон, была усеяна баржами, кораблями и просто лодчонками, перевозившими грузы или людей от одного причала к другому. Единственный мост через реку был тесно застроен домишками и вел в Саутуорк, известный своими борделями, кабаками, площадками для петушиных боев и другими увеселительными местами в том же духе.

На западе в отдалении лежал Темпл, район, состоящий из Миддл-Темпла и Иннер-Темпла, где располагались школы права, готовившие стряпчих. Оттуда к Вестминстеру пролегала длинная, застроенная солидными особняками городской знати улица — Стрэнд. Дворец Уайтхолл, резиденция короля, тоже была различима за водами Темзы.

Иеремия и Ален смотрели и не могли насмотреться на Лондон, но пронизывающий ветер заставил их спуститься вниз, и они покинули храм через сооруженный Иниго Джонсом[8] портик, греческие колонны которого дурно сочетались со зданием собора.

С горящими глазами иезуит стоял возле прилавков книготорговцев, а Ален тем временем больше был поглощен созерцанием прохожих. Интерес Алена пробудился, лишь когда они добрались до прилавков, где были выставлены рисунки, картины и гравюры.

— Сэр, у меня имеется миниатюра с изображением леди Каслмейн, последняя из созданных совсем недавно Сэмюелом Купером, — хвастался торговец. — Я уже продал их добрую дюжину. Она действительно очень удачная. Как на ваш взгляд, сэр?

Ален согласился.

— А у вас нет, случайно, портрета или миниатюры леди Сен-Клер?

— Ах вот оно что! Значит, эта француженка приглянулась вам больше! — воскликнул торговец. — Вот, прошу, — как раз то, что вам нужно.

Порывшись в ящике, он извлек оттуда миниатюру и вложил в ладонь Алену. С нее улыбалась Аморе.

— Поразительное сходство, — восхищенно произнес лекарь. — Вы только взгляните, Иеремия.

— Согласен с вами, — вынужден был признать иезуит.

Алену очень хотелось приобрести на память эту миниатюру, но из стеснения перед своим другом он не стал делать этого и с явным сожалением вернул торговцу миниатюру.

Впрочем, когда Иеремия, перейдя уже к другому торговцу, углубился в изучение какого-то толстенного труда по медицине, Ален, незаметно отойдя, тайком от иезуита купил миниатюру и быстро спрятал в кошелек.

Вечером, перед тем как лечь спать, Ален извлек миниатюру и долго рассматривал ее. На ней была изображена Аморе с голубкой в руке и в кружевной сорочке, едва скрывавшей грудь. Алена будто жаром обдало от неутоленного возбуждения. В конце концов, махнув рукой, он улегся на кровать и, если пользоваться языком пасторов, дав волю воображению, самозабвенно «предался мерзкому греху рукоблудия».

Глава 6

На следующий день появился сэр Орландо Трелони. С одной стороны, он хотел проинформировать доктора Фоконе о ходе предпринятого им расследования убийства повитухи, с другой — повидаться с Мэлори.

— Рана заживает хорошо, — заверил Иеремия судью. — Через день-два можете забирать его отсюда.

— Хорошо, завтра же пришлю за ним носилки, — с облегчением ответил сэр Орландо.

— Мастер Риджуэй будет регулярно приходить и осматривать Мэлори до тех пор, пока тот не встанет на ноги. Важно, чтобы он двигался, пусть даже на первых порах и будет больновато, в противном случае колену грозит окостенение.

Ален принес кувшин красного вина и наполнил судье бокал.

— Удалось узнать что-нибудь новое, милорд? — поинтересовался Иеремия.

— Не то чтобы новое, — с сожалением ответил судья Трелони, прихлебывая вино. — Я дал указания констеблю расспросить людей по соседству с местом убийства. Может, кто-нибудь заметил что-то необычное или подозрительное. Кое-кто из них хоть и слышал выстрелы, но никого не видел, так что вряд ли их сведения могут быть полезными для нас. И поиски факельщика пока что не дали результатов. Их сотни, этих светловолосых мальчишек десяти — двенадцати лет, зарабатывающих таким образом на хлеб. Может, он вообще не из этого района. Ну а вы? Вам удалось что-нибудь разузнать, святой отец?

Иеремия поведал о своем вчерашнем визите к Лэкстонам и внезапной болезни Энн.

— Вполне могло статься, что суп был не первой свежести, и что девушка по чистой случайности поела его одна из всех. Тем не менее все это странно. На нашу беду, из нее слова не вытянешь — не хочет со мной говорить, и все тут. Это отнюдь не упрощает расследование.

— Возможно, кто-нибудь из семьи девушки мог желать ей вреда? — рассуждал сэр Орландо.

— Подобного также нельзя исключать. И будь это так, она ставит на карту свою жизнь. Мастер Риджуэй пытался ей втолковать это. Может, все-таки разум у нее возьмет верх. Я попросил у сестры покойной книгу учета и собираюсь просмотреть ее на днях. Это поможет нам кое-что понять.

Судья, сделав внушительный глоток, поставил кубок на стол.

— Послезавтра День святого Валентина. Я заеду за вами на своей карете, святой отец.

Трелони уже поднялся из-за стола, собираясь уходить, но Иеремия с озабоченным лицом удержал его.

— Милорд, я уже говорил, что не могу давать советы по части ваших матримониальных дел.

— Но вы же знаете, как я дорожу вашим мнением.

— Именно поэтому я и не хочу влиять на принятие вами решения. Вы взваливаете на мои плечи непосильную ответственность.

Трелони испустил вздох разочарования.

— Что ж, ладно. Не могу требовать, чтобы вы изложили свое мнение насчет этой девицы. Но я уже сообщил Дрейперам, что буду не один, а с другом. Поэтому уж не откажите в любезности сопровождать меня. Хотя бы взглянете на это семейство. Не жду от вас никаких оценок — нет так нет. Согласны?

Иеремия медлил с ответом. В подобных обстоятельствах он никак не мог отказаться от приглашения, поскольку тем самым обидел бы друга. С другой стороны, иезуит понимал, что сэр Орландо отступил лишь на время, рассчитывая в дальнейшем добиться от него желаемого. Несомненно, королевский судья рассчитывал, что он, Фоконе, не останется безучастным и не позволит ему очертя голову броситься в этот брак, если расценит Сару Дрейпер неподходящей партией. Иеремия с трудом подавил раздражение. Как ни верти, он все равно оказывался в ловушке.

Когда в День святого Валентина карета Трелони остановилась у дверей лечебницы, Иеремия все еще был сердит на судью. Иезуит мимоходом отметил про себя, что сэр Орландо разоделся в пух и прах: темно-коричневый, шитый золотом камзол, бриджи из того же материала, вдобавок тонкого кружева шейный платок, белоснежные чулки, туфли с золотыми застежками. Тяжелые локоны светлого парика величественно спадали на грудь и плечи из-под широкополой шляпы, украшенной бежевыми страусиными перьями.

— Прекрасно выглядите, милорд, — вынужден был признать Иеремия. При других обстоятельствах он бы и бровью не повел, поскольку не был охоч для разного рода модных выкрутасов, но сейчас они могли посодействовать разгадке ребуса, так занимавшего его нынче.

— Раз уж мы собрались к этим Дрейперам, не сочтите за труд рассказать о них, — обратился Иеремия к судье.

В просьбе явно чувствовался иронический подтекст. Сэр Орландо улыбнулся, с достоинством приняв вызов.

— Вот уже два поколения Дрейперов живут в Эссексе. Они близкие родственники Форбсов — это одна весьма состоятельная лондонская семья, коммерсанты. В Эссексе у них всего лишь одно имение. Со времен гражданской войны оба семейства в распрях, поскольку Джордж Дрейпер, отец Сары, сражался на стороне короля, а старый пуританин Айзек Форбс — на стороне Оливера Кромвеля.

— Как мне представляется, Сара Дрейпер явится под венец с солидным приданым, — как бы невзначай бросил Иеремия.

— По моим расчетам, что-то около четырех тысяч фунтов. А я предлагаю ей шестьсот фунтов в год пожизненно.

— Похоже, сделка выгодная. Но, насколько я понимаю, финансовая сторона беспокоит вас как раз меньше всего.

— Знаете, святой отец, я был очень счастлив со своей первой женой, — тяжело вздохнув, сказал Орландо. — Она очень хорошо меня понимала, была женщиной терпеливой, деликатной и всегда и во всем меня поддерживала. В данном случае я не собираюсь довольствоваться меньшим. Но с другой стороны, мне надоело жить бобылем — хочется, чтобы кто-то мог разделить со мной заботы.

Перед домом Дрейперов на Трогмортон-стрит лакей уже ожидал прибытия кареты сэра Орландо Трелони. Он помог гостям выйти и проводил их в вестибюль гостиной, где собралось все семейство. Джордж Дрейпер, кряжистый мужчина чуть старше пятидесяти, с приветливым лицом, от души приветствовал сэра Орландо и с нескрываемым любопытством стал рассматривать прибывшего с ним незнакомца.

— Большая честь для меня познакомиться с вами, доктор Фоконе. Его сиятельство много рассказывал о вашей учености. Вы, случайно, не член только что основанного его величеством Королевского общества, в которое вошли самые светлые головы нашей страны для проведения научных экспериментов?

— Увы, нет, — уклончиво ответил Иеремия, в душе проклиная Трелони за явно преувеличенную картину, нарисованную Дрейперу. — Но мне приходилось слышать много интересного об этих экспериментах.

— Как великолепно, — просиял Дрейпер. — В таком случае за обедом мы обсудим это.

После этого хозяин представил свое многочисленное семейство. Старший сын Дэвид, младший сын Джеймс, дочь Сара. Та оказалась довольно миловидной девушкой с синими глазами и золотистыми локонами, по последней моде уложенными по обе стороны головы. Кожа ее была розовой, щеки полными, а узковатые губы свидетельствовали о твердом характере. Она присела перед судьей в книксене и улыбнулась ему, но заученная улыбка не коснулась глаз, в которых Иеремия разглядел скуку пресыщенной особы. Пока Джордж Дрейпер знакомил его со своей сестрой, потом с двоюродным братом и его супругой, которые также пришли к нему в гости, внимание Иеремии было приковано к Саре, которая явно старалась понравиться сэру Орландо. Судя по всему, ее крепко наставляли по этой части — самое время поднять вопрос о сватовстве, дольше тянуть было просто нельзя.

— А это Джейн Райдер, дочь одного из моих двоюродных братьев, которая после смерти отца находится под моей опекой и занимается домом, — в заключение произнес Джордж Дрейпер.

Сначала Иеремия лишь скользнул взглядом по последней из представленных ему особ, но уже в следующую секунду с изумлением стал ее разглядывать. Джейн Райдер — почти ровесница Сары Дрейпер, хрупкая девушка лет восемнадцати, с вытянутым бледным личиком, казавшимся фарфоровым. Личико это можно было бы назвать неприметным из-за некоторой неправильности черт — слишком маленького рта и слишком уж остренького носика, — но волосы ее оказались неповторимого матово-палевого оттенка, а глаза той редкой изумрудной зелени, которая невольно очарует любого, кто заглянет в них. Улыбка девушки была сердечной и в то же время скромной. Да, сразу было видно, что это девушка с характером.

За обедом Иеремии выпала весьма нелегкая роль просветителя, утолявшего повышенный интерес хозяина дома к экспериментам, проводимых Королевским обществом. В том числе обсуждались опыты с горением, доказавшие, что горение возможно лишь при наличии доступа воздуха. Иеремия изложил собственные теории на сей счет, но ни на секунду не выпускал из виду обеих девушек. Он читал в них как в раскрытой книге. Сара Дрейпер прекрасно сознавала свою роль в семействе, милостиво позволяя присутствующим раздавать ей комплименты. Джейн Райдер, которой было поручено следить за прислугой, неустанно заботилась о том, чтобы лакеи не сидели без дела, и мгновенно исправляла все допускаемые ими ошибки, не успевали присутствующие опомниться. Несомненно, Джейн — девушка аккуратная и требовательная. И было в ней нечто, бросившееся в глаза Иеремии буквально в первую секунду, как он ее увидел. Что бы ни делала Джейн Райдер, с кем бы ни говорила, взгляд ее постоянно был прикован к Трелони. И хотя она изо всех сил старалась не подавать виду и сразу опускала взор, заметив, что кто-нибудь смотрит на нее, вскоре снова смотрела на судью. Тот, судя по всему, не замечал, что постоянно под наблюдением. Иеремии не составляло труда угадывать в изумрудном взоре все мысли и желания, переполнявшие девушку. В нем была симпатия, настолько глубокая и откровенная, что иезуит подивился, что до сих пор никто из присутствующих не уловил ее. Впрочем, члены семейства оказались настолько поглощены собой или же своими собеседниками, что им было не до какой-то там неприметной экономки, явно чужой в доме.

После обеда Джордж Дрейпер заставил дочь спеть, а Джейн Райдер уселась за спинет аккомпанировать кузине. Лишь ближе к вечеру, когда выпитое вино возымело действие, и атмосфера стала менее формальной, Иеремия поддался острейшему желанию убедиться в правоте своих выводов. Сэр Орландо был занят разговором с хозяином дома, который только и дожидался, когда же наконец его самый почетный гость затронет главную тему; Сара села за спинет, хотя играла с меньшим вдохновением, нежели ее предшественница. Завидев, что Джейн пребывает в одиночестве, Иеремия решил воспользоваться благоприятной возможностью и без особых церемоний сел рядом.

— Миссис Райдер, позвольте присесть к вам, — с улыбкой попросил иезуит. Он прекрасно понимал, что ведет себя сродни слону в посудной лавке, но и знал, что долго побыть наедине им все равно не дадут. А ему непременно нужно было прояснить положение вещей.

— Конечно же, вы слышали, что ваш дядюшка отчаянно пытается просватать вашу кузину за судью Трелони, — без долгих предисловий начал иезуит. — Что вы можете сказать об этом брачном союзе?

Молодая девушка едва не ахнула от изумления. Она ожидала чего угодно, но только не того, чтобы кто-то вдруг заинтересовался ее мнением, причем человек, которого она видела впервые в жизни.

— Надеюсь, Сара составит хорошую партию его сиятельству, — потупив взгляд, ответила Джейн.

— Гм, и вы верите, что она любит его?

Такая прямота, без преувеличения, шокировала Джейн Райдер.

— Я… Как я могу это знать! И потом, ему разве не все равно?

— Ну, разумеется, приданое Сары достаточно солидное, однако судья — тонко чувствующая натура, человек, познавший одиночество, для которого отношение к нему супруги далеко не последняя по важности вещь.

Джейн опустила голову, однако Иеремия успел заметить, что девушка пытается скрыть муки, терзавшие ее в этот момент. Но она была слишком хорошо воспитана, чтобы наговаривать на свою кузину.

— А как вы относитесь к его сиятельству, — напрямик спросил Иеремия и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вы думаете, он сможет стать для Сары добрым супругом?

Джейн с видимым усилием повернулась к иезуиту и вымученно улыбнулась.

— А разве нет? Ведь он человек добрый и справедливый.

— Но ведь он вдвое старше ее, — напомнил Иеремия. — Вас бы обрадовал подобный оборот, будь вы на месте невесты?

И снова удивление, граничащее с изумлением, промелькнуло на личике Джейн Райдер.

— Нет, меня бы это устроило. Он ведь не старик. И даже если…

На мгновение в ее голосе проскользнули нотки ревности, и Джейн, заметив это, пристыженно умолкла.

— Благодарю вас за откровенность, — сказал Иеремия, поднимаясь. М-да, этот короткий разговор подвиг его на размышления.

Сидя в карете Трелони, пастор упорно молчал. Судья был готов лопнуть от охватившего его нетерпения.

— Святой отец, вы уж не мучьте меня, прошу вас. Вы ведь не всерьез клялись мне оставить при себе мнение о мисс Дрейпер. Теперь вы ее увидели. Какой она вам показалась?

Иеремия, очнувшись от размышлений, с явным неудовольствием посмотрел на друга. Он дал себе слово не позволить втянуть себя в этот разговор. И хотя с трудом удерживался от того, чтобы предостеречь сэра Орландо от женитьбы на пустой, высокомерной и избалованной женщине, страшился брать на себя ответственность.

— Милорд, могу я напомнить вам о нашей договоренности? — с легким раздражением спросил он.

— Знаете, давайте не будем!

Чувствовалось, что Трелони раздражен не на шутку.

— Вы ведь сделали для себя надлежащий вывод, я это заметил. Что вам мешает поделиться своими соображениями со мной?

— Не могу и не желаю снимать с вас бремя ответственности.

— А вас никто и заставляет. Черт побери, я хочу слышать ваше личное мнение, только и всего!

Настырность судьи начинала забавлять Иеремию. Может, и правда его долг как друга хотя бы намекнуть на истинное положение дел. Когда карета остановилась у дома на Патерностер-роу, и пастор стал слезать со скамьи, сэр Орландо ухватил его за рукав.

— Ради нашей с вами дружбы скажите мне, как поступили бы вы на моем месте? Посватались бы к Саре Дрейпер?

Глубоко вздохнув, Иеремия очень серьезно ответил:

— Нет! — И, помедлив секунду, добавил: — Я бы посватался к ее кузине.

Прежде чем Трелони пришел в себя, Иеремия вылез из кареты и захлопнул за собой дверцу.

Глава 7

Ален Риджуэй нерешительной походкой шел вдоль Сэфрон-Хилл, длинной улицы, шедшей параллельно речке Флит из Холборна на север. Кое-где до сих пор лежал снег, превращенный лошадиными копытами и колесами повозок и карет в бурое месиво. Помимо воли лекарь, возвращавшийся с очередного вызова, забрел в пресловутый квартал борделей. Ален даже толком понять не мог, отчего там оказался. Как изголодавшегося нищего неудержимо тянет к лавкам булочников и мясников, так и Ален, движимый распаленной плотью, следовал в это средоточие порока.

Пока он брел по улице, состоявшей сплошь из публичных домов, в нем боролись похоть и отвращение. Последние месяцы он еще находил подобие удовлетворения, время от времени лапая Молли или девчонку, разливавшую пиво в каком-нибудь кабаке, но в конце концов это его перестало устраивать. Год минул с тех пор, как он в последний раз спал с женщиной и получил от этого истинное удовлетворение. Многовато! Все чаще и чаще Ален ловил себя на том, что все помыслы его сосредоточены на плотских удовольствиях. Не помогали даже попытки отвлечься от этого, сконцентрировавшись на работе. Но мучительнее всего были бесконечные укоризненные взоры его друга, пастора, которому Ален вынужден был на исповеди признаваться в наличии нечистых желаний и который не проявлял к нему ни малейшего сочувствия. Каким бы приятным и интересным ни находил Ален общество Иеремии, присутствие иезуита в доме лекаря превратилось в докучливое напоминание, постоянно терзавшее нечистую совесть Алена. А последний тем временем искренне пытался вести достойную и угодную Богу жизнь, но природа требовала свое, и она была сильнее, в особенности сейчас, в преддверии весны.

В дверях одного из «домов радости» стояла рыжеволосая девка и вызывающе улыбалась ему. Ален украдкой взглянул на нее, так и не придя к согласию с собой — не зная, то ли зайти, то ли убраться отсюда подобру-поздорову. Рыжая мгновенно заметила его колебания и, чтобы раззадорить, соблазнительно провела себя по бедрам и крикнула:

— Ну что ж мы такие скромники? Слепому видно, что мы сейчас только и думаем, как ухватиться за сиську побольше и за ляжку покрепче. Для такого симпатяги я бы точно придумала что-нибудь поинтереснее.

Ален медлил, а рыжая девка, спустив шерстяную накидку, защищавшую ее от холода, обнажила плечи. Вид крепких молочно-белых грудей в глубоком вырезе едва затянутого на шнуровку платья сделал свое дело — Ален почувствовал, как в нем воспламенилось желание. Не раздумывая долго, он последовал за девкой в дверь фахверкового дома. Девица провела его по узенькой лестнице наверх, в крохотную каморку с захлопнутыми ставнями на окнах. Из-за тонких стен доносились блаженные стоны и хихиканье, сопровождаемые недвусмысленным поскрипыванием шаткого деревянного ложа. Рыжая соблазнительница уселась на соломенный тюфяк, лежавший на грубо сколоченной кровати, и привычным движением задрала юбки до колен, чтобы Ален мог лицезреть ее прелести. Судорожно сглотнув, он почувствовал, как жаркой кровью наливается член. Запустив руку в вырез платья девчонки, он повалил ее на кровать, стиснул в объятиях и стал страстно целовать. Прошло какое-то время, прежде чем он опомнился от приступа накатившей на него страсти, и в ноздри ему ударила специфическая вонь. Что-то в Алене запротестовало и заставило его прийти в чувство. Это был запах хвори. Поспешно высвободившись из объятий рыжеволосой, он отстранился и присмотрелся к ней. Может, у нее чахотка? Или еще что похуже?.. Взгляд его упал между ее ног, и опытный глаз врача заметил едва заметную опухоль на срамной губе. Ален похолодел. Да эта рыжая дрянь — сифилитичка! В панике Ален вскочил и стал поспешно натягивать штаны.

— Прости… Я… Мне нужно уходить.

Торопливо выудив шиллинг из кошелька, он бросил его рыжей девке и опрометью бросился из заведения.

Уже на улице, торопливо меряя шагами Сэфрон-Хилл, Ален корил себя на чем свет стоит. Надо ж быть таким идиотом и попереться к грязной шлюхе! К счастью, он вовремя сообразил, чем этот визит закончится. Ужасная болезнь разрушала человека и физически и умственно. От этой мысли подгибались колени, и желудок начинал протестовать. Ален вынужден был остановиться и прислониться лбом к холодной стене дома. Против этой болезни, которой Джироламо Фракасторо посвятил стихотворение под названием «Сифилидис», снадобий не существовало. Она завершалась смертью в ужасных муках, которой предшествовали паралич и безумие. Ртутное лечение, применявшееся в борьбе с сифилисом, оказывалось в той же мере смертельным, как и сам недуг. Глубоко вдохнув несколько раз подряд, Ален отер выступивший на лбу, несмотря на зимний холод, пот. Ему снова повезло! Тем не менее огонь в чреслах хоть и не пылал, но продолжал тлеть. Оказывается, жизнь убежденного холостяка не так уж и благостна! Качая головой в раздумье, Ален медленно двинулся в сторону Патерностер-роу. Ладно, что бы там ни было, а работу за него никто не сделает. В конце концов, лучшего способа отвлечься от навязчивых мыслей пока что никто не изобрел. Да и о книгах следует подумать.

Как только Ален прибыл в лечебницу, к нему еще в дверях подскочил Кит.

— Хорошо, что вы пришли, мастер. Вас желает видеть какая-то дама. Она уже довольно долго здесь вас дожидается.

Первой мыслью Алена было, что это леди Сен-Клер, и он даже просветлел.

— Где она?

— Вон там, у полок.

Лекарь, присмотревшись, к своему разочарованию, понял, что его дожидается Энн Лэкстон.

— О, я рад, что дела у вас явно идут на поправку, — улыбнулся Ален, шагнув к девушке. — Ну так как? Надумали рассказать доктору Фоконе о том, отчего могли убить вашу матушку?

— Нет, — без тени веселья ответила Энн. — Я пришла, чтобы увидеться с вами.

— Я к вашим услугам, мисс Лэкстон, — воспрянул духом Ален. — Чем могу быть полезен?

— Ну, мне приходилось слышать много хорошего о вашем мастерстве. В цеху вас ценят. Вот поэтому и хочу просить вас вылечить небольшую ранку, которая мне не дает покоя.

— Но ведь ваш отец сам лекарь. Почему вы решили обратиться за помощью именно ко мне? — недоуменно спросил Ален.

Опустив глаза, Энн нервно сцепила пальцы.

— Он дал мне одну мазь, но от нее никакого толку, только еще хуже стало.

— Хорошо, готов оказать вам любезность. Прошу вас, покажите мне вашу рану.

— Она… она там, где… Словом, здесь я вам показать ее не могу, — густо покраснев, пролепетала Энн. — Так что уж давайте пройдем в вашу комнату, что ли.

— Конечно, конечно, если вам будет угодно, — заверил девушку Ален.

Стараясь сохранять хладнокровие, он стал искать необходимые инструменты, после чего проводил девушку в свою комнату. Та украдкой обвела его оценивающим взглядом.

— Усаживайтесь, мисс Лэкстон, — предложил Ален.

Энн сняла шерстяной плащ и уселась на край кровати с балдахином.

— Вам нечего меня смущаться. Я не сделаю больно, — попытался он успокоить Энн, видя, что девушка явно нервничает. — Ну, где там ваша рана?

— Дайте мне вашу руку, — попросила девушка, и когда он с готовностью протянул ей ладонь, Энн, приподняв юбки, сунула ее под них. Пальцы Алена коснулись бархатной девичьей кожи бедер. Энн стала двигать его ладонь выше, пока кончиками пальцев он не ощутил волосы на лобке. Ален ошарашенно посмотрел на Энн. Желание, только что с таким трудом подавленное, пробуждалось в нем вновь. В синих глазах девушки уже не было и следа стыдливости, а один лишь дерзкий вызов и нечто похожее на презрение. Она понимала, что Ален у нее в руках, что он не в силах противостоять воспламенившейся в нем страсти. Взгляд его спускался до ее шеи, потом к грудям, набухшие соски которых отчетливо проступали под слабо затянутым лифом. Девушка, будто угадав его желание, с готовностью опустила платье до плеч.

— Что вы делаете? — только и смог вымолвить Ален, не в силах отстраниться. Его руки будто жили своей собственной жизнью, поглаживали шелковистые упругие бедра, которые словно по мановению волшебной палочки разошлись в стороны. Ален поднял юбки выше, чтобы прикоснуться губами к восхитительной молодой плоти. И не в силах больше сдерживаться, он повалил Энн на постель и стал покрывать поцелуями ее плечи, маленькие упругие груди, живот… Возбуждение росло; казалось, оно вот-вот разорвет его на части, от него кружилась голова, Ален не в состоянии был видеть ничего, кроме этого молодого тела. Припав ртом к ее губам, он в пылу охватившего его желания не ощутил того, что губы девушки оставались твердыми и неподатливыми. И даже высвобождая окаменевший член, не почувствовал, как судорожно дернулось тело девушки, словно сопротивляясь насильнику. И семя, так долго рвавшееся наружу, излилось внутрь при первом же толчке, слишком быстро, чтобы принести ему истинное удовлетворение.

Постепенно придя в себя, Ален тяжело отвалился от Энн, лежавшей под ним словно статуя.

— Энн, я… я не хотел этого… Сам не знаю, что на меня нашло! Простите меня!

Едва Ален отстранился, как девушка выпрямилась, спрыгнула с кровати и стала поспешно затягивать лиф. Задним числом Алену казалось, что все произошло за долю секунды.

— Энн, постойте! Постой, Энн! — выкрикнул Ален вслед ей. Вскочив с кровати, он, даже не приведя себя в порядок, не обращая внимания на сползшие до колен штаны, сбежал вниз, распахнул дверь, но девушка уже исчезла среди прохожих.

Вечером, когда они с Иеремией сидели за ужином, иезуит был немало удивлен молчаливостью обычно столь словоохотливого Алена.

— Ален, что-нибудь произошло? — осведомился он после нескольких минут молчания. — Что-то вы сегодня будто воды в рот набрали.

Лекарь вздрогнул при этих словах друга и растерянно уставился на Иеремию.

— Да нет, ничего, просто задумался, — вяло попытался отговориться он.

— Кит мне сказал, что сегодня после обеда заходила Энн Лэкстон. Она что-нибудь говорила насчет убийства матери?

Ален открыл рот, чтобы ответить, но понятия не имел, что сказать. Мгновение спустя откашлялся и пробормотал:

— Она приходила… В общем, ей потребовалась одна мазь.

Иеремия, недоверчиво наморщив лоб, посмотрел на собеседника. Нет, тут явно что-то не то, подумал он.

— Ален, что произошло?

— Ничего. А что должно было произойти?

— Ален, надеюсь, у вас не дошло до близости с этой девочкой?

— С девственницей? Я не безумец в конце концов! — возмутился лекарь и тут же залпом опустошил бокал вина, после чего резко поднялся из-за стола. Пожелав другу доброй ночи, он немедленно направился к себе.

Половину ночи Ален не спал. Он был не в состоянии уснуть от охвативших его мыслей. Во второй раз за этот день он корил себя. Что он наделал? Лишить девственности невинную девушку, почти девочку! Хорош, нечего сказать. Это самое глупое, что мог сделать тот, кто поклялся всю жизнь оставаться в холостяках. Что на него нашло? Где был его разум, если он позволил восторжествовать своему двадцать первому пальцу? Стыд и позор! Да и эта Энн Лэкстон! Оказывается, она еще та штучка! И не подумаешь. Но более всего его занимал вопрос — почему? Почему она явилась к нему и предложила себя, словно последняя уличная шлюха? Может, влюбилась в него? Нет уж! Храни его от этого Пресвятая Дева Мария! Нет, с ней непременно надо поговорить и выяснить, что к чему.

На следующее утро, едва Иеремия ушел по своим делам, Ален направился на Дак-лейн. Правда, он явно не собирался выяснять отношения с Энн в присутствии ее отца, а тем более братца, поэтому не стал заходить в дом, а из укромного местечка примялся дожидаться, пока выйдет Энн. Его терпение было уже на грани исчерпания, когда около полудня он увидел, как Энн, выйдя из дома, отправилась куда-то — наверняка за покупками. Ален последовал за ней. Когда отошли достаточно далеко от дома Лэкстонов, Ален нагнал ее и позвал.

— Энн, постойте, нам нужно поговорить!

Девушка, полуобернувшись, едва взглянула на него и, ускорив шаг, пошла дальше.

— Да подождите же, Энн!

Девушка никак не реагировала. Нагнав Энн, Ален взял ее за плечо.

— Энн, нам необходимо поговорить о том, что произошло вчера, — задыхаясь, выговорил он. — Вы просто взяли да убежали, я и слова сказать не успел. Я хотел извиниться перед вами.

Смерив его презрительным взглядом, она сквозь зубы произнесла:

— Пойдемте со мной.

Слегка ошарашенный, Ален послушно последовал за девушкой. Они прошли несколько ярдов вперед, после чего Энн решительно завернула в какую-то конюшню. Не оглядываясь на него, прошла через пропахшее лошадиным навозом обширное помещение и остановилась у стены, где кучей была свалена солома. Повернувшись к Алену, посмотрела ему прямо в глаза и стала медленно раздеваться.

Ален, не веря глазам, смотрел на нее. Все прежние установки, все ограничения враз улетучились. Он вновь ощутил навязчивое желание обнять это тело, прильнуть губами к молочно-белой коже и… Разозлившись на себя, он стиснул зубы.

— Энн, я сюда не за этим пришел, — укоризненно произнес он, качая головой.

Глаза девушки на мгновение полыхнули яростью.

— Ага, не за этим! — с издевкой повторила она. — Эх вы, лицемер несчастный! За этим! За этим! Вы ведь все хотите только этого! И больше ничего!

Не успел он опомниться, как Энн, оттолкнув его, выбежала из конюшни. На сей раз Ален не бросился ей вслед.

Глава 8

Иеремия услышал, как перед лечебницей остановилась карета, и выглянул в окно посмотреть, кто приехал. Разглядев герб судьи на дверце, он отложил перо, прикрыл чернильницу и поспешил вниз, не дожидаясь, пока Ален позовет его. Внизу в приемной дожидался кучер сэра Трелони.

— Кто-нибудь занемог? — обеспокоенно осведомился Иеремия.

— Нет, сэр. Его сиятельство отправил меня за вами.

— А что такое? Что-нибудь новое об убийстве повитухи?

— Знать не знаю, а только вы должны поехать на речку Флит.

— На Флит? — невольно повторил Иеремия. — Ладно. Сейчас одеваюсь, и едем.

Иезуит сел на заднее сиденье кареты. Несмотря на плотно закрытую дверцу, внутри было холодно. Иеремия потуже затянул шерстяной плащ у шеи и стал через застекленное окно кареты смотреть на улицу. Они ехали в длинной череде других карет и повозок сначала по Патерностер-роу, затем свернули на Уорвик-лейн и потом на Ньюгейт-стрит. У городских ворот движение замедлилось — там скопилось довольно много транспорта, и им пришлось довольно долго ждать, пока их карета миновала Ньюгейтские ворота и мимо церкви Гроба Господня стала взбираться по Сноу-Хилл. У колодца Холборн они повернули влево и, наконец, остановились у моста через Флит.

Выходя из кареты, Иеремия заметил группу людей на берегу речки. Впрочем, этот поток и речкой-то трудно было назвать, скорее ручьем. Флит брала начало в Кенвуде и Хэмпстеде и впадала в Темзу, но времена, когда по ней осуществлялась навигация, канули в прошлое. Вот уже четыре столетия монахи-кармелиты сетовали на то, что никаким ладаном не перебить смрад, исходивший из этого несусветно загаженного ручья. Мясники расположенных на Ньюгейт-стрит мясных лавок выбрасывали в него отбросы — внутренности забитого скота, и они разлагались в воде. В вырытых по берегам Флит ямах кожевники в теплой воде, куда добавлялся собачий кал или куриный помет, дубили воловьи шкуры. Клеевары в огромных чанах варили из отходов мясных лавок и кожевенного производства немудреный клей. Тут же на кострах дымились чаны красильщиков, мыловаров и свечников. Кроме вышеперечисленных промыслов вдоль берега сгрудились и убогие лачуги, где в страшной скученности ютилась беднота, сваливавшая отбросы и фекалии в воды многострадальной Флит.

Недавние морозы чуть умерили зловоние — во всяком случае сделали его более-менее переносимым, — но наступившая оттепель снова вернула все на круги своя. Даже привычный к вони Иеремия, имевший опыт посещения Ньюгейтской тюрьмы, не рисковал вдыхать полной грудью миазмы, окутавшие берега реки Флит.

Сэр Орландо Трелони заметил, что посланная им карета вернулась, и подошел к пастору.

— Мне очень жаль, доктор, что я заставил вас спешно прибыть сюда, — извиняющимся тоном начал он, — но мы обнаружили то, на что вам необходимо взглянуть.

Иеремия невольно улыбнулся, ибо знал привычку Трелони интриговать. И почувствовал, что и вправду заинтригован. Видимо, это «нечто» и на самом деле нечто удивительное, если уж судья взял на себя труд месить здешнюю грязь своими элегантными сапожками из тонкой кожи. В сопровождении констебля и помощника, тех самых, которых сэр Орландо брал с собой и на место убийства повитухи, они медленно двинулись вниз по течению ручья. Сильные морозы последних недель сковали броней льда эту сточную канаву, и, таким образом, отбросы застряли здесь до оттепели.

Иеремия последовал за судьей туда, где работники кожевника, стоявшего чуть поодаль возле ямы, острыми баграми разбивали лед.

— Они как раз очищают его ото льда и скоро должны закончить, — пояснил Трелони.

Иеремия вглядывался в бурый, непрозрачный лед, силясь понять, что имел в виду судья. И наконец понял. Сначала ему показалось, что это просто сук дерева, но уже в следующую секунду догадался: изо льда торчит рука — потемневшая мертвая детская ручонка. Видимо, наступившая оттепель растопила лед и выдавила ее наружу. Иезуит, невольно ахнув, подошел поближе. Через тонкий слой льда, будто через оконное стекло, на него, широко раскрыв глаза, уставилось мертвенно-бледное мальчишеское личико.

Иеремия почувствовал, как у него от ужаса сжалось сердце. Редко в жизни ему выпадало переживать столь страшные мгновения. Неведомые силы природы дьявольски замедлили ход времени: если бы не морозы, тело давным-давно было бы в Темзе, воды которой выбросили бы его на берег, где полно бродячих собак и свиней, и те быстро бы расправились с ним, оставив разве что косточки, — а холод приостановил неизбежный процесс разложения.

— Кто обнаружил тело? — осведомился Иеремия, не в силах оторвать взор от мертвого лица.

— Один из работников увидел руку и доложил случайно проходившему мимо судейскому, а тот уже сообщил констеблю, — пояснил сэр Орландо. — Труп какого-нибудь безвестного уличного мальчишки-попрошайки обычно не привлек бы столь пристального внимания, но мистер Лэнгли, — он показал на констебля, — вспомнил, что в связи с убийством Маргарет Лэкстон мы разыскивали мальчика лет двенадцати, и счел необходимым информировать нас об этом, поскольку утопленник, по его мнению, вполне мог быть тем самым факельщиком. Честно говоря, я тоже склоняюсь к этой версии.

— И вы правы, — согласился Иеремия. — Как только тело очистят ото льда и обмоют, необходимо доставить сюда Энн Лэкстон. Не считая ее отца, она теперь единственная, кто может опознать мальчика.

— Я распоряжусь, чтобы ее привезли сюда, — вмешался констебль и дал соответствующие указания своему помощнику.

Работники все еще разбивали лед, в который, словно в панцирь, был заключен погибший ребенок, но стоявшие в отдалении Иеремия и сэр Орландо не могли из-за едкого вонючего дыма костров мыловаров как следует разглядеть тело. Один из работников по недосмотру так хватил багром по руке трупа, что изуродовал ее.

— Смотри же ты, дубина, куда бьешь! — рявкнул на него констебль. — А не то превратишь покойника в ошметки.

Работники стали ударять осмотрительнее, отчего работа замедлилась. Иеремия, почувствовав, что ноги и руки сковывает холод, попробовал согреться, притопывая на месте и одновременно оглядывая прилегающий участок берега. Впрочем, пытаться отыскать здесь следы преступления смысла не имело — убийца сбросил труп в ручей с моста.

— Что-нибудь обнаружили? — спросил сэр Орландо, заметив пристальный взор Иеремии.

— Хотелось бы, чтобы это было так, — со вздохом ответил иезуит. — Но если предположить, что мальчик погиб в тот же вечер, что и повитуха, никакой надежды обнаружить следы не остается. Разве что на трупе, если повезет.

Трелони кивнул.

— Если мальчик — тот самый факельщик, заманивший в ловушку двух женщин, значит, мы имеем дело с хладнокровным убийцей, действовавшим по заранее подготовленному плану.

— Я тоже так считаю.

— Все, закончили! — крикнул один из работников и замахал им, подзывая к себе. Двое мужчин подняли тело, еще не до конца освобожденное ото льда, и понесли вверх по берегу.

— Они направляются в ближайший кабак, — пояснил констебль. — Все договорено.

Хозяин убогого, как и весь этот район, заведения предоставил в их распоряжение одну из задних комнатенок. Работники положили покойника на стоявший у камина стол, а служанка принялась ворошить уголья. Стали ждать, пока тело оттает.

Вскоре лед растаял, и вода потекла на пол, образуя зловонные лужицы. Сначала оттаял лед на лице, и все увидели небольшой, чуть искривленный курносый носик, брови вразлет, скулы, рот и подбородок.

Иеремия, попросив у служанки тряпку и тазик с водой, тщательно обмыл лицо мальчика.

— Глаза голубые, — стал перечислять он, — волосы светлые, как мне представляется, но необходимо дождаться, пока они просохнут, тогда точно будет ясно.

— Вероятно, это все же тот самый факельщик, — строил догадки Трелони.

— Многое говорит об этом, милорд.

Когда в сопровождении помощника констебля прибыла Энн Лэкстон, тело уже почти освободилось ото льда. Она вопросительно взглянула на Иеремию, словно ожидая от него указаний или пояснений, и когда тот приветливо улыбнулся ей, казалось, вздохнула с облегчением.

К девушке обратился сэр Орландо:

— Мне искренне жаль беспокоить вас по такому печальному поводу, но это весьма важно. Присмотритесь к этому покойнику. Не он ли тот самый факельщик, что выманил вас с матерью в столь трагический вечер из дому?

Энн словно нехотя подошла к столу и с непроницаемым лицом стала вглядываться в лицо мальчика, которому Иеремия прикрыл глаза. Энн замерла, будто окаменев, — казалось, она не понимала того, что открывалось ее взору, но Иеремия заметил, как по щекам девушки скатились слезинки.

— Это тот мальчик? — спросил Трелони, стараясь вывести ее из оцепенения.

Энн вздрогнула.

— Да, это он, — сдавленным голосом ответила она.

— Большое вам спасибо. Вы можете идти, если хотите. Вы больше нам не потребуетесь.

Констебль нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

— Стало быть, все прояснилось. Я тогда скажу церковному настоятелю, чтобы он забрал покойника и организовал похороны.

Сэр Орландо строгим взглядом смерил позабывшего свой долг служителя порядка.

— Пока что ничего не прояснилось, сэр. Мы не знаем, как и от чего умер мальчик. И вы останетесь здесь до прибытия лекаря, который осмотрит труп и сделает заключение о причине смерти.

— Но, милорд, у лекаря, мне думается, есть дела и поважнее, чем разглядывать всяких нищих бродяг…

— Разве может быть что-нибудь важнее, чем установить личность убийцы, и не все ли равно кто его жертва?! — ледяным тоном обратился к констеблю Трелони.

Иеремия молча слушал их пререкания. Он понимал, что судью Трелони интересовала, разумеется, не столько участь нищего мальчишки, сколько стремление отыскать убийцу, нарушителя закона.

По мере того как таял лед, Иеремия дюйм за дюймом обмывал тело. Ножницами он разрезал одежду покойного и тщательно изучил содержимое карманов.

— Ну и что там любопытного, доктор? — полюбопытствовал Трелони.

— Да вот, монета, — ответил Иеремия.

— Всего-то затертый грошик, — презрительно бросил констебль.

Иеремия опустил монету в воду, отскреб ее от налипшей грязи и поднес к свету. Блеснуло серебро.

— Крона,[9] — объявил он. — Это чуть ли не состояние для нищего мальчишки.

— Может, он где-нибудь стащил ее, — высказал предположение констебль.

— Скорее получил в уплату за услугу, оказанную убийце, — не согласился Иеремия.

Лужа на полу, изрядно увеличившаяся, испускала такую вонь, что хозяин кабачка уже стал недовольно поглядывать на присутствующих. Но судье было не до него. Как только труп оттаял полностью, Иеремия, обмыв его, приступил к тщательному осмотру тела.

— Он очень худ. Чему удивляться — разве этот ребенок когда-нибудь наедался досыта, — комментировал иезуит. — Нос был когда-то сломан, но успел зажить. Следы переломов на двух ребрах, затянувшийся шрам справа на предплечье. Да, побивали его, однако. Может, из дому сбежал как раз поэтому. Если только не такая же нищенка, как и он сам, неизвестно от кого не произвела его на свет. И вот, милорд, свежая рана, поглядите: колотая в грудной области.

— Она и есть причина смерти? — спросил Трелони.

— Вне всякого сомнения. Лезвие ножа проникло в сердце.

— Зачем преступнику понадобилось убивать и мальчишку? Почему же сначала он тому заплатил?

— Думаю, серебряная крона была лишь авансом. Убийца пообещал мальчику остальную часть денег после выполнения поручения. И заманил ребенка куда-нибудь — скорее всего на мост через Флит. В момент нанесения удара жертва наверняка находилась на расстоянии вытянутой руки от убийцы — в противном случае он не мог бы заколоть мальчишку. Именно заколоть, потому что стрелять преступник не решался — звук выстрела могли услышать, а поднимать шум ему было явно ни к чему.

— Да, но все-таки зачем было его убивать? — недоумевал сэр Орландо. — Заплатить побольше, и дело с концом.

— Злодей уже совершил одно убийство, а мальчик запомнил его. И вполне мог донести.

— Да кто поверил бы какому-то оборванцу?

— Вполне возможно, что никто. Но знаете, иногда хватает самого косвенного указания, малейшего подозрения, чтобы, так сказать, наступило озарение. Нет, преступник стремился застраховать себя от любой неожиданности, с тем чтобы его имя никогда и ни при каких обстоятельствах не всплыло в связи с убийством повитухи. Судя по всему, человеческая жизнь для него — пустой звук.

— Тем больше у нас оснований отыскать его как можно скорее! — заключил сэр Орландо. — К великому сожалению, мы уже не имеем возможности допросить мальчика. Пусть он и не знал убийцу по имени, но описать его мог, как мог дать и другие, не менее ценные детали.

— Кое-что весьма важное мы можем и так выяснить, милорд, — ответил на это Иеремия.

Чувствовалось, что иезуит взволнован.

— В каком смысле?

— Присмотритесь к ране, сэр. Хорошо видно, что лезвие ножа довольно широкое. По форме раны мы можем установить даже форму клинка. Речь идет об обоюдоостром дуэльном кинжале, имеющем с каждой стороны лезвия по желобку. Но это еще не все, о чем нам говорит рана, — продолжал Иеремия, указывая на крохотный синяк у самого края раны. — Как вы думаете, откуда вот этот синяк?

Присмотревшись, Трелони покачал головой:

— Не могу сказать.

— Милорд, я разбираюсь в оружии, а за свою карьеру военного лекаря мне пришлось насмотреться на самые разнообразные раны, в том числе и на такие, с которой мы столкнулись здесь. Я считаю, что синяк оставила гарда изогнутой в виде буквы S формы, закрепленная на кинжале, изготовленном под левую руку. Подобные нередко используются на дуэлях. И синяк остался именно слева от раны, потому что изогнутая вправо гарда прилегает к кисти руки, защищая ее.

— Боже милостивый, а ведь вы правы! — невольно вырвалось у сэра Орландо. — И как это только я сам не догадался. Да, верно, все верно. А вот этот продолговатый синяк выше раны наверняка оставила верхняя часть гарды, выполненная в виде кольца. Речь идет о весьма необычном кинжале!

— Вероятно, даже об уникальной вещи, — добавил иезуит. — Тем легче будет отыскать орудие убийства.

— Такой кинжал используется на дуэлях в паре со шпагой. То есть шпага в правой, а кинжал — в левой руке. Следовательно, убийца — джентльмен при шпаге!

— Вовсе не обязательно. Убийца мог и похитить кинжал. Увы, но тип оружия отнюдь не всегда говорит о том, кто убийца. Впрочем, я уверен, что кинжал до сих пор у него, потому что просто так он с ним не расстанется. Именно это и должно помочь нам, когда у нас появится подозреваемый.

— Подозреваемый, говорите? До сих пор мы не знаем даже причины, из-за которой погибла повитуха, — вздохнул Трелони.

— Верно, этого мы, к сожалению, пока не знаем. Но ведь у факельщика вполне могли быть и приятели, которым тоже, вероятно, кое-что известно. А вдруг выяснится, что мальчишка уже не раз выполнял подобные поручения. Сложность в том, чтобы найти кого-то, кто водился с ним. А нам даже имя несчастного неизвестно.

— В случае обнаружения безымянного трупа иногда в людных местах выставляют на всеобщее обозрение его голову, — пояснил сэр Орландо. — Можно попытаться поступить так и на этот раз. Когда лекарь прибудет, я распоряжусь прислать сюда анатома, который отделит голову от тела, с тем чтобы выставить ее на Смитфилдском рынке. Если повезет, найдется кто-нибудь из тех, кто помнит этого мальчишку.

Прибывший из морга лекарь хоть и поворчал, не желая раскошеливаться на сооружение деревянного кола, но ему ничего не оставалось, как согласиться. Впрочем, насаженная на кол голова уже довольно скоро стала разлагаться — сказалось длительное пребывание тела под водой, — и черты лица изменились до неузнаваемости. Так что не нашлось никого, кто опознал бы несчастного факельщика.

Глава 9

Королевский двор возвратился в Уайтхолл. Отдавая дань памяти жертвам, чьи души унес мор, решено было отказаться от слишком уж пышных торжеств, но, по сути, придворная круговерть шла своим чередом, будто никакой чумы и не было. Двор короля жил своей особой, отстраненной от остального мира жизнью — банкеты, увеселения, интриги, в которой страданиям народа места не отводилось.

Аморе наблюдала за карточной игрой леди Каслмейн и герцога Бекингема. Барбара сдержала обещание и помогла сопернице вернуться ко двору, но Аморе до сих пор не представилось возможности побеседовать с королем наедине и объяснить причину своего поведения. Однако хитроватое подмигивание короля во время ее официального визита недвусмысленно говорило о том, что ее великодушно прощают и желают вновь видеть при дворе. Несомненно, леди Каслмейн мастерица по части улещиваний и улаживаний. Вот только Аморе чувствовала себя теперь должницей Барбары.

В свою свиту приняла Аморе и королева, поскольку была наслышана о бесстрашной леди Сен-Клер, которая, презрев опасность, решила остаться в Лондоне, где свирепствовала чума, и даже помогала хворым. Екатерина, португальская инфанта, вот уже четыре года супруга Карла, к великому смятению державы, так до сих пор и не соизволила одарить короля наследником. Англия была встревожена не на шутку. Хотя формально существовал престолонаследник короля, его младший брат Джеймс, проявивший на посту адмирала флота мужество и храбрость в войне с голландцами, однако на троне его видеть не желал никто. Джеймсу ставили в вину, что он взял в жены Энн Хайд, дочь сэра Эдварда Хайда, ненавидимого всеми лорд-канцлера. Посему его умственные способности ныне оценивались чрезвычайно низко. Все надежды были на Екатерину, от души желавшую одарить Карла наследником. Однако до сей поры она, как королева, так и не выполнила главнейшего своего долга. Господь оставался глух к ее страстным мольбам, и этот груз с каждым днем становился для уроженки Португалии все непосильнее. Так что, если принимать во внимание существующее положение вещей, опасения леди Каслмейн были отнюдь не беспочвенны. Коль выяснится, что королева страдает бесплодием, у Карла будут все основания искать пути аннулирования брака с Екатериной и взять в королевы другую. Сам-то Карл по части потомства в сугубо физическом смысле явно преуспел, пустив на свет целый сонм бастардов, среди которых был и сын Аморе Чарлз Фицджеймс, появившийся на свет девять месяцев назад. Она увидела сына, лишь вернувшись после долгого отсутствия ко двору — когда начался мор, леди Сен-Клер отдала ребенка под опеку его венценосного родителя, не подозревая о том, что провидение не позволит ей последовать за двором в Оксфорд. Однако малыш подрастал, прекрасно обходясь и без матери.

Пока Аморе обменивалась светскими новостями с молодым графом Рочестером, который, несмотря на юные годы, вполне освоил науку говорить сальности, однажды даже вогнав в краску рыбную торговку на Биллингсгейтском рынке, она ни на секунду не теряла из виду короля, тот в обществе Франсис Стюарт удалился в отдаленный уголок зала. Неужели Карл все еще надеется пробудить страсть в этой чопорно-неприступной девственнице? На секунду могло показаться, что король на пути к успеху, ибо она милостиво позволила чмокнуть себя в щечку; впрочем, уже мгновение спустя шарахнулась от него как от зачумленного. Аморе заинтересовал этот эпизод. Под каким-то надуманным предлогом оставив графа Рочестера в одиночестве, она незаметно приблизилась к королю и Франсис. Ниша, которую оба избрали для себя убежищем, была занавешена парчовым драпри, что позволяло Аморе оставаться незамеченной.

— Франсис, целых два года я демонстрировал воистину ангельское терпение, — донесся до леди Сен-Клер голос короля. — Прошу вас, перестаньте играть со мной!

Аморе почувствовала, как от смущения невольно зарделась. Разве так подобает вести себя монарху?! Но, похоже, он ослеплен так, что даже этого не замечает.

— Ваше величество, прошу вас понять меня, — с мольбой в голосе заговорила Франсис. — Моя безупречная репутация — единственное и самое большое мое богатство. И стоит мне его утратить, уступив вам, меня, как и леди Каслмейн, ждет всеобщее осуждение, причем осуждение вполне обоснованное.

— Да кого интересует, о чем судачат несчастные лондонские обыватели?! — горячо возразил король. — Я осыплю вас доказательствами своего расположения, и вы это знаете, ибо я не раз обещал вам это. Если же вы до сих пор лелеете надежду занять место королевы — увы, должен вас огорчить: это невозможно!

— В таком случае вам остается лишь рассчитывать на благосклонность ваших фавориток, сир, потому что я никогда не стану одной из них. Не могу, поймите, я не могу просто так отдаться вам.

В голосе Франсис Стюарт явственно звучало недовольство, чуть ли не отвращение. Она понимала, что нанесла Карлу оскорбление, однако вымаливать у него прощение было превыше ее сил. Повернувшись, она поспешила прочь. Аморе невольно прижалась к деревянной панели, которой были облицованы стены зала, чтобы Франсис ненароком ее не заметила. Видимо, не зря болтали при дворе, что холодность Франсис объясняется глубоким отвращением к мужчинам вообще, не говоря уже о близости, подумала Аморе. И почему только король потерял голову именно от этой писаной красавицы? С таким же успехом молено было влюбиться в мраморную статую.

Обождав, леди Сен-Клер покинула убежище и тихо подошла к оконной нише. Король устремил неподвижный взор сквозь стекла в свинцовых рамах в ночную темноту. Аморе встала справа от него и, не говоря ни слова, дотронулась до его руки. Через разрезы рукавов его шитого серебром камзола проступала ткань сорочки. Сквозь тонкую материю Аморе почувствовала тепло его кожи. Вырванный из раздумий, Карл повернул голову к ней, коснувшись шелковистыми локонами парика руки Аморе.

— Вы подслушивали, мадам? — с легким недовольством спросил он. Не дожидаясь ответа, он с горечью добавил: — Славно небось стать вдруг свидетелем тому, как твоего короля унижают?

— Нет, ваше величество, — серьезным тоном ответила леди Сен-Клер. — Я всегда желала видеть вас счастливым.

Король медлил с ответом, явно смущенный ее искренностью и сочувствием, поскольку в глубине души ждал издевки. Потом усмехнулся.

— А вы знаете, самое смешное, что я вам отчего-то верю! Знаете, я всегда был высокого мнения о вас, несмотря на все ваши промахи и заблуждения.

Карл повернулся к Аморе и с любопытством посмотрел на нее.

— Это верно, что вы тогда нарушили мое распоряжение и не отправились со двором в Хэмптон-Корт ради того, чтобы помогать пострадавшим от чумы в Лондоне?

— Сир, это не совсем так, — не стала лукавить Аморе. — Мой духовник, отец Блэкшо, посвятил себя уходу за больными, и я осталась помочь ему в этом.

— Как я понимаю, вы решили разделить бремя забот с вашим иезуитом.

В голосе короля звучало понимание. Он знал Иеремию с тех пор, как тот во время гражданской войны служил военным лекарем, и однажды ему даже пришлось оперировать раздробленную ногу Карла. Как знал и о том, насколько сильным было его влияние на Аморе.

— Ваша самоотверженность заставляет предположить, что вы любите отца Блэкшо куда сильнее, чем просто друга. Вы ведь не устаете повторять, что он ваш друг. Но я не собираюсь ничего у вас выпытывать. Значит, он ухаживал за больными чумой и при этом остался в живых! Наверняка он накопил много новых знаний об этой страшной болезни. Прошу вас передать ему, что мне хотелось бы получить отчет об этой работе. Позже сообщу вам, когда он должен будет явиться ко мне с докладом.

— Отец Блэкшо будет весьма польщен вашим интересом к его скромным трудам, — заверила короля Аморе.

Она стояла так близко, что Карл ощущал аромат ее духов, смешавшийся с запахом кожи. Напряжение, не покидавшее его после разговора с Франсис Стюарт, исчезло, он вдохнул полной грудью и радостно улыбнулся леди Сен-Клер.

— Должен признаться, я скучал по вам, мадам, — тихо произнес Карл. — Если не считать одного-единственного раза, вы никогда не заставляли меня страдать. Вы всегда были рядом, как спасительный островок в бушующем море бесконечных интриг и ревности. И вот вы опять при дворе и, как я надеюсь, готовы развлечь своего короля и поддержать его в трудную минуту.

— Ваши пожелания — закон для меня, сир, — лучезарно улыбнулась леди Сен-Клер. Ее черные глаза зазывно блеснули.

Король улыбнулся в ответ. В любви это был человек сдержанный, не любивший бегать за понравившейся ему женщиной, а предпочитавший дождаться, пока та сама не кинется ему на шею или пока придворные благожелатели не подложат ее к нему в постель. Аморе поняла это сразу и никогда не действовала вопреки ожиданиям Карла. И сегодня вечером она решилась на эту встречу не только ради того, чтобы вновь завоевать пошатнувшуюся было благосклонность, но и чтобы в очередной раз избавить его от дурного настроения.

— Мне бы очень много хотелось рассказать вам, сир, — игриво улыбнувшись, сказала она, — но вы же помните, что я всегда мерзла и, увы, где-то затеряла свою шелковую шаль.

Чувственные губы короля растянулись в лукавой улыбке.

— Конечно же, мне не хочется, чтобы вы простудились, мадам. Позвольте сопроводить вас в покои, чтобы вы могли взять там шаль.

Леди Сен-Клер кивнула в знак согласия и жеманно взяла его под руку. Перед тем как в сопровождении Карла выйти из зала, Аморе мельком оглядела присутствующих и заметила устремленный на нее пристальный взор голубых глаз. На лице Барбары было написано торжество и ревность. Нет, этой дружбе долго жить не суждено, подумала леди Сен-Клер.

Служанки Аморе мгновенно испарились, едва завидев, что их госпожа явилась в сопровождении короля.

У камина, где пылал огонь, оба остановились. Молча король смотрел на это молодое лицо, пока не тронутое тленом придворных распутств, на живые черные глаза, на зазывно полураскрытые полные губы. Иссиня-черные волосы — наследие от матери-француженки — были гладко зачесаны наверх и сзади на затылке собраны в узел с жемчужной заколкой. Но основная масса их тяжелыми локонами ниспадала на спину, доходя до талии. Лоб обрамляли мелкие завитки, чуть умерявшие изначально строгий вид леди Сен-Клер. В знак траура по жертвам мора Аморе надела сегодня черное платье, украшенное кружевами. Нижняя юбка карминно-красного цвета, проступавшая из-под разрезов платья, на бедрах была обильно расшита золотой нитью. Глубокое декольте также украшали по бокам черные кружева.

— Я успел позабыть, какая вы красавица, моя дорогая Аморе, — прошептал Карл, нежно целуя впадинку между ее грудей. — У вас восхитительная грудь, самая красивая из всех, — польстил он ей и, почувствовав, как женщина затрепетала от прикосновения его губ, положил руки ей на бедра и нежно, но решительно привлек ее к себе.

— Дорогая, да вы и в самом деле продрогли, — с оттенком лукавства произнес король. — Давайте я вас согрею.

Аморе, запустив руки в облако ткани, ощутила тепло молодого тела. Карл блаженно застонал от прикосновения ее ласковых пальцев. И хотя он со всей остротой ощущал недвусмысленные физические симптомы влечения, тем не менее сдерживал себя. Он был из тех, кто способен наслаждаться каждым мгновением. Пальцы его спускались все ниже и ниже по спине Аморе, энергично и умело распуская шнуровку, пока корсет не скользнул вниз. Юбки, нижние, верхние, сорочка, чулки — все поочередно падало на паркет, обнажая стройное тело с безупречной кожей. Карл, раздевшись, прилег к ней на постель, и с любознательностью первооткрывателя стал изучать шею, спину, бедра этой удивительной женщины. Вдоволь насладившись зрелищем, притянул ее к себе и, шумно дыша, вошел в нее. Карл был умелым и внимательным любовником, не скупившимся на ласки и никогда не отпускавшим партнершу неудовлетворенной. Любовные игры служили ему утехой и способом ухода от докучливых проблем, вызванных заботами о благе державы.

Оба в ту ночь не сомкнули глаз. Когда забрезжило утро, король поднялся и стал подбирать с пола одежду. Аморе, нежившаяся под покрывалом, наблюдала, как он одевается.

— А как ваш ирландский ландскнехт отнесется к тому, что вы вновь делите ложе с королем? — непринужденным тоном вдруг поинтересовался король.

Вздрогнув, Аморе невольно поежилась.

— Не думаю, чтобы это и сейчас волновало его, — вымученно улыбнулась она. — Во всяком случае, я его не видела вот уже несколько месяцев.

— Стало быть, он покинул вас? — не поверил король. — Какой глупец! Но вы его до сих пор любите?

— Люблю. Как можете убедиться, и я не из умных, — ответила Аморе. По голосу чувствовалось, что ее задели и глубоко расстроили вопросы Карла.

Король склонился и нежно, едва касаясь ее губ своими, поцеловал леди Сен-Клер.

— Значит, и вы, и я несем свой крест, — вздохнув, отметил он.

Король был искренен в своих чувствах, ибо понимал Аморе. Леди Сен-Клер, проглотив слезы, крепко прижала к себе монарха.

— Останьтесь! — попросила она. — Останьтесь со мной. И вам, и мне необходимо утешение. И давайте позабудем о тех, кто доставляет нам столько боли.

Карл внял ее уговорам. Полураздетый, он вновь опустился к ней на постель и крепко прижал готовую расплакаться женщину к себе. Ее пальцы осторожно стянули с головы парик и нежно поглаживали его коротко стриженные волосы. Ее губы жадно искали его уст, в слиянии с которыми Аморе отчаянно пыталась отогнать воспоминания о минутах счастья, пережитых с другим, с тем, кто ее покинул. Леди Сен-Клер предстояло смириться с уходом Брендана, научиться жить без него, привыкнуть к мысли о вечной разлуке.

В то утро король запоздал в королевскую часовню к молитве. Едва опустившись в поставленное специально для него кресло, он стал слушать епископа Лондонского, проповедовавшего о погрязшем в усладах мире, и не заметил, как вскоре безмятежно заснул.

Глава 10

Сэр Орландо Трелони, тихо застонав, принялся вновь усиленно растирать гудящий болью затылок. Ничего не помогало. Теперь боль с затылка перекинулась выше, железным обручем сдавив голову. Он едва мог уследить за рассуждениями адвоката. Впрочем, на исход процесса это вряд ли повлияет. Сегодня председательствовал сэр Джон Келинг, несколько месяцев назад избранный новым лордом — главным судьей,[10] и в своем новоиспеченном качестве и рта не давал раскрыть своим коллегам на судейской скамье. Судя по всему, сэру Келингу во что бы то ни стало понадобилось доказать его величеству, что столь почетный титул достался ему не зря. Сегодняшнее заседание, на котором присутствовал и сэр Орландо Трелони, продолжалось в славном зале Вестминстер-Холла с самого утра. Зал этот делили между собой несколько судов: общего права, верховный по гражданским делам и финансовый. Надо сказать, что четверо судей Королевского суда явно не могли пожаловаться на чрезмерную загруженность делами. Суд высшей инстанции, в ведении которого находилось рассмотрение тяжких государственных преступлений, деяний против короны, трудился не покладая рук лишь во времена войн или внутренних распрей. И для борьбы с вынужденным бездельем судей в мирное время за последнее столетие сумели-таки отыскать способ, передав суду высшей инстанции и рассмотрение гражданских исков, которые, если следовать логике, должен был рассматривать Верховный суд по гражданским делам. Однако изданный несколько лет назад указ положил конец подобной практике, и отныне Королевский суд опять был отстранен от рассмотрения гражданских дел. Ученые мужи от правосудия обязаны были вновь собираться и углубляться в поиски способов, как обойти упомянутый новый указ. И пока этот способ не был найден, судьи Королевского суда большую часть времени сидели сложа руки.

Сэр Орландо чувствовал, что головную боль не унять, и даже не предпринимал попыток уследить за ходом доказательств. Но ответственность не позволяла ему покинуть зал, хотя он был не прочь отправиться домой. И он мужественно досидел до конца заседания, время от времени массируя пульсировавшие болью виски.

По завершении заседания Трелони поспешно простился с коллегами, сбросил мантию и стал пробираться сквозь густую людскую толпу к выходу. В вестибюле Вестминстер-Холла постоянно толклись люди: адвокаты, истцы, свидетели и просто любопытные, не пропускавшие ни одного мало-мальски занятного судебного заседания. Тут же раскинули лотки лавочники, продававшие книги, перья и чернила для письма, бумагу, географические карты и тому подобное. Откуда-то доносился лай собак — видимо, кто-то из посетителей решил прихватить с собой сюда и своего четвероногого приятеля.

Сэр Орландо привык к этой суматохе, и она его не раздражала. Вот тряска в карете по неровной мостовой обернулась настоящей пыткой. И когда лакей отворил ему двери его дома на Чэнсери-лейн и сообщил, что его дожидается гость, сэр Орландо Трелони невольно застонал.

— Кого еще принесло? Ну говори же, говори! — раздраженно рявкнул судья.

— Это доктор Фоконе, милорд, — испуганно пролепетал слуга. — Он пришел проведать Мэлори.

Лицо сэра Орландо просветлело. Бросив лакею плащ, он поднялся в мансарду, где размещались слуги. В каморке Мэлори он застал Иеремию, помогавшего камердинеру постичь науку ходьбы на костылях.

— Ты должен ежедневно упражняться, даже невзирая на боль, — не терпящим возражений тоном убеждал его Иеремия. — От долгого лежания твои ноги ослабели. Только ходьба, постоянное движение вернут им силу.

Трелони, остановившись на пороге, с улыбкой взирал на пастора.

— Как я вижу, Мэлори скоро совсем выздоровеет, — удовлетворенно отметил он.

— Да-да, милорд, скоро он снова сможет служить вам, — заверил его Иеремия.

Дав камердинеру еще пару советов насчет передвижения на костылях, Иеремия повернулся к судье.

— Ох, доктор Фоконе, само провидение прислало мне вас, — страдальческим тоном произнес Трелони. — У меня ужасно разболелась голова — все началось еще утром с затылка. Вы не могли бы мне помочь?

— Гм, давайте пройдем в вашу спальню, милорд, — предложил Иеремия. — Пока что ничего не могу вам обещать.

В спальне иезуит попросил Трелони усесться на табурет.

— А спина у вас, случаем, не побаливает, сэр?

— Еще как, — вымолвил судья, морщась от боли.

Иеремия положил руки на плечи сэру Орландо и стал осторожно ощупывать позвоночник.

— У вас мышцы точно одеревенели. Неудивительно, что у вас голова раскалывается. Вам следовало бы отправиться в купальни и как следует погреться.

— Вы имеете в виду эти общественные купальни, куда ходит всякий сброд? Вы серьезно, доктор?

— Купальни королевы Елизаветы на Чаринг-Кросс вполне приличные и чистые. Но если уж вам так не хочется туда идти, могу посоветовать принимать горячие ванны у себя дома. И почаще.

Сэр Орландо с явным недоумением смотрел на своего друга пастора. Королевскому судье казалось, что он ослышался.

— Горячие ванны? — недоверчиво переспросил он. — И почаще? Отец мой, неужели есть необходимость прибегать к таким средствам? Ведь речь идет всего-то о заурядной головной боли.

— Горячая вода благотворно подействует на вас, поможет снять напряжение, милорд, — пытался убедить судью Иеремия.

— Нет, я никак не пойму — вы это всерьез мне советуете? Но ведь всем и каждому известно, что горячая вода раскрывает поры кожи и через них в организм попадает всякая пакость, губительная для внутренних органов.

— Так считают врачи, — иронически бросил Иеремия.

— Разве не Амбруаз Паре утверждает, что ванны размягчают плоть организма и делают ее уязвимой для чумных миазмов?

— Дело в том, что он, как и многие ученые, представляет кожу как полностью проницаемую ткань, через которую проходит вода и смешивается с гуморами.

— Вы же, как всегда, придерживаетесь собственного мнения? — не скрывая иронии, спросил Трелони.

— В общем и целом — да. Будь все так, как убеждает нас Амбруаз Паре, человеческий организм, каждый раз оказываясь в воде, уподоблялся бы губке.

— А разве, по мнению многих врачей, причина водянки не в избыточно частых ваннах и купаниях?

— Милорд, вы, безусловно, помните, что я не один год провел в качестве миссионера в Индии. У тамошних жителей омовение тела — часть религиозных культов. И жители Индии, поверьте, выглядят ничуть не болезненнее наших с вами соотечественников, которые чураются ванн будто черт ладана. Кроме того, вспомните, древние греки и римляне регулярно принимали ванны.

— Но ведь они язычники!

— А разве почти вся медицина не основывается на учении таких язычников, как Гиппократ и Гален?[11]

— Ладно, ладно, святой отец, ваша взяла, — со вздохом сдался сэр Орландо, поднимая руки вверх. — Если я верно вас понял, вы считаете горячие ванны совершенно безопасными?

— Милорд, поверьте мне! Я сам регулярно принимаю ванны, и не припомню случая, чтобы они пошли мне во вред.

— Но так ведь ничего не стоит подцепить простуду! — все еще сомневался судья.

— Отнюдь, если вы некоторое время после ванны пробудете в достаточно теплом помещении. Кроме того, рекомендую бросить в воду горсть розмарина — он обладает успокаивающим действием, и боли в спине перестанут докучать вам. Что же до головных болей, то вам следует попробовать масло перечной мяты.

Иеремия отправил лакея в аптеку, и когда тот вернулся, натер лоб и виски сэра Орландо снадобьем.

— А теперь вам лучше прилечь, сэр, а я расскажу вам о моем расследовании дела убитой повитухи.

Трелони, который, закрыв глаза, блаженно развалился в кресле, встрепенулся.

— Так вам удалось что-нибудь выяснить? — не скрывая любопытства, спросил он.

— Да, есть кое-какие интересные моменты, милорд.

— Так рассказывайте, святой отец.

— Я внимательно изучил расходную книгу покойной Маргарет Лэкстон и проверил все фамилии за последние пару недель до ее гибели. С большинством этих людей я уже встретился и побеседовал. В частности, с женой портного, которая на сносях. Ей придется обращаться теперь к другой повитухе, когда выйдет срок. За неделю до своей гибели Маргарет Лэкстон помогла разрешиться мальчиком жене могильщика. Поскольку этой семье полагается вспомоществование, Маргарет помогала при родах бесплатно. Правда, всего несколько дней спустя ребенок умер. Но в семье четверо детей, и у меня создалось впечатление, что мать особо не скорбит. Следовательно, в этом случае вряд ли можно приписывать повитухе вину за скорую смерть новорожденного.

Маргарет Лэкстон помогла появиться на свет еще одному ребенку, хоть в этом случае мне так и не удалось установить личность матери. В книге она фигурирует как Полоумная Мэри. Я пытался разузнать у людей в округе, но, похоже, особа с таким прозвищем никому не известна. Так что придется выяснять дальше.

— Вы считаете, что пресловутая Полоумная Мэри может быть каким-то образом причастна к убийству Маргарет Лэкстон? — с сомнением в голосе спросил Трелони.

— Откуда нам знать? — развел руками Иеремия. И после непродолжительной паузы продолжил рассказ: — Кроме того, в книге нашей повитухи приведены фамилии еще двух женщин, видимо, она оказывала им услуги, о характере которых лучше умолчать. Она давала им снадобья для, как она пишет, «возобновления месячных после задержки». Дело в том, что задержка месячных, как правило, объясняется одной общеизвестной причиной.

— То есть повитуха потчевала их снадобьями, чтобы искусственно вызвать выкидыш? — насторожился судья. Впрочем, судя по всему, поражен он не был. Нередко и придворные дамы обращались к повивальным бабкам из простонародья, чтобы те помогли им избавиться от «плода порочной связи». И в большинстве случаев все было устроено так, что и не подкопаешься.

— Одна из этих женщин никак от этого не пострадала, — продолжал Иеремия, — и ребенок появился на свет здоровым. Вероятно, средство либо не подействовало, либо дозировка была неверной. Что касается другой женщины, той повезло меньше. Смесь трав вызвала обильное кровотечение, обернувшееся упадком сил.

— Может, у нее мог появиться план мести?

— Вполне возможно. Во всяком случае, причины для этого у нее были. Но она не убийца. Просто по причине своего состояния и слабости она и не смогла бы совершить убийство. Кроме того, дочь повитухи с определенностью утверждает, что стрелял мужчина.

— Возможно, друг семьи или родственник? — высказал предположение сэр Орландо.

— Это мне тоже еще предстоит проверить.

— Назовите мне имя этой женщины, и я наведу справки относительно семьи.

— Ее зовут Элис Финч, и она проживает на Три-Пиджн-Корт в том доме, где расположена харчевня «Белые перья».

Сэр Орландо поднялся с кресла и подошел к небольшому столику, на котором стоял чернильный прибор наготове, и, взяв перо, черкнул несколько слов.

— И это все женщины, перечисленные в учетной книге Маргарет Лэкстон?

— Это только те, кого мне удалось разыскать. Большинство женщин, пользовавшихся ее услугами, — жены ремесленников и поденщиков, швеи, прачки и так далее. Но поскольку Маргарет Лэкстон считалась весьма умелой в своем деле, бывали случае, когда ее приглашали и в дома зажиточных лондонцев. Прошу понять меня верно, милорд: в подобных случаях я не рискнул наводить справки — все-таки люди известные. Взять хотя бы такое семейство, как Дрейпер…

Сэр Орландо так и подскочил.

— Вы ничего не перепутали? — встревоженно спросил он.

— Нет, сомнений быть не может. За две недели до гибели Маргарет Лэкстон была приглашена в дом семейства Дрейпер на Трогмортон-стрит и приняла там ребенка.

— Но ведь… — Судья был в явной растерянности. — Я даже и предположить не берусь, кто мог бы…

— Ну, это могла быть, например, какая-нибудь гостившая у Дрейперов родственница, — предположил Иеремия.

— Нет уж, святой отец! — решительно тряхнул головой Трелони. — Я бы об этом знал. Что-то здесь не так.

Помолчав, судья мрачно спросил:

— А не может здесь идти речь о прерывании беременности?

— Согласно записи в книге, речь шла о родах.

— Ерунда, повитуху можно подкупить, и она запишет что угодно, — решительно заявил судья. — Таких случаев хоть пруд пруди. Неужели вам самим ничего подобного не приходит в голову?

— Милорд, нет никаких свидетельств тому, что к миссис Лэкстон обращалась Сара Дрейпер, — напрямую заявил Иеремия. — Самое простое — расспросить обо всем самого Джорджа Дрейпера, и он все нам разъяснит.

Сэр Орландо презрительно фыркнул. Заложив руки за спину, он стал расхаживать у кровати с высоким пологом взад и вперед.

— Ну хорошо, — согласился он в конце концов. — Завтра я отправлюсь к Дрейперам. Вы не сходите со мной?

— Если вы желаете, сэр.

— Говорите, в книге Маргарет Лэкстон вы обнаружили и другие, не менее известные семьи?

— Да, к примеру, Джонсоны из Чипсайда…

— Я их знаю. Томас Джонсон, глава семейства, — известный в Лондоне ювелир.

— …и еще Форбсы, проживающие на Лиденхолл-стрит. Насколько помнится, вы как-то упоминали их в связи с Дрейперами. Вы тогда еще сказали, что они состоят в родстве с ними.

— Но они в ссоре, — уточнил сэр Орландо.

— Нам предстоит выяснить, какое отношение они имели к Маргарет Лэкстон, — сказал Иеремия.

— Я знаком и с Форбсами, и с Джонсонами. Если хотите, мы встретимся с ними и расспросим обо всем.

Испустив вздох, судья вновь опустился в кресло.

— Вот бы никогда не подумал, что расследование убийства какой-то повитухи обернется таким запутанным.

Иеремия сочувственно улыбнулся. Ему-то дело как раз не казалось таким уж и запутанным.

Глава 11

Когда на следующее утро судья Трелони заехал за Иеремией на Патерностер-роу, на лице сэра Орландо было написано недовольство предстоявшей им обоим миссией.

— Поверить не могу, что меня попытались столь коварно надуть, — бормотал сэр Орландо.

— Воздержитесь пока что от суждений, сэр, прошу вас, — спокойно ответил на это иезуит.

Но Трелони продолжал кипеть от возмущения:

— Сейчас меня наверняка будут потчевать лживыми отговорками, вот увидите.

Им отворил лакей.

— Мы хотели бы побеседовать с хозяином дома, если возможно, — с ходу заявил сэр Орландо, опустив обычные формально-вежливые предисловия.

Не успел лакей ответить, как по черно-белым мраморным плитам пола застучали чьи-то легкие шаги, и раздался женский голос:

— Милорд, как мило, что вы так скоро снова решили почтить нас своим визитом.

Сэра Орландо обезоружила приветливость юной дамы, которая, улыбаясь, направлялась к нему через вестибюль. Сегодня на Джейн Райдер было скромное черное платье, отчего ее лицо казалось чуть бледнее, зато оттенялись ее пронзительно-зеленые глаза. Впервые сыр Орландо заметил, что они точь-в-точь изумрудного оттенка. Этим утром, будучи занятой по дому, девушка зачесала пепельные волосы назад, спрятав их под тесным белым чепцом. Судья даже был чуточку разочарован, что не мог видеть ее чудесных волос. Следовало бы ответить на приветствие, но искреннее дружелюбие Джейн Райдер лишило его дара речи. Его раздражение немедленно улетучилось куда-то, и несмотря на холод — оба так и продолжали стоять у распахнутой двери, — он ощутил струящуюся от этой удивительной девушки теплоту. Впервые Трелони ощутил, насколько благотворно для него присутствие Джейн Райдер. Все в ней говорило о том, что она рада ему, рада искренне, и от этого судья невольно смутился. Только сейчас он со всей полнотой ощутил справедливость фразы Фоконе, сказанной после их совместного визита в дом Дрейперов. Этот старый лис пастор сразу прочел на лице девушки ее чувства! Ба, постойте, они ведь даже беседовали тогда с Джейн Райдер — во всяком случае, обменялись несколькими фразами! Почему же он сам никогда не воспринимал всерьез эту девушку? Почему? — размышлял сэр Орландо. Почему он был слепцом? Почему сразу не обратил на нее внимания? Вероятно, потому, что она всегда казалась ему чересчур юной.

Иеремия с интересом наблюдал за судьей и Джейн Райдер. Наконец-то его приятель прозрел! Иезуит терпеливо ждал, пока сэр Орландо вспомнит о цели своего визита, хотя стоять на сквозняке — дверь до сих пор оставалась настежь распахнутой — было не очень-то уютно.

Наконец Трелони, откашлявшись, произнес:

— Я также рад видеть вас, мадам.

— Вы останетесь к обеду, милорд? — с надеждой в голосе спросила Джейн Райдер.

— К сожалению, нет, мадам. Вообще-то я пришел побеседовать с вашим дядей.

От Трелони не ускользнуло разочарование, промелькнувшее на лице Джейн. И тут же ему отчего-то страстно захотелось уверить ее в том, что, мол, эта беседа никоим образом не связана с его сватовством к дочери сэра Дрейпера.

— Мне необходимо задать ему несколько вопросов в связи с одним недавним преступлением, расследованием которого я занимаюсь, — пояснил он. — И доктор Фоконе помогает мне в этом.

— Понимаю, милорд. Дядя у себя в кабинете. Сейчас я его позову. Но вы все-таки войдите! В гостиной растоплен камин. Присядьте там, а я позабочусь, чтобы вам подали грог.

Лакеи услужливо повернулся, собравшись проводить неожиданных гостей к камину, а Джейн Райдер отправилась за хозяином дома. У камина и вправду было тепло, и оба с благодарностью приняли предложенные им бокалы с грогом. Вскоре показался сияющий Джордж Дрейпер. В предвкушении приятных вестей он довольно потирал руки. Однако улыбка исчезла с его лица, стоило Трелони заговорить о цели визита.

— Так вы расследуете убийство повитухи? — удивился Дрейпер. — Ну и какое это отношение имеет ко мне?

— Маргарет Лэкстон у себя в регистрационной книге отметила, что восемнадцатого января принимала в вашем доме роды.

— По это просто абсурд! — воскликнул явно возмущенный Джордж Дрейпер.

— То есть это не соответствует действительности?

— Разумеется, нет. Я и в глаза не видел эту повитуху, и имя ее слышу впервые.

— Вы абсолютно уверены в этом?

— Да, милорд, абсолютно. Может, вы сомневаетесь в моей искренности?

— Вероятно, Маргарет Лэкстон оказала в этом доме и услугу иного характера, — не обращая внимания на возражения хозяина дома, излагал Трелони. — Выяснилось, что она продавала и снадобья, вызывающие выкидыш.

Джордж Дрейпер побагровел, когда до него дошел смысл фразы судьи.

— Вот что, милорд, уж не считаете ли вы, что моя дочь… Да как вы отлаживаетесь строить подобные предположения?

— Я никого не собираюсь обвинять. Я всего лишь расследую убийство. И любые отговорки лишь укрепляют подозрение.

— То есть вы обвиняете меня?..

— Сэр, я вас лишь спрашиваю о том, с какой целью упомянутая повитуха была вызвана к вам в дом. Может быть, что кто-нибудь из членов вашей семьи пригласил ее — например, кто-нибудь из ваших сыновей?

— Такого быть не могло, милорд. Впрочем, ладно, сейчас мы уточним. Я пришлю их к вам.

В явном раздражении Джордж Дрейпер зашагал прочь из гостиной.

— Раздразнили вы его своими расспросами, — заметил Иеремия. — Я ничего с определенностью утверждать не стану, но у меня такое чувство, что столь бурная его реакция объясняется отнюдь не только возмущением.

— Думаете, он лжет? — задумчиво спросил Трелони.

— Во всяком случае, ему что-то известно.

Некоторое время спустя в гостиную пожаловали сыновья сэра Джорджа Дрейпера, старший Дэвид и младший Джеймс. Как и их сестра, оба молодых человека были светловолосыми и голубоглазыми. Дэвид, наследник отца, производил впечатление человека серьезного и собранного в отличие от своего младшего брата Джеймса, казавшегося молодым ветрогоном.

Дэвид церемонно приветствовал судью и его спутника.

— Милорд, вас интересует повитуха по имени Маргарет Лэкстон, если я верно понял? — вежливо осведомился он у сэра Орландо.

— Именно так, — ответил судья. — В этом доме она помогла кому-то разрешиться от бремени. Кому именно, хотелось бы знать.

— Увы, сэр, но в этом доме, с тех пор как родился мой брат, дети на свет не появлялись. А уже успело минуть, да будет вам известно, восемнадцать лет. — И, строго взглянув искоса на Джеймса, старший брат ядовито добавил: — Хотя мой братец временами ведет себя как десятилетний.

Джеймс, и не подумав оскорбиться, расплылся в обезоруживающей улыбке.

— Дэвид не одобряет моего пристрастия к вину и картам, — пояснил он без малейшего раскаяния.

— Достанься тебе в наследство состояние семьи, от него скоро остались бы одни воспоминания! — укоризненно бросил Дэвид.

— А как ты мыслишь помешать мне, братец? — с издевкой вопросил Джеймс. — Пустишь мне пулю в сердце, если я вновь хвачу через край?

Криво улыбнувшись, Джеймс повернулся к гостям.

— Этой повитухе всадили пулю прямо в сердце, не так ли? Это говорит о том, что убийца — недурной стрелок. Я, таким образом, отпадаю. Чаще всего я пребываю в таком состоянии, что даже стреляя в ворота конюшни и то промахнусь!

— Так вы уже слышали об убийстве, — отметил Иеремия.

— Да, не стану скрывать, до меня дошла эта история. К тому же все произошло в двух шагах отсюда.

— Как вы думаете, кто из этого дома мог прислать за повитухой?

— Мне, как вы понимаете, услуги повитухи как-то ни к чему, — саркастически улыбнулся молодой человек. — Может, лучше спросить нашу дорогую сестренку или же кузину Джейн? Может, обе втихомолку согрешили и попытались избавиться от последствий?

— Джеймс, придержи свой окаянный язык! — возмутился старший брат.

— Хорошо, хорошо, я просто пытаюсь помочь господам следователям, — иронически ответил младший братец.

Дэвид с серьезным лицом повернулся к судье:

— Милорд, поменьше прислушивайтесь к тому, что болтает мой брат. Он, как водится, уже успел хлебнуть. Уверяю вас, что ни моя сестра, ни Джейн не имеют к этому никакого отношения. И никакой повитухи в этом доме не было! Даю вам слово.

— Придется довольствоваться этим, — ответил Трелони.

— И потом, эта повитуха, наверное, помогала и другим женщинам по соседству. Почему бы вам их не опросить?

— Непременно опросим. Да, и вот еще что: ваши родственники, Форбсы, проживающие на Лиденхолл-стрит, тоже внесены в книгу Маргарет Лэкстон. Вам ничего не известно о прибавлении в этом семействе?

— Тут вы правы, судья, — согласился Дэвид. — В конце января месяца вторая жена Сэмюела Форбса наконец одарила супруга долгожданным наследником. Старик Форбс наверняка на седьмом небе от счастья, потому что, если бы не этот внук, его род пресекся бы. Ему крепко не везло, да будет вам известно. Двое первых его детей умерли рано, а Сэмюел, его старший сын, во время гражданской войны был тяжело ранен. Старик Форбс, дослужившийся в армии Кромвеля до подполковника, вынужден был выйти в отставку, хотя очень этого не хотел, и вместе с сыном удалиться в имение, с тем чтобы обеспечить ему надлежащий уход. Сэмюел выжил, но на голову старика свалилась еще одна напасть — у первой жены Сэмюела один за другим случались выкидыши. После ее смерти Сэмюел взял в жены Темперанцию. И вот после двух неудачных попыток она благополучно родила.

— И ребенок родился здоровым? — осведомился Иеремия.

— Насколько мне известно, да.

— То есть ни у кого из семейства Форбс нет причин мстить повитухе, с помощью которой на свет появился этот ребенок?

— Думаю, что нет.

— А откуда, позвольте полюбопытствовать, вы столь детально осведомлены о том, что происходит в семействе Форбс? — не без удивления поинтересовался судья. — Мне казалось, ваш отец и Айзек Форбс в ссоре.

— Да, они на самом деле не в ладах. Но это отнюдь не означает, что и сыновья должны ненавидеть друг друга. Время от времени я вижусь с Сэмюелом, мы заходим с ним куда-нибудь пропустить кружечку эля и поболтать о том о сем. Естественно, втайне от отцов.

— Понимаю.

— Если надумаете зайти к ним, лучше всего иметь дело с Сэмюелом. Стоит только отцу прознать, что вы роялист, он тут же укажет вам на дверь.

— Благодарю за предостережение, — ответил Трелони. — Но я уже свел знакомство с Айзеком Форбсом.

— Что ж, желаю вам удачи, — с ухмылкой ответил Джеймс. — Помните, у него есть грозное оружие — трость. Чуть что не по нему, и он пускает ее в ход. В особенности любит охаживать ею роялистов. Но поскольку его все считают слегка не в себе, семейство на его выходки особого внимания не обращает.

— Стало быть, встреча обещает быть любопытной! — заключил Иеремия.

Форбсы занимали импозантный фахверковый дом на Лиденхолл-стрит по соседству с другими состоятельными купцами. По пути туда Трелони рассказывал иезуиту все, что знал о семействе Форбс.

— Будучи единственным сыном, Айзек Форбс унаследовал от отца имение, а дочь вышла замуж за отца Джорджа Дрейпера. До гражданской войны Форбс нажил состояние на торговле со странами левантийского побережья. Он вывозил из Англии шерсть, свинец, а закупал в Турции и Сирии шелк. Со временем его торговые связи распространились и на Италию, Испанию, страны севера Африки, а потом и на Гамбург. Он приобретал в английских колониях табак и сахар, а поставлял туда мануфактуру, вина, пиво, мебель, инструмент из металла, а заодно и черных рабов из Африки. Я слышал, что Айзек Форбс стоит ни много ни мало сорок пять тысяч фунтов.

— Недурное состояние! — воскликнул Иеремия.

— Еще бы. Посолиднее даже, чем у Джорджа Дрейпера, которого бедняком явно не назовешь.

— Удивляться нечему — торговля всегда приносит больше прибыли, чем землевладение. Поэтому-то состоятельные коммерсанты и стремятся к тому, чтобы к ним прислушивались в правительстве.

Встретить карету во двор роскошного особняка вышли двое слуг в красных ливреях. Их одеяния сразу же напомнили Иеремии форму солдат Кромвеля, и он подумал, что это неспроста. Да, старик Форбс — крепкий орешек, и разговорить его будет ох как непросто.

Один из лакеев проводил визитеров в мрачный вестибюль, облицованный темным деревом и уставленный тяжелой, громоздкой мебелью. На стене висели портреты представителей рода Форбсов, величавых субъектов в строгих одеждах, среди которых были ярые сторонники и защитники Содружества, и даже двое поставивших подписи под вердиктом о казни короля. Демонстрация у себя в доме их портретов сейчас представляла собой явно недружественный жест в отношении короны.

— До сих пор мне, к сожалению, не удалось убедить отца снять их, — извиняющимся тоном произнес кто-то за их спиной.

Обернувшись, сэр Орландо и Иеремия увидели вошедшего. Сэмюел Форбс был видным голубоглазым шатеном лет тридцати пяти.

Представив своего спутника, сэр Орландо без долгих предисловий приступил к изложению цели прихода.

— Да-да, я наслышан об убийстве повитухи, — подтвердил молодой Форбс. — Трагический случай. На улицах шатается полно всякого отребья. Такое положение достойно сожаления. Вам на самом деле следовало бы побольше вешать подобных негодяев, милорд.

— Девятнадцатого января миссис Лэкстон помогла появиться на свет вашему сыну, не так ли, сэр? — осведомился судья.

— Да, это верно.

— Надеюсь, ребенок родился здоровым?

— Благодарение Господу, да, — ответил Сэмюел. — Мы крестили его как Ричарда. Желаете взглянуть на него?

— С охотой, сэр, — в унисон ответили Трелони и Иеремия.

По роскошной дубовой лестнице они проследовали за Форбсом на второй этаж. Миновав множество дверей, они наконец оказались в такой же мрачноватой, как и вестибюль, небольшой комнатке, где кроме кровати, умывальника и скамеечки стояла люлька. Вероятно, эта резная колыбель служила нескольким поколениям семейства Форбс, хоть отпрыскам его не часто выдавалась возможность ею воспользоваться. Мать только что уложила младенца спать и после кормления лихорадочно поправляла корсаж, когда супруг вместе с гостями зашел в детскую. И супружеская пара, и гости были явно смущены, и после краткой паузы неловкости Сэмюел Форбс внес ясность:

— Мы решили не отдавать сына кормилице, а оставить с матерью, ибо с молоком простолюдинки он вберет в себя лишь дурные качества черни. К тому же нередко дети умирают в руках этих неумех.

Иеремия понимающе кивнул. Ему не раз приходилось слышать, что пуритане предпочитают доверять кормление ребенка матерям, не передавая их чужим людям. По их словам, это есть проявление смирения. Кроме того, ребенок на руках женщины отвращает ее от греховных мыслей и поступков. Иеремия поддерживал это решение в том смысле, что первые и самые опасные месяцы жизни ребенок, вскармливаемый матерью, все-таки в меньшей степени подвержен различным хворям.

Иезуит с любопытством склонился над колыбелью и стал рассматривать младенца, туго спеленутого и похожего на куль. Детей сразу после рождения кутали так, что они скорее напоминали кокон гусеницы. И поскольку в таком положении ребенок и шевельнуться не мог, его безбоязненно можно было оставлять одного. К тому же он реже кричал, что не вынуждало мать постоянно держать его на руках и баловать.

Иеремия провел пальцем по лбу новорожденного. Жара не было, и вообще мальчик производил впечатление здорового.

— Поздравляю вас с таким крепышом, мистер Форбс, — удовлетворенно произнес он.

Покойная миссис Лэкстон, судя по всему, потрудилась на славу.

— Сэмюел! Сэмюел! — вдруг раздался возбужденный голос.

— Это отец, — пояснил младший Форбс. — Никогда не упустит возможность напомнить мне, кто в доме хозяин и кому надлежит принимать посетителей.

— А это нам весьма кстати, — заверил его сэр Орландо. — Мы вообще-то пришли побеседовать с вашим отцом.

— Не удивляйтесь, что он примет вас в шлафроке, милорд, — у него обострилась подагра, и ходить трудно.

Сэмюел Форбс проводил гостей в просторное помещение, обставленное все в том же мрачном стиле, как, по-видимому, и все остальные покои в этом доме. Часть мебели представляла собой фамильную ценность и восходила еще к елизаветинским временам. Старик Форбс восседал в мягком кресле, вытянув правую подагрическую ногу и возложив ее на низенький деревянный табурет. Тыкая тростью, он раздавал указания лакею:

— Ну-ка подбрось в камин дров! Да поживее, увалень!

Едва в дверях появился его сын в компании с сэром Орландо и Иеремией, Айзек Форбс тем же тоном, с которым он только что обратился к лакею, рявкнул:

— Нечего глазеть, джентльмены! Входите, коли пришли!

Узнав Трелони, он бесцеремонно ляпнул:

— Ах, так это вы, судья! Послушный инструмент в руках юного Тарквиния, собравшегося запродать всех нас с потрохами римскому монстру.

— Сэр, предупреждаю, ваше высказывание может быть истолковано как оскорбление его величества! — предостерег Айзека Форбса сэр Орландо. — И я вправе арестовать вас уже за это.

— Только посмейте! — задиристо возразил седовласый старик, и в его синих глазах вспыхнул враждебный огонь. — Большинство деловых людей Лондона такого же мнения, а они сила, с которой вынужден считаться даже король.

— Я пришел сюда не спорить с вами, сэр, — невозмутимо ответил судья Трелони.

Айзек Форбс переключил внимание на Иеремию, безмолвно стоявшего подле сэра Орландо. В глазах старика мелькнуло нечто похожее на любопытство — его внимание явно привлекло скромное одеяние Иеремии.

— А вы кто будете, сэр? — поинтересовался Форбс, и в голосе его послышалось некое подобие вежливости. — Судя по одежде, вы человек благочестивый. Однако для истинно благочестивого человека отрастить такие волосы — стыд, да и только.

— Святой Павел в Послании к коринфянам утверждает то же самое, — с улыбкой согласился Иеремия.

— Так вы еще и в Священном Писании понимаете толк? Как ваше имя, сэр?

— Меня зовут Фоконе.

— Вы участвовали в гражданской войне?

— Да, в качестве фельдшера в королевской армии. Для меня всегда было важнее спасать от смерти, нежели убивать.

— Еще один распроклятый роялист! — презрительно процедил Форбс. — Что вам понадобилось у меня в доме?

— Мы пришли в связи с расследованием убийства повитухи, помогавшей вашему внуку родиться на свет, — ответил Иеремия.

— Что? Ее убили? Как это произошло?

— На следующий день после Сретения поздним вечером ее выманили из дома и застрелили. Ее ученице чудом удалось спастись благодаря вмешательству слуги судьи Трелони.

— Весьма необычное преступление, — заметил старик. — Как я понимаю, убийство с целью ограбления вы исключаете.

— Все говорит против этого. Факельщик заманил повитуху с дочерью в тихое место, где их поджидал убийца. Поэтому мы опрашиваем всех, кому покойная миссис Лэкстон оказывала услуги, дабы установить, мог ли кто-нибудь затаить злобу на нее.

— Вы видели моего внука. Это здоровый и сильный мальчуган. Так что кому-кому, а уж нам не за что мстить миссис Лэкстон. К тому же я щедро заплатил ей.

— Кто нанимал ее — вы или ваш сын?

— Ее порекомендовали Сэмюелу.

Взоры всех теперь были прикованы к молодому Форбсу.

— Могу я знать, кто именно рекомендовал вам эту женщину, сэр? — осведомился Иеремия.

Тот, в явном замешательстве, секунду или две молчал, напряженно вспоминая.

— Мне… Мне кажется, это был Генри Тейлор. Ему приходилось иметь с ней дело, и он остался очень доволен.

Иеремия, удовлетворившись ответом, снова повернулся к отцу Сэмюела.

— Благодарим вас за то, что смогли уделить нам часть вашего драгоценного времени, сэр. Кстати, я врач, и знаю одно весьма полезное и эффективное средство против подагры. Если вы позволите осмотреть вас, то…

Иеремия исходил из самых лучших побуждений, но старик отреагировал на это предложение чрезвычайно своеобразно. Грозно подняв трость, Айзек Форбс принялся размахивать ею всего в нескольких дюймах от лиц судьи и врача.

— Недоставало только, чтобы я позволил проклятым роялистам извести меня с помощью своих мерзких снадобий, — злобно прошипел он. — Не приставайте ко мне с этим! У меня, слава Богу, есть свой врач!

Иеремия даже инстинктивно втянул голову в плечи и отшатнулся, чтобы Форбс ненароком не угодил ему по физиономии.

— Как знаете. Во всяком случае, если вам понадобится моя помощь, не раздумывая обращайтесь ко мне.

— Вы небось считаете себя чудо-целителем или кем-то вроде того? — с издевкой проворчал старик.

— А вы тот, кто шарахается, когда ему предлагают помощь, сэр? — невозмутимо ответил вопросом на вопрос Иеремия.

— Пожалуйте — меня оскорбляют в родных стенах. Сэмюел, избавь меня от досадного присутствия этих не ведающих стыда господ!

И желая придать весомость сказанному, Айзек Форбс пару раз стукнул тростью об пол. Иеремия заметил, что весь пол у кресла старика во вмятинах от ударов.

Попрощавшись с ним, сэр Орландо и Иеремия последовали за Сэмюелом к лестнице, ведущей на первый этаж.

— Вы не должны обижаться на него, доктор, — извиняющимся тоном произнес Сэмюел. — Вам ведь известно, что подагрикам обычно ставят в вину пристрастие к пьянству, обжорство или плотские грехи. Верно — на крестинах моего сына старик на радостях перебрал, отчего у него и разыгралась подагра. Конечно, он мыслит на удивление узко, и я прошу вас о том, чтобы его высказывания остались в стенах этого дома.

— Крайне недоверчивый человек ваш отец, — заметил Иеремия.

— Разве можно это поставить ему в вину? Ведь у него завистников хоть пруд пруди. Он и нажитое им состояние — бельмо на глазу у очень и очень многих. Это и сделало его недоверчивым.

Вряд ли с этим можно было поспорить — все-таки сорок пять тысяч фунтов. Тут даже праведник и тот вскипит завистью.

Глава 12

С ужином расправились быстро, залив его парой кружек жидкого пива. Когда ночной сторож криком возвестил о начале десятого часа, мастер Риджуэй отправил подмастерье и ученика спать. Помыв посуду в деревянном чане, их примеру последовала и служанка. За столом остались лишь Ален и Иеремия.

Шел Великий пост. И поскольку в доме лекаря и хирурга экономки не было, Иеремия самолично направился на Биллингсгейтский рыбный рынок, купил там только что выловленного в Темзе лосося, а Ален приготовил из него вкуснейшее блюдо. Лекарь обладал несомненным кулинарным талантом, и оба прекрасно обходились и без поварихи.

Сидя за столом при свечах, Иеремия внезапно понял, что в последние дни им обоим редко выдавалась возможность просто, по-дружески побеседовать. Слишком уж много времени и сил отнимало расследование загадочного убийства повитухи. Иеремия невольно устыдился, что так мало времени уделял Алену, хотя ясно чувствовал: что-то его гнетет. И нынче вечером он твердо решил выяснить суть проблемы.

— Ален, давно мы так с вами не сидели и не беседовали, — заговорил иезуит, отпив изрядный глоток пива.

Лекарь, вздрогнув, оторвался от занимавших его мыслей.

— Да, вы правы, — ответил он, так и не понимая, к чему клонит его друг.

— Вы уж простите меня, что я позабыл в отношении вас о своем долге пастыря, но и вы вот уже добрых несколько недель не принимали святого причастия и не исповедовались.

Ален безмолвно смотрел на него, не зная, что и сказать.

— Поймите, все ваши грехи будут отпущены при условии, что вы в них искренне раскаялись, — решил подбодрить своего подопечного духовник.

— Я это понимаю, — пробормотал Ален. — Но мне сейчас не хотелось бы об этом говорить.

— Боитесь перепугать меня исповедью? — вкрадчиво спросил пастор. — Поверьте, я хорошо знаю вас, как знаю и грехи, на которые вы чаще всего способны.

Ответом было лишь молчание.

— У вас снова очередная возлюбленная? — продолжал допытываться Иеремия.

Его друг покачал головой.

— Нет у меня никакой возлюбленной… — Он украдкой бросил на иезуита взгляд серо-голубых глаз. — Однако ведь можно грешить и в одиночестве.

Тут на Иеремию словно просветление нашло.

— Понимаю, мой друг, понимаю, — с улыбкой ответил он.

Ален ожидал гневной проповеди на тему изначальной греховности идти на поводу у плотских страстей, тем более предаваться рукоблудию, но, к его вящему удивлению, ничего подобного не последовало.

— Что же вы молчите? — не выдержал он. — Мне казалось, вы сейчас приметесь расписывать мне печальную участь Онана, которого Господь столь сурово покарал именно за этот грех.

— Не спорю, это и есть грех, — признал Иеремия. — Но как врач, я никак не могу предать вас анафеме за него. Нельзя отрицать важность равновесия телесных соков. Это в равной мере относится и к крови, и к желчи, и к семени, и важно не допускать их переизбытка в организме. А ваше здоровье не может не беспокоить меня, Ален, и вы это знаете.

— В вас пастор борется с врачом, — с улыбкой ответил лекарь.

— Это верно. Так что, если надумаете исповедоваться, скажите мне.

— Скажу, — пообещал Ален.

Но он прекрасно понимал, что не сможет, по крайней мере сейчас, откровенно признаться Иеремии во всем, что так угнетало ею в эти дни. Ибо на исповеди он обязан не умалчивать ни об одном из своих прегрешений, даже самом непростительном, о том, что у него произошло с Энн Лэкстон. А откровенно признаться пастору в этом означало навеки потерять его приязнь и расположение.

Как водилось, обитатели дома на Дак-лейн пробудились с первыми петухами. Лекарь и хирург Джон Лэкстон всегда поднимался первым и тут же вытряхивал из постелей своего сына и ученика.

— А где это Энн? — буркнул Джон, бросив настороженный взгляд на кухню, где уже собралась вся челядь.

— Еще не спускалась, — ответил Мартин, брат Энн.

— Она встала и даже воды для умывания отнесла в комнату, — доложила свояченица. — Сходить за ней?

— Нет уж, я сам, — раздраженно рявкнул отец семейства. — Девчонка совсем разленилась. Надо ей вправить мозги.

И лекарь Лэкстон в самом мрачном расположении духа стал подниматься по узкой лестнице наверх, где располагалась клетушка его дочери. Без стука он распахнул дверь и от неожиданности замер на пороге — Энн рвало в стоявший тут же у постели деревянный ушат. Сначала Джон Лэкстон подумал, что его дочь занемогла, но тут его осенило: никакая это не болезнь. Он-то хорошо знал, что вызывает такую рвоту по утрам.

Жаркой волной в отце семейства поднималась ненависть. Одним шагом одолев каморку, он схватил дочь за плечи и основательно тряхнул.

— Ты понесла! — взревел он. — Забрюхатела!

Энн и не подумала отрицать это, лишь смотрела на отца полным отчаяния взглядом.

Джон Лэкстон, понимая, что молчание дочери лишь подтверждает его ужасную догадку, готов был лопнуть от охватившего его гнева.

— От кого этот ублюдок?! Отвечай, чей он?! Говори, с кем ты валялась в грязи, потаскуха?

Не дожидаясь ответа, он с размаху ударил дочь по лицу, и та упала на деревянные половицы.

— Я… я не хотела… Это все он… Он меня силой взял, — обезумев от страха, бормотала Энн. — Клянусь, я не по своей воле.

— Кто это был? — ревел Лэкстон.

— Мастер Риджуэй! — выкрикнула Энн и, разрыдавшись, закрыла лицо руками.

— Что тут стряслось? — запыхавшись, спросил прибежавший на рев родителя Мартин.

— Этот сукин сын изнасиловал твою сестру, — прошипел в ответ Джон Лэкстон.

— Кто?

— Риджуэй.

— Ах, проклятый ублюдок! Но ничего — он за это у меня поплатится! — выкрикнул Мартин и вне себя от ярости выбежал из комнаты Энн.

Ален, обработав ожог на руке ученика кузнеца, успокоил все еще бледного как смерть от боли парнишку, и тот даже улыбнулся ему на прощание. Врач по природе своей, Ален безмерно любил эти мгновения, когда ему удавалось облегчить страдания пациента. Именно они и помогали ему переживать тяжкие минуты в жизни, когда ему приходилось лишь разводить руками, сталкиваясь со случаями ужасных травм или неизлечимых болезней, и когда он давал себе зарок постоянно приумножать знания в медицине, чтобы в будущем одолеть и эти, ныне необоримые, недуги.

Взяв тигель с мазью от ожогов, которой только что смазал пострадавшую руку молодого человека, он прикрыл его крышечкой и поставил на место на полке.

Внезапно дверь лечебницы распахнулась, и внутрь ввалилась троица молодых людей. Ален вздрогнул от неожиданности и страха — ничего доброго подобный визит не сулил, — а узнав искаженную злобой физиономию Мартина Лэкстона, похолодел от ужаса.

— Ты надругался над моей сестрой, ублюдок! — завопил Лэкстон.

Ален инстинктивно отпрянул, но приятель Мартина, подскочив к нему, без слов наградил лекаря ударом настолько неожиданным и сильным, что Ален не устоял. Второй удар был нанесен ногой в живот, лишив Алена дыхания. Повинуясь рефлексу, он, поджав под себя ноги, стал кататься по полу, пытаясь руками защитить живот и лицо.

Стоявший у заднего ряда полок Николас попытался прийти на помощь учителю, но один из нападавших одним ударом вывел его из схватки. Кита, ученика Алена, парализовал страх, он оказался не в силах даже позвать на помощь.

— Ну-ка, ребята, давайте его на стол! — мрачно велел Мартин. — На стол его!

Спутники брата Энн, живо подхватив Алёна, с размаху бросили его на деревянный стол. Чуть опомнившись, Ален попытался отбиваться.

— Что вам от меня нужно! Оставьте меня! Слышите?

— Заткнись, недоносок! — проревел Мартин. — Ты силой взял мою сестру! И ответишь за это!

Ален всеми силами старался высвободиться, но три пары рук намертво прижали его к столешнице. Снова удар в лицо, от которого искры из глаз полетели. Ален крепко ударился затылком о толстые доски. В конце концов тело лекаря обмякло, и он отстраненно стал понимать, что его сейчас ожидает.

— Эй, что вы задумали? Отпустите меня, отпустите! Поймите, я ни в чем не виноват!

— Смотри-ка, он ни в чем не виноват, — издевательски повторил Мартин. — Весь трясется от страха — глядишь, и в штаны наделает. Храбрец только с бабами сражаться. А сестра моя тебя разве не умоляла не трогать ее, а?

— Я ее не насиловал! — в отчаянии выкрикнул Ален.

Еще удар в челюсть. Ален почувствовал во рту соленый привкус крови. Боковым зрением он заметил, как Мартин перебирает лежавшие на одном из шкафчиков хирургические инструменты. И вот молодой Лэкстон наконец нашел то, что искал, — скальпель. Со злорадной улыбкой брат Энн повертел блестящим лезвием у Алена перед носом.

— Все, крышка тебе! Нечем будет орудовать, засранец несчастный! Помнишь, что произошло с тем самым монахом по имени Абеляр?

Ален помнил, и очень хорошо. В приступе дикого отчаяния он попытался вырваться, но двое здоровяков крепко-накрепко припечатали его руки и ноги к столу.

— Нет! Нет! — во все горло завопил он. — Пустите меня! Я ничего не делал!

Мартин, плотоядно улыбаясь, нарочито медленно склонился над ним, поигрывая угрожающе блестевшим стальным скальпелем, а Ален тем временем из последних сил пытался вырваться. В следующую секунду лезвие с отвратительным треском вспороло грубую ткань штанов до самого паха. Он почувствовал, как член его грубо сжала чья-то лапища, и завопил от резкой боли.

— Прошу вас… — задыхаясь, умолял он. — Как вы можете?

Боль была настолько сильной, что Алей едва мог понять, пытаются раздавить его орган или же отхватить ножом. В полуобморочном состоянии от ужаса, Ален внезапно расслышал будто издалека чей-то властный голос:

— Уильям!

Вся компания замерла, хватка лапищи ослабла, а вместе с ней и боль.

— Если вы сию же минуту не уберетесь отсюда, перестреляю как бешеных собак! — выкрикнул резкий, незнакомый Мартину голос.

Последовавшие два пистолетных выстрела убедили визитеров, что шутить с ними не собираются. Мартин Лэкстон и двое его дружков торопливо покинули лечебницу.

Ален по-прежнему лежал на операционном столе, не в силах пошевелить и пальцем. Все тело превратилось в сплошной комок боли. Он не мог даже повернуть голову, чтобы взглянуть на своего избавителя. Кто-то нежно дотронулся до его руки, но Ален в испуге вздрогнул, ожидая нового подвоха.

— Мистер Риджуэй, успокойтесь. Негодяи сбежали, — произнес женский голос.

Ален с трудом повернул голову. Это была леди Сен-Клер. И сразу же страх улегся, отступил. С трудом приподнявшись, он соскользнул с края стола и еле-еле доплелся до деревянной скамейки, стоявшей у стены. Усевшись на нее, подогнул под себя колени, обхватил их руками и уткнулся лицом, все еще не решаясь оглядеть себя как следует и убедиться, что с ним все в порядке.

Аморе так и продолжала с озабоченным видом стоять у стола. Она вместе со своим слугой Уильямом явилась в самый подходящий момент. Ей очень хотелось выяснить причину внезапного нашествия столь агрессивно настроенных визитеров, но душивший ее гнев не позволял произнести ни слова.

Уильям вместе с Китом поставили на ноги слугу Риджуэя, все еще не оправившегося от удара. Слуга леди Сен-Клер занял позицию у входной двери с двумя заряженными пистолетами в руках на случай, если громилы вновь надумают нагрянуть.

Трясясь всем телом, Ален наконец сумел пересилить страх и взглянуть на исполосованные скальпелем штаны. Нет, его не оскопили, не успели — лезвие лишь оцарапало кожу на животе в нескольких местах. От облегчения он готов был разреветься.

Подойдя к нему, Аморе ласково провела ладонью по волосам. Ален закрыл глаза и прижался лбом к ее жесткому корсету, чувствуя, как спадает напряжение. Он всхлипнул от огромного, космического облегчения от близости этой женщины. Так, наверное, чувствует себя грешник, осененный благодатью Матери Божьей. Ему хотелось вжаться в нее, став маленьким-маленьким, затеряться в ней, лишь бы не проходило это благостное спокойствие.

Аморе продолжала прижимать его к себе, ласково, будто ребенка, успокаивая, до тех пор пока сковавшие тело Алена судороги не миновали. В тот момент, когда она отстранилась, двери лечебницы распахнулись. Ален испуганно вздрогнул, а Уильям взял оружие на изготовку. Но это оказался Иеремия, возвратившийся от своих подопечных. Остановившись на пороге, он обвел недоуменным взглядом вооруженного слугу леди Сен-Клер, стонавшего подмастерье и пару в глубине помещения лечебницы.

— Что здесь произошло? — встревоженно спросил иезуит.

Аморе повернулась к нему, и теперь Иеремия различил кровоподтеки на лице друга. Священник бросился к нему.

— Пресвятая Матерь Божья! Кто это вас так отделал, Ален? — Осторожно взяв лекаря за подбородок, он повернул его голову. — Глаз внушает опасения. Надо немедленно заняться им! Немедленно!

Иеремия опустил взор на превращенные в лохмотья штаны Алена, которые тот тщетно пытался кое-как удержать. У пастора достало такта воздержаться от вопросов и комментариев. Сейчас требовалось в первую очередь оказать медицинскую помощь. Отыскав в тигле нужную мазь, он осторожно стал наносить ее на веко пострадавшего глаза Алена. Тот покорно молчал, лишь изредка морщась от боли. Когда же иезуит повторно поинтересовался причиной произошедшего, за Риджуэя ответила леди Сен-Клер:

— Когда я пришла, три каких-то типа повалили мастера Риджуэя на операционный стол. У одного из них в руке я заметила нож. Но мой лакей прогнал их, пригрозив оружием.

— Кто были эти трое? — повернулся Иеремия к Алену.

Судорожно сглотнув, хирург нехотя ответил:

— Заводилой был Мартин Лэкстон.

— Лэкстон? С какой стати ему набрасываться на вас с ножом?

— Он обвинил меня в том, что я, мол, изнасиловал и обесчестил его сестру. Но ничего подобного не было! Клянусь вам, Иеремия, не было!

— Я бы в подобное никогда не поверил, друг мой, — заверил его пастор. — Но все-таки, что послужило поводом для обвинения?

— Этого я не знаю.

— Может быть лишь одно объяснение, — констатировал Иеремия. — Энн Лэкстон отчего-то понадобилось оклеветать вас. Одному Богу известно, отчего она так поступила. Но, боюсь, дело этим не исчерпается. Следует рассчитывать, что и ее отец предъявит вам счет. И я отнюдь не удивлюсь, если он с минуты на минуту явится сюда в сопровождении констебля и вас потащат в мэрию. Так что нам сейчас необходимо как можно скорее обзавестись солидным законником. И лучше всего обратиться к судье Трелони.

— Нет! — выкрикнул Ален. — Только не к его сиятельству.

— Поймите, никто не справится с данной ситуацией лучше сэра Орландо.

Лекарь понурил голову.

— Не знаю, как я посмотрю ему в глаза.

— Да поймите же, Ален, он, как и я, не заподозрит вас ни в чем подобном, — стараясь говорить как можно убедительнее, произнес Иеремия. — И прошу вас, отнеситесь ко всему как можно серьезнее — насильников ждет виселица.

Ужас исказил лицо Алена.

— Боже, я об этом и не подумал. Да-да, вы правы.

— Идемте, нам нельзя терять времени. Необходимо опередить мастера Лэкстона. Я отнюдь не жажду лицезреть вас за решеткой.

Пока Ален поднимался в свою комнату за новыми сапогами, Иеремия извинился перед леди Сен-Клер, присутствия которой он, занимаясь Аленом, просто-напросто не замечал. Но она не спешила и готова была дождаться возвращения обоих.

На пути к дому судьи на Чэнсери-лейн мысли вихрем неслись в голове Алена. Как это могло произойти? Что побудило Энн обвинить его в изнасиловании? Ведь она сама пришла к нему. Или он каким-то образом ошибается? Ален вообще с трудом мог восстановить в памяти события второй половины того дня. Но в том, что девушка сама предложила подняться к нему в комнату, он ни на йоту не сомневался, а вот все произошедшее после было скрыто пеленой стыда и неуверенности. Ему казалось, что уже непосредственно во время акта Энн повела себя как-то странно, словно Ален был ей отвратителен. И внутренний голос укорял Риджуэя в том, что ему следовало заметить это тогда и остановиться, пока не поздно. Но он не остановился. Страсть оказалась сильнее, она переборола все сдерживающие факторы. А теперь? Разве он так уж и невиновен? Стыд не дал сформироваться этой мысли. Нет, такого не могло быть! Уже сама мысль о том, чтобы насильственным путем добиваться чего бы то ни было, не важно чего, была неприемлема для Алена. Это было нечто совершенно чужеродное его натуре. И он пытался убедить себя, что и Энн Лэкстон ничуть не меньше его хотела этого, но подавить сомнение не мог.

На Чэнсери-лейн Иеремии и Алену сообщили, что судья Трелони отправился в Сарджентс-Инн, и им ничего не оставалось, как идти на Флит-стрит, Когда они объяснили сэру Орландо цель прихода, тот, незамедлительно отложив все дела, выслушал их в своем кабинете.

— Боже милостивый, кто это вас так изукрасил? — озабоченно воскликнул сэр Орландо, увидев покрытое кровоподтеками лицо Алена.

Иеремия в двух словах передал судье суть инцидента.

— Милорд, вы можете посоветовать мастеру Риджуэю, как дальше действовать? Ведь речь идет о заведомо ложном обвинении.

Сэр Орландо, внимательно выслушав их, некоторое время молчал, раздумывая.

— М-да… Все на самом деле весьма печально. Давайте рассмотрим юридическую сторону обстоятельств. Строго говоря, изнасилование — преступление, за которое полагается смертная казнь. — Услышав эту фразу из уст судьи, Ален невольно застонал. — И время от времени насильников действительно вешают, хотя, признаться, это происходит не столь часто. Необходимы свидетели, а преступник должен быть схвачен, как говорится, с поличным. В вашем случае ни о чем подобном речи быть не может. И даже если вы предстанете перед судом на основании одних лишь показаний девушки, вас не смогут обвинить в столь тяжком преступлении.

Ален вздохнул с облегчением.

— Но есть и другой способ привлечь вас к ответственности, — продолжал судья. — Судам довольно редко приходится рассматривать дела об изнасиловании — ну от силы, может быть, раз в год, — поскольку жертве бывает нелегко доказать состав преступления при отсутствии свидетелей. И большинство их довольствуется тем, что пытается обвинить злоумышленника в попытке изнасилования. А тут никаких доказательств не требуется — правда, и наказания за сие деяние не такое уж и строгое. К тому же суд, как правило, принимает сторону жертвы; он готов поверить скорее ей и признать подсудимого виновным. Нередко эти дела рассматриваются и мировыми судьями, а не более высокими инстанциями, по причине куда меньших расходов для истца. Так что вполне можно предположить, что семья девушки пойдет именно этим путем.

— А если меня и на самом деле признают виновным, о каком наказании может идти речь? — глухим голосом спросил Ален.

— Все будет зависеть от судьи. От нескольких месяцев тюрьмы до выставления к позорному столбу.

— К позорному столбу? — в ужасе воскликнул Иеремия. — Да ведь это равносильно смертной казни!

— Вероятно, вы правы, святой отец, — вынужден был признать Трелони. — Толпа черни удержу не знает — случается, преступника забрасывают гнилыми овощами, но иногда в ход идут и камни, которыми его забивают до полусмерти. Однако и здесь есть выход — судья волен назначить пригвожденному к позорному столбу защиту. Так что особенно не тревожьтесь, мастер Риджуэй. Если события станут развиваться по самому худшему пути, я использую весь свой авторитет, чтобы помочь вам. Это я вам обещаю.

Встреча с судьей немного успокоила обоих. Когда вернулись на Патерностер-роу, выяснилось, что их дожидается не только леди Сен-Клер. Едва они оказались на пороге, как со стула вскочил весьма воинственно настроенный мастер Лэкстон. Аморе, пока хозяев не было, любезно предложила ему присесть, а кроме того, угостила лучшим вином, какое только отыскалось в доме, и все ради того, чтобы улестить крайне раздосадованного гостя.

Завидев физиономию Алена, Лэкстон с циничной ухмылкой произнес:

— Как я вижу, мой сынок неплохо потрудился, чтобы проучить вас как подобает. Надеюсь, он не переусердствовал.

Иеремия и Ален продолжали молча смотреть на незваного гостя.

— Клянусь Богом, я всерьез намерен был привлечь вас к суду за то, что вы натворили, — продолжал мастер Лэкстон. — Но когда нам с Энн в магистрате сказали, что вас за это вздернут, девчонка призналась, что это было, строго говоря, не изнасилование, что она просто не смогла устоять перед вашим обаянием. Что ничуть не умеряет позора вашего деяния, но хотя бы избавляет вас от виселицы.

Ален почувствовал облегчение, но ненадолго.

— Я еще не закончил, мастер Риджуэй, — резко произнес Лэкстон. — Поскольку вы имели наглость обесчестить мою дочь, обрюхатив ее, я считаю, что в данной ситуации вам надлежит собрать все остатки благородства и взять ее в жены.

— Разве она беременна? — ужаснулся Ален.

— У нее во чреве ваш ребенок, посему вы женитесь на ней, как это и подобает, — ядовито-вкрадчиво произнес Лэкстон.

Ален не верил своим ушам. Неужели судьба так ополчилась на него, что даже этот пустяк должен был обернуться столь серьезными последствиями? В мире полно женщин, годами пытающихся забеременеть, и все без толку. Но, будучи врачом, он не мог отрицать подобной возможности, посему пристыженно молчал.

Видя, что его друг и слова не молвит в свою защиту, Иеремия бросил на него полный отчаяния взгляд. Какое-то время иезуит не желал верить в произошедшее, однако обвинение мастера Лэкстона вдруг показалось ему вполне обоснованным.

— Даю вам три дня на размышление, — подвел итог сказанному Лэкстон. — Если по прошествии их вы не поступите как велит вам ваш долг джентльмена, я найду средство принудить вас к этому. И не надейтесь, что я отступлюсь!

С этими словами, олицетворявшими неприкрытую угрозу, он покинул дом на Патерностер-роу.

Ален беспомощно посмотрел на своего друга пастора.

— Почему вы ничего не сказали мне о том, что переспали с этой девушкой? — сухо спросил Иеремия. — Побоялись, что я устрою вам знатную головомойку? Как вы могли, Ален, как вы могли? Ей же всего шестнадцать, она почти ребенок!

— Прощу вас, выслушайте меня. Все было не так, как вы думаете, — попытался оправдаться лекарь.

— Так вы на самом деле овладели ею или нет? — грозно вопросил пастор, пропуская мимо ушей отговорки Алена.

— Да, но…

— Вот что, не утруждайте себя увиливаниями. Так вы только ухудшаете положение!

Иеремия почувствовал, что вот-вот захлебнется охватившим его гневом, и всеми силами старался сдержаться, не позволить себе высказать то, что накипело на душе. Чтобы успокоиться, он принялся расхаживать взад-вперед по лечебнице. Ален, испустив стон отчаяния, опустился на стоявший тут же табурет.

Перепалка с Иеремией заставила его даже позабыть о присутствии леди Сен-Клер. Женщина не вмешивалась в их разговор, предпочитая безмолвно слушать. Теперь она подошла к Алену и остановилась. Лекарь поднял голову и сдавленно произнес:

— Теперь уж наверняка и вы презираете меня, миледи.

Аморе едва заметно покачала головой.

— Он вас не презирает, а только возмущен тем, что вы ему лгали.

— А как я мог не лгать? Я всеми силами пытался забыть об этом.

— Вы не хотите рассказать мне, как все было на самом деле?

Ален здоровым правым глазом изумленно уставился на леди Сен-Клер.

— Вас это на самом деле интересует?

— Мастер Риджуэй, поверьте, я неплохо знаю вас, — желая утешить молодого человека, с улыбкой ответила Аморе. — И знаю, что вы не из тех, кто намеренно станет причинять зло ближнему. Нет, за всем этим кроется нечто другое. Расскажите мне обо всем по порядку.

Ален начал рассказывать — сначала неуверенно, спотыкаясь на каждом слове, потом, успокоившись, заговорил так, что его трудно было остановить.

— Как вы считаете, для чего девушке было приходить к вам? — спросила Аморе, когда он закончил. — Может, она влюблена в вас?

— Разве в этом случае она стала бы наговаривать на меня? — вопросом на вопрос ответил Ален. В голосе лекаря звучала ирония.

— Знаете, женщины, если влюблены, творят такие странные вещи. Энн Лэкстон наслышана о вас. И посему рассчитывала, что сумеет завлечь вас. Не сомневаюсь, что ею двигало определенное намерение, когда она пришла к вам. Возможно, для нее было очень важно забеременеть именно от вас.

— Почему, позвольте спросить?

— Чтобы женить вас на себе. Причина может быть какой угодно. Не верю, чтобы в ее планы входило обвинить вас в изнасиловании. Наверняка так вышло случайно, вследствие какого-то непредвиденного поворота событий.

— И что же мне теперь, дать надеть на себя оковы брака?

— А это так страшно для вас? — снисходительно улыбнулась Аморе.

— Вам этого не понять, мадам, — ответил лекарь. И про себя добавил: «Вы женщина».

Не мог он объяснить ей, отчего у него сама мысль о супружестве вызывала чуть ли не тошноту.

— Нет ничего на свете слаще свободы! — убежденно пояснил он. — Свободы днем и ночью посвящать себя работе, постигать новое, собирать опыт и не думать ни о женах, ни о детях. Не желаю никакого вмешательства в мою жизнь, каковое мне даже пытаются прописать в качестве лекарства, не желаю, чтобы кто-нибудь час за часом планировал все мое время…

— …или читал мне гневные проповеди о греховности плотских утех вне лона брака, — игриво закончила за него Аморе.

Ален опустил голову.

— Нет, вы не можете меня понять.

— Как раз я-то и могу, друг мой, — с улыбкой продолжила леди де Сен-Клер. — Хоть я и женщина.

Пораженный столь неожиданным признанием, Ален непонимающе уставился на свою собеседницу.

— И женщина способна оценить свободу, если уж на нее снизошло счастье познать ее, — негромко продолжала Аморе. — Вы что же, верите, что все женщины только и грезят о том, как бы поскорее попасть под строгий надзор супруга и, что ни год, подбрасывать ему очередного наследника? Нет уж, как раз я очень хорошо вас понимаю, поверьте, и не завидую положению, в котором вы оказались. Что вы намерены в этой связи предпринять? Ведь стоит вам отказаться взять в жены эту девицу, как на вас непременно надавят со всех сторон.

— Это я понимаю. Но пусть будет так, — решительно заявил он.

— Думаете, этот тип, который явился сюда избить вас, снова нагрянет? — озабоченно спросила Аморе. — Может, все же лучше будет оставить здесь у вас моего Уильяма?

Ален благодарно улыбнулся, тронутый заботой этой женщины.

— Нет-нет, думаю, в этом нет нужды. Мастер Лэкстон явно посвятил своего сынка в то, что Энн Лэкстон солгала насчет изнасилования, и Мартин сюда не явится. Что же мне теперь, бегать от него всю оставшуюся жизнь?

Лекарь силился вложить в эти слова всю свою решимость, но Аморе, будучи женщиной проницательной и тонко чувствующей, мгновенно уловила, что он просто пытается успокоить ее. Нет, теперь он будет просыпаться по ночам от малейшего шороха, а на улице постоянно озираться, не увязался ли за ним Мартин Лэкстон.

Глава 13

Карета сэра Орландо Трелони проехала через ворота Ладгейт, направляясь в центр города, миновала Чипсайд и Поултри и добралась до Корнхилла. Здесь располагалась Королевская биржа, основанная одним из богатейших лондонских купцов, сэром Томасом Грэшемом, по примеру антверпенской.

Карета судьи угодила в толчею — улицу заполонили повозки, верховые, пешие, и Трелони решил выйти и вместе с лакеем пробиваться к бирже пешком. Через высокую двойную арку пришедшие попадали во внутренний двор, образованный флигелями здания. Здесь встречались купцы, торговцы, представители дворянства, сюда наведывались и простые домохозяйки и экономки. Одни заключали сделки, другие приобретали все необходимое в пристроившихся тут же лавках торговцев сукном, полотном, шелком, в мастерских ювелиров, модисток и прочих ремесленников. Над зданием возвышалась башня колокольни с часами, увенчанная золотым кузнечиком — гербом дома Грэшемов.

Сэр Орландо укрылся в колоннаде, охватывавшей четырехугольник биржи, не желая попасть под зарядивший с утра нудный, моросящий дождь. К великой досаде, его примеру последовали и другие, и вскоре в собравшейся здесь толпе невозможно было повернуться. Скульптурные изображения королей Англии, начиная с Эдуарда Исповедника, невозмутимо взирали из ниш на людскую толпу. Рядом с ними в камне был увековечен и основатель биржи.

Не выдержав, Трелони решил пробиться к лавке своего часовщика и уже проклинал себя за то, что не поручил эту миссию кому-нибудь из своих слуг. Единственное, что удержало его от этого, — вероятность покупки новых часов, если старые окажутся никуда не годными. Но стоило ему заметить мелькнувшее в толпе знакомое бледное личико, глаза неповторимого изумрудного оттенка, изящный ротик и эти пепельные кудри, как раздражение судьи будто рукой сняло.

Секунду или две Трелони стоял как вкопанный, не в силах сдвинуться с места. На его счастье, мисс Джейн Райдер в сопровождении лакея и служанки направлялась как раз в его сторону и вскоре уже стояла перед сэром Орландо, приветливо улыбаясь.

— Какая приятная встреча, милорд!

В голосе Джейн слышалась нескрываемая радость.

— Что привело вас на Королевскую биржу?

— Да вот хочу зайти к мастеру Эймсу, ювелиру и часовщику, забрать из ремонта часы, — смущенно ответил сэр Орландо. Он не понимал, отчего в присутствии Джейн Райдер его охватывало непонятное стеснение. — Ну а вы, мисс, собрались за покупками?

— И да и нет. Вы же знаете моего кузена Джеймса, милорд, — с иронией заговорила девушка. — Он настолько поглощен развлечениями, что не в состоянии выбрать время, чтобы купить себе новый галстук.

— Ну что вы! Наверняка он просто решил довериться вашему безупречному вкусу, мадам. Разрешите проводить вас? А то, не дай Бог, в здешней толчее с вами что-нибудь случится. Тогда я буду безутешен.

— Ваше общество делает мне честь, милорд.

И девушка последовала за решительно двинувшимся вперед Трелони. Они остановились у лавочки, торговавшей шелком и кружевами. Джейн Райдер взором знатока принялась осматривать кружевные галстуки, и после недолгих поисков выбрала из них пару весьма симпатичных.

— Джеймсу они определенно понравятся, мадам, — по достоинству оценил выбор Джейн судья Трелони. — Не поможете ли вы и мне выбрать новые часы, если старые откажутся работать?

Как выяснилось, мастеру так и не удалось наладить часы судьи. Ювелир охотно выложил перед ними самые лучшие из всех имевшихся у него часов, и сэр Орландо попросил Джейн выбрать те, которые, на ее взгляд, подойдут ему лучше всего. Девушке не потребовалось много времени, и выбранные ею карманные часы отличались изящной формой и подчеркнутой скромностью отделки, что как раз отвечало вкусам сэра Орландо. Судья был приятно удивлен — оказывается, эта девушка не только мила и прекрасно воспитана, но и обладает вкусом, кроме того, каким-то образом угадывала его пристрастия.

Заплатив за часы, судья и мисс Райдер направились к выходу. На лестнице первого этажа толчея превратилась чуть ли не в давку — стольким людям сразу понадобилось спуститься вниз и подняться вверх. Сэр Орландо, стараясь оградить девушку от толпы, расставил руки, когда их буквально прижало друг к другу, и почувствовал, как она, пытаясь удержаться, инстинктивно обвила руками его талию, но как только стало чуть свободнее, поспешно убрала руки и отстранилась от него.

— Прошу прощения, что затащил вас сюда. Это место явно не для девушки из приличной семьи, так что вам лучше всего сейчас отправиться домой, мадам. Вы приехали в карете? Если нет, сочту за честь предложить свою.

— Нет-нет, наша карета дожидается там, у входа.

В голосе Джейн Райдер судья уловил нотки разочарования.

Сэр Орландо проводил ее к карете Дрейперов и помог Джейн усесться. Перед тем как захлопнуть дверцу, она вновь с откровенной грустью взглянула на него. Трелони вдруг ощутил желание раствориться в этом изумрудном взоре. Карета медленно тронулась с места, увозя Джейн. Трелони ощутил странное стеснение в груди — ему страстно захотелось не отпускать от себя девушку. Откуда было знать, когда им будет уготована очередная случайная встреча. Он стиснул зубы. Вот же вздор, мысленно произнес судья. Ерунда, да и только!

После бессонной ночи сэр Трелони решил нанести визит доктору Фоконе. Ему настоятельно требовался совет. Войдя в лечебницу, судья столкнулся с мастером Риджуэем. Ален кивнул ему в знак приветствия. Трелони сразу бросился в глаза измученный вид молодого человека. Ален был бледнее обычного.

— Похоже, у вас забот по горло, — заметил Трелони. — Есть что-нибудь новое в связи с этим обвинением семьи покойной повитухи?

— Она отозвала свое обвинение, — бросил в ответ Ален.

— Значит, все в порядке, насколько я понимаю.

— Да, милорд, — сдавленным голосом произнес Риджуэй.

Сэра Орландо удивило, что у хирурга, несмотря на хорошие новости, был такой вид, будто завтра ему предстоит взойти на эшафот, но поскольку Ален явно не был расположен к беседе, судья не стал докучать ему расспросами.

Когда Трелони поднялся к Иеремии в каморку, пастор сидел за столом и что-то сосредоточенно писал.

— Я вам не помешал, святой отец? — осведомился сэр Орландо, кивнув на густо исписанные страницы.

— Ни в коем случае, милорд, — улыбнулся иезуит. — Я готовлю воскресную проповедь, но уже заканчиваю.

— Никак не могу свыкнуться с тем, что вы римско-католический пастор и иезуит, — вырвалось у Трелони. — Для меня куда привычнее видеть в вас медика.

— Поверьте, иезуиты совсем не такие, какими их пытаются изобразить.

— Мне уже не раз приходилось слышать это от вас. И все-таки у меня мороз по коже от того, что о них приходится слышать. Впрочем, оставим это. Я не желал вас оскорбить, и вы это знаете.

— Вы, как мне кажется, чем-то взволнованы, милорд, — наморщив лоб, заметил Иеремия. — Вас что-то тревожит?

— Можно сказать и так, — со вздохом ответил судья. — Речь идет о мисс Джейн Райдер. Я всерьез подумываю последовать вашему совету и просить ее руки. Она прекрасно воспитанная, дельная и серьезная девушка. Кроме того… вы ведь знаете, как мне важно, чтобы будущая супруга была для меня и другом. И самой Джейн Райдер, как мне кажется, мое общество отнюдь не неприятно.

— Вы явно скромничаете, милорд, — усмехнулся Иеремия. — Нет сомнений в том, что эта девушка боготворит вас. И все-таки вас гложут сомнения. Отчего?

— Она ведь так молода.

— Сколько ей? Восемнадцать? — пожав плечами, осведомился святой отец. — Очень многие ее сверстницы уже успели вступить в брак.

— Рядом с ней я кажусь себе дедушкой, — смущенно пробормотал судья.

— Что-то не припомню случаев, чтобы это удержало мужчин куда старше вас повести под венец молоденькую невесту. Нет-нет, уверен, что мисс Райдер ничуть не смущает ваш возраст. Она влюблена не в ваши годы, а в вас. Вы человек справедливый, отзывчивый, тактичный. У вас нет дурных привычек — не пьете, не играете и, думаю, не дадите повода будущей супруге усомниться в вашей верности. Она все это видит и понимает!

— Тут есть еще кое-что, — с недовольной гримасой признался судья.

— Ну-ну, выкладывайте то, ради чего вы пришли ко мне, милорд. — Иеремия был явно заинтригован. — В чем же все-таки дело, милорд?

— Понимаете, у меня такое чувство, что я больше не я. Я не принадлежу себе, я целыми днями думаю о ней. Я хоть каждый день готов ездить к Дрейперам, и все только ради того, чтобы увидеть ее.

— Это лишний раз доказывает, что вы влюблены в эту девушку.

— Да, но со мной никогда ничего подобного не происходило. И это меня тревожит.

— Полно, милорд, — отмахнулся Иеремия. — Радуйтесь этому.

— Радоваться? Да это ужас какой-то! Я не могу спать, мне кусок в горло не лезет, а когда ко мне обращаются, я бываю настолько рассеян, что приходится просить собеседника повторить. А вы говорите — радоваться.

Иеремия секунду-другую молча смотрел на своего визави. Да, Трелони влюблен, влюблен не на шутку. Иезуит прекрасно понимал причину его волнений — опасно отдавать себя на волю чувств.

— Не знаю, уместно ли в подобных обстоятельствах серьезно думать о вступлении в брак, — сомневался сэр Орландо. — Как может столь мимолетное чувство влюбленности — по сути, не что иное, как род умопомешательства, нарушение внутреннего равновесия, вытесняющее на задний план любое подобие разума, — стать прочной основой брака? Симпатия — да; дружба, уважение — да, но любовь? А что, если она вдруг угаснет — ведь рано или поздно это произойдет? Что тогда?

— Верно, но это распространяется именно на мечтателей, которые в любовном ослеплении очертя голову бросаются в брак, а потом в один прекрасный день выясняется, что женщина, которую они взяли в жены, ленива, прозаична и тупа, — не согласился Иеремия. — Вы же, в отличие от упомянутых мечтателей, сделали верный выбор. Думаю, вам следовало бы навестить мистера Дрейпера и просить у него руки Джейн. Поймите, будучи младшим сыном, которому нет особой нужды печься о приумножении фамильного состояния, вы, в отличие от остальных джентльменов вашего семейства, можете позволить себе роскошь жениться и по любви.

Сэр Орландо задумчиво посмотрел на пастора и испустил тяжкий вздох.

— Искренне благодарен вам за совет при принятии столь мучительного для меня решения, но, согласитесь, мне необходимо все еще раз обдумать. Хотя бы до утра. А теперь прошу меня простить, не смею более отрывать вас от важных занятий.

С этими словами судья поднялся со стула.

— Да, кстати, милорд, не сочтите за труд: когда будете у Дрейперов, расспросите его сыновей, не рекомендовал ли кто-нибудь из них эту повитуху Сэмюелу Форбсу, — попросил Иеремия.

Трелони удивленно поднял брови.

— Как вы догадались, что это был кто-то из сыновей Дрейпера?

— Ну, было же очевидно, что мистер Форбс не пожелал говорить правду в присутствии отца.

— Да, верно, мне и самому так показалось. Я тоже тогда почувствовал, что ваш вопрос явно застал его врасплох, и он лихорадочно стал подыскивать ответ. То есть вы считаете, он не пожелал признаться в том, что именно Дэвид или Джеймс Дрейперы предложили ему эту повитуху?

— Старику Форбсу подобное пришлось бы не по нраву. Как и то, чтобы о его здоровье заботились какие-то там чертовы роялисты вроде меня.

— Хорошо, святой отец, я непременно расспрошу обоих.

Трелони уже повернулся к двери, но Иеремия остановил его:

— Да, милорд, совсем забыл спросить — как ваша спина?

— О, намного лучше, благодарю вас, — ответил сэр Орландо. — Я последовал вашему совету и несколько раз принял горячую ванну. Должен признаться, приятная вещь эти горячие ванны.

Иеремия с улыбкой уткнулся в лежавший перед ним исписанный лист бумаги.

Проведя еще одну ночь без сна, Трелони наконец решился положить конец мукам и рискнуть. Взволнованный точно подросток, которому впервые в жизни предстоит надеть костюм взрослого, он направился на Трогмортон-стрит.

На сей раз Джордж Дрейпер принял его с опасливой сдержанностью.

— Чем могу быть вам полезен, милорд? — спросил он. Трелони решил сразу взять быка за рога.

— Я пришел к вам просить руки вашей племянницы, сэр.

У Джорджа Дрейпера отвисла челюсть. Он был поражен в самое сердце.

— Как? Джейн? Вы хотите… Нет, быть этого не может! Вы не шутите?

— Не имею ни малейшего желания шутить. У меня самые серьезные намерения — я хочу взять в жены мисс Джейн Райдер, если она не будет против, — четко повторил сэр Орландо.

— Но ведь… Но ведь у нас с вами был совершенно другой уговор, если вы помните? Вы ведь собирались жениться на моей дочери Саре. С какой стати такие перемены? Может, Джейн решила навязаться вам?

— Отнюдь, сэр. Она, напротив, всегда вела себя со мной предельно сдержанно — впрочем, как и подобает девушке ее круга.

Дрейпер растерянно теребил локон своего парика.

— Никак не пойму вас, милорд. Ну почему Джейн? Ее и симпатичной-то не назовешь. И глаза у нее какого-то непонятного цвета. Она работящая, исполнительная, прекрасно ведет хозяйство, этого у нее не отнимешь, но ни элегантности, ни грации, и вам, как человеку уважаемому, следовало бы крепко подумать, прежде чем принимать такое решение.

— У меня на этот счет совершенно иное мнение. Джейн — изумительная девушка, — с убежденностью ответил судья Трелони.

Ему было ясно, что Дрейпер всеми силами пытается унизить свою племянницу в его глазах, чтобы не допустить брака, означавшего крах всех его устремлений.

— Как бы то ни было — мой долг предупредить вас, милорд, — не унимался Дрейпер. — Известно ли вам, что Джейн еще с детства была болезненной? А вам, как я понимаю, нужны здоровые наследники, но она вряд ли способна исполнить долг супруги.

Судья помрачнел.

— Я не верю ни одному вашему слову, сэр. Джейн вполне здоровая девушка. Я намерен жениться на ней и прошу вашего согласия. Даете вы его мне или же нет?

Раздраженно отвернувшись, Дрейпер демонстративно уставился в окно.

— Как вам известно, милорд, период Содружества не прошел безболезненно для моего состояния. По этой причине не могу обещать вам солидного приданого, — пробормотал он.

— Ну уж об этом, думаю, мы как-нибудь сумеем с вами договориться; пусть вас это не смущает, — не раздумывая ответил сэр Орландо.

И на самом деле, он напрочь позабыл о финансовой стороне. Нет, положительно он втрескался в девушку по самые уши!

Джордж Дрейпер снова повернулся к гостю и напыщенно изрек:

— Я передам Джейн, что вы просите ее руки, а затем сообщу вам ответ.

— Хорошо, готов ждать сколько угодно, — ответил сэр Орландо.

По лицу собеседника он видел, что все это вызывает у него крайнее недовольство. Но судья решил покончить враз с проблемой, столько времени не дававшей ему покоя. Еще одной бессонной ночи ему не вынести!

С трудом сдерживая недовольство, хозяин дома вышел из кабинета, где принимал гостя, и отправился на поиски племянницы. Судья Трелони решил воспользоваться отсутствием Джорджа Дрейпера и выполнить поручение иезуита. Лакей сообщил ему, что старшего сына, Дэвида, дома нет, зато младший на месте. Трелони велел ему пригласить Джеймса Дрейпера, но молодой человек появился лишь несколько минут спустя. Он был бледен, с синеватыми кругами под глазами и сжимал ладонями голову. Несомненные признаки сильного похмелья, отметил про себя сэр Орландо.

— Добрый день, милорд, — прокряхтел Джеймс, сподобившись на вымученную улыбку. — Что привело вас в столь ранний час к нам?

— Разве в такой уж ранний? Если не ошибаюсь, сейчас половина одиннадцатого.

— Уже? А я и не заметил, — виновато улыбнулся молодой человек.

— Что за адское зелье вы вливали в себя вчера, сэр?

— Да так, всего понемногу. Я уж толком и не помню, честно говоря. Чем могу помочь, милорд?

— Недавно у меня состоялся разговор с Сэмюелом Форбсом, — начал Трелони.

— Он небось хвастался своим долгожданным сыночком.

— Именно так.

— Ребенок здоров?

— Насколько могу судить, да. А с чего бы ему быть больным?

— Ну, Сэмюелу уже не раз приходилось терять детей по милости супруги.

— Увы, подобные случаи далеко не редкость, — со вздохом произнес судья. У него самого был некоторый опыт. Воспоминания болью отдались в сердце, однако Трелони, взяв себя в руки, перешел к делу.

— Я вот о чем хотел спросить. Это не вы или ваш брат порекомендовали повитуху Сэмюелу Форбсу?

— Вы имеете в виду Маргарет Лэкстон? — удивленно, пожалуй, даже слишком, перепросил Джеймс Дрейпер. — Я ведь уже говорил вам, что ноги ее в этом доме не было.

— Что, впрочем, не означает, что вы ее не знали.

— Чертовски вы упрямы, милорд, должен заметить, — чуть раздраженно ответил Джеймс и, со вздохом опустившись на стул, отрицательно покачал головой. — Никаких дел у меня с миссис Лэкстон не было! Ни с ней, ни с ее дочерью! — категорично заявил он.

— Однако вы знаете о существовании ее дочери, — с вызовом констатировал сэр Орландо.

И тут непоколебимый фасад очаровательности и самоуверенности дал первую трещину. Джеймс сообразил, что ляпнул не подумав, и закусил губу. Но прежде чем Трелони собрался огорошить его вторым вопросом, на сцене появился отец семейства.

— Джеймс, прошу тебя, оставь нас с его сиятельством, — ледяным тоном попросил он сына. — Нам предстоит обсудить нечто весьма важное.

С явным облегчением молодой человек поднялся со стула и, ни слова не говоря, покинул кабинет отца.

— Милорд, я говорил с Джейн и изложил ей ваши намерения. Она весьма польщена, однако с сожалением вынуждена отказать вам.

На какое-то мгновение сэр Орландо Трелони лишился дара речи. Такого быть не могло! Слепому видно, что за чувства девушка питает к нему. Не могла, не могла Джейн Райдер просто так взять да отказать ему! И сэр Орландо в мыслях не держал возможность ее отказа. Нет, не мог же он все это внушить себе — ведь каждый ее жест, каждый взгляд говорили о ее симпатии к нему, и даже больше, чем просто симпатии… И доктор Фоконе не мог ошибиться. Нет, здесь явно что-то не так!

Овладев собой, судья посмотрел собеседнику прямо в глаза и решительно заявил:

— Прошу простить меня за упрямство, сэр, но я бы настоятельно попросил вас пригласить сюда саму мисс Райдер, с тем чтобы я своими ушами мог слышать ее решение!

— Хочу заверить вас, милорд, что…

— Прошу вас, сэр. Более того, настаиваю на этом.

Джордж Дрейпер почувствовал, что, если откажется, это окончательно испортит их с судьей отношения.

— Хорошо, я сейчас приглашу ее сюда, — уступил он.

Дожидаясь прихода Джейн, Трелони нервно расхаживал по кабинету. Минуты текли нескончаемо долго. И вот наконец отворилась дверь и вошел глава семейства Дрейпер вместе со своей племянницей. Джейн шла опустив голову и стараясь не смотреть на судью, однако от сэра Орландо не укрылось, что девушка бледна и с заплаканными глазами.

— Если позволите, сэр, мне хотелось бы переговорить с мисс Джейн с глазу на глаз, — потребовал Трелони вопреки всем приличиям.

— Но, милорд, подобные вещи непозволительны, — попытался возразить Дрейпер.

— Прошу вас ради меня сделать исключение! Всего пару минут!

— Милорд, боюсь, вы злоупотребляете моим терпением.

— Сэр, прошу вас, предоставьте мне возможность поговорить с вашей племянницей. В противном случае я буду вынужден считать, что на нее оказывают давление — заставляют отказаться от моего предложения в пользу вашей дочери. И случись такое, поверьте, сэр, я прекращу с вами все брачные переговоры и обращусь к другим семьям, которые, как мне думается, не будут против породниться с королевским судьей.

Кровь отхлынула от лица Джеймса Дрейпера. В крайнем смущении он отвернулся и, оставив гостя и племянницу вдвоем, покинул кабинет.

Джейн все это время стояла опустив голову. Сэр Орландо, стремясь подавить кипевший в нем гнев, сделал несколько глубоких вдохов.

— Ваш дядюшка сообщил, что я прошу вашей руки? — мягко спросил он.

— Да, сэр.

— Это верно, что вы отклонили мою просьбу?

— Да.

— Могу я спросить почему?

Джейн еще ниже опустила голову.

— Я недостойна вас, милорд.

— Вздор! — вскипел судья Трелони. — И кто только внушил вам подобные мысли? Уж не ваш ли дядюшка? Небось он уговаривал вас, чтобы вы не становились поперек дороги вашей кузине. Чтобы и впредь продолжали образцово вести хозяйство! Что без вас этот дом придет в запустение! Так вот: вы здесь не бессловесная и бесправная рабыня, а человек, имеющий право на личную жизнь. И я хочу дать вам возможность начать эту жизнь, самой стать хозяйкой в доме, создать свою семью.

— Подобное не принадлежит мне по праву, — едва слышно выдавила из себя девушка.

— Уж не из-за вашей ли кузины?

— Да.

— Хорошо. Не стану ничего скрывать от вас. Сначала я был намерен жениться на Саре, — признался Трелони. — Но когда увидел вас, все изменилось. Я хочу взять в жены вас. Вас и никого больше. И если вы не примете мое предложение, я до конца дней своих не женюсь вообще. Тем более на вашей кузине.

Джейн Райдер, подняв голову, устремила на него полный изумления взгляд.

— Это правда? — прошептала она. В глазах девушки стояли слезы.

— Да, мисс. Это истинная правда. Ничего я не желаю с такой страстью, как видеть вас своей женой. Я никогда с вами не расстанусь, и обещаю, что сделаю все для вашего счастья.

Слезы радости полились по щекам Джейн, повергнув сэра Трелони в смущение. Он не мог видеть любимую плачущей. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе, утешить, но он не решался. Вместо этого он извлек кружевной платок и неловко принялся вытирать мокрые от слез щеки девушки. Подняв голову, Джейн улыбнулась ему.

— Не плачьте, — попросил сэр Орландо. — И прошу вас, прежде чем отказать мне сейчас, как следует обдумать мое предложение. Я подожду.

— Вам не придется ждать, — проговорила она, собрав все свое мужество. — Я не стану отказывать вам.

— И вы выйдете за меня замуж?

— Выйду.

Во взгляде Джейн мелькнула неуверенность.

— Но вот только мой дядя… Что, если он не даст согласия?

— Даст, поверьте мне, даст, — горячо прошептал сэр Орландо. — Я сумею донести до его понимания, что так будет и для него лучше.

Изумруд глаз Джейн засветился еще ярче. Трелони был несказанно рад одержанной им только что победе, но вместе с ней пришло и опасение, причину которого он так и не мог объяснить.

Глава 14

— Вы позор нашей гильдии, мастер Риджуэй! — бранился Томас Калвли, глава цеха цирюльников и лекарей. — Позор! Вы слышите — позор! Если бы все зависело от меня, я лишил бы вас цехового членства. Вы не только обесчестили дочь одного из наших цеховых товарищей, но и отказываетесь взять несчастную девушку в жены.

Калвли расхаживал по лечебнице Алена, топоча словно разъяренный буйвол, и вещал во весь голос, давая выход гневу.

— Мастер Лэкстон на следующем собрании ассистентов подаст на вас жалобу, — уничтожающим тоном продолжал Калвли. — И пусть сегодня вас пока что не изгоняют из гильдии, тем не менее вас ждет внушительный штраф, уж можете мне поверить.

Ален не прерывал тираду. С тех пор как около ста лет назад цирюльники и костоправы объединились в гильдию, цирюльникам было запрещено оказывать медицинскую помощь. И многие из них завидовали хирургам, ибо одними лишь кровопусканиями сыт не будешь и семейство не прокормишь. А нынешний глава цеха Калвли был именно цирюльником и использовал редкую возможность потаскать за вихры ненавистного костоправа.

Когда наконец Томас Калвли выпустил пар и, бросив на прощание еще пару угроз, убрался, Ален вздохнул с облегчением. Однако продлилось это недолго. Не успело миновать и двух часов, как Ален удостоился визита церковного настоятеля прихода Сент-Фейт, к которому принадлежал. Мастер Лэкстон, судя по всему, использовал все средства давления на непокорного коллегу по цеху.

— Строго говоря, мне надлежало давно разыскать вас и наставить на путь истинный, мастер Риджуэй, — строгим тоном заговорил настоятель. — Вот уже на протяжении нескольких лет вы не посещаете церковную службу, не говоря уж о принятии святого причастия согласно ритуалу англиканской церкви. Мне лишь остается предположить, что вы решили вернуться к прежней религии.

Так вот откуда ветер дует, вдруг осенило Алена. Теперь, чтобы загнать его в угол, в ход пошла религия!

— Вам известно, что мой долг — сообщить епископу о вашем непосещении церковной службы. Согласно указу о церковном единообразии 1559 года, любое непосещение церковной службы в праздничные либо выходные дни наказывается штрафом в размере одного шиллинга. На вас может быть наложен штраф в размере двадцати фунтов в месяц в случае, если вы и впредь будете отказываться принимать участие в англиканской церковной службе.

— Вы шутите! — в отчаянии воскликнул Ален. — Откуда мне взять такие деньги? Мне и за два месяца их не заработать.

— Ничего страшного — вы холостяк, и вам не нужно много на житье, сэр, — напомнил ему церковный настоятель.

— Не важно, мне необходимо вносить арендную плату за дом.

— К тому же для вас одного этот дом все равно великоват. Но если вы женитесь и обзаведетесь детьми, дело другое. Не в интересах епархии изгонять знающего и толкового ремесленника и разрушать жизнь его и его семьи, пусть даже еретика, не важно. Это было бы лишней головной болью для нас. Так что подумайте, мастер Риджуэй, крепко подумайте! Решение зависит от вас и только от вас.

Неприступный вид церковного настоятеля окончательно убедил Алена, что это не пустые угрозы. Иными словами, либо женись, либо ты отказник и мы отлучаем тебя от церкви. В последнем случае исключалась возможность даже обжаловать их действия в суде. Да, положеньице! Разве у него оставался хоть какой-то выход? Когда настоятель ушел, Ален шлепнулся на стул и в отчаянии схватился за голову.

— Прекратите же наконец упрямиться точно осел, — раздался строгий голос у Алена за спиной.

Риджуэй испуганно повернулся и увидел Иеремию. Он даже не слышал, как иезуит вошел.

— Ну, теперь ваша очередь мучить меня, — бросил он.

— Я слишком долго молчал, — не меняя тона, продолжал Иеремия. — И все ради нашей с вами дружбы. И еще оттого, что надеялся, что вы все-таки одумаетесь. Но теперь я говорю вам — не как исповедник, нет, а как друг, — на вас лежит ответственность за судьбу этой девушки и ребенка, которого она ждет. Ваш долг — жениться на ней.

— Есть и другие возможности…

— Их нет, Ален, поймите же меня наконец! — резко возразил Иеремия. — И как можно быть настолько себялюбивым?! Подумали бы о бедной девушке.

Лекарь обиженно опустил голову.

— Вам легко говорить, — пробурчал он. — А между прочим, следовало бы понять и меня. Если бы вас кто-нибудь попытался женить, вы бы чувствовали то же самое.

Фраза Риджуэя не на шутку разозлила пастора, тем более что она соответствовала истине.

— Это не одно и то же, — заявил он.

— Ну почему же? — возмутился Ален. — В моем положении все средства хороши, чтобы избежать этого брака. Да и вы, как мне сдается, как и я, не созданы для брака.

— В противоположность вам я не бегаю за каждой юбкой! — выкрикнул взбешенный Иеремия. — Вы по собственной милости оказались в таком положении. Я не раз и не два предупреждал вас изменить образ жизни, но вы и слушать меня не желали. И вот теперь добились своего — вам предстоит за все ответить. Смиритесь с этим наконец. Вы сами виноваты во всем, глупец вы этакий, что позволили вашей похоти решать за вас!

— Да катитесь вы к дьяволу! — вскричал Ален и бросился вон в сад, лежащий за домом.

Схватив топор, он, словно обезумев, принялся колоть дрова, чтобы хоть как-то унять бушевавшую злобу.

Отведенные лекарю Риджуэю на раздумье дни мало-помалу истекали. Вечером мастер Лэкстон снова появился у него в лечебнице с требованием взять в жены свою забеременевшую дочь.

— Прежде чем вы дадите ответ, — с угрозой произнес Лэкстон, — подумайте хорошенько. Если вы и впредь будете отказываться и вилять, я медлить не стану. Пожалуюсь на вас мировому судье за развратные действия и внебрачного ребенка. Вы отлично понимаете, что вам это с рук не сойдет. Вас проведут по городу как самого последнего преступника. А потом усадят куда полагается.

Ален побледнел как смерть.

— Ничего вы этим не добьетесь, — выдавил он. — Подобные наказания в нынешние времена не в ходу в Лондоне. К тому же и вашей дочери не удастся выйти сухой из воды. А уж это вам совсем некстати.

— Положение Энн избавит ее от суда. А вот вы, напротив…

— Вы никогда на это не пойдете!

— Может, поспорим? — издевательски осведомился Лэкстон.

Ален почувствовал, как на него отвратительной волной накатывает дурнота. Еще совсем недавно он случайно стал свидетелем тому, как преступника плетками гнали по Лондону. Этой жуткой картины ему не забыть до конца жизни. Ни за что на свете ему не хотелось бы испытать подобное. И какой мизерной ни была бы возможность подобного исхода для него, исключать ее полностью было нельзя. Нет, этого ему не вынести. Ален невольно на секунду закрыл глаза. Он в ловушке!

— Ну так как, мастер Риджуэй? Каков будет ваш ответ?

В голосе Лэкстона слышалось нескрываемое удовлетворение.

— Я женюсь на вашей дочери, — покорившись судьбе, ответил Риджуэй.

Будущий тесть не терял времени для подготовки к бракосочетанию. Он всеми силами стремился поскорее выставить дочь из дому и во избежание лишней огласки позаботился о соответствующем разрешении на заключение брака. А после представил своему коллеге по цеху и будущему зятю соответствующий счет. Едва миновала Пасха, как Ален Риджуэй и Энн Лэкстон тихо, как и подобало случаю, обвенчались в приходской церкви Сент-Фейт.

Иеремия не присутствовал при этом — католическому священнику нечего делать при совершении протестантского обряда, — и Ален в окружении почти незнакомых ему людей чувствовал себя страшно одиноким, как еще никогда в жизни.

Из церкви все направились в дом лекаря, и Ален был вынужден угощать своих непрошеных гостей, пока они, насытившись и напившись, не соизволили разойтись.

Собираясь домой, мастер Лэкстон хлопнул новоиспеченного зятя по плечу, да так, что у Алена дыхание сперло.

— Ладно, ладно, чего уж там, — добродушно рычал разомлевший от выпитого Лэкстон. — Вы, конечно, и распутник, каких свет не видывал, но я не сомневаюсь, что будете добрым супругом для моей дочери. И поладите с моей золовкой.

— С вашей золовкой?

— А как же! Энн родственница Элизабет по крови. К тому же вам не помешает экономка в доме. Энн сейчас в положении, так что ей непросто будет уследить за хозяйством.

— Но как же так… — пролепетал Ален. — Вы и не заикались о том, что сюда переберется и ваша золовка.

— Да не смотрите вы на меня так! — отмахнулся Лэкстон. — Мы ведь теперь породнились, так что извольте внести свою скромную лепту. В вашем доме куда больше места, чем у меня. Так что я завтра перевезу скарб Элизабет. А когда родится малыш, сами увидите, что ее помощь ох как пригодится.

Лопаясь от радости, что наконец-то пристроил золовку и дочь, мастер Лэкстон вместе с сынком покинули лечебницу Алена Риджуэя. Мартин Лэкстон на прощание наградил шурина злобным взглядом, давая понять, что ни о каком примирении и речи быть не может.

Ален сдержался, хоть и с великим трудом, и не стал устраивать скандал по этому поводу. Сыграло роль и выпитое за праздничным ужином вино — он не до конца осознал значимость затеи своего тестя. Вернувшись к своим — Иеремии, Николасу, Киту, Молли и обеим женщинам, — он велел служанке к утру подготовить свободную комнату наверху для Элизабет и проводить супругу в теперь уже их общую спальню. После этого подмастерью и ученику было сказано отправляться спать.

— Значит, старый пройдоха все-таки сумел навязать вам свою родню, которую сам терпеть не может, — сочувственно произнес Иеремия.

— Похоже, что так, — упавшим голосом подтвердил Ален.

— Но в этом, согласитесь, есть и нечто положительное, — попытался утешить друга пастор. — Рано или поздно нам пришлось бы нанимать экономку.

— Возможно.

— Вы не заходитесь. Все равно уже ничего не изменишь. Так что попытайтесь из плохого извлечь хорошее.

В ответ Ален пробормотал нечто невразумительное. Помолчав, Иеремия решил сменить тему.

— Не хочу наседать на вас, но вам необходимо как можно скорее обвенчаться и у меня.

— Время терпит, — бросил в ответ лекарь, даже не взглянув на Иеремию.

— Ален, вы прекрасно понимаете, что католическая церковь не признает этот брак, — напомнил ему иезуит. — И до тех пор пока не обвенчаетесь по католическому обряду, будете жить с этой девицей во грехе.

Но Ален упрямо покачал головой. Он четко осознавал, что стоит ему только обвенчаться с Энн по католическому обряду, как пути назад не будет. А так у него сохранялась хотя бы иллюзия свободы.

— Вы не упрямьтесь! — предупредил его Иеремия, с трудом сохраняя остатки терпения и сдержанности. — Обратитесь к рассудку наконец. Вы связаны с Энн до конца жизни — до тех пор пока смерть не разлучит вас!

— Это верно, — мрачно согласился Ален. — До тех пор, пока смерть не разлучит.

Сказав это, он повернулся и медленно стал подниматься в спальню. Энн уже лежала в постели под балдахином, притворившись, что спит. Но по беспокойному дыханию девушки он понял, что это не так. Без долгих раздумий Ален направился к кровати, раздернул полог и произнес:

— Я знаю, что вы не спите, Энн.

Она открыла глаза и, натянув одеяло до подбородка, уселась в постели.

— Ну как? Довольны теперь? — цинично вопросил Ален. — Вы ведь добились, чего желали: теперь вы моя законная супруга. Только я до сих пор понять не могу, почему вы так отчаянно пытались выскочить за меня.

Энн продолжала молчать, а Ален, постепенно распаляясь, продолжал:

— Вы ведь с самого начала все точно рассчитали, верно? Явились ко мне, предложили себя, рассчитывая зачать от меня ребенка. А я, дубина стоеросовая, клюнул!

Она продолжала молча смотреть на него.

— Ну почему именно я? — едва сдерживая бешенство, спросил Ален. — Почему именно меня вы решили избрать жертвой?

Теперь во взгляде Энн проступило откровенное презрение.

— Потому что знала: вы в таком деле не подведете.

Едва ли не ахнув, Ален опустился на стоящий тут же табурет и беспомощно закрыл глаза. Бог тому свидетель — она права. Он сам виноват.

— Может, все-таки объясните, отчего такая спешка? Что заставило вас помчаться под венец? В Лондоне полным-полно и других мужчин, моложе меня, которые были бы отнюдь не против взять вас в жены, — продолжал Ален, успокоившись.

Повернувшись, Энн одарила его гневным взором.

— Вы ведь познакомились с моей семейкой. И после этого еще спрашиваете. Мне хотелось уйти от них, рано или поздно. И лучше рано, чем поздно. А тут вы появились!

Единственный неженатый, у кого вдобавок в кармане монеты звенят, в отличие от своры оборванцев и пьянчуг, мысленно добавила она.

Укоризненный тон Энн окончательно обезоружил Алена. Ему как раз следовало бы понять, что это за семейка. Он не знал, как обходились с девушкой брат и отец, но ни о какой любви с их стороны говорить не приходилось. А тут еще нелепая гибель матери — единственного человека, кому она могла довериться! Поразмыслив над этим, Ален уже не мог рубить сплеча. Да, прав был Иеремия — ему следовало смириться с судьбой, только и всего.

Глава 15

— Я поздравил мастера Риджуэя со свадьбой. И мне все-таки показалось, что он не очень-то счастлив, — в раздумье произнес сэр Орландо в разговоре со своим приятелем иезуитом во время последнего визита на Патерностер-роу.

Иеремия вымученно улыбнулся.

— Вероятно, ему потребуется время, чтобы привыкнуть к новой жизни.

— В любом случае желаю ему всего наилучшего, тем более что сам собираюсь вскоре последовать его примеру, — объявил судья Трелони, сияя от удовольствия.

— Так вы все-таки решились, милорд?

— Решился. Я предложил руку и сердце Джейн Райдер, и Джордж Дрейпер хоть и с большой неохотой, но все же дал согласие, — торжествующе произнес Трелони. — Бракосочетание состоится в воскресенье, после праздника Святого Марка, в моем имении Севен-Окс. Был бы рад видеть вас, дорогой святой отец.

— Весьма польщен вашим приглашением, сэр, но, боюсь, ничего не получится, поскольку сан воспрещает мне присутствовать на протестантском богослужении, — с искренним сожалением заявил Иеремия.

Ему на самом деле очень хотелось присутствовать при заключении брака, тем более, судя по всему, брака счастливого.

— Ах, прошу простить меня, совершенно забыл, — обескураженно ответил сэр Орландо. — Но на свадебном обеде я увижу вас, так? Я пришлю за вами карету.

Однако Иеремия отрицательно покачал головой.

— Вы считаете, что будет в порядке вещей, если я не явлюсь на церковное торжество, а на свадьбе все-таки буду? — многозначительно спросил Иеремия. — Да на меня тут же навесят ярлык неверного, причем как католики, так и протестанты. Что пойдет отнюдь не на пользу вашей репутации, милорд.

— Простите, простите мою недогадливость, святой отец. Печально все это, — разочарованно заключил сэр Орландо. Он и на самом деле искренне сожалел, что не имел возможности пригласить лучшего друга на торжество, которым, собственно, и был ему обязан. С другой стороны, он досадовал на упрямство самого Фоконе, методично соблюдавшего репутацию аутсайдера.

— Но в Лондоне-то, в Лондоне вы, надеюсь, не откажете и приедете ко мне в дом на обед, когда я возвращусь из Севен-Окс? — с надеждой в голосе спросил Трелони.

— С великой охотой, милорд, — улыбнулся в ответ Иеремия.

Пастор был на самом деле рад решению судьи. На долю последнего выпало немало горестей, включая смерть супруги после нескольких неудачных попыток родить. Джейн Райдер станет для него идеальной женой и другом. Кроме того, мечта сэра Орландо о наследнике обязательно осуществится — в это Иеремия верил непреклонно.

Когда судья поведал о споре с Джорджем Дрейпером, он рассказал и о краткой беседе с Джеймсом.

— Этот пьяница, как водится, мучился тяжким похмельем и, с трудом соображая, ненароком проговорился, что знаком не только с покойной Маргарет Лэкстон, но и с ее дочерью.

— На самом деле? Вот, значит, как! Очень, очень любопытно.

— Но, увы, большего мне из него вытянуть не удалось — отец помешал.

— В таком случае воспользуйтесь свадебным обедом — и Джеймс, и Дэвид, думаю, разоткровенничаются под воздействием выпитого.

— Можете на меня положиться, святой отец, — заверил иезуита Трелони.

После завтрака все вышли из кухни, а Иеремия задержался. Вдруг до него донеслись возмущенные крики Элизабет:

— Чего это тебе в голову взбрело, наглец ты эдакий?! Давай пошевеливайся! И слышать не желаю твоих отговорок!

Гадая, кому адресовалась сия гневная тирада, Иеремия направился в лечебницу. К своему великому изумлению, он увидел, как родная тетушка супруги Алена, воинственно уперев руки в бока, вовсю распекает беднягу Кита, а на десерт залепила ему звонкую оплеуху.

— Что здесь происходит, мадам? — спокойно, но решительно спросил Иеремия.

— Этот бездельник не хочет слушаться, к тому же нагло отвечает мне, — разорялась Элизабет.

— В чем все-таки дело? — по-прежнему спокойно осведомился Иеремия.

— Мне нужно на рынок, хотела вот взять этого дурачка, чтобы он мне корзинки поднес, а он ни в какую. Мол, Николас велел ему готовить мази какие-то там. Будто Николасу никак без него не обойтись. Тоже мне, незаменимый выискался! Все это отговорки, слышать их не хочу!

Новой экономке явно не терпелось навести в доме свои порядки.

— Вот уж никак в толк не возьму, отчего у мастера Риджуэя один подмастерье и один ученик, хотя по правилам Цеха он может иметь целых трех учеников. Кроме Молли, здесь никого, кто помог бы мне. Выходит, мне одной на базар бегать?

— Понимаю ваши тревоги, — стараясь говорить как можно добродушнее, ответил Иеремия. — Если позволите, я схожу с вами на рынок, мадам. Но уж оставьте мальчика в покое. В конце концов, он в ученье у мастера Риджуэя — вот пусть себе и учится на здоровье и нам всем во благо. А хлопотать по дому не его забота.

Хоть и задетая за живое словами Иеремии, Элизабет все же согласилась с предложением иезуита. Чтобы угодить ей, Иеремия забрал самую большую корзину и по пути на рынок все время старался развлечь ее разговорами. И вправду женщина оттаяла. До Ньюгейтского рынка было два шага. Когда проходили через ворота, Иеремия сунул руку в карман, извлек несколько мелких монеток и вложил их в костлявые ладони нищих, тянувшиеся отовсюду.

— И вы даете этим греховодникам деньги! — не скрывая иронии, спросила Элизабет. — Их вздернуть пора.

— И грешники тоже люди, — ответил Иеремия. — Да и в тюрьмах сидят не одни только отпетые убийцы и воры. Среди них много и ни в чем не повинных.

— О невиновных Господь позаботится.

Иеремия воздержался от ответа, и они направились к торговым рядам. По традиции в первые часы после открытия рынка домохозяйкам разрешалось выбирать куски получше, овощи посвежее и покрупнее. А потом здесь властвовали продавцы. Рынок в этот ранний час бурлил. Ученики мясников разделывали коровьи, бараньи, свиные туши. В воздухе стоял запах крови, роились мухи. Элизабет купила говядины и свиного сала, сыру и сливочного масла, соли и связку свечей у разносчика, ходившего между торговыми рядами и предлагавшего свой ходкий товар. Иеремия, воспользовавшись возможностью, прикупил себе чернил и пару гусиных перьев. Уличный певец сунул Элизабет какую-то балладу, требуя за это пенни, но она отхлестала его бумажкой по физиономии и изгнала прочь. Какая-то старуха предлагала метелки, другая сальные свечи. Повсюду в поисках отбросов толклись нищие.

На обратном пути Иеремия завел речь о Маргарет Лэкстон.

— Вы ведь наверняка знали очень многих, кто обращался за помощью к вашей сестре, мадам, — начал он. — Вам говорит что-нибудь фамилия Дрейпер?

— Дрейпер… Дрейпер… — задумчиво повторила Элизабет, припоминая. — Да, конечно, однажды к Маргарет приходил мужчина по фамилии Дрейпер и просил помочь. Это было за пару недель до того, как ее убили.

— А вам неизвестно, чего именно он хотел от нее?

— Как что? Роды принять.

— Вы не ошибаетесь, мадам?

— Да нет, я сама все слышала, — заверила иезуита Элизабет. — Правда, этот человек просил, чтобы она вошла к ним в дом незаметно. Наверняка они хотели тайно все обтяпать.

— А вам, случайно, не известно имя женщины, которой Маргарет должна была помочь разрешиться от бремени? — с надеждой спросил Иеремия.

— Нет, насколько мне помнится, имени он не называл.

— Этот человек был молодой или постарше?

— Не старый еще.

— Он назвал себя?

— Кажется, да. Постойте, постойте…

— Может, Джеймс?

— Нет, мне кажется, Дэвид.

Сделав удивленное лицо, Иеремия ничего не сказал.

Значит, молодой Дрейпер лгал. Роды имели место. Но какова судьба матери и ребенка? Впрочем, это был уже хоть какой-то след.

— То есть как это вы не ходите в церковь? — возмутилась Элизабет.

Был воскресный день, и Энн вместе с тетушкой, переодевшись в праздничные платья и аккуратно спрятав волосы под белоснежными чепцами, собрались на церковную службу. Даже Ален сменил обычную грубую одежду на красивый камзол и черные бриджи. Впрочем, как он объявил, к великому удивлению Энн и Элизабет, в церковь он не собирался.

— Значит, верно, что про вас говорят, сэр. Вы на самом деле цепляетесь за эту отжившую религию, — неодобрительно высказалась Элизабет.

— Да, — коротко бросил в ответ Ален.

Когда он смотрел вслед уходившим женщинам, в нем шевельнулось смутное предчувствие грядущих бед.

Постепенно стали появляться первые прихожане-католики, желавшие исповедаться перед мессой. Ален всех их знал, как и они его. Пока Иеремия выслушивал исповеди у себя в комнате, а Кит занимался приготовлениями к мессе, Ален оставался у дверей проследить, чтобы в лечебницу не проникли посторонние — шпики например. Хотя, откровенно говоря, особой нужды в столь строгих мерах предосторожности не было, ибо весь гнев короны был сосредоточен ныне на баптистах и квакерах, а католикам было даровано нечто вроде передышки.

Когда собрались все прихожане, желавшие принять участие в тайной мессе, Ален также направился наверх, в комнату своего друга. Иеремия успел надеть сутану, а стол, служивший ему письменным, при помощи скудных средств преобразился в алтарь, как это повелось у пасторов в Англии вот уже добрых сто лет. На столешнице расстелили скатерть под гостии, поверх положили так называемый алтарный камень с пятью крестами. Он был невелик, спокойно помещался в большом кармане, и разъезжий пастор, где бы он ни оказывался, в считанные минуты мог соорудить все необходимое для отправления католических ритуалов.

По завершении мессы прихожане так же незаметно покинули лечебницу, как и появились. Ален у дверей распростился с собратьями по вере. Почти все уже успели уйти, когда вернулись Энн и Элизабет. Присутствие незнакомцев сразу же возбудило подозрение любопытной тетушки, и она потащила за собой Энн в комнату Иеремии на втором этаже. Иезуита застали в белом католическом облачении, да еще вдобавок складывавшим в сундук «скарб Антихриста» — подсвечники, потир, блюдце для гостий. Ален, следовавший за женщинами по пятам, довольно невежливо оттеснил их в соседнюю комнату и захлопнул дверь.

— Так ваш друг и правда римско-католический пастор! — недоверчиво воскликнула Элизабет.

— Правда, — только и ответил Ален. Ему с самого начала было ясно, что тайну Иеремии никак не утаить от этих двух проныр — супруги и ее тетушки.

— Вы… Вы в своем уме? — пробормотала явно сбитая с толку Элизабет. — Вы знаете, что полагается за укрывательство католических пасторов у себя в доме? Смертная казнь! Вы играете со смертью!

— Этот позорный закон давным-давно не применяют, — хладнокровно возразил Ален.

— Нет, вы и вправду не в своем уме.

— Это уж мое дело.

— Теперь не только ваше. Кроме того, что вы себя подвергаете риску, так еще ставите под угрозу жизнь жены. Не забывайте этого, сэр.

С этими словами Элизабет повернулась и направилась в кухню. Энн, которая никак не участвовала в споре, молча последовала за ней.

Ален глубоко вздохнул. Он понимал, что неприятностей не избежать, стоило двум женщинам узнать, что у него проживает католик, да еще пастор. С тяжелым сердцем он отворил дверь комнаты Иеремии, чтобы обсудить с ним случившееся.

Два дня спустя Иеремия сидел за книгами по медицине, вдруг распахнулась дверь, и на пороге иезуит увидел Энн.

— Входите, мадам, — вежливо пригласил он, хотя по недовольной физиономии вмиг определил, что предстоящий разговор ничего хорошего ему не сулит. — Чем могу служить?

Долгим неподвижным взглядом Элизабет посмотрела на него и сказала:

— Тем, что как можно скорее уберетесь из этого дома.

Иеремия ожидал всего, чего угодно, только не этого, и не нашелся даже что ответить. Не успел он и рта раскрыть, как Энн продолжила:

— Вы католический пастор и по закону нашего короля — государственный преступник, который находится в Англии не законно. Каждому, кто предоставляет кров таким, как вы, грозит смертная казнь. Ради моего мужа прошу вас подыскать себе другое жилье.

— А вам не кажется, что это решать все-таки Алену? — стараясь сохранять спокойствие, возразил Иеремия.

— Мой муж — человек легкомысленный, который подвергает опасности и себя, и свою семью, — ответила на это Энн. — И мой долг жены уберечь его от глупостей.

— Вы сами до этого додумались или тетушка помогла?

— Не оскорбляйте мою тетю. Она богобоязненная женщина и никогда не станет впутываться ни в какие суеверия. А вы посланник Антихриста, который отвращает моего мужа от истинной веры. Вы угроза для него и для всей семьи. А я не хочу жить в вечном страхе, постоянно ждать, что в один прекрасный день сюда явятся сыщики, уведут Алена и бросят в застенки, а может, и вообще сделают меня вдовой. Вы что же, считаете, что такого быть не может?

Иеремия как раз считал, что вполне может, посему промолчал.

— Наверное, не мне это решать, а моему мужу, — невозмутимо продолжала Энн. — Я ему не указ. А вот вас я могу заставить убраться отсюда подобру-поздорову.

Иеремия, уловив намек, недоверчиво посмотрел на нее.

— Если вы не съедете, я тут же сообщу в муниципалитет, и вас силой выселят.

Какое-то время оба молчали. Иеремия будто онемел. Он пытался разобраться, что это — пустые угрозы или вполне серьезное предупреждение, но чутье подсказывало ему, что эта особа не остановится ни перед чем в стремлении защитить свой очаг. Да еще при такой советчице, как тетушка Элизабет.

— Я ничего против вас не имею, сэр, — уже гораздо мягче произнесла Энн. — Но хочу, чтобы вы уехали отсюда и оставили в покое моего мужа, чтобы он смог стать на верный путь.

Глава 16

— Что взбрело в голову этой окаянной бабе?! Как осмеливается она шантажировать вас? — Черные глаза Аморе гневно сверкали. — С каким удовольствием я влепила бы этой наглой дуре пару хороших затрещин.

— Миледи, я попросил бы вас все же следить за своей речью. Иначе мне придется прямо сейчас исповедовать вас, — строго произнес Иеремия.

Иезуит разыскал леди Сен-Клер в ее покоях в Уайтхолле, чтобы поставить в известность о своем решении сменить местожительство.

— Вы не представляете, как я вам сочувствую, святой отец, — оправдывалась Аморе. — Но меня приводит в бешенство, когда кто-нибудь вот так, ни с того ни с сего, подвергает вас опасности. Что вообразила себе эта грязная потаскуха…

— Миледи!

— Прошу прощения, святой отец. Больше себе подобного не позволю.

У Иеремии вырвалось нечто похожее на стон.

— Миледи, я уже говорил вам, как мне досадно сознавать, что вы все-таки решили вернуться ко двору?

Аморе скривилась. В данный момент ни ей, ни остальным придворным дамам нельзя было поставить в вину хотя бы страсть разодеваться в пух и прах, ибо ныне двор английский пребывал в скорби по королеве Португалии, матери королевы Екатерины. И большинство дам появлялись в свете в скромных, без каких-либо украшений, черных платьях. Не была исключением и Аморе, хотя и не выглядела столь уныло, поскольку ее безупречная кожа, не нуждавшаяся ни в румянах, ни в белилах, независимо от туалета превращала ее в красавицу.

— Так она на самом деле угрожала, что донесет на вас? Эта глупышка хоть понимает, чем может это для вас обернуться?

— Вот в этом я как раз не уверен, — осторожно произнес Иеремия.

Тут ему вспомнился брат по ордену Роберт Саутвелл, поэт, который во времена жесточайших репрессий периода правления королевы Елизаветы оказался жертвой предательства одной особы по имени Энн Беллами, решившей сообщить о нем властям, в результате чего Роберт Саутвелл после долгих издевательств принял мученическую смерть. Но и самой Беллами ее поступок блага не принес, скорее напротив. После того как ее изнасиловал охотник за католическими пасторами Топклифф, приложивший руку к гибели и Саутвелла, она забеременела и Топклифф выдал ее за своего посыльного.

— Вы сейчас вспоминаете об отце Саутвелле.

Иеремия невольно вздрогнул при этих словах. Какой все-таки дар проницательности у этой женщины! Она буквально прочитывала его мысли.

— На наше счастье, времена изменились, — уже другим, более оптимистичным тоном продолжала Аморе. — Его величество никогда не допустит, чтобы пастор пал жертвой бездумного применения отживших свой век законов. Как никогда не подпишет и ордер о пытках.

— Увы, но какой-нибудь чрезмерно ретивый мировой судья все еще наделен правом потребовать от попавшего под подозрение пастора дать показания под присягой, а в случае отказа бросить его в темницу, — задумчиво произнес иезуит.

— Ваш друг — судья Трелони, он наверняка поможет вам избежать неприятностей. А если не он, так я вступлюсь за вас, — заверила его Аморе.

— В этом я не сомневаюсь. Но я боюсь не за себя, а за свою паству. Отныне дом Алена — ненадежное прибежище для католиков. Я не могу допустить, чтобы они по моей милости подвергались опасности стать жертвой предательства.

— А что думает мастер Риджуэй по поводу вашего решения съехать от него?

— Он попытался убедить меня остаться. Но и он прекрасно понимает, что это чревато бедой. Мне очень не хочется расставаться с Аленом — у него я всегда чувствовал себя спокойно. Но, как говорится, иного выхода просто нет.

— В таком случае, отчего бы вам не перебраться ко мне? — предложила Аморе.

— Вы сами понимаете, что это невозможно. Если я поселюсь у вас в доме, если стану проводить там мессы, об этом моментально станет известно всем и каждому в Лондоне. И каждый будет знать, что я за пастор. Нет-нет, мне как раз следует сейчас как можно меньше выделяться из толпы, чтобы иметь возможность посещать прихожан на дому. Так что риск в моем положении недопустим.

— Где же вы собираетесь обосноваться? — с ноткой разочарования поинтересовалась Аморе.

— Это предстоит решить моему настоятелю, — пожав плечами, ответил Иеремия. — Завтра у меня с ним встреча.

Тень озабоченности промелькнула по лицу Аморе.

— Но ведь он не вышлет вас из Лондона, как я понимаю?

— Сие мне неведомо, миледи.

— Святой отец, я не могу потерять вас, — умоляюще произнесла женщина. Перспектива, что ее духовника зашлют куда-нибудь в далекую провинцию, пугала ее. — Постарайтесь убедить вашего настоятеля, что я не допущу, чтобы вас изгнали из Лондона.

— Интересно, что вы предпримете, чтобы воспрепятствовать этому? — полюбопытствовал Иеремия. Пыл миледи явно забавлял его.

— Я попытаюсь довести до его понимания, что вы единственный иезуит, который вхож ко двору и в королевские покои, — решительно заявила Аморе. — И ваш настоятель поймет, что здесь вы будете для него куда полезнее, чем где-нибудь в глуши.

Иеремия невольно улыбнулся. Как часто ему приходилось убеждаться в благосклонности этой удивительной женщины. И хотя между ними по-прежнему оставались разногласия, они ничуть не подрывали их многолетнюю дружбу.

Аморе украдкой бросила взгляд на золотые часы, стоявшие на столике рядом, и поднялась с кресла.

— Нам пора, святой отец. Король ожидает нас у себя в лаборатории. Ему не терпится услышать о ваших успехах в борьбе с чумой.

Встреча Иеремии с настоятелем много времени не заняла. Иезуит передал вышестоящему лицу настоятельную просьбу леди Сен-Клер видеть его во главе католического прихода в Лондоне, присовокупив и соответствующие аргументы. Но, как оказалось, он ломился в открытые двери. Настоятель прекрасно понимал, что его знакомство с леди Сен-Клер и частые встречи с ней лишь на пользу католической церкви. Да и слухи о том, что сам король ничего не имел против католической веры, мало-помалу становились секретом Полишинеля. Вскорости Иеремии предстояло поселиться в доме одного мастера по изготовлению хирургических инструментов на Лондонском мосту. Мастер сам изъявил желание поселить у себя пастора. И хотя это означало для Иеремии расставание с прежней паствой, решение настоятеля он воспринял с облегчением — ничего страшного, хлопоты о душах подопечных примет на себя его коллега.

Поскольку вопрос о его будущем новом местожительстве прояснился, Иеремия решил наведаться к судье домой и оповестить его обо всем.

Сэр Орландо явно расстроился, узнав о тяготах, выпавших на долю святого отца.

— Вам пойдет только на пользу, если вы обретете новое, надежное жилье, святой отец, — согласился Трелони. — И хотя мне придется теперь затрачивать куда больше времени на поездки к вам, я доволен. — Сэр Орландо предложил гостю бокал рейнвейна. — Выпейте, друг мой. Понимаю, что для вас непросто будет разлучиться с домом мастера Риджуэя — как-никак полтора года провели вы там.

— Да-да, мне будет недоставать его, — меланхолично признался Иеремия. — Досадно все-таки, что отныне мне предстоит жить в таком отдалении.

Трелони, опустошив бокал, поставил его на стол.

— Вообще-то сегодня с утра я пытался разыскать вас, святой отец, — помедлив, произнес судья. — Речь идет о ребенке Форбса. Он захворал. Сегодня рано утром ко мне явился слуга из дома Форбсов и стал расспрашивать, как найти нас.

— Кто его мог послать? Не старик же Форбс! — удивленно размышлял Иеремия.

— Нет-нет, идея принадлежала Сэмюелу. Не думаю, что старика вообще посвятили в это. Но, похоже, с ребенком действительно неладно, если Сэмюел не побоялся действовать через голову родителя.

— Тогда я немедленно должен ехать к Форбсам, — решил Иеремия.

Трелони пристально посмотрел на своего друга.

— Откровенно говоря, я бы вам этого не советовал. Айзек Форбс — пуританин до мозга костей, еще старой закалки. Он ни во что не ставит не только короля и англиканскую церковь, но и ненавидит все, что хотя бы отдаленно связано с папизмом. И стоит ему только узнать, что вы иезуит, он не замедлит сообщить об этом кому следует.

— Если ребенок действительно серьезно захворал, я обязан хотя бы попытаться помочь ему, — возразил Иеремия.

— Никто не обязывает вас так рисковать. Во всяком случае, Форбсы вполне могут найти и другого лекаря.

— Милорд, когда меня просят о помощи, я не колеблюсь.

— Святой отец, простите за дерзость, но вы поступаете чрезвычайно легкомысленно!

— Обещаю вам вести себя осмотрительно, сэр.

— В таком случае желаю вам удачи, — воздев очи горе, пробормотал судья. — И дайте мне знать, в случае если возникнут сложности.

Высокие двери со скрипом распахнулись, едва стихло эхо от стука отца Иеремии. Лакей в красной ливрее с непроницаемым лицом выслушал о цели прихода и без слов посторонился, давая гостю войти. Иеремия последовал за слугой в зал для приемов, где стал дожидаться хозяев. Не прошло и минуты, как по дубовым ступеням застучали торопливые шаги, и вскоре перед Иеремией предстал собственной персоной Сэмюел Форбс. Отец мальчика облегченно улыбнулся.

— Доктор Фоконе, как хорошо, что вы пришли. Мой сын очень плох, и я боюсь за него.

— Когда он заболел, сэр?

— Сегодня третий день. У него понос и рвота.

Разговор этот состоялся по пути в детскую, где стояла колыбель. Темперанция, мать мальчика, печально сидела рядом, отрешенно глядя на ребенка.

Иеремия, приветливо поздоровавшись, склонился над ним. Лоб не был горячим, значит, обошлось без лихорадки.

— Мадам, прошу вас распеленать ребенка, чтобы я смог осмотреть его, — обратился иезуит к матери.

Безмолвно кивнув, она взяла ребенка на руки и развязала шнурок. Освободившись из брони туго затянутых пеленок, ребенок беспокойно задвигался. Иеремия пристально осмотрел его. Ему сразу бросилось в глаза, что мальчик выглядел похудевшим в сравнении с прошлым разом, когда он впервые увидел его. Прежде круглое личико вытянулось, на тельце проступили косточки, вот только живот показался Иеремии несколько раздутым. Не мог грудной ребенок ни с того ни с сего так отощать. В особенности если принять во внимание, что и до болезни он не был столь уж упитанным.

— Сегодня его уже рвало? — осведомился Иеремия, осторожно ощупывая живот малыша.

— Да, перед самым вашим приходом, — сдавленным голосом произнесла Темперанция.

Иеремия нагнулся к лицу ребенка — дыхание отдавало кислым.

— Как я понял из ваших слов, у него понос?

— Да, — подтвердила мать. — Одной водой и слизью.

Внезапно со стороны дверей в детскую послышались неровные шаги, сопровождаемые постукиванием палки.

— Что здесь такое творится? — недружелюбно вопросил уже знакомый Иеремии старческий голос. — Что понадобилось этому треклятому роялисту от моего внука?

Все присутствующие повернулись к застывшему в дверях Айзеку Форбсу.

— Это я его пригласил, отец, — ответил Сэмюел Форбс. — Так как доктор Томпсон не может предложить ничего иного, как делать и без того ослабшему ребенку бесконечные кровопускания, я решил обратиться к доктору Фоконе. Во всяком случае, судью Трелони он излечил, и это после того как прежний лекарь сэра Орландо не в силах был что-либо сделать.

Старик с недовольной миной приблизился. Вежливо поклонившись, Иеремия обратился к нему:

— Как я вижу, вы оправились от приступа подагры, сэр. Надеюсь, ваше состояние и впредь улучшится, и скоро вы обойдетесь без трости.

Наверняка его слуги только и мечтают об этом, подумал Иеремия, который прекрасно помнил, как в прошлый раз лакеи шарахались при одном виде трости в руке старика.

— С какой стати я должен доверять вам жизнь и здоровье моего единственного внука? — проворчал Айзек Форбс, не ответив на приветствие.

— Вашему внуку дела нет до распрей взрослых. Он несмышленое дитя. И я готов ему помочь, если позволите.

Старик озабоченно посмотрел на своего отпрыска.

— Как он?

— Неважно, ребенок серьезно болен, но его состояние отнюдь не безнадежно, — ответил Иеремия, намеренно избегая категоричности суждений.

— Отчего он разболелся?

— Пока что не могу вам этого сказать.

— Его могли отравить?

Иеремия изумленно уставился на старика Форбса.

— У вас есть основания предполагать подобное?

— Знаете, доктор, в моем положении следует предполагать все, что угодно. Так ответьте же мне — могли его отравить?

— Не стал бы исключать и этого.

— Хорошо. Считайте, что вы получили от меня разрешение лечить внука. Только помните — если вы ему навредите, вы горько пожалеете об этом. Я выставлю надежного человека у дверей сюда, чтобы к ребенку не приближался никто из посторонних. И если вам что-нибудь понадобится, милости прошу обращаться к нему.

Когда Иеремия смотрел вслед старику, ковылявшему прочь из детской, его кольнуло недоброе предчувствие. Он-то хорошо понимал, что в первую очередь слуга Форбса будет следить за ним самим. И оставалось лишь уповать на милость Божью, чтобы все было хорошо, и ребенок благополучно оправился от болезни.

Первым делом следовало воспрепятствовать обезвоживанию организма и как следует напоить малыша. Иезуит попросил слугу, с важным видом застывшего у дверей, послать лакея к аптекарю и раздобыть у него сушеной ромашки и тмина. Из них Иеремия приготовил отвар и напоил им ребенка, чтобы восстановить нарушенное пищеварение.

Сидя у кроватки и вслушиваясь в дыхание ребенка, он вспоминал слова Айзека Форбса. Неужели старик прав и кто-то хотел отравить ребенка? Но кто? Кто мог покушаться на жизнь ни в чем не повинного создания? Кто-нибудь из посыльных? Но какова могла быть причина?

Вечером служанка принесла Иеремии кружку вина и тарелку с хлебом, сыром и ветчиной.

— Госпожа велела мне покормить вас, сэр. Наверняка вы проголодались.

Служанка была женщиной средних лет, выглядела и вела себя весьма дружелюбно в отличие от посыльных, с которыми иезуиту уже пришлось столкнуться.

— Маленький мой, — ласково проговорила она, нагнувшись над кроваткой. — Сколько же мы все тебя ждали, в особенности моя бедняжка госпожа. Двоих она потеряла, а если еще и этот помрет, и думать боюсь, что будет. Кто знает, понесет ли она вообще после всего этого.

— А от чего умерли первые дети? — поинтересовался Иеремия.

— Они все рождались мертвыми, — вздохнула служанка, — И в этот раз мы все так обрадовались. Роды у госпожи были тяжелые, и супруг всегда следил, чтобы ее не беспокоили. С ним была только повитуха. И хорошо, как потом выяснилось, хоть это и не по обычаю. Но я думаю, вы выходите нашего малыша, доктор.

— Сделаю все, что от меня зависит, — успокоил ее Иеремия. — Но мне очень было бы важно знать, не кормили ли его тем, чего он не усваивает.

Служанка широко раскрыла глаза.

— Думаете, малыша пытались отравить? Хотя меня, честно говоря, это и не удивляет. В этой семье странные вещи творятся. Тревожные вещи, я бы сказала.

Иеремия насторожился.

— Что вы имеете в виду?

— Ах, не следовало бы мне судачить об этом… Не мое это дело… — медлила женщина, хотя по ее виду Иеремия заметил, что ей до ужаса хотелось выговориться.

— Прошу вас, расскажите, мисс… Простите, как ваше имя?

— Ханной меня зовут.

— Так вот, Ханна, расскажите мне об этих странностях. Возможно, так мне будет легче помочь ребенку.

— Ох, сэр, дурные вещи здесь происходили.

— Что же это было? — Иеремия был явно заинтригован.

— Смерть за смертью, доктор. Всего за несколько лет в этом семействе четыре покойника.

Иеремия заметил, что служанка явно наслаждалась, обретя в его лице столь внимательного слушателя. И чтобы приободрить женщину, иезуит жестом пригласил ее сесть.

— Вы присядьте, Ханна, да выпейте со мной винца.

С удовольствием женщина сделала большой глоток.

— Вот только даже не знаю, с чего и начать.

— Сколько вы здесь служите?

— Перед самой гражданской войной нанялась. Я тогда девчонкой в Лондон приехала, и с тех пор вот и работаю в этом доме. Сэра Айзека Форбса дела почти все время держали в Лондоне, а семья проживала в имении. Его супруга очень ловко управлялась там с хозяйством, и подарила ему троих деток — двоих сыновей и доченьку. Сэмюел — старший, да вы его знаете.

— Какова судьба его братьев и сестры?

— Брат Сэмюела погиб, свалившись с лошади, — ему тогда только десять исполнилось, а сестра умерла от оспы. Трагедия! Но это случилось еще до моего прихода. Я узнала обо всем от прислуги. Потом скончалась супруга сэра Айзека. Он прямо занемог от этого. Вот тогда он и переменился страшно. Знаете, он ведь не всегда таким въедливым был, так люди рассказывают. Он любил и винца хлебнуть, и поесть сладко. А сегодня он только по большим праздникам обильно закусывает. Говорят, и по женской части хозяин тоже был не промах. Но все это давно было. Тяжкие испытания, выпавшие на его долю, ожесточили характер. А потом гражданская война началась, и сэр Айзек Форбс вступил в армию парламентаристов. Сэмюел последовал его примеру и проявил на войне храбрость, но в битве у Нейзби[12] его тяжело ранило. Отец бросил все ради него. И правильно поступил, как выяснилось. А не то Сэмюелу и не выжить.

Набрав в легкие побольше воздуха, служанка взволнованно продолжила рассказ:

— У сэра Айзека Форбса был камердинер, которому он полностью доверял. И вот однажды бедняга вывалился из окна господского дома и отдал Богу душу. Никто не видел, как это произошло.

— Это мог быть и несчастный случай, — предположил Иеремия.

— Мог, конечно, — согласилась Ханна. — Но камердинер слыл человеком трезвым, аккуратным и осмотрительным; он не стал бы высовываться из окна по самый пупок. Да и сам сэр Айзек наверняка был убежден, что ему помогли отправиться на тот свет, потому как сразу же после этого выставил всю прежнюю прислугу из имения. Не доверял он им после такого, и все тут.

— А сэр Айзек никого не держал на подозрении?

— Нет.

— Но раз он всех выставил, кто же тогда работал? Надо ведь было нанимать других, не так ли?

— Он перевез в имение кое-кого из лондонской прислуги, и меня тоже. Я хорошо помню, как он отчаянно сражался за жизнь своего сына. Никому и близко подходить к Сэмюелу не давал.

— А чего он так боялся?

— Наверное, чтобы Сэмюела не погубили.

— Кого именно он имел в виду?

— Да никого, хотя мне не раз приходилось слышать, как он проклинал всю свою родню, сражавшуюся на стороне короля. Честно вам скажу: мы все вздохнули с облегчением, когда Сэмюел пошел на поправку, и сэр Айзек перестал лютовать.

— Это я могу понять.

— Но это еще не все, доктор, — продолжала служанка. — После гражданской войны Сэмюел женился на девушке, за которую дали большое приданое. Вот только с детьми у них не ладилось. Словно проклятие какое. Стоило миссис Форбс понести, как ей день ото дня все хуже становилось, а потом ребенок рождался мертвым. Повитуха давала ей разные травы, чтобы выкидыша не было, да без толку. И на третьих родах бедная девушка умерла. Такой удар был для Сэмюела.

— А повитуха была каждый раз одна и та же?

— Насколько мне помнится, да.

— Как ее зовут?

— Изабелла Крейвен.

— И эта Изабелла Крейвен принимала все роды?

— Да, и у теперешней моей госпожи тоже. Но последнего, вот этого, она не принимала, нет. Сэмюел не захотел и настоял на том, чтобы наняли другую. И верно поступили, как можете убедиться. По-моему, он не доверял этой Изабелле Крейвен. Чему удивляться — ни один из детей не выжил. Не спасла… или не захотела спасти.

— Вы думаете, вина за мертворожденных детей целиком на повитухе? — задумчиво спросил Иеремия. — Причем у двух жен сэра Сэмюела Форбса.

— Ну, клясться я бы не стала, — призналась Ханна. — Но признаюсь, эта Изабелла Крейвен дела своего не знала. Во всяком случае, они поступили разумно, наняв другую повитуху.

С последним утверждением Ханны Иеремия был полностью согласен. Маргарет Лэкстон оказала семейству Форбс неоценимую услугу. Чем, вполне вероятно, нажила себе смертельных врагов.

Когда служанка ушла, к кроватке сына после ужина с супругом и свекром вернулась мать. Заметив, что Иеремия собрался уходить, она стала умолять его остаться до утра.

— Вы уходите, доктор? Но малыш еще в опасности.

— Мадам, он спокойно спит. Так что не тревожьтесь. Просто через равные промежутки времени давайте ему пить отвар из трав. С утра я снова буду у вас, обещаю.

Но, заметив испуг на лице Темперанции, Иеремия уйти не решился.

— Нет, — вырвалось у нее. — Умоляю вас, останьтесь! Я очень, очень боюсь, что с ним что-нибудь случится.

— Прошу вас, мадам, успокойтесь.

Женщина, казалось, не слышала его уговоров. С расширившимися в ужасе глазами она упала перед лекарем на колени, вцепившись в камзол.

— Прошу вас, не дайте ему умереть, — словно безумная умоляла она. — Вы должны, должны его спасти, иначе он и меня убьет…

Тут Темперанция осеклась, поняв, что сказала лишнее, и разрыдалась. Иеремия стоял будто громом пораженный.

— Что вы хотите этим сказать, мадам? Как это он убьет вас? И кто этот «он»?

Он попытался взять ее за руку, но женщина вырвалась. В глазах ее стоял дикий страх.

— Мадам, прошу вас, скажите, кого вы так боитесь?

Женщина затрясла головой, после чего, отвернувшись, бросилась вон из детской. Иеремия почувствовал, как по синие побежали мурашки.

Лишь утром он снова увидел Темперанцию. Минувшим вечером, поразмыслив как следует, Иеремия все же решил остаться. Ночь он провел на стоявшей в углу небольшой кровати, где спать пришлось скрючившись в три погибели. Мальчика больше не рвало, но его продолжал изнурять жидкий, слизистый понос. Иеремия время от времени поил его отваром, и это явно шло малышу на пользу.

— Вот видите, мадам, ему намного лучше, — попытался он подбодрить измученную мать ребенка. — От души надеюсь, что он выздоровеет. Так что позабудьте ваши страхи.

— Простите меня за вчерашнее, — смущенно попросила его Темперанция. — Это все нервы и боязнь за сына. Я ведь уже двоих потеряла. Думаю, вы поймете меня.

— Мне об этом известно, мадам. От души сочувствую вам. Но вчера вы говорили, что опасаетесь за свою жизнь.

Женщина отвернулась.

— Не знаю, к чему я это сказала. Наверное, и вправду была не в себе.

Подойдя к ней вплотную, Иеремия посмотрел ей прямо в глаза.

— Вы можете доверять мне, — понизив голос, произнес он. — Если кто-то вам угрожает, только скажите — постараюсь помочь.

Она выдержала его взгляд. Сейчас ничто в ней не напоминало насмерть перепуганную, близкую к панике женщину — Темперанция вполне владела собой.

— Доктор, прошу вас, забудьте о том, что слышали от меня вчера вечером. Единственное, о чем мы все должны помнить, — это ребенок. Вылечите его.

Покорившись судьбе, Иеремия со вздохом опустился на стул.

— Надеюсь, вы понимаете, что делаете, мадам.

— Кстати, вы выяснили, отчего моему сыну стало так плохо? — решила сменить тему Темперанция.

Иеремия отрицательно покачал головой.

— Увы, пока нет. А сейчас, если вы не против, мне все же хотелось бы пойти домой.

— Но вы ведь снова придете? — с надеждой спросила она.

— Разумеется, и довольно скоро.

Покинув дом на Лиденхолл-стрит, Иеремия углубился в раздумья. Повернув на Грэшиос-стрит и направляясь к Темзе, он попытался восстановить в памяти детали визита в дом Форбсов. У Лондонского моста пастор свернул на Темз-стрит и, пройдя мимо здания гильдии рыботорговцев, у «Старого лебедя» уселся в лодку, направлявшуюся к причалу Блэкфрайер. Вскоре Иеремия уже входил в лечебницу и сразу поднялся к себе в каморку умыться и сменить сорочку. Войдя в кухню за водой, он увидел там Энн. Жена Алена готовила обед.

— Ну как? Подыскали себе жилье? — осведомилась она. В голосе молодой женщины слышалось явное нетерпение.

— Не тревожьтесь, мадам, — саркастическим тоном ответил Иеремия. — Еще пару дней, и меня здесь не будет. Так что извольте потерпеть самую малость. Зато добьетесь своего. Вот только не любви.

Поджав губы, Энн надменно вздернула подбородок. Но Иеремия не доставил ей удовольствия, позволив втянуть себя в перепалку.

Поскольку Алена не было — лекарь отправился к больному, — Иеремия не стал задерживаться и, переодевшись, ушел из дому. Сев в лодку, отправлявшуюся к «Старому лебедю», вернулся в кабачок — следовало поесть, о чем напоминал бурчавший живот. Только после этого он направился к Форбсам.

Едва переступив порог дома, Иеремия понял: что-то стряслось. Сэмюел встретил его чуть не на пороге.

— Наконец-то! — недовольно бросил он. — Как вы могли уйти, видя, что моему сыну стало хуже.

— Но когда я уходил, вашему сыну как раз стало лучше, а не хуже, сэр, — недоумевал Иеремия.

— А сейчас ему опять хуже. Вот уже несколько часов его рвет. И кричит так, что сердце разрывается.

Такой поворот весьма обеспокоил Иеремию. Может быть, некий злоумышленник, воспользовавшись его отсутствием, сумел каким-то образом дать яд ребенку? Но как? Ведь у дверей детской слуга!

Направляясь к мальчику, Иеремия заметил чуть выше на лестнице двух человек. Присмотревшись, он узнал в одном из них Айзека Форбса. Другой мужчина, примерно ровесник главы семейства, неброско одетый, был иезуиту незнаком. Оба о чем-то шептались, незнакомец с озабоченным видом слушал старика Форбса. Тот, положив руку на плечо гостю, вполголоса что-то втолковывал. И в этот момент Иеремии показалось, что в лице старого пуританина проступило что-то человеческое. Поспешно распростившись с гостем, старик Форбс стал спускаться вниз.

— Доктор, что с моим внуком? — взыскательным тоном спросил он.

Перед Иеремией был прежний Айзек Форбс — недоверчивый, агрессивный, высокомерный.

— Почему вы ушли, вместо того чтобы облегчить его страдания? — продолжал глава семейства.

— Как я только что объяснил вашему сыну, сэр, нынешним утром мальчику стало существенно лучше. И я счел возможным ненадолго отлучиться по своим делам.

— Отчего же в таком случае ему вновь стало хуже?

— Пока что не могу сказать ничего определенного, сэр. Ваш слуга должен был внимательно следить, чтобы никто из посторонних не входил в детскую. Так что, вероятно, следует спросить с него.

— Хорошо, спросим, — согласился Айзек Форбс и жестом пригласил Иеремию следовать за ним наверх. У дверей в детскую оба остановились, и старик расспросил слугу, но тот клялся, что никого не видел и никого к мальчику не впускал.

— Ты никуда сегодня утром не отлучался отсюда? — строго допытывался Форбс.

— Нет, сэр.

— Ни на минуту?

— Никак нет, сэр.

— Вот видите, доктор, — повернулся Форбс к Иеремии.

Но иезуит, похоже, не был удовлетворен таким ответом.

— Скажи, тебе кто-нибудь приносил еду или же ты сам ходил за ней?

— Я ничего не ел, сэр, и ничего не пил.

— Это самый надежный из всех слуг, — подтвердил хозяин дома.

— Хорошо, я готов ему поверить, — согласился Иеремия. — Кто входил в детскую, пока меня не было? — спросил он у слуги.

— Никто, сэр.

— Точно никто?

— Разве что миссис Форбс, сэр.

— Одна?

— Нет, сэр, вместе со своей служанкой.

— С Ханной?

— Да, сэр.

Иеремия беспомощно развел руками.

— Должен признать, загадка мне не по силам.

— То есть вы хотите сказать, что не понимаете, чем болен мой внук, — полуутвердительно произнес старик Форбс.

— Если позволите, мне хотелось бы еще раз осмотреть мальчика.

Мать малыша с потерянным видом сидела у кроватки, бормоча псалмы. Заметив Иеремию, она в слезах бросилась к нему.

— Прощу вас, вы должны ему помочь! Его опять рвет, что ему ни дашь. Так он с голоду погибнет у нас на глазах!

Иеремия, успокаивающе кивнув женщине, склонился, над кроваткой, где лежал ребенок. Малыш кричал и беспокойно вертелся, перебирая ручонками и суча ножками.

— У вас еще остались вчерашние травы? Если нет, пошлите за ними к аптекарю, — попросил Иеремия. Дождавшись, пока все уйдут, он обратился к Темперанции: — Вы кормили ребенка после моего ухода?

— Да, но его вырвало. И понос никак не прекращается.

— Что вы ему давали?

— Только отвар. Как вы велели.

— Кто готовил отвар? Ваша служанка?

— Да, она. Но Ханне я полностью доверяю.

В том, что Ханне можно доверять, Иеремия и сам не сомневался. Вероятно, следовало искать причину недуга в другом, но в данный момент он не был готов к этому. Иеремии ничего не оставалось, как только поить малыша отваром из трав и уповать на то, что они, как и в первый раз, благотворно подействуют на ребенка.

В тот вечер Иеремия без уговоров решил переночевать у Форбсов. И когда на следующий день ребенку стало лучше, весь дом вздохнул с облегчением. Но пастор не успокаивался — еще предстояло выяснить, отчего страдал ребенок. По его совету мать не давала мальчику есть до второй половины дня, но потом, убедившись, что состояние малыша улучшилось, Иеремия позволил ей покормить сына.

Приличия требовали оставить мать наедине с сыном, и Иеремия удалился в смежную с детской комнату, но дверь прикрыл неплотно. У него возникло подозрение, и следовало убедиться в его обоснованности, для чего потребовалось пойти на хитрость. Бесшумно приблизившись к двери, пастор через щелочку заглянул в детскую. Он увидел, как Темперанция взяла сына на руки, но, похоже, грудь ему давать не спешила, поскольку даже не думала распускать шнуровку корсета. Стоявшая тут же служанка подала ей что-то, Иеремия не разглядел, что именно. Так и есть, его догадка подтверждалась. Иеремия распахнул дверь и шагнул к женщинам, которые при виде его испуганно отпрянули. На пол со звоном упала ложечка, а в руках у служанки Иеремия заметил миску с молочной кашей.

— Мадам, почему вы скрыли от меня, что у вас пропало молоко? — стараясь говорить как можно мягче, спросил Иеремия.

Растерянная и перепуганная молодая мать была готова расплакаться. Ханна, поставив миску на стол, взяла ребенка у Темперанции.

— Я… я не могла, — всхлипывая, ответила женщина. — Вам ведь известно, как мой муж относится к кормилицам. Мол, они портят характер ребенку. Дескать, мой долг — самой выкармливать собственное дитя. Как я могла признаться ему, что у меня пропало молоко? Тогда он подумал бы, что я вообще ни на что не гожусь, — дрожащим голосом объясняла мать.

— И вы решили выкармливать малыша кашей?

— Да. Молока становилось с каждым днем меньше, ему не хватало. Он худел и постоянно кричал. Вот я и попросила Ханну приготовить кашу на молоке.

— А где вы брали молоко для каши?

— Покупали у молочницы, она приносит его из Финсбери, — ответила за свою госпожу Ханна.

— Я верю, что вы хотели как лучше, — деликатно произнес Иеремия. — Но это молоко не может быть свежим — его ведь приносили издалека. И пусть на вид оно свежее, многие грудные дети его не переносят. Например ваш сын. Единственная возможность вырастить его здоровым — прибегнуть к помощи кормилицы. Так что вам, мадам, придется рассказать мужу все как есть.

Темперанция с ужасом посмотрела на пастора.

— А по-другому никак нельзя? — чуть не плача, спросила она.

— Боюсь, что нет, — покачал головой Иеремия. — И лучше сказать ему сразу начистоту — так, мол, и так, — а не дожидаться, пока он сам выяснит. А он непременно все выяснит. И если пропажа у вас молока вызовет у него лишь досаду, не более, то легкомыслие, с каким вы подвергали здоровье его сына опасности, чревато уже гневом. Скажите ему, что у ребенка очень хороший аппетит. Вы ведь женщина умная, мадам. И все сделаете так, что он поймет вас.

Темперанция, сглотнув слезы, кивнула.

— Я сегодня же поговорю с ним. — И вновь устремила умоляющий взор на иезуита. — А вы не расскажете ему о том, что я виновата во всем?

— Ни в коем случае, мадам. Иногда ведь бывает, что рвота и понос у грудных детей возникают по совершенно необъяснимым причинам. Вот об этом я ему скажу обязательно. Если вы пообещаете мне больше не прибегать к молочной каше, поверьте: ребенок очень быстро поправится. А до тех пор пока не подыщете сыну кормилицу, давайте ему травяной отвар и немного бульона из телячьих косточек.

Женщина с благодарностью посмотрела на Иеремию, потом повернулась к служанке, и та с улыбкой отдала ей ребенка.

Глава 17

— Иеремия, может, вы еще раз все как следует обдумаете? — скорбным, будто на похоронах, тоном спросил Ален. — Я ведь так привык к вам за это время, мне будет вас очень недоставать.

Иеремия, желая утешить приятеля, ободряюще похлопал его по плечу.

— И мне вас, дружище! Но, как вы понимаете, иного выхода у меня просто нет. Иначе я накликаю беду на свою паству.

Они стояли у входа в лечебницу. Ален, потупив взор, носком сапога задумчиво скреб уличную грязь. Лекарь проводил иезуита до крыльца. Прощание вышло тягостным — ни один, ни другой не решались сделать первого шага к расставанию.

Ален скрестил руки на груди. Рассеянный взгляд его блуждал по черно-белому фасаду фахверкового дома, потом застыл на резных подпорках балок верхнего этажа.

— Как бы я хотел, чтобы ничего этого не произошло, — произнес он, и в голосе его звучало искреннее сожаление. — Остается лишь надеяться, что у мастера Хаббарта вам будет не хуже. Да и у меня отныне всегда будет в запасе благовидный предлог, чтобы встретиться с вами, — кого удивит визит хирурга в мастерскую по изготовлению медицинских приспособлений. — Ален натянуто рассмеялся, но тут же посерьезнел. — Кто бы мог подумать, что всего одна оплошность возымеет такие последствия, — горестно заметил он, взявшись за ручку двери, но так и не открыв ее. Чувствовалось, что он не все сказал своему другу пастору.

— Иеремия, прошу вас передать леди Сен-Клер мой самый сердечный привет, — обратился он к иезуиту. — Ее приходы сюда всегда были радостью для меня. А теперь, когда вы сменили местожительство, мне и ее больше в этих стенах не увидеть.

Иезуит удивленно посмотрел на своего друга. Что это? Уж не влюбился ли Риджуэй в Аморе? Нет, такого быть не могло — слишком уж Ален ценил собственную свободу, чтобы терять из-за кого-то голову. Лучшее тому свидетельство — вынужденный брак с Энн Лэкстон, с первых дней ставший обузой для него.

— Мы встретимся не позднее воскресенья, когда вы придете к мессе, — на прощание сказал Иеремия. — Да хранит вас Бог.

Иеремия кивнул и медленно побрел прочь. Аморе поручила двум своим слугам забрать вещи Иеремии — одежду, книги — и перевезти все к Лондонскому мосту. Этим утром Иеремия зашел напоследок в старое жилище захватить кое-какие мелочи, умещавшиеся в кармане.

Отойдя на несколько шагов, он обернулся. Лекарь все еще стоял на крыльце, не выпуская дверной ручки, так и не войдя в дом. Иеремия махнул ему на прощание рукой.

Весеннее солнце золотило фасад дома, отражаясь в забранных в свинцовые рамы стеклах. Дом этот отличался обилием резных украшений: его фасад вот уже лет сто, если не больше, украшали головы невиданных животных и чудищ. Верхние этажи превышали по площади нижние — так владельцы выигрывали лишние футы, не покушаясь на ширину улицы. Увенчанную высокой трубой крышу покрывала черепица. Но привлекательность фахверка таила в себе и беды. Время и погода иссушили дерево настолько, что в стенах образовались трещины, которые приходилось заделывать смолой. Случись пожар, и такой дом вспыхнет как порох. А Лондон славился своими пожарами, примерно раз или два в столетие выгорая почти дотла.

С тяжелым сердцем Иеремия оторвал взор от здания, более года бывшего для него домом. Неясное чувство подсказывало ему, что сюда он больше не вернется.

В следующую секунду иезуит, замечтавшись, едва не угодил головой в свисавшую чуть ли не до земли вывеску аптекаря. Не раз и не два Алену приходилось оказывать помощь вот таким зазевавшимся, каким едва не стал и он сам, — ржавчина насквозь разъедала увесистые железные прутья, и иногда порыв ветра превращал вывеску в смертельное орудие. То же самое относилось и к осыпавшейся черепице крыш и разрушавшимся кирпичным дымовым трубам.

Услышав крик: «Берегись, вода!», Иеремия, повинуясь Рефлексу, юркнул под навес второго этажа, немилосердно толкнув при этом какого-то прохожего — товарища по несчастью. Обоим удалось увернуться от нечистот, хлынувших сверху на мостовую. Конский помет, объедки, уголья вываливали из окон прямо на улицу, где и лежали до тех пор, пока мусорщики не подбирали их и не вывозили за город на свалку.

Занятый своими мыслями Иеремия брел в направлении причала Блэкфрайер. Дойдя до воды, он взмахом руки подозвал перевозчика. Дожидаясь, пока тот подгонит лодку, иезуит еще раз огляделся. За эти полтора года ему не раз приходилось переправляться на другой берег Темзы, чтобы увидеться с Аморе в Уайтхолле. Недалеко вверх по течению, там, где с Темзой сливались зловонные воды Флита, возвышались красные кирпичные стены Брайдуэлла, бывшего дворца короля Генриха VIII, служившего теперь тюрьмой для бродяг, воров и продажных женщин. Кроме этого, там расположился и приют для сирот. Иеремии показалось, что сквозь городской шум он слышит удары хлыста по голым спинам арестованных. Два раза в неделю в Брайдуэлле публично пороли преступников; поглазеть на это сбегались толпы зевак.

Через распахнутые ворота иезуит разглядел группу мальчиков в одинаковой синей одежде, строем направлявшихся вдоль Темзы в церковь. Они чинно проследовали мимо столба для порки злоумышленников и особого стула, на котором наиболее непокорных женщин опускали в воды Темзы.

— Куда вам? — осведомился перевозчик.

— К «Старому лебедю», — ответил Иеремия, усаживаясь в лодку.

Перевозчик взялся за ремни, но особо напрягаться ему не пришлось, поскольку они плыли по течению. Было погожее апрельское утро, и, как это обычно бывало в теплые дни, исходивший от воды смрад лишь усиливался. На волнах реки колыхались все виды отбросов. Однако те, кто вываливал всякую дрянь в Темзу, не задумывались о том, что воды прилива принесут их обратно.

Лодка миновала замок Бэйнард, напоминавший крепость особняк, где некогда поочередно проживали три из восьми жен Генриха VIII. Выходившая к реке часть здания с тремя мощными башнями и семью башнями поменьше на самом деле очень походила на замок.

Темза была усеяна бесчисленными лодками, лодчонками, баржами и парусниками. У Куинхитского дока, как обычно, царило большое оживление, и перевозчику приходилось ловко маневрировать на середине Темзы, чтобы, не дай Бог, не столкнуться с какой-нибудь посудиной покрупнее. Вскоре они проехали мимо трех кранов, приводимых в движение топчаками — ступенчатыми колесами — и служившими для разгрузки тяжелых бочек. После того как позади осталась сталелитейная мастерская и Колд-Харбор, лодочник подрулил к берегу, стараясь не подходить вплотную к сваям, подпиравшим здания на берегу.

Когда причалили у «Старого лебедя», Иеремия, осторожно поднявшись с задней скамьи, сунул перевозчику шестипенсовик и выбрался из раскачивавшейся лодки на мол. По правую сторону в нескольких десятках ярдов вниз по течению Темзы вознесся самый крупный и совершенный в христианском мире мост, на котором и расположилось его новое жилье. Мост этот был возведен на девятнадцати опорах, стоявших на ледорезах. Когда вода поднималась, то пенящимися каскадами с шумом огибала ледорезы. Сам мост был буквально усеян фахверковыми домами, верхние этажи которых чуть ли не сходились, образуя самый настоящий туннель для пеших и конных. Дома эти насчитывали до шести этажей, укрепленных на прочных свайных опорах и нависавших над краем моста. Лондонский мост выглядел весьма внушительно.

Пока Иеремия брел по Олд-Свон-лейн к Темз-стрит, он на время потерял из виду складские здания на набережной и здание гильдии рыботорговцев. Лишь свернув на Фиш-стрит, ведущую прямо к ним, он снова увидел их. Не впервые нога Иеремии ступала на эту улицу шириной не более двенадцати футов, которая вела на противоположный берег реки, в Саутуорк, но в то утро он воспринимал ее совершенно по-другому. Стоящие рядами дома на северной стороне моста появились лет пятнадцать назад, после того как пожар 1633 года уничтожил прежние постройки. Иеремия проходил мимо лавок купцов, где предлагались различные товары: полотно, перчатки, ювелирные изделия, гравюры, книги. Чувствовалось, как трясется мост от вращения приводимых в движение речной водой колес под первыми двумя арками. Установка, построенная около ста лет назад голландцем Питером Моррисом, служила для подачи воды в расположенные выше городские кварталы. По другую сторону моста возвышались водяные мельницы.

Мастерская Хаббарта расположилась среди новостроек левого ряда. За ней следовал незастроенный участок, потом снова начинались здания, тянувшиеся до самого Саутуорка. Хотя существовал план восстановления всех уничтоженных пожаром домов, пока что он так и оставался на бумаге. В этом месте проезжая часть моста ограждена заборчиком из узких деревянных досок, чтобы незадачливые прохожие в непогоду или туман не свалились в Темзу.

Над мастерской, где изготавливались медицинские инструменты, находилась выцветшая вывеска с тремя золотыми шарами. Едва Иеремия вошел, как навстречу ему показался мастер Хаббарт собственной персоной.

— Не могу выразить словами, какая это радость для меня принять вас под свой кров, святой отец, — широко улыбнулся мастер.

Хаббарт был худощавым сероглазым мужчиной с начинавшими редеть каштановыми волосами. Проработав в свое время оружейных дел мастером, он пришел к мысли наладить изготовление хирургических инструментов, и поскольку имел, что называется, золотые руки, вскоре стал процветать.

— Мэри, иди сюда, — позвал мастер Хаббарт.

Вскоре появилась жена мастера, такая же худая, как и он сам, только выглядевшая куда менее приветливо.

— Проводи нашего гостя в его комнату да покажи и расскажи ему все, чтобы он знал, где что находится.

Иеремия пропустил Мэри вперед. Дом был трехэтажным. Мансарда оказалась достаточно просторной — в ней можно было не только жить, но и отправлять мессу. Сундук с сутаной и всем необходимым для мессы уже доставили. Как и многочисленные книги. После того как Иеремия выложил из карманов все предметы личного обихода, миссис Хаббарт показала ему дом. Кухня находилась позади мастерской в первом этаже, за ней спряталось и отхожее место в виде пристройки, нависавшей на водами реки. Сооружение это было весьма удобным для обитателей дома, однако временами доставляло массу хлопот проплывавшим внизу лодочникам — тем приходилось держать ухо востро, чтобы ненароком не угодить под зловонный дождь или, того хуже, град.

Вечером, после того как мастер Хаббарт запер мастерскую, муж и жена попросили иезуита исповедовать их. После ужина все трое еще некоторое время сидели за столом, обсуждая католический приход. Иеремия собрался с утра побеседовать со всеми членами паствы и выяснить, кто нуждался во вспомоществовании.

Ночь Иеремия спал спокойно, несмотря на не умолкавший ни на минуту шум воды и скрип водяных колес. И хотя иезуит привык вставать рано, его уже в пять утра разбудил шум на мосту — скрип колес повозок, развозивших товары и еду. Но это было не самое страшное — через мост прогоняли стада свиней и коров, вопивших и мычавших так, что разбудили бы мертвого. Вообще место это оказалось шумным — перебранки погонщиков, выкрики бродячих торговцев, соленые шутки лодочников, тоскливые крики чаек, лай собак, цокот копыт не стихали до позднего вечера.

Иеремия открыл окно и выглянул на реку, усеянную всевозможными судами. Между внушительными торговыми кораблями и баржами сновали юркие лодочки. Кое-где на пристань сгружались товары. Неподалеку возвышались серые башни Тауэра, бдительного стража Лондона. Четыре увенчанные луковками крыш башни крепости четко выделялись на боне синего весеннего неба. Ветер доносил сюда и шум Биллингсгейтского рынка. Это место Всевышний явно назначал тем, кому надлежало учиться смирению. Помолившись, Иеремия спустился вниз позавтракать в обществе своих новых хозяев.

Глава 18

Ален, занятый своими мыслями, шел по Патерностер-роу.

— Как вы думаете, мастер, понравится миссис Милтон? — нарушил молчание Кит, шедший рядом.

Ален, повернув голову, посмотрел на светловолосого мальчика, выжидающе смотревшего на него.

— Честно говоря, не знаю, Кит, — ответил он. — Она уже не молоденькая.

Миссис Милтон была вдовой владельца паба, умершего этой зимой от чумы и оставившего ей одни лишь долги. Пару дней назад пожилая женщина попала под повозку, которая протащила ее несколько ярдов, в результате чего у нее оказалась раздроблена рука. Ален обработал переломы, но опасался, что рука усохнет — были разорваны сухожилия и связки. Теперь он регулярно посещал миссис Милтон на дому, следя за выздоровлением. И так как она была женщиной бедной, и ей полагалось вспомоществование, Ален отказался брать с нее плату за лечение.

И вот они с Китом возвращались в лечебницу, где за хозяина оставался Николас. Они были уже в нескольких шагах от дома, как вдруг Алена словно кольнуло. Кто это выходит от них? Уж не Мартин ли Лэкстон? Чего этому лоботрясу делать в лечебнице? К счастью, молодой Лэкстон направлялся в противоположную сторону и не заметил появления Алена, и надо сказать, кстати. В лечебнице все было как обычно. Крикнув Ника, Ален настороженно спросил:

— Что здесь делал Мартин Лэкстон? Надеюсь, не буйствовал?

Ник покачал головой.

— Я и не видел, как он вошел, мастер. Я был в саду — ходил посмотреть, как там наши травы. По-моему, он зашел увидеться с сестрой. Во всяком случае я слышал, как они бранились у нее в комнате. Так что вы бы ее спросили. А бранились они так, что и на улице было слышно.

Похлопав подмастерья по плечу, Ален решил наведаться на второй этаж. В спальне он обнаружил Энн и ее тетушку. У Энн по щекам текли слезы. Элизабет, желая успокоить ее, гладила по голове, но Энн, похоже, была безутешна.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Ален.

Не глядя на него, Элизабет ответила:

— Только что здесь побывал Мартин.

— Я видел, как он выходил. Что ему было нужно?

— Деньги! Он всегда был транжирой, транжирой и остался. Пьет да бегает по домам… Сами понимаете по каким.

— Так он выпрашивал у Энн деньги?

— Не выпрашивал, а требовал, — презрительно рявкнула тетушка. — И когда она ему их не дала, ударил ее. Я вот, жаль, не успела, а не то я бы ему показала.

Ален присел на край кровати и ласково дотронулся до плеча Энн, но молодая женщина в испуге отпрянула.

— Не трогайте меня! — выкрикнула она, прижавшись к Элизабет.

Ален убрал руку.

— Я просто хотел вас успокоить, — обиделся Ален. — Хорошо, обещаю вам, что непременно схожу к вашему отцу и переговорю с ним о Мартине. Какое он имеет право приходить сюда и клянчить у вас деньги? А тем более заниматься рукоприкладством.

Обе женщины испуганно взглянули на него.

— Да вы что? Ни в коем случае! — воскликнула Элизабет. — Только этого не делайте, прошу вас. Мой свояк души в своем сынке не чает и гладит его по головке, что бы тот ни натворил. Без толку к нему ходить. Лучше вообще промолчать об этом.

Ален был изумлен.

— Ну, как знаете. Но ведь Мартин снова сюда явится. И что тогда?

Элизабет поджала губы, ни слова не произнеся в ответ. Ей, как и Алену, было ясно, что помощи ждать неоткуда. Не было законов, защищавших женщину от посягательств в семье, — будь то отец, брат или законный супруг. Они обладали всеми правами для укрощения строптивых жен, в том числе и поколачивать их как нерадивую прислугу.

— Вы должны защищать нас, — укоризненно бросила Элизабет. — Но вас ведь дома не застанешь. Полдня бегаете по больным.

— Это мой долг, мадам, — защищался Алей, хотя упрек был в целом справедлив.

— Ваш долг, сэр, — в первую голову заботиться о жене и вашем будущем ребенке!

— Не могу же я из-за этого бросить работу.

— Если бы эта ваша работа хоть деньги приносила, — с издевкой произнесла Элизабет. — Но вы ведь цацкаетесь с разными оборванцами без гроша за душой. В цеху очень ценят ваши способности, и вы могли бы пользовать таких почтенных людей, как судья Трелони, к примеру, и других, если бы, конечно, чуточку поразборчивее были.

— По-вашему, я должен целыми днями бегать по зажиточным больным, делать им кровопускания да ставить клистиры? Нет уж, увольте!

— Дурачок, вот вы кто!

— Вероятно. Но мне нравится, что я делаю. Так что смиритесь с этим как-нибудь.

Кипя от злости, что было Алену в целом не свойственно, он поспешил вниз, в лечебницу.

После ужина обе женщины сразу ушли к себе. Ален еще посидел немного с Николасом, Китом и Молли. Именно в эти вечерние часы, когда все собирались за столом. Ален отчетливо сознавал, как ему не хватает присутствия Иеремии. Он бросил рассеянный взгляд в окно — сумерки еще не наступили, и если поторопиться, можно до наступления темноты успеть на Лондонский мост и переночевать там. Неплохо было бы пообщаться со старым другом, посидеть за столом, поболтать. Поднявшись, Ален объявил:

— Мне необходимо уйти, так что скажите жене, чтобы не дожидалась меня.

Накинув плащ, лекарь покинул дом. Солнце уже начинало скрываться за крышами домов, но было еще светло. Ален думал о своем, и ноги сами несли его к реке. Дойдя до конца Патерностер-роу, он, прежде чем свернуть на Аве-Мария-лейн, оглянулся, даже толком не поняв отчего. И увиденное заставило его окаменеть — за ним следовали двое. Ален сразу узнал Мартина Лэкстона и одного из его дружков, что вломились вместе с ним в лечебницу. Риджуэй в нерешительности остановился и пригляделся к ним. Что замышляет Лэкстон? Решил подкараулить своего новоиспеченного родственника да попробовать получить деньги от него, раз из сестры не удалось вытянуть ни пенни? Или собрался покончить с Аленом раз и навсегда, довести до конца то, что не позволила леди Сен-Клер?

Ален лихорадочно соображал, как поступить. Может, все-таки попытаться спокойно поговорить с Мартином? В конце концов, не бегать же ему от этого негодяя до конца дней своих. Но, приглядевшись к физиономии Лэкстона, Ален вмиг понял, что из этого ничего не выйдет. Тем более что приятель брата Энн многозначительно поигрывал зажатой в руке дубинкой. Нет уж, надо убираться отсюда, да поживее.

Оглядевшись, Ален пустился бегом по Аве-Мария-лейн, но и преследователи бросились ему вдогонку. Риджуэй понятия не имел, как от них оторваться — было еще довольно светло, и они могли видеть его. И стемнеет еще не скоро, а за это время один Бог ведает, что может произойти, так что на темноту уповать не приходилось. Как быть? Переулки в этот час уже обезлюдели, не было видно и патрулировавших город стражников. Иногда попадались нищие или запоздалые подмастерья, но разве кто-нибудь из них стал бы на пути у головорезов? Одним словом, если повезет, он успеет добежать до лодочника. А если нет?!

Алену не оставалось иного выхода. Видя, что Лэкстон и его дружок вот-вот настигнут его, он, подстегиваемый страхом, в несколько прыжков одолел расстояние до перекрестка Аве-Мария-лейн и Ладгейт-стрит, едва не налетев на какую-то женщину, тяжело ступавшую по мостовой. Оказавшись на Грид-лейн, он понесся к Темзе. И тут до Алена дошло, что он совершил глупость — следовало свернуть на Ладгейт-стрит, бежать к городским воротам, где всегда полно стражников, и призвать их на помощь. Преследователи уже наступали ему на пятки — временами Алену чудилось, что он слышит их дыхание.

В боку отчаянно закололо — он не привык к подобным забегам. Никогда еще отрезок пути до причала Блэкфрайер не казался ему таким невыносимо долгим. Сжав кулаки, Ален мчался, углубляясь в Нью-стрит — настолько узенькую улочку, что лучи солнца не доходили до нижних этажей домов. Вдруг впереди показался поворот. Бросившись вперед на последнем издыхании, он добежал до перекрестка. Куда повернуть? Направо или налево, к реке? К своему ужасу, Ален сообразил, что не знает, куда дальше бежать, — заплутал в лабиринте тесных лондонских переулков.

Топот за спиной становился все громче. Времени на размышления не оставалось. Уповая на фортуну, он кинулся вправо, туда, где угадывался очередной переулок. Риджуэй понял, что оказался в квартале, где ютилась беднота, — у Паддл-док. На здешних улочках было не разъехаться и телегам, разве что двум тачкам, и то с великим трудом. Но Ален упрямо бежал вперед, инстинктивно прижимая руку к груди в тщетной попытке унять резкую пульсирующую боль в области сердца. И снова он оказался перед выбором — куда дальше? Риджуэй свернул налево и тут, выругавшись, вынужден был остановиться — переулок оказался тупиком.

В голове молотом отдавались страшные удары сердца, и ему показалось, что он вот-вот испустит дух. Ноги стали ватными, и вообще Риджуэю вдруг на все стало наплевать — будь что будет. Но, сделав пару глубоких вдохов, Ален понял, что сдаваться рано и, собрав последние силы, бросился через какой-то темный проход туда, где, по его мнению, должен был находиться двор, а уж как действовать дальше, об этом Риджуэй не задумывался.

Затравленно озираясь, Ален заметил ворота и, ухватившись за кольцо, в панике стал дергать за него в надежде распахнуть. Ворота не поддавались. Дрожащими руками он попытался нащупать запор, но в этот момент почувствовал удар в спину, бросивший его на доски ворот. В ту же секунду чья-то рука цепко ухватила его за плечо и с силой повернула.

— Нет, Риджуэй, дальше тебе не уйти! — торжествующе прохрипел Мартин Лэкстон. Его дружок оставался в нескольких ярдах, по-прежнему поигрывая дубинкой.

Ален взглянул на своего преследователя. Лицо Мартина взмокло от пота.

— Что вам от меня нужно? Что я вам сделал?

— Ты обесчестил мою сестру!

— Этого не было! Спроси ее сам. Разве она пошла бы за насильника?

Мартин издевательски захихикал.

— По-твоему, Энн сама бросилась тебе на шею? Она так сказала только ради того, чтобы избавить тебя от виселицы. Ты сам ее домогался! Она бы в твою сторону и не посмотрела. Как подумаю, что ты теперь имеешь право каждую ночь делить с ней постель, так мне блевать охота! Энн — королева для такого ничтожества, как ты, слышишь? Она моя, моя!

Лэкстон увлекся монологом ненависти так, что Ален чувствовал, как дрожит его рука, вцепившаяся ему в плечо. Он понял, что Мартин в гневе не способен контролировать себя, так что нечего и думать убедить его разумными доводами.

Лэкстон свято уверовал в то, что он, Ален, силой овладел его сестрой, и никто и ничто на свете не заставит его отказаться от этой идеи. Нет, отсюда надо убираться! Сейчас или никогда!

Внезапно Ален размахнулся и ударил Мартина кулаком в лицо. Тот, явно не ожидая ничего подобного, покачнулся и отступил на пару шагов. Ален догнал его и нанес еще удар. Лэкстон-младший потерял равновесие и рухнул на землю. Ален бросился прочь, боковым зрением отметив, что его напарник исчез. Он стал вертеть головой, однако было поздно. Острая боль удара дубиной пронзила плечо, и Ален не устоял на ногах. Вопя, Риджуэй катался по камню мостовой, полумертвый от страшной боли. Он и не заметил, как Мартин поднялся.

— Проклятый недоносок! — с перекошенным от боли лицом прошипел он. — Ну все — тебе конец!

Ухватив Алена за одежду, он поднял его, поставил на ноги и притиснул к стене дома. Ален невольно вскрикнул от нового приступа боли. В глазах потемнело. Железным усилием воли он заставил себя не хлопнуться в обморок, что означало бы его конец, окончательный и бесповоротный. Когда взор его прояснился, он увидел нацеленное на него дуло пистолета.

«Откуда у простого мастерового оружие?» — в ужасе подумал Ален.

Леденящий страх парализовал лекаря, когда ствол уперся ему в грудь. Неужели этот негодяй настолько глуп, что готов сейчас хладнокровно пристрелить его? Или же Мартин рассчитывал таким образом проучить его за мнимое изнасилование своей сестры, да вдобавок содрать с него денежки?

Казалось, Мартин Лэкстон читает его мысли. С гаденькой улыбочкой он произнес следующее:

— Темза в паре шагов отсюда. И когда тебя выудят у моста, все подумают, что тебя прикончил какой-нибудь бродяга, когда ты пьяненький возвращался из борделя.

Ален невольно закрыл глаза, молясь, но уже в следующую секунду невольно стал свидетелем разыгравшейся на его глазах драки. Какой-то человек, подкравшись к Мартину сзади, ухватил его за руку и ловким приемом отшвырнул, да так, что Лэкстон, крепко ударившись о стену, отлетел футов на пять. Стоило Лэкстону потянуться за пистолетом, как железная лапища незнакомца ухватила его за запястье и вывернула руку. Раздался жуткий хруст. Взревев, как раненый зверь, Мартин выпустил оружие. Пистолет упал на мостовую.

На Алена накатил приступ дурноты. Второй незнакомец двумя ударами свалил сообщника Лэкстона. «Ну, теперь, кажется, моя очередь подошла», — со странным спокойствием отметил Ален Риджуэй. Он не способен был не то что оказать сопротивление, а даже пошевелиться. Однако уже мгновение спустя в незнакомце, которого Ален сперва принял за уличного грабителя, он узнал слугу и телохранителя леди Сен-Клер.

— Уильям!

Тот, подойдя к Риджуэю, озабоченно оглядел его.

— Как вы, сэр?

Ален, пошатываясь, стал ощупывать раненое плечо. Как он с радостью убедился, перелома вроде не было.

— Сносно, — пробормотал он в ответ, чувствуя, как подгибаются колени. — Но… Вы… Как вы оказались здесь?

— Я все объясню по пути домой. Но если позволите, я сначала позабочусь о том, чтобы в будущем этот негодяй не досаждал вам!

С пистолетом в руке Уильям подошел к продолжавшему стонать от боли Лэкстону и приставил дуло к его лбу. Ален в ужасе бросился к нему.

— Не надо! Не убивайте его! Это же убийство! Хладнокровное убийство! — попытался он вразумить Уильяма.

— Эта свинья едва не продырявила вам грудь!

— Нет-нет, он не хотел меня убивать, — убеждал Уильяма Ален. — Он просто решил попугать.

— Да вы не в своем уме, сэр. Если сейчас отпустить его, он вас все равно в покое не оставит.

— Вы ему и так руку переломали. Пусть это послужит ему хорошим уроком.

Вздохнув, Уильям с нескрываемым разочарованием опустил пистолет.

— Ну, свинья грязная, ты у меня смотри, — с угрозой произнес телохранитель леди Сен-Клер. — Если хоть пальцем тронешь мастера Риджуэя, тебе так легко не отделаться!

И в подтверждение сказанному хорошенько пнул Лэкстона под ребро.

Ален стал оттаскивать Уильяма от скрючившегося на земле Мартина.

— Неужели нельзя было обойтись без этого? — сморщившись, произнес Риджуэй.

— Сэр, нам с вами выпало жить в жестокое время. И чтобы выжить, необходимо уметь постоять за себя.

Ален ничего не ответил, прекрасно понимая, что Уильям прав. Уж он-то знает! Ему были знакомы стычки между слугами представителей дворянства. Так, два года назад произошел серьезный конфликт между слугами французского и испанского посланников. Разыгравшаяся схватка стоила жизни не одному из них. В конце концов вражда приняла такие размеры, что лондонцы вынуждены были призвать на помощь городские отряды стражников.

— Вы мне так и не объяснили, как это сумели вовремя подоспеть, — напомнил Ален своему спасителю.

— После подлого нападения в вашем же доме моя госпожа убедилась, что Мартин Лэкстон вас в покое не оставит и будет искать случая снова наброситься. Поэтому она поручила нам охранять вас. Мы с Джимом попеременке с еще двумя слугами нашей госпожи не спускаем с вас глаз.

Ален опешил.

— Как? Леди Сен-Клер поручила вам заботу о моей безопасности? И как долго это уже продолжается?

— Говорю вам — с того самого дня, когда на вас пинали в вашей лечебнице.

— Так ведь прошло столько времени — месяц, если не больше.

— Нам это ничего не стоило. Приятное разнообразие среди рутины. Нет-нет, сэр, вам за нас тревожиться нечего, нам даже хотелось, чтобы произошло нечто в этом роде. Вот только жаль, что мы чуток запоздали. Да и вы тоже мне, храбрец, в одиночку бродить по этим темным переулкам — в них мы вас и потеряли из виду. Так что…

— Нет, вы не переживайте, — отмахнулся Ален. — Слава Богу, что успели. Если бы не вы, уже кормил бы рыб в Темзе.

Тем временем они добрались до лечебницы Риджуэя. Уильям отдал Алену кремневый пистолет, отобранный у Мартина Лэкстона. На прощание лекарь от души поблагодарил храбрых спасителей.

— И прошу вас передать вашей госпоже мой низкий поклон за заботу обо мне.

Еще не оправившись от случившегося, он вошел в мастерскую. Некоторое время Ален стоял, вновь и вновь восстанавливая в памяти картину недавних событий. Лишь приступ боли в ушибленном плече заставил его подняться в мансарду, где он, подняв Николаса, велел ему смазать и перебинтовать пострадавшее плечо.

На следующее утро Элизабет вернулась с рынка с новостью о том, что Мартина минувшей ночью знатно поколотили. Что у него якобы переломаны рука и несколько ребер. Что он лежит в постели и поправится не скоро.

Энн восприняла новость с явным облегчением. За столом женщины с любопытством поглядывали на перевязанное плечо Алена, но ни единого вопроса не задали. А поднимаясь из-за стола, новоиспеченная супруга, к великому изумлению Алена, наградила его благодарным взглядом.

Глава 19

Этот день станет самым счастливым в ее жизни! Всего через несколько часов исполнится ее давняя сокровенная мечта. Она обвенчается с тем, кого любит. Она долго сидела, слишком взволнованная, чтобы что-то делать, с кем-то говорить, куда-то идти. Безмолвно вслушивалась в биение сердца, никак не желавшего успокоиться, колотившегося, как у преследуемой охотником дичи. Но не страх был причиной ее волнения, нет, а счастье. Конечно, она чуточку боялась, что что-нибудь пойдет не так, как полагается, что свадебная церемония нарушится, что вдруг хлынет дождь, и гости вымокнут до нитки или что она споткнется, подходя к алтарю. Но самое главное в жизни решение, которое Джейн Райдер предстояло принять, не внушало ей ни страха, ни даже опасения. Чего ей бояться? Она выходит замуж за чудесного человека, которому доверяет безгранично. Не беспокоила ее и предстоящая роль управительницы домашним хозяйством судьи — в доме своих родственников она научилась многому. Напротив, наверняка ей будет легче, поскольку придется заботиться не о целой толпе домочадцев, а об одном-единственном человеке; ну, разумеется, и о детях, которых она скоро подарит ему.

Счастье распирало грудь. Джейн подошла к окну спальни и открыла одну створку. Внизу в парке царило оживление. Бесчисленные слуги были заняты хлопотами, связанными с предстоящим торжеством.

Джейн Райдер устремила взор вдаль, на окружавшие Окли-Холл — имение судьи в Кенте — дубравы. Венчание состоится в небольшой деревенской церквушке, затем все соберутся на празднество в большом парке. И хотя был лишь конец апреля, утреннее солнце ощутимо пригревало, а на синем небе не было ни облачка. Судя по всему, лето предстояло жаркое и сухое. Всем приглашенным был обещан ночлег в большом доме хозяина, но и он не мог вместить всех желающих, так что кому-то придется провести ночь в деревенской гостинице. Джейн вместе с семьей прибыла сюда вчера. Дворецкий сердечно приветствовал ее и проводил в комнату для гостей. Оказавшись в Окли-Холле, Джейн Райдер окончательно осознала, что в старый дом больше не вернется. Мысль эта вызывала облегчение. В последние недели вся родня по очереди — и дядюшка, и ее кузина Сара, и оба двоюродных брата, Дэвид и Джеймс, — методично отравляла ей жизнь, поскольку никак не могла смириться, что какая-то бедная родственница увела из-под носа главной претендентки столь блестящую партию. И что было обиднее всего, даже Джеймс, ее всегдашний союзник, и тот обвинял ее в том, что, дескать, она лишила вскормившую ее семью всех вытекавших из выгодного замужества Сары благ. Впрочем, Джейн не ставила ему в укор эти явно несправедливые обвинения, ибо он, как обычно, сидел без денег — отец не собирался потворствовать безумной расточительности младшего сына.

Сегодняшний день служил для Джейн разделом, поставившим точку на ее прежней жизни. В дом судьи она пришла в чем была, если не считать скромного приданого да сундука невесты. У Джейн и в старом доме не было личной служанки, поэтому она была вынуждена одалживать ее у Сары. Сразу же по прибытии в Окли-Холл сэр Орландо предоставил ей служанку покойной супруги, хоть и добродушную, но немногословную женщину по имени Рут.

Горничная принесла молодой невесте завтрак, однако из-за не покидавшего Джейн волнения он так и остался нетронутым. Рут должна вот-вот вернуться и помочь невесте одеться к торжеству.

Взяв с ночного столика богато расшитый чехол, Джейк достала из него пару ножей с рукоятками из резной кости — свадебный подарок сэра Орландо. В некоторых семействах до сих пор предпочитали, чтобы гости являлись к застолью со своими столовыми приборами. Вилки, пришедшая из Италии новинка, пока что не получили широкого распространения в Англии.

Как нередко случалось в минувшие три недели, Джейн невольно стала поигрывать украшенным эмалью колечком на пальце правой руки. Сэр Орландо преподнес его невесте во время официальной церемонии помолвки. Такая помолвка «на словах и при свидетелях» была равнозначна нерасторжимому брачному договору даже до официальной церковной церемонии обручения. Джейн сняла кольцо и, наверное, в сотый раз прочла выгравированную на нем надпись: «Соединены одним лишь Господом». И улыбнулась.

— Мадам, у вас такой счастливый вид, — раздался голос Рут. Служанка как раз в этот момент вошла в комнату невесты. — Как прекрасно, что их светлость решил вновь жениться. Его покойная супруга тоже хотела этого. Она была доброй женщиной.

Настроение Джейн омрачилось.

— Прискорбно. Он наверняка всем сердцем любил ее.

— О да, да. И когда она умерла, он места себе не находил.

— Она умерла во время родов?

— Да, роды были неблагополучные. А она так хотела подарить его светлости наследника. Да видно, не судьба. Господь распорядился по-другому.

Не прекращая, камеристка открыла огромный дубовый сундук и достала из него свадебное платье Джейн. Пошитое из дорогой серебряной парчи, оно было искусно украшено серебряным кружевным плетением. Везде — по корсажу, рукавам и юбке — были разбросаны пестрые бантики.

Сначала Джейн надела свежую нижнюю сорочку, одну за другой нижние юбки, и уж потом камеристка помогла ей одеться в платье. Из-за обилия серебряного шитья оно заметно потяжелело, и молодая невеста обеспокоенно спросила себя, сумеет ли в столь помпезном облачении одолеть путь к алтарю. Свадебный ансамбль завершали богато украшенные вышивкой перчатки; им, согласно обычаю, придавалось во время свадебной церемонии особое значение. Жених распорядился заказать не одну дюжину украшенных бахромой перчаток, которыми намеревался одарить гостей.

— Какая вы красавица, мадам! — восхищалась камеристка бережно расчесывая пепельно-русые, спускавшиеся до самых бедер волосы Джейн. На церемонии венчания невеста появлялась с непокрытыми волосами, символизирующими непорочность. — Мадам, вам пора. Вас подружки невесты дожидаются.

И верно, из-за двери послышалось хихиканье. У Джейн запылали щеки. Осторожно поднявшись с низенького табурета, она направилась к дверям. Идти было трудно — она еще не совсем освоилась с платьем. Едва она вышла, как ее окружили шесть молоденьких, празднично разряженных девушек. У каждой в руке веточка розмарина — символ любви и верности. Одна из подружек невесты водрузила на голову Джейн венок из цветов. Джейн ощутила их аромат. После этого девушки подошли к экипажам. Дэвид и Джеймс, оба ее двоюродных брата, которым предстояло проводить кузину к алтарю, уселись вместе с ней в первую карету. Несмотря на царившее вокруг веселье, в присутствии братьев Джейн чувствовала себя не в своей тарелке. Неужели даже сейчас, по пути в церковь, они примутся осыпать ее упреками? К чему? Ведь все равно уже ничего не изменишь, даже если бы она захотела — помолвка в глазах света, да и церкви, все равно что само венчание.

— Значит, все-таки сумела, милая кузина, — иронизировал Джеймс. — Да, тут ты не прогадала — подцепила крупную рыбину. Ну и будь с ним счастлива. И семейство свое не забывай, слышишь?

Джейн поняла, что ее двоюродный брат с утра успел хлебнуть, поэтому промолчала, не желая раззадоривать его. Он вообще день ото дня становился все непредсказуемее. Куда подевался веселый шаловливый мальчуган, с которым они вместе росли?

— Так ты надела подвязки, подаренные отцом? — лукаво улыбаясь, полюбопытствовал Джеймс. — Чтобы и твоим братьям было чем позабавиться, прежде чем ты отправишься на супружеское ложе.

По обычаю братья невесты, или пажи, как их называли, отбирали у невесты подвязки и оставляли их себе на память.

Дэвид, которого понемногу начинала раздражать болтовня Джеймса, неприязненно посмотрел на брата.

— Возьми себя в руки, — бросил он ему вполголоса. — Сколько бокалов ты уже успел опрокинуть с утра пораньше?

Тот, пожав плечами, отвернулся и стал смотреть в окно кареты.

Вскоре показалась зубчатая башня построенной еще норманнами деревенской церкви. Когда карета остановилась у портала, Дэвид протянул кузине руку, помогая сойти. Тут же подошли подружки невесты. Собирались гости, среди них и племянница судьи с супругом. Джейн почти никого не приходилось видеть раньше из собравшихся здесь, но она знала, что в большинстве это были служители закона, коллеги ее будущего мужа. Музыканты выводили незатейливые мелодии на лютнях, скрипках, флейтах, цимбалах и трубах.

Джеймс высматривал в толпе жениха, развлекавшего гостей до прибытия невесты. Надо сказать, сэр Орландо в этот день постарался выглядеть, как подобало случаю — великолепный шитый золотом камзол, бархатные бриджи, тончайшего кружева сорочка, кремовые перчатки. Завидев счастливый взгляд Джейн, он ободряюще улыбнулся, но тут подружки, снова взяв в кольцо, повели ее ко входу в небольшую церковь. Джейн последовала за своими братьями по усыпанной камышом дорожке.

В церкви царил такой холод, что она невольно поежилась. Во времена королевы Елизаветы венчание происходило у врат церкви. Бабушка Джейн не раз рассказывала ей об этом, но с тех пор традиции стали другими. Будущий супруг ожидал ее у алтаря. Джейн, став по левую сторону от него, вложила свою ладонь в его руку. Перед началом церемонии жених и невеста сняли перчатки. Она почувствовала ласковое пожатие его теплых пальцев, и сердце девушки замерло. Нет, никто и ничто не разлучит их!

Церемония началась. Сэр Орландо, глядя в изумрудные очи суженой, негромко, но торжественно произнес положенную клятву:

— Я, Орландо Трелони, беру тебя, Джейн Райдер, в жены и обещаю с этого дня любить и почитать тебя в добрые и плохие времена, в богатстве и бедности, в хвори и во здравии, до тех пор пока смерть не разлучит нас, и, как велит святая церковь, клянусь тебе в вечной верности.

На мгновение руки жениха и невесты разомкнулись, после чего Джейн, взяв жениха за руку, тоже произнесла свою клятву, причем даже не сбившись. Затем сэр Орландо выложил положенные десять шиллингов в пользу церкви, положив монеты вместе с кольцом, которое Джейн сняла с правой руки, на раскрытый молитвенник у пастора в руках. Последний убрал деньги, осенил кольцо крестным знамением и протянул молитвенник жениху. Сэр Орландо снова нежно взял левую руку Джейн, чтобы надеть ей на палец кольцо.

— Кольцом этим я беру тебя в жены, вручаю тебе золото и серебро, обещаю быть преданным тебе душой и телом и дарую тебе все мною нажитое.

Еще несколько мгновений сэр Орландо держал кольцо у большого пальца Джейн, затем произнес:

— Во имя Отца…

И, перенеся кольцо к ее указательному пальцу, проговорил:

— …и Сына…

Затем, когда кольцо оказалось уже у среднего пальца:

— …и Святого Духа…

И, наконец, надел его на безымянный палец невесты, сопроводив это заключительным:

— Аминь.

Пастор, благословив новобрачных, начал проповедь об обязанностях, которые несет с собой брак. После службы приглашенные угостились стоявшим тут же в кубках вином, в которое перед тем окунули ветки розмарина и хлебцы.

Новоиспеченные супруги прошествовали к выходу и, оказавшись на улице, увидели восторженную толпу, которая принялась забрасывать их крошками овсяного пирога. Сэр Орландо помог Джейн усесться в карету и попытался стряхнуть с платья крошки.

— Да они у тебя в каждой складке и в волосах тоже, — улыбаясь, сокрушался королевский судья, пытаясь извлечь из своего парика крошки покрупнее. Взяв руку Джейн в свою. Трелони нежно посмотрел на супругу. — Моя жена! — с гордостью объявил он. — Нет, никакими словами не выразить того счастья, которым вы одарили меня, став моей женой.

Изумрудный взор Джейн сиял.

— Я тоже очень, очень счастлива. Потому что люблю тебя так, что не в силах высказать.

Она ожидала, что муж поцелует ее, но он лишь нежно дотронулся до ее щеки. Все время, пока они ехали, сэр Орландо Трелони не выпускал руку Джейн. Прижавшись к нему, она положила голову ему на плечо. Но эта идиллия длилась недолго. Стоило приехать в Окли-Холл, как снова началась суматоха. Торжество наверняка затянется до глубокой ночи, и теперь они смогут побыть наедине лишь в спальне.

В парке за домом были выставлены длинные столы для предстоящего застолья, ломившиеся от разной снеди. Было в достатке и вина, и эля — устроители желали угодить всем. Гости охотно плясали под деревенскую музыку — оркестр старался на славу. Молодые люди, окружив невесту, срывали с ее платья пестрые бантики и прикалывали к шляпам, чтобы с гордостью носить их неделю или даже две в память о радостном торжестве.

Гости преподносили подарки: кубки из хрусталя, латунные часы, черную лакированную шкатулку из далекой неведомой Японии, серебряные чаши для умывания, причудливой формы расчески и щеточки для волос, кружевное белье, тканный из серебряной нити кошель, серебряное зеркало, дюжину оловянных тарелок, покрытый глазурью кувшин и, наконец, расшитую снаружи и изнутри жемчужинами корзину, на которой были изображены взявшиеся за руки Адам и Ева, — на счастье молодым и их потомству.

Приняв эту корзину, Джейн вдруг посерьезнела. Как тяжело вспоминать об умерших детях! Не сразу разум ее освободился от бремени тяжких воспоминаний о прошлом, и она смогла вновь улыбаться любимому супругу и гостям.

Сгущались сумерки. Прислуга зажгла факелы и фонари. Вечер выдался теплым, и гости продолжали веселиться в парке. Постепенно сказывалось утомление этого напряженного дня. Чтобы хоть чуточку отдохнуть, она решила в одиночестве пройтись по усыпанной гравием дорожке, тянувшейся среди буков и кустарника парка. Она велела одному из слуг сопровождать ее с факелом в руке, но вдруг все окутала кромешная тьма. Шум торжества она слышала приглушенно, веял легкий вечерний бриз, уносивший с собой шум прочь.

Какое-то время Джейн стояла в неподвижности, наслаждаясь покоем, глядя на усыпанное звездами небо. У одной из клумб она обнаружила небольшую мраморную скамью. Вздохнув, она опустилась на нее и прикрыла глаза. «Посижу здесь минуту-другую, — сказала она себе, — потом вернусь к гостям и снова буду выступать в роли жены королевского судьи». Джейн почувствовала, как усталость мягким бархатом окутывает ее. День, о котором она мечтала всю жизнь, оказался куда утомительнее, чем ей казалось. Ей не терпелось, чтобы суматоха торжеств, хоть и приятных, наконец миновала и они с мужем смогли оказаться наедине, чтобы он обнял ее, поцеловал…

— Милейшая кузина. Небось размечталась о первой брачной ночи? — с издевкой ухмыльнулся Джеймс.

Вздрогнув от неожиданности. Джейн раскрыла глаза. Вплотную к ней, пошатываясь, стоял ее двоюродный брат.

Он подобрался так тихо, что она не услышала. Намеренно подкрался, чтобы напугать ее, подумала Джейн. С ним всегда надо быть настороже, иначе непременно станешь жертвой очередной пакостной шутки.

Не дожидаясь приглашения, он шлепнулся на скамью рядом с ней слишком близко даже для двоюродного брата.

— Признайся, а ты правда не боишься ни капельки? — с ухмылкой полюбопытствовал Джеймс.

— О чем ты?

— О том, что тебе предстоит нынче ночью. Ты ведь у нас девственница, которая и знать не знает, что ей предстоит.

— В этом смысле я целиком доверяю мужу, — парировала Джейн.

Ей не нравилось, какой оборот принимает их разговор. Джеймс исподлобья посмотрел на нее.

— А тебе известно, что в брачную ночь мужчины, даже самые кроткие, превращаются в диких зверей?

Джейн недоуменно посмотрела на него. Глаза Джеймса странно блестели, он тяжело дышал. Внезапно ей стало страшно.

— Ладно, мне пора возвращаться к гостям, — торопливо пробормотала она.

Едва успев договорить, она почувствовала, как он ухватил ее за запястье. Джейн в отчаянии попыталась высвободить руку.

— Перестань! Что ты делаешь?

— Хочу преподать тебе маленький урок на сегодняшнюю ночь. Я ведь всегда питал слабость к девственницам.

Одна из его обычных плоских шуток, мелькнуло в голове у Джейн, но, несмотря на это, в затылке похолодело. Напился, как всегда, вот и вытворяет что в голову взбредет. Стоит ему выпить лишнего, как вся мерзость норовит вылезть наружу!

Джейн изо всех сил пыталась вырвать руку, но пальцы двоюродного братца с каждым мгновением впивались все сильнее в кожу запястья. Внезапно он положил руку ей на затылок, привлек ее к себе и поцеловал в губы. Не помня себя от возмущения, Джейн наградила его пощечиной. Он снова попытался притиснуть ее к себе, на сей раз укусив за шею, причем на самом заметном месте.

— Негодяй! — вскричала Джейн.

Оттолкнув его, она, с раскрасневшимся от возмущения и стыда лицом, зажимая ладонью свежий кровоподтек, бросилась к дому. Из глаз бежали слезы. Как он мог пойти на такое?! Как ей теперь появиться на глаза мужу? Что он о ней подумает?

Опустив глаза, Джейн торопливо миновала веселившихся гостей и поспешила к дверям, через которые слуги подавали на стол блюда. Взяв на кухне свечу, она направилась в холл, поднялась по лестнице и прошла к себе в комнату, где провела первую в этом доме ночь. Не выпуская свечи, Джейн подошла к зеркалу и стала разглядывать шею. Был отчетливо виден сизый кровоподтек. Как его скрыть? И чем? Джейн готова была расплакаться от досады и обиды. Как рассказать обо всем мужу? Как объяснить происхождение этой мерзости на шее? За кого он ее примет? За пустышку? За легкомысленную дурочку, которая всем и каждому позволяет лапать и целовать себя?

Дверь скрипнула. Стремительно обернувшись, Джейн увидела в дверях сэра Орландо.

— Что с тобой, дорогая? Все хорошо? — озабоченно спросил он. Взгляд его упал на залитое слезами лицо Джейн. Трелони помрачнел. — Что случилось? Кто-нибудь оскорбил тебя? — Подойдя к ней, он мягко убрал ее ладонь с шеи. — Кто? Кто осмелился это сделать, любимая?

В голосе сэра Орландо не было ни упрека, ни угрозы. Одно лишь сострадание и желание утешить ее. Страха Джейн как не бывало.

— Это… это Джеймс, — пробормотала она. — Он так решил надо мной подшутить.

— Что? Ну хорошо, я проучу этого пьяницу как подобает! Оставайся пока здесь, а я сейчас пришлю к тебе Рут.

Переполненный гневом, судья Трелони поспешил вниз. Первому же попавшемуся слуге он велел разыскать Рут и отослать ее в комнату жены. После этого отправился на поиски Джеймса Дрейпера. Некоторое время спустя он увидел его в парке на мраморной скамейке у клумбы. Завидев Трелони, Джеймс поднялся и с пьяной ухмылкой уставился на судью. От подобной наглости сэр Орландо едва не задохнулся.

— Как вы смеете, сэр, оскорблять мою жену?! Надеюсь, вы понимаете, что тем самым задеваете мою честь?

Нахальство на лице Дрейпера-младшего сменилось страхом.

— Но вы ведь не… не вызовете меня на дуэль! — запинаясь, пробормотал юноша. — Это была всего лишь шутка! Клянусь!

— Весьма дурного толка, сэр! И ничего подобного я в своем доме не потерплю! — громовым голосом произнес Трелони. — Можете не опасаться — я не собираюсь вызывать вас на дуэль, но только лишь потому, что мне этого не позволяет статус королевского судьи. Да вы и не стоите дуэли!

После этих слов судья размахнулся и отвесил молодому Дрейперу звонкую пощечину. Тот едва устоял на ногах.

— Пусть это послужит вам уроком! А теперь извольте без промедления покинуть мой дом. Если я спустя пять минут обнаружу вас здесь, велю слугам вышвырнуть прочь!

Все еще кипя от возмущения, сэр Орландо Трелони вернулся в комнату жены. Рут тем временем успокоила Джейн, вытерла ей слезы и повязала вокруг изящной шеи молодой женщины красивый кружевной воротничок.

— Вы сможете вернуться к гостям, мадам? — ласково осведомился судья.

Джейн без слов кивнула и подала ему руку.

— Тогда пойдемте и побудем с ними еще немного. Пора заканчивать торжество, потому что вы, как я вижу, утомлены.

Гости с нетерпением дожидались молодых, чтобы отведать вместе с ними горячего напитка из смеси белого вина, молока, яичного желтка, сахара, корицы и муската. Джейн незаметно отстегнула кружевные подвязки и сунула их старшему из двоюродных братьев, Дэвиду. Ко всеобщему ликованию, он приторочил одну из них к шляпе, вторую же бросил кому-то из своих друзей. А Джейн снова оказалась в окружении подружек, которые потащили ее в спальню, где и стали раздевать, бдительно следя за тем, чтобы не упустить ни одной булавки, — считалось, это к несчастью. Джейн, покорившись, безмолвно стояла, уставившись на огромную кровать под резным балдахином, занимавшую полкомнаты. Этому сооружению наверняка было лет сто, если не больше, и оно считалось главной семейной реликвией. Доску в изголовье украшало инкрустированное изображение фантастических дворцов в окружении сатиров.

Джейн так увлеклась созерцанием ложа, что не заметила, как подружки сняли с нее платье, все до единой нижние юбки и даже сорочку, оставив лишь расшитые перчатки. Она покорно опустила голову, когда на нее надевали льняную ночную рубашку, затем улеглась в необъятную постель. Пока девушки заботливо подбивали подушки, помогая лечь поудобнее, мужская часть гостей, проводив предварительно разоблаченного мужа в спальню, устроила его подле жены.

Подружки невесты стали кидаться чулками мужа, полученными от его товарищей, пытаясь попасть ими в молодую пару. К ним присоединились и друзья супруга. В один момент Дэвид угодил чулком в плечо невесты — это означало, что и ему скоро суждено жениться. Подружкам невесты везло меньше — они еще ни разу не попали в жениха. Все хохотали до упаду. Последний этап ритуала включал в себя торжественное снятие перчаток с рук жены, что символизировало потерю невинности. Наконец гости, отпуская двусмысленные шуточки, задернули портьеры балдахина и покинули спальню. Сэр Орландо и Джейн оказались наедине.

Молодая жена с облегчением откинулась на подушки и улыбнулась супругу, с нежностью глядевшему на нее. Джейн еще не видела его без парика. Коротко подстриженные светлые волосы придавали ему серьезный вид. Джейн страстно захотелось провести ладонями по ежику волос. Она устремила на мужа полный ожидания взор. Нет, ее не пугало то, что должно было произойти сейчас. Что бы там ни болтал Джеймс, она доверяла мужу. У него все получится так, что она и не почувствует.

Наконец сэр Орландо прервал молчание:

— Любимая моя, сегодняшний день так утомил вас. Вы, должно быть, устали? Тогда поспите.

Джейн не могла сдержать изумление. Это было видно и по ее лицу. Прежде чем она ответила, сэр Орландо мягко, но решительно произнес:

— Обвыкнитесь в вашей новой жизни. Для всего остального еще будет достаточно времени.

Приподнявшись на локте, он задул свечу, стоявшую на ночном столике. Спальню окутала темнота. Джейн почувствовала, как он скользнул под одеяло, улегся рядом, но не прикоснулся к ней. Она была в явной растерянности. Слезы разочарования полились по щекам. Она не решалась протянуть руку и погладить его, а ей так хотелось приласкать его. Но — не женское дело отваживаться на первый шаг. Ему решать, когда это произойдет. Она покорно закрыла глаза, но сон не приходил. Джейн вслушалась в дыхание мужа и убедилась, что тот не спит. Однако постепенно утомление дня взяло свое, и она забылась неровным, беспокойным сном.

Глава 20

Взяв в руки кремневый пистолет, Иеремия стал внимательно разглядывать его. Ален решил навестить старого друга в новом обиталище, чтобы рассказать о стычке с Мартином Лэкстоном.

— Гм, исполнено просто, безо всяких там украшений и тому подобного… Вероятно, солдатское оружие, — рассуждал он. — И денег много не надо, чтобы приобрести такой. Мартин Лэкстон вполне мог взять его у какого-нибудь скупщика за бесценок.

Иезуит вернул оружие Алену, но тот умоляюще поднял руки.

— Нет уж, увольте, прошу вас. Оставьте у себя. Мне он ни к чему.

— Хорошо. Я покажу его судье Трелони. Вообще-то вы правы, считая, что у такого пария, как Мартин Лэкстон, оружия быть просто не должно — средства не позволят. Так он на самом деле грозил вам оружием?

— Грозил, — подтвердил Ален. — Не могу сказать, намеревался ли он стрелять в меня, но, знаете, у меня не было никакого желания убеждаться в истинности его намерений. — И, помедлив, добавил: — Скажите, а возможно ли такое, что это Мартин застрелил из него свою мачеху?

Иеремия задумчиво наморщил лоб.

— Возможно все. Но вот только что могло побудить его на столь бесчеловечный поступок?

— А что вообще творится в черепной коробке у невменяемого? Откуда нам это знать?

Иеремия скептически посмотрел на него.

— Мартин Лэкстон — человек, легко поддающийся гневу, тут я с вами согласен, но в случае с вами речь явно шла о какой-то причине. Он твердо верит в то, что вы изнасиловали его сестру. Здесь все более или менее объяснимо. Но с какой стати ему убивать собственную мачеху? Что она могла ему сделать?

Тут Ален беспомощно развел руками.

— Это мне неизвестно.

— Если убийца повитухи он, то наверняка имеется и второй пистолет. Так что советую вам поостеречься, Ален!

— Мои защитники не дремлют!

Иеремия улыбнулся.

— Да-да, предусмотрительность и проницательность леди Сен-Клер общеизвестны.

Ален поднялся с табурета и подошел к распахнутому окну. Внизу, у арок моста, шумела вода.

— Нравится вам здесь?

Иеремия пожал плечами.

— Конечно, жить на мосту довольно занятно, — признал он. — Но уж очень здесь шумно. С утра до вечера грохот повозок. Нет, у вас мне жилось спокойнее.

Помолчав минуту, Ален объявил, что уходит.

— На днях непременно загляну к вам, — пообещал он и распрощался.

Перед тем как у «Старого лебедя» нанять лодку и отправиться в Блэкфрайер, он решил пропустить пару кружек эля. Дома его ждали лишь упреки, поэтому спешить туда было незачем. А упреки между тем высказывались все чаще и касались главным образом денег. Дело в том, что Алену приходилось посещать на дому бедняков — он не мог отказать больному только по причине его неплатежеспособности. Элизабет ставила ему в упрек и то, что родители Кита тоже не платят ни гроша, и требовала выставить мальчика, а вместо него нанять платных учеников. Ален отказался наотрез. Ему все уши прожужжали о том, что его заработков, дескать, не хватает на покрытие самых насущных расходов. На что он отвечал, что, мол, жить надобно скромнее, — в конце концов, и он в связи со свадьбой понес немалые траты. Риджуэй прекрасно понимал, что и Элизабет, и Энн рассчитывали зажить у него посытней, прикупить себе новых платьев и разных вещиц, и теперь постоянно ворчали, что не могут себе этого позволить. Мол, дома им жилось в этом смысле куда лучше. У Алена не раз чесался язык заявить напрямик, чтобы они и убирались подобру-поздорову туда, откуда пришли, но каждый раз предпочитал отмалчиваться, ибо споры, тем более бессмысленные, были ему отвратительны.

Подходя к дому, Ален заметил, как Энн у дверей препирается с какой-то женщиной, явно нищенкой, если судить по одежде — вернее, лохмотьям. Он даже замер на полушаге от неожиданности. Нищенка энергично жестикулировала, вероятно упрашивая собеседницу, и вообще, похоже, разговор был не из простых. Энн, напротив, отмахивалась от ее просьб, отрицательно качая головой.

Заинтригованный, Ален ускорил шаг, желая выяснить, в чем дело. Заметив мужа, Энн прошипела нищенке:

— Убирайся отсюда, чертова баба! Нечего тебе сюда шляться! Уходи прочь!

Женщина умоляюще воздела руки.

— Прошу вас, скажите мне, где Лесли! Вы ведь сами видели, как она забирала его у меня.

— Говорю тебе — убирайся отсюда к чертям! — выругалась Энн и захлопнула дверь.

Какое-то время нищенка продолжала молча стоять у дверей. Лишь прохожий, невольно задевший ее, вывел ее из ступора. Завидев Алена, женщина вздрогнула от испуга.

Лекарь, поняв это, жестами дал понять, что его ей нечего страшиться. Но нечто странное в глазах женщины, какая-то отрешенность, недоступность привели его в изумление.

— Да не бойтесь вы, — стараясь говорить как можно дружелюбнее, произнес он. — Я вам ничего не сделаю.

Женщина, попятившись, стала затравленно озираться. Ален решил приблизиться к ней.

— Вы о чем-то просили мою жену. Кто такой Лесли?

— Я ничего не сделала! — вырвалось у нищенки.

— Я вас ни в чем не обвиняю. Просто мне хотелось бы знать, о чем вы говорили с моей женой, — настаивал Ален.

Лицо женщины исказил жуткий страх. Она рванулась в сторону и побежала, расталкивая прохожих.

— Смотри, куда прешь, ты! — Какой-то мужчина возмущенно погрозил ей вслед кулаком.

— Подождите, подождите! — крикнул Ален и бросился за ней, проталкиваясь через толпу, обходя повозки, но женщина успела исчезнуть. Проклиная себя за неосмотрительность, он вернулся в лечебницу. Навстречу ему вышел Николаус.

— Что там у вас стряслось, мастер? Эта нищая вам чем-нибудь досадила? — с нескрываемым любопытством спросил молодой человек.

— А ты ее знаешь? — с надеждой спросил Риджуэй.

— Да так, видел пару раз. Она уже не первый раз здесь околачивается. Иногда стоит на противоположной стороне.

— Это точно она? Ты не ошибся?

— Она, кто еще.

— Ты говорил с ней?

— Нет, один раз я хотел к ней подойти, ну, там, расспросить, в чем дело, так ее и след простыл.

Ален в задумчивости пошел в кухню налить себе вина. Что нужно здесь этой странной особе? Кто она вообще? Ведь не просто так она приходит сюда! Наверняка ей что-то нужно от Энн. Но что?

Впрочем, Ален недолго размышлял над этим. Вскоре в лечебницу явился какой-то уличный торговец, укушенный собакой. Рана оказалась глубокой, и Ален провозился довольно долго, промывая и перевязывая ее. Только к вечеру, уже после ужина, когда Энн ушла в их комнату, Ален вспомнил о нищей. Любопытство Риджуэя взяло верх. А не связана ли эта женщина с убийством матери Энн? Надо бы подняться наверх да расспросить ее. Может, хоть что-нибудь удастся узнать.

Ален решительно направился в мансарду. Занятый своими мыслями, он даже не соизволил постучать, а сразу распахнул дверь.

— Энн, я хотел у тебя уз…

И умолк на полуслове, пораженный увиденным. Ален, не веря глазам, уставился на жену. Энн, в чем мать родила, стояла у сундука, где хранила платья и юбки, надевая через голову ночную рубашку. Заметив Алена, она поспешно прикрылась ею.

Не сразу до Алена дошла суть того, что он видел. Шагнув к Энн, он выхватил у нее рубашку. Живот его жены был подозрительно велик. Слишком велик.

— Не может быть! — ахнул он.

Не было сомнений, что Энн самое малое на пятом месяце, но уж никак не на третьем, в чем пыталась убедить его. Вначале он этого не замечал под зимней одеждой, с которой его благоверная не торопилась расстаться даже с наступлением погожих весенних дней. К тому же после этого горе-венчания у него не возникало охоты приближаться к ней, так что в столь откровенном виде Энн предстала перед ним впервые.

— Вот оно что! Вы обманули меня! — сдавленно произнес он. — Вы уже были беременны! — Вцепившись себе в волосы, он беспомощно уставился в пространство. — Теперь мне понятно, почему вы тогда явились ко мне и предложили себя. Пожелали убедить меня, что это мой ребенок. И убедили — я, идиот, поверил. Попался на удочку!

Выхватив у него ночную рубашку, Энн торопливо оделась и направилась к двери, но Ален загородил ей дорогу.

— Нет уж, подождите! Ловко вы все обстряпали, но вам меня провести не удастся! Вам все придется объяснить, хотите вы этого или нет. От кого этот ребенок? — схватив ее за плечи, допытывался он.

Энн стала вырываться.

— Оставьте меня в покое! Пустите!

Ален почувствовал, как его душит гнев. Его охватило непреодолимое желание ударить эту женщину, отхлестать по щекам, пнуть ногой. Ужаснувшись, он выпустил Энн и отпрянул. Никогда в жизни ему и в голову не приходило, что можно ударить женщину! Никогда! Пробудившиеся в нем чувства были настолько непривычными, несвойственными ему, до дикости чужими, что душа его протестовала.

Воспользовавшись растерянностью Риджуэя, Энн выскользнула из спальни и скрылась в комнате тетушки.

Ален продолжал стоять столбом. Волна гнева постепенно спадала, ей на смену пришло странное отупение. И горечь. Нет, ему необходимо выйти на свежий воздух. Сию же минуту, а не то он здесь задохнется. Скатившись с лестницы, Алей выбежал на Патерностер-роу и понесся словно на пожар, потом замедлил шаг. Постепенно Риджуэй пришел в себя и медленно пошел по переулкам в направлении Ладгейтских ворот, а потом на Флит-стрит. Там его взор привлекла харчевня. Усевшись за столик в самом углу, он заказал вина. Ален чувствовал острую потребность напиться до бесчувствия.

Карета леди Сен-Клер, миновав Королевскую биржу, неторопливо направилась к Корнхиллу. Аморе устало откинулась на мягкие кожаные подушки и тяжело вздохнула. Она ведь от нечего делать решила заглянуть на эту биржу, сделать кое-какие покупки. А все вышло глупее некуда — леди Каслмейн, их общий кузен Бекингем с друзьями, как назло, повстречались ей у входа в лавку ювелира. Естественно, им захотелось поболтать, потом они всей компанией отправились по другим лавкам. Аморе и не заметила, как пролетело время, ей далеко не сразу удалось отделаться от назойливой компании, при этом не обидев самых сильных и влиятельных при дворе, и в то же время не опоздать на важные встречи.

Было уже темно, когда карета леди Сен-Клер выехала на Флит-стрит. Быстро по отвратительной дороге ехать не получалось, кроме того, несмотря на поздний час, улица была запружена повозками. Аморе от скуки глядела в окно на прохожих, направлявшихся домой либо посидеть в какой-нибудь кабачок.

Лошади, захрапев, остановились. Перед ними два кучера громогласно выясняли отношения — один наемный экипаж зацепил другой при выезде на проезжую часть. Аморе высунулась из окна кареты, желая узнать, в чем дело, но тут взгляд ее упал на двух мужчин, пытавшихся удержать на ногах третьего, который только что выбрался из пивной. Когда троица приблизилась к фонарю, Аморе, к своему великому изумлению, узнала в нализавшемся до потери сознания бедолаге Алена Риджуэя, а в тех двоих, кто помогал ему идти, — своих верных слуг Уильяма и Джима.

Распахнув дверцу, Аморе позвала их. Уильям тут же узнал госпожу и дал знак Джиму. Слуги потащили Риджуэя к карете леди Сен-Клер.

— Что с ним? — испуганно осведомилась Аморе. — Он не ранен?

Уильям с ухмылкой покачал головой.

— Куда там, миледи! Просто нализался до чертиков. Несколько часов кряду вливал в себя винище. Мы было попытались остановить его, но он и слушать нас не стал. Вы не тревожьтесь, миледи, мы его доставим домой.

Аморе критическим взором оглядела лекаря.

— Похоже, он на ногах не стоит. Так что вам придется всю дорогу его тащить на руках. Лучше усадите его в карету, я сама отвезу его.

Ален пошевелил головой и раскрыл глаза, скользнув замутненным взором по леди Сен-Клер. Он не сразу узнал, кто перед ним.

— Ах, миледи, как мило с вашей стороны, что вы согласились выпить со мной, — заплетающимся языком бормотал он.

— Давайте-давайте, усаживайтесь, — с улыбкой ответила она.

Наконец с помощью Уильяма и Джима Риджуэй оказался в карете. Уильям уселся рядом с кучером, а Джим разместился на запятках.

— Вы и правда не хотите выпить со мной за здоровье нашего короля, миледи? И за всех тех, кому хитрые бабы норовят навязать чужих ублюдков?..

— Вот что: по-моему, сегодня вы уже достаточно выпили, мастер Риджуэй, — не терпящим возражений тоном произнесла Аморе. — Сейчас я отвезу вас домой, чтобы вы хорошенько проспались.

Лицо Алена перекосила гримаса отвращения.

— Нет… — протестующе зашептал он. — Куда угодно, только не домой. Не… не надо домой, — еле слышно пролепетал он. — Не надо. — Веки у него смыкались, и в полусне он вновь повторил: — Только… не домой… Только не…

Аморе с сомнением поглядела на него. С чего бы это ему так напиваться? — спрашивала она себя.

— Так куда едем, миледи? На Патерностер-роу? — осведомился кучер.

Помедлив, Аморе приоткрыла дверцу кареты и крикнула вознице:

— Нет-нет, Роберт, езжай в Хартфорд-Хаус!

Пока они ехали, Ален иногда приходил в себя, недоуменно вертел головой, что-то бормотал, затем снова проваливался в пьяное забытье. Во дворе Хартфорд-Хауса Уильям и Джим извлекли лекаря из кареты и по распоряжению Аморе отнесли в комнату для нежданных гостей, специально подготовленную для подобных случаев, где возложили на кровать под балдахином.

— Разденьте его и отдайте одежду в стирку. Она пропахла табаком и винным перегаром.

Пока Уильям с Джимом снимали с Риджуэя обувь, чулки, штаны, сюртук и сорочку, Аморе, стоя тут же, без всякого смущения наблюдала за происходящим. И в обнаженном виде этот уже не молодой человек сохранял привлекательность. Крупное, чуть неуклюжее тело, длинные руки и ноги и нежная, едва покрытая волосами кожа. На талии и животе отложились складки — свидетельство увлечения вкусной едой, но в целом Риджуэя никак нельзя было отнести к располневшим. Длинные прямые волосы до самых плеч оставались черными как смоль, если не считать редких серебряных ниточек у висков. Такого же цвета были и волосы Аморе. На щеках и подбородке выступила трехдневная щетина. Странно! Ранее леди Сен-Клер склонности к неряшливости за Риджуэем не замечала. Тем более к пьянству. Наверняка произошло нечто из ряда вон выходящее. И явно связанное с этой непонятной скоропалительной женитьбой вопреки его воле. Иначе чего бы ему так противиться, чтобы его отвезли домой, к любимой жене?

Ален не шевелился. Он провалился в сон и захрапел. Уильям повернул лекаря на бок, чтобы тому было удобнее спать.

— Как он? — с оттенком беспокойства спросила Аморе.

— Ничего страшного; мастер Риджуэй — человек выносливый, как оказалось. Правда, не удивлюсь, если завтра утром он голову от подушки не оторвет, — заметил слуга.

Уильям закрыл ставни, взял свечу со стола и вместе с госпожой покинул спальню для гостей.

Когда Ален открыл глаза, ему показалось, что он очнулся после лошадиной дозы наркоза. В голове царил полный хаос. Что все-таки с ним произошло? Он стал лихорадочно восстанавливать в памяти прошедшие события. Отвратительный привкус во рту дал ответ на мучивший его вопрос. Какое же мерзкое пойло подавали в этой харчевне! Что, впрочем, не помешало опрокинуть множество кружек.

Постепенно мир вокруг обретал отчетливость, и Риджуэй с любопытством стал оглядывать помещение. Сквозь щели ставен лучи солнца огненными копьями протянулись в комнату, и Ален смог рассмотреть обстановку. Он лежал на постели с красно-золотыми занавесями балдахина. Стены покоя были обиты камчатной тканью. Повсюду висели картины в дорогих рамах. Изумленный Ален, усевшись в постели, попытался сообразить, куда он попал. И вспомнил: леди Сен-Клер везла его куда-то в своей карете. Вероятно, это ее дом. При мысли о том, в каком состоянии видела его эта женщина, Ален едва не сгорел от стыда. Боже! Как он мог допустить подобное?!

Отбросив покрывало и собираясь встать, Ален с еще большим изумлением установил, что спал совершенно обнаженным. Кто же его в таком случае раздевал? Понятное дело, слуга, потому что все остальные варианты, само собой, отпадали.

Справив нужду в находившийся тут же объемистый ночной горшок, Ален подошел к окну и раскрыл ставни. Солнце стояло высоко на небе — наверняка сейчас около полудня. Вернувшись к балдахину, Риджуэй огляделся по сторонам. А где его платье? Он обыскал всю комнату, заглянул даже под кровать, но одежды и в помине не было. Он было собрался завернуться в покрывало, как в тогу, и отправиться на поиски слуг, как дверь открылась и в комнату вошла молодая женщина. Ален, красный как рак, бросился в кровать и стал поспешно натягивать покрывало.

— Доброе утро, месье! — приветливо обратилась к нему незнакомка. — Меня зовут Арман, я горничная леди Сен-Клер. Я принесла вам горячей воды для умывания и одежду.

Последнюю фразу девушка произнесла с хитроватой улыбкой.

Вскоре на столике для умывания стоял оловянный тазик с водой, рядом лежали мыло и бритва.

Горничная говорила с французским акцентом, и это действовало на Риджуэя странно возбуждающе. Арман была довольно миленькой, с темными кудряшками и карими словно орех глазами.

Ален смущенно откашлялся.

— Может, вы покажете мне, где находятся покои вашей госпожи?

— Да-да, я провожу вас к ней, — заверила его Арман и вышла, оставив его одного.

Ален умылся, потом вычистил зубы солью, которую обнаружил в затейливой формы сосуде на столике для умывания. Затем, основательно намылив подбородок и щеки, тщательно и не спеша побрился. После этого надел выстиранное и выглаженное платье и попытался с помощью гребня пригладить взъерошенные волосы.

Горничная вернулась и провела его по коридору до двери. Уходя, она кокетливо улыбнулась ему на прощание.

Ален осторожно постучал, и тут же стал проклинать свою неотесанность — следовало, как это водилось при дворе, лишь слегка поскрести ногтями по дереву. Сгорая от смущения, он вошел и, к своему изумлению, граничащему с ужасом, понял, что находится в будуаре леди Сен-Клер. Огромная кровать под балдахином из зелено-золотой парчи занимала почти всю спальню. Стоявшая у окна Аморе обернулась и, приветливо улыбаясь, направилась к нему.

— Ну наконец-то вы, мастер Риджуэй. Я уже потеряла всякую надежду, — шутливо произнесла она.

На женщине был пеньюар из темно-синей тафты. А под ним, как заметил Ален, лишь длинная кружевная сорочка и шелковые чулки. Густые черные волосы длинными локонами спадали до талии.

Ален собрался было рассыпаться в благодарностях за ее милое гостеприимство, за все хлопоты, но продолжал стоять будто воды в рот набрав. Потом заговорил, но, поняв, что несет околесицу, вновь умолк.

Ответом была снисходительная улыбка Аморе.

— Может, вы все-таки присядете? Наверняка вы проголодались. Не окажете ли любезность отобедать со мной?

Не дожидаясь ответа, хозяйка дома направилась к дверям и, выглянув в коридор, отдала распоряжение лакею приготовить все для обеда.

Тем временем Ален обрел дар речи.

— Мне очень жаль, что я доставил вам столько хлопот, миледи. Я… я в неоплатном долгу перед вами.

Она одарила Алена очаровательной улыбкой, которая чуточку успокоила его. Смущение первых минут миновало.

— Забудьте об этом, дорогой. У вас есть недруг, использующий столь неприглядные и коварные способы и желающий погубить вас. Уильям мне обо всем рассказал. Оказывается, этот Лэкстон пытался убить вас.

— Но…

— Вы, конечно, можете не соглашаться со мной, но я в этом убеждена. Он без колебаний убил бы вас, если бы только был уверен в своей безнаказанности. Так что позвольте мне и впредь заботиться о вашей безопасности, мастер Риджуэй. Что же касается вашего присутствия здесь, то не беспокойтесь. Никаких неудобств оно мне не доставило. Напротив, ваше общество исключительно приятно мне. Вчера я решила привезти вас сюда, потому что вы руками и ногами отбивались, когда Уильям и Джим вознамерились доставить вас домой. Может, расскажете почему?

Невольно выпрямившись на стуле, Ален испустил тяжкий вздох. Помедлив, он ответил:

— Я выяснил, что Энн обманула меня. Обвела вокруг пальца. Ребенок, которого она ждет, не мой.

На некоторое время в будуаре леди Сен-Клер воцарилась мертвая тишина. Аморе с сочувствием смотрела на сидящего напротив гостя.

— То есть она специально отдалась вам тогда. Рассчитав, что придет время и вы поверите, что ребенок ваш. И что вы, будучи человеком порядочным, не станете этого отрицать. И каким же образом вам удалось это выяснить?

— Случайно увидев ее без одежды, я убедился, что срок ее беременности слишком велик, чтобы я имел к этому отношение.

— И кто настоящий отец?

В ответ Ален лишь пожал плечами.

— Этого я не знаю. Она не сочла нужным сказать мне. Впрочем, это уже вряд ли имеет значение.

— А вы не подумали о том, что в свете выяснившихся обстоятельств ваш брак может быть объявлен недействительным?

Ален обреченно покачал головой.

— А чем я могу доказать, что наша с ней связь произошла, скажем, не двумя месяцами раньше? Я буду утверждать одно, а Энн прямо противоположное. Кому скорее поверят? Нет-нет, вряд ли в моем положении можно что-либо предпринять. Закон ведь признает рожденное в браке дитя независимо от отцовства.

Во взгляде леди Сен-Клер было искреннее сочувствие.

— Мне очень горько это слышать, Ален!

Впервые она назвала Риджуэя по имени. И у него сразу возникло ощущение, что прежние границы их отношений расплываются, исчезают, что теперь он может довериться ей как настоящему другу. Чувства, столь тщательно скрываемые им, проступали наружу — отрезвление, горечь обиды и ярость, неукротимая ярость.

— Больше всего меня гневит то, что я пошел у нее на поводу. — Ален невольно стал ерошить волосы. — Девушка приходит ко мне, предлагает себя, а я веду себя как болван, как снедаемое похотью животное. И как я только мог? Нет, наверное, я все-таки чуточку не в себе!

— Поздно изводить себя укорами, — успокаивающим тоном произнесла Аморе. — Просто вы совершили ошибку.

В этот момент открылась дверь и два лакея внесли на подносах обед: устрицы, тушеную дичь, свежий зеленый горошек — самый первый в этом сезоне, — кекс с изюмом, к ним — бургундское.

— Ну вот, прошу вас, отведайте, — сделала приглашающий жест Аморе. — Вы сразу почувствуете себя лучше.

Она была права. Съев несколько кусочков, Ален унял бурчавший от голода желудок и даже повеселел. Тем более после пары бокалов великолепного вина.

— Не сравнить с той мерзостью, которой меня потчевали вчера, — с улыбкой заметил он.

Кроме ножей и ложек, лакей выложил на столе и вилки, которые в доме Алена ввел в обиход переехавший к нему полтора года назад Иеремия. Пастор научился пользоваться этим изысканным столовым прибором за время пребывания в Италии. Его пример перенял и Ален в отличие от Энн и Элизабет, считавших вилки нелепой выдумкой окаянных «папистов», как они выразились.

Все опасения Алена, связанные с обстоятельствами, предшествовавшими появлению его в доме леди Сен-Клер, разом улетучились. Хотелось не думать о досадных вещах, а наслаждаться моментом. Сейчас для него не существовало ничего, кроме вот этого стола, уставленного яствами, и общества милой женщины, проявившей о нем такую заботу. И вряд ли он мог надеяться, что нечто подобное повторится в будущем.

— Знаете, миледи, я не могу вам описать, как грустно сознавать, что я уже больше не увижу вас у себя в доме, — признался Ален, когда лакеи убрали со стола. — И еще жаль, что в моем доме не проживает Брендан. И хотя вы приходили не ко мне, мне очень нравились ваши визиты.

Тень пробежала по лицу Аморе. Ален без труда понял причину внезапной грусти леди Сен-Клер.

— Как я понимаю, от него по-прежнему никаких вестей? — поинтересовался Ален.

Аморе отрицательно покачала головой, не скрывая своих чувств.

— Думаете, он вернулся в Ирландию?

— Вот уж не знаю.

— Но вы тогда отправили его во Францию?

— Да, в Париж.

— А почему именно во Францию? — недоумевал Ален.

В глазах леди Сен-Клер застыло странное выражение. Алену показалось, что она тщательно раздумывает над ответом. Взяв бокал с вином, женщина поднялась из-за стола и медленно прошествовала к окну.

— У меня там остались друзья. Еще со времени моего пребывания при дворе короля Франции, — стала туманно объяснять она. — Я подумала, что они сумеют ему помочь обрести счастье.

Чувствуя, что Риджуэй смотрит ей в спину, ожидая дальнейших объяснений, леди Сен-Клер продолжила:

— Это все, что я могу сказать вам, мастер Риджуэй. Поверьте, ради вашего же блага куда лучше для вас знать об этом как можно меньше.

Ален, тоже поднявшись, подошел к ней.

— Миледи, я знаю, как сильно любит вас Брендан. Он обязательно вернется.

И тут Аморе будто прорвало.

— Если он меня на самом деле любит, отчего же тогда я за все эти месяцы не получила от него ни единой весточки! Нет, в его любовь я больше не верю! — горячо произнесла она.

Алену было неприятно видеть ее расстроенной. И он тут же поймал себя на мысли, что страстно хочет утешить эту женщину, обнять ее, прижать к себе…

— Вы не должны так говорить, миледи. Вы ведь знаете Брендана! Он человек действия. И если он вам не пишет, это вовсе не означает, что он о вас не думает. К тому же вам не следует забывать и о том, что, вероятно, обстоятельства не позволяют ему поддерживать с вами переписку. Мы ведь воюем с Францией, и это тоже никак нельзя сбрасывать со счетов. Почтовые суда не ходят через пролив.

— Я понимаю, — ответила Аморе, — что вами движет желание успокоить меня. Но и война не помешала бы ему увидеться со мной, если бы он действительно этого хотел. Нет, не хочу больше и думать об этом человеке, не хочу!

Ален пытался подыскать нужные слова, но тщетно. Вместо этого он забрал у нее пустой бокал, наполнил его из стоявшего на столе графина и подал ей.

— Выпейте глоток, это вас успокоит. Вино и на самом деле превосходное.

С благодарной улыбкой женщина приняла из его рук бокал и отхлебнула бургундского.

Ален не мог оторвать взора от леди Сен-Клер. Через накинутый поверх кружевной сорочки пеньюар проступали очертания груди. Смугловатый оттенок кожи придавал Аморе сходство с южанкой; этот удивительный оттенок не исчезал даже зимой. Алену вдруг вспомнилась миниатюра, на которой Аморе была изображена с обнаженной грудью, и он ощутил поднимавшийся в нем жар желания. Понимая, что все чувства написаны у него на лице, он поспешно отвернулся.

— Мне от души жаль, что я не в силах утешить вас, миледи, — беспомощно произнес он. — А мне бы очень этого хотелось.

По шуршанию тафты Ален, хоть и смотрел в сторону, понял, что женщина приближается к нему. Взглянув на Аморе, он заметил блеск в ее черных глазах.

— Так утешьте! — едва слышно сказала она.

Сначала Алену показалось, что леди Сен-Клер шутит, однако ее взгляд говорил о другом. И тут ему стало понятно, что это своеобразное приглашение не было результатом случайного стечения обстоятельств или сиюминутной прихотью, что еще вчера, когда его в бесчувственном состоянии доставили сюда, эта женщина уже задумала овладеть им. Разве можно было истолковать этот весьма легкомысленный наряд иными причинами?

Она неотрывно глядела на него, и Ален чувствовал, как кровь закипает в нем. Его рот невольно растянулся в улыбке.

— Всегда к вашим услугам, мадам, — пробормотал он в ответ.

Осторожно, едва ли не с опаской, словно страшась, что она вдруг изменит намерение, он обнял ее. Аморе запрокинула назад голову, отдавая себя ему. Когда их уста сомкнулись в поцелуе, Алена молнией пронзило желание. Несомненно, он подсознательно предполагал возможность именно такого исхода нежданной встречи, но мысль о том, что он имеет дело с искушенной в любви, зрелой женщиной, будоражила его, распаляла воображение. Здесь не требовалось утруждать себя раздумьями и укорами в связи с нарушением девственности, уламывая очередную насмерть перепуганную, неопытную глупышку. Аморе Сен-Клер отчетливо сознавала, чего хочет. И ему, Алену Риджуэю, надлежало не разочаровать ее.

Словно стремясь изучить друг друга, они целовались еще очень долго. Ален покрывал поцелуями ее шею, нежные плечи…

— Обожди, — вдруг прошептала она и стала поспешно расстегивать усыпанные бриллиантами пряжки пеньюара.

Осторожно, колеблясь, словно все еще страшась чего-то Ален положил руки ей на плечи и деликатно снял с нее темно-синий пеньюар. Перед ним во всем великолепии открылись ее груди. Ален робко прикоснулся к ним сначала пальцами, а потом и губами.

— Вы — прекраснейшая из всех, кого я когда-либо видел, — сдавленным шепотом признался он. От охватившего его возбуждения Риджуэй едва мог говорить. Происходящее казалось ему сном, и он страшился того, что вот-вот проснется и вновь окунется в жуткую серую явь.

Сначала на пол с шелестом упал пеньюар, за ним тонкая кружевная сорочка. Леди Сен-Клер в несравненной наготе стояла перед ним. Ален с восторгом созерцал открывшееся его восхищенному взору совершенное тело. В фигуре Аморе не было и следа полноты, так ценимой мужчинами, однако Алена это не разочаровало — стройность всегда импонировала ему.

Заключив женщину в объятия, Ален страстно поцеловал ее, ощущая ладонями бархатистую кожу рук, спины, бедер. Из-за высокого роста Риджуэй вынужден был наклоняться. Шумно выдохнув, он взял Аморе на руки и понес к кровати. Уложив ее словно драгоценный хрупкий груз, он в два счета сбросил одежду и не глядя швырнул куда-то в угол. Аморе, чуть привстав, маняще раскрыла объятия и, заключив в них Алена, шутливо куснула его за шею. После этого Риджуэй не мог больше сдерживаться. Его пальцы странствовали вниз, по животу, между раскинувшимися в страстном порыве бедрами. Он уже был готов войти в нее, но внезапно замер. А позволит ли она ему это? Заглянув женщине в глаза, Ален не обнаружил в них и следа нежелания. И с чистой совестью лег поверх нее, чувствуя, как она раскидывает ноги. Осторожно введя член, он задвигался сначала медленно, потом быстрее. Нет, нельзя терять голову, сверлила мозг навязчивая мысль, ни в коем случае нельзя. И за мгновение до наступления пика наслаждения он вышел из нее и, торопливо отстранившись, излил горячее семя на покрывало. После этого, призвав на помощь все свое искусство ведения любовной игры, стал удовлетворять ее.

Потом они молча лежали, прижавшись друг к другу. Ален с блаженной улыбкой уткнулся лицом в ее плечо. Он все еще не мог насладиться этим чудесным телом, продолжая по каплям упиваться шелковистой кожей, ароматом женщины, чувственно проживая каждое мгновение счастья от присутствия рядом леди Сен-Клер.

— Это и есть рай! — зачарованно прошептал Ален. — И в нем мне хотелось бы остаться на веки вечные. До самой смерти.

Эти слова болезненным уколом отдались в сердце Аморе.

— Ни слова о смерти, друг мой. Даже не всерьез никогда не упоминайте о ней. Когда на город обрушилась чума, я столько на нее насмотрелась. И поняла, что она всегда рядом.

— Ну разве можно так думать? Да и что может случиться, если вы — мой ангел-хранитель?

Усевшись, Аморе очень серьезно посмотрела на него.

— И ангел-хранитель может исчезнуть.

И нежно провела пальцем по высокому лбу Алена.

— Мне пора, — грустно произнес он. — А то, наверное, все уже гадают, куда это я запропастился.

— А вы ничего не позабыли, любимый мой? — с лукавой улыбкой спросила Аморе.

— О чем, моя прекрасная дама?

— Вы ведь собирались скрасить мое одиночество?

Ален рассмеялся.

— Разве могу я позабыть о данном мною обещании, ненасытная вы моя?

Ален с наслаждением провел ладонью по округлостям грудей леди Сен-Клер, а еще мгновение спустя, крепко обняв ее, уткнулся лицом в великолепные, благоухающие, черные как вороново крыло кудри.

Глава 21

Майское солнце сияло над дворцом Коломб, резиденцией Генриетты Марии, дочери бывшего короля Франции Генриха IV, вдовы английского короля Карла I и матери Карла II.

Погруженный в мысли Брендан Макмагон стоял у высокого окна малой гостиной, окидывая взором парк, строгая симметричность и фигурно подстриженные деревья которого придавали ему чопорно-помпезный, неестественный вид. Глядя на эти утратившие первоначальный вид и ставшие творением рук человека растения, Брендан ощутил острую тоску по родной Ирландии. Уже не раз он подумывал о возвращении на родину, которую покинул еще шестнадцатилетним юношей. Но страсть, противостоять которой было не в его силах, неудержимо тянула его в Англию, к женщине, которую любил. Нередко он с тревогой спрашивал себя, а не забыла ли его Аморе. Брендан понимал, что с его стороны было непростительным легкомыслием не давать о себе знать все эти месяцы. И хотя он предпринимал не одну попытку сесть и написать дорогой его сердцу женщине, всякий раз в отчаянии рвал бумагу в клочки. Не дано было этому ирландцу даже на словах выразить переполнявшие его чувства, не говоря уж о том, чтобы связно изложить их на бумаге. Но он твердо верил — Аморе поймет его, поймет непременно!

Брендан повернулся к своему спутнику, сидевшему на одном из выстроившихся вдоль стены мягких стульев. Вальтеру Монтегю, аббату монастыря Сен-Мартин у Понтуаза, перевалило за шестьдесят. Если окинуть мысленным взором его бурную жизнь, вся она без остатка была посвящена служению Карлу I и королеве Генриетте Марии. Будучи их посланником по особым поручениям и тайным агентом, он объездил всю Европу, в совершенстве овладев приемами оставаться незамеченным в стане врага, шифровки тайных посланий, ведения переговоров с влиятельными особами. Его опыт включал и вынужденное пребывание как в стенах парижской Бастилии, так и лондонского Тауэра. Будучи духовником королевы-матери Генриетты Марии, аббат принадлежал к числу тех, кто пользовался ее безграничным доверием.

Позабыв об этикете, Брендан заговорил первым:

— Месье аббат, прошу вас простить мое нетерпение, но все же: когда я смогу вернуться в Англию?

В ответ Монтегю елейно улыбнулся.

— Ах, нетерпение молодости! Умерьте свой пыл, месье, всему свое время. Уже скоро. Прежде всего необходимо представить вашу особу его величеству. Вот поэтому мы сегодня и здесь. Так что запаситесь терпением.

Брендан снова углубился в созерцание парка. Ему не хотелось выглядеть в глазах аббата неблагодарным, но он прекрасно понимал, что ему отведена роль мячика в играх всесильных, ничтожная роль ничтожного человека. Оказавшись во Франции, Брендан Макмагон постоянно спрашивал себя, а сознавала ли Аморе последствия своего замысла. Нет, он ни в коей мере не сомневался, что леди Сен-Клер действовала из самых лучших побуждений, посоветовав ему ехать во Францию и снабдив пространным посланием к аббату Монтегю. Незадолго до этого она доверила ему тайну, о которой не ведал даже пастор Блэкшо: когда Аморе Сен-Клер после непродолжительного пребывания при дворе короля Франции несколько лет назад заручилась разрешением Людовика выехать в Англию, это произошло в результате тайного сговора между ней и монархом о том, что при дворе Карла I она будет представлять интересы Франции, ибо английский король — и это ни для кого не было секретом — податлив как воск в ловких пальчиках своих любовниц. Однако по прошествии времени выяснилось, что Аморе не оправдала ожиданий Людовика. Слишком глубокие чувства испытывала она к Карлу, чтобы за его спиной плести хитроумные сети интриг. К тому же леди Сен-Клер вскоре убедилась, что король Англии при принятии важных государственных решений отнюдь не руководствуется мнением своих фавориток, что и доказало объявление им войны голландцам. Попытка посланника Франции, действовавшего через Франсис Стюарт, отговорить его от этого шага успехом не увенчалась.

В рекомендательном письме Аморе поклялась исправить допущенные ею ошибки, предложив к услугам аббата молодого ирландца, уже сражавшегося за Францию с испанцами. Надо сказать, расчеты ее оказались верны. Для преследуемого англичанами-протестантами католика католическая Франция была союзницей, в особенности после кровавой резни, учиненной Кромвелем в Ирландии семнадцать лет назад. Монтегю согласился с идеей леди Сен-Клер, но решил предоставить Брендану Макмагону своего рода испытательный срок. Необходимо было присмотреться к молодому человеку, проверить, выявить его способности и дарования. И месье аббат пришел к заключению, что протеже леди Сен-Клер — прирожденный тайный курьер для передачи посланий из Франции в Англию, которые по вполне объяснимым причинам не могли быть доверены обычной почте.

По мнению Монтегю, стоило посвятить молодого ирландца в искусство хранения и передачи секретов, преподав ему и кое-какие полезные навыки, а именно правила придворного этикета, без знания которых весьма затруднительно рассчитывать на благосклонность вышестоящих. Монтегю был поражен тем, что его ученик схватывал все, что называется, на лету, быстро постигая тонкости. Не прошло и двух месяцев, как Макмагон носил платье джентльмена с той же непринужденностью, что и кожаный кирасирский колет. В завершение обучения аббат поручил одному своему знакомому учителю фехтования отточить мастерство ирландца, и без того недурно владевшего шпагой, — курьеру, перевозящему декретные донесения, явно не помешает быть во всеоружии перед лицом недоброжелателей.

Некоторое время спустя Монтегю доложил королеве-матери о новом подопечном. Генриетту Марию, как женщину набожную, в первую очередь интересовало, добрый ли католик этот ирландец, и, получив от аббата самые что ни на есть лестные характеристики, она велела ему продолжить заниматься молодым человеком.

Поскольку король Людовик регулярно навещал Генриетту Марию в Коломбе, обсуждая с ней возможности посредничества во благо заключения мира между Англией и Голландией, она выразила готовность принять протеже леди Сен-Клер в присутствии монарха Франции.

Брендан понимал всю важность предстоящей аудиенции — на ней решалась его дальнейшая судьба. И если план Аморе удастся осуществить и король соответствующим образом оценит его усилия, будущее ему обеспечено.

Послышался скрип гравия под колесами подъехавшей кареты. Поднявшись, аббат подошел к окну, у которого стоял ирландец, посмотреть, кто приехал.

Из кареты вышла молодая девушка в придворном платье, и лакеи церемонно проводил ее к входу.

— Кто это? — удивился Брендан.

— Генриетта Анна, герцогиня Орлеанская. Она золовка короля, поэтому носит титул «мадам». Но Генриетта Анна еще и младшая сестра короля Карла Второго.

Вскоре принцесса входила в гостиную. С улыбкой она поздоровалась с аббатом Монтегю, знавшим ее с детства. Брендан держался поодаль, однако герцогиня Орлеанская заметила его и с любопытством стала рассматривать.

— Мой дорогой аббат, представьте же мне вашего спутника, — обратилась она к Монтегю; не сводя взора с ирландца.

— Месье Макмагон, год назад он прибыл к нам из Англии, ваше высочество.

Брендан, сделав несколько шагов вперед, поклонился. Принцесса протянула ему руку для поцелуя.

— Так вы прибыли из Англии, месье? И вам случалось быть при дворе? И встречаться с моим братом?

Брендан мешкал с ответом.

— Я видел его лишь мельком, ваше высочество.

— Нет-нет, вы непременно должны рассказать мне о нем. Я ведь не даю покоя никому из тех, кому случалось быть при английском дворе, и вы не исключение, — шутливо произнесла Генриетта Анна. — Как я понимаю, вы ведь еще побудете здесь?

Брендан, поклонившись, заверил герцогиню Орлеанскую:

— Всегда к вашим услугам, ваше высочество.

Ответив ему невинной и в то же время кокетливой улыбкой, Генриетта Анна секунду или две продолжала смотреть на Брендана, потом повернулась и проследовала за лакеем в находившийся рядом кабинет, где ее дожидалась мать.

— У нее особый шарм, присущий всем Стюартам, — с теплотой в голосе произнес Монтегю.

Некоторое время спустя снаружи донесся цокот копыт. Перед входом во дворец остановилась еще одна карета.

— Это король! — взволнованно объявил аббат.

И в самом деле из кареты вышел Людовик XIV и, быстро шагая, вошел в распахнутые лакеями двери. Ни к чему было привлекать внимание — встреча носила явно конфиденциальный характер, — а для всех несведущих король просто решил нанести визит вежливости любимой тетушке.

При появлении его величества короля Франции аббат и Брендан поклонились. Людовик был в камзоле из обычного темно-коричневого бархата с золотым шитьем, узких коротких брюках, подвязанных лентами, светлых чулках и туфлях на красных каблуках. Каштановые локоны парика львиной гривой обрамляли лицо. Черты лица монарха отличались некоторой тяжеловесностью — внушительный нос, карие глаза и полный чувственный рот. Весь облик короля излучал неуемную энергию и несгибаемую волю. Правой рукой он опирался на роскошную трость с золотым набалдашником.

Мельком взглянув на Брендана, Людовик приветствовал аббата, после чего прошел в кабинет, дав Монтегю знак следовать за ним. Ирландец оставался ждать за дверьми.

Генриетта Мария, прервав беседу с дочерью, повернулась к племяннику. Кроме двух женщин, здесь присутствовал и Генри Джермин, граф Сент-Олбенс. Издавна он входил в ближайшее окружение королевы-матери. Сначала, как и полагалось, обменялись любезностями, затем Людовик стал обсуждать войну.

— После долгой зимы английский и голландский флоты готовятся к первой баталии года. Голландцы ожидают от меня, что я исполню союзнические обязательства перед ними и пошлю им в поддержку флот Франции. Как мне ни претит идея предстоящего морского сражения с англичанами, его не избежать, если, конечно, не удастся вновь усадить обе стороны за стол переговоров.

— Но ведь встреча в Сен-Жермене оказалась безрезультатной, — напомнила королю Генриетта Мария. — Боюсь, мой сын прозреет лишь после того, как голландцы нанесут ему сокрушительное поражение, что, без сомнения, ослабит его позиции на переговорах.

Людовик не уступал.

— Тем более следует продолжать попытки склонить его к мирным переговорам. Не в интересах Франции сейчас начинать войну с Англией. Вот союз с британцами оказался бы нам как нельзя кстати.

— Если ваше величество позволит, — вмешался аббат Монтегю, — существует еще и леди Сен-Клер. И влияние ее при английском дворе растет. В минувшем году она подарила королю Карлу Первому сына. Кроме того, в своем письме ко мне она обещала побудить его действовать в интересах Франции. Она предлагает в будущем действовать через ирландца, доставившего мне это письмо, с тем чтобы быстрее и надежнее обмениваться сведениями особой важности. Считаю, это предложение заслуживает самого серьезного внимания.

Минуту или две король Людовик обдумывал сказанное аббатом.

— Вы считаете этого ирландца вполне надежным человеком, месье аббат?

— Могу только сказать, ваше величество, что за эти месяцы я составил вполне ясное представление о месье Брендане Макмагоне. Он добропорядочный католик, регулярно посещающий мессу. Мне не раз приходилось исповедовать его. Пусть он несколько вспыльчив, однако в нужный момент сохраняет трезвость рассудка. Этот человек по своему характеру не склонен заводить друзей и знакомых, да и особой разговорчивостью, тем более болтливостью, не отличается. В отличие от многих своих соотечественников Брендан Макмагон не пьет, не играет в азартные игры и, насколько мне известно, за все время пребывания здесь не завел ни одного романа. Как мне кажется, он продолжает хранить верность леди Сен-Клер.

— Такой человек мог бы оказаться весьма полезен для нас, — согласился король. — Хотелось бы взглянуть на него.

— Он ожидает за дверьми, ваше величество. С вашего позволения, я приглашу его сюда.

Зажав шляпу под мышкой, Брендан вошел в кабинет и поклонился сначала королю, потом другим присутствующим. Перед столь высокопоставленными особами он испытывал сильное волнение и смущение, но ничем не выдал своих чувств. Гордо выпрямившись, Брендан невозмутимо встретил взгляд монарха.

— Мадемуазель Сен-Клер рекомендовала нам вас, месье. Но вы ведь обязаны хранить верность королю Англии, а наше поручение идет вразрез с этим. Вас это не смущает? Каково будет ваше решение в таком случае?

— Сир, я ирландец. Вот уже сотни лет англичане угнетают мой народ. Верность нашей и вашей, ваше величество, религии считается на моей родине преступлением Мой отец был зверски убит англичанами, а моя семья, как и многие мои соотечественники, вынуждена была покинуть Ирландию. Король Англии может считать себя сувереном Ирландии, однако я не считаю его своим королем и посему ни о какой верности ему речи быть не может, — не раздумывая ответил Брендан.

— Смело сказано, месье, — ответил Людовик. — Ваша искренность мне по душе.

С этим словами король дал Брендану понять, что аудиенция окончена. Беседа продолжалась еще некоторое время, потом Людовик первым поднялся и собрался уходить — его ждали государственные дела.

Аббат вернулся к Брендану, и оба через высокие застекленные двери вышли на залитую солнцем террасу. Перед ними во всем великолепии раскинулся сияющий свежей зеленью парк.

— Вы произвели на короля самое благоприятное впечатление, месье Макмагон, — удовлетворенно произнес Монтегю. — Полагаю, его величество скоро поручит вам нечто важное.

— Король собирается послать меня в Англию? — с надеждой спросил Брендан.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Именно там вы окажетесь наиболее полезны ему.

Некоторое время они неторопливо прохаживались меж цветущих клумб. Где-то неподалеку невидимый музыкант перебирал струны гитары. Брендан завертел головой, желая узнать, откуда доносится музыка. На мраморной скамье у невысокого декоративного куста сидела Генриетта Анна, герцогиня Орлеанская, и слушала грустные мелодии в исполнении одного из пажей. Увидев Макмагона и аббата, она помахала им.

— Месье, давайте подойдем к ее высочеству, — предложил Монтегю спутнику.

Генриетта Анна улыбнулась им. Обращаясь к Брендану, она заметила:

— Месье, но вы ведь обещали мне рассказать о вашей встрече с моим братом.

Брендан был явно сконфужен просьбой герцогини Орлеанской.

— Ваше высочество, я не могу с уверенностью утверждать, что действительно встречался с ним. Боюсь, он меня тогда даже не заметил.

— Ну рассказывайте же, рассказывайте, — дипломатично попросила принцесса.

Аббат Монтегю с поклоном обратился к ней:

— Прошу великодушно простить меня, ваше высочество, но мне необходимо еще обсудить кое-что с вашей матушкой.

Генриетта Анна кивнула. Как только аббат удалился, она сначала жестом пригласила Макмагона сесть рядом на скамью, затем сказала:

— Не желаете ли присесть, месье Макмагон?

Брендан, сохраняя надлежащую дистанцию, уселся на мраморную скамью. Вся эта ситуация крайне смущала его. Он не понимал, чего хочет от него Генриетта Анна. Естественно, она вот уже несколько лет не встречалась с братом и поэтому была рада любой новости о нем. Но Брендану ни разу не случалось быть при дворе, хотя однажды ему все же выпало лицезреть Карла I, и воспоминание об этом будило в нем неприятные чувства. Все произошло в будуаре Аморе, когда король решил нанести леди Сен-Клер неожиданный визит. В результате Брендану пришлось поспешно скрыться в примыкавшей к будуару комнате. Ситуация была не только крайне неловкой, но и стала причиной временного разрыва между ним и Аморе, а вот об этом ирландцу совершенно не хотелось ни говорить, ни вспоминать.

Макмагон невольно углубился в мысли и даже забыл, где и в чьем обществе находится. И принцесса Генриетта Анна решила использовать отрешенность молодого человека, чтобы получше рассмотреть. Крайне редко ей приходилось видеть столь правильное лицо. Во взгляде синих глаз проступала серьезность, даже, пожалуй, некоторая нелюдимость. Ирландец не носил парика. Шелковистые вьющиеся темные волосы спадали на плечи. Весенний ветерок поигрывал ими. Принцесса с явным удовольствием рассматривала его.

Внезапно Брендан понял, что его изучают, и кровь прилила ему клипу.

— Сожалею, ваше высочество, но я не принадлежу к придворным, я всего лишь обычный простой крестьянин, плохо владеющий искусством ведения беседы.

Генриетта Анна рассмеялась.

— Для простого крестьянина вы как раз вполне сносно владеете этим искусством.

— Ну, это все благодаря стараниям месье аббата…

На лице принцессы появилось меланхолическое выражение.

— От души надеюсь, что ему не удастся сделать из вас настоящего придворного. Так что уж оставайтесь тем, кто вы есть, месье Брендан: простым, но прямодушным крестьянином.

Брендан с изумлением посмотрел на нее. Он впервые видел эту молодую девушку, ничего о ней не знал, и ему показалось, что она отнюдь не в восторге от придворной жизни. Может, она стала жертвой интриги? Она не походила на тех многоопытных особ, которые как рыба в воде чувствуют себя в обществе сплетников и сплетниц, как и на тех, кто готов постоять за себя. В отличие от своего рослого, полнокровного брата Генриетта Анна казалась хрупкой, субтильной. Глаза ее отливали прозрачной сапфировой синевой. Каштановые волосы спиралевидными локонами были уложены по обеим сторонам головы. Если сравнивать Генриетту Анну и Аморе, трудно было бы сыскать больших антиподов, и все же Брендан находил миниатюрную принцессу, сидевшую рядом, весьма привлекательной.

На розовых губках Генриетты заиграла улыбка.

— Так вы, значит, ирландец, месье. Мне очень хотелось побольше узнать о вашей стране. Расскажите мне о ней.

И снова Брендан не знал, что ей ответить. Воспоминания об Ирландии всегда были для него болезненными, и он старался как можно реже думать о родине. Несмотря на любовь к Аморе, он скупо делился с нею воспоминаниями о прошлой жизни. Но во взгляде Генриетты Анны было такое искреннее желание узнать об этой стране, что Брендану отчего-то сразу захотелось нарушить грозившееся затянуться до неприличия молчание. Принцесса, позабыв обо всем, слушала рассказ о его детстве и ранней юности, которая пришлась исключительно на военные годы. Когда Брендану было три года, угнетаемые на протяжении столетий англичанами ирландцы поднялись на борьбу. Лишь восемь лет спустя ценой кровопролития Кромвелю удалось подавить бунт. Брендан был свидетелем кровавой резни в Уэксфорде, где войска парламентаристов без разбору казнили женщин, детей, стариков. Среди них оказался и отец Брендана. Его матери чудом удалось отправить детей к родственникам в графство Клэр, одно из немногих, где католиков не лишали собственности. Большую часть страны Кромвель раздал в качестве откупа тем, кто воевал за него, изгнав законных собственников на чужбину. И когда Брендану исполнилось шестнадцать, он принял решение расстаться с обнищавшей семьей, отправившись на поиски счастья в армейских рядах на континент. Сначала он служил во французской армии, потом в испанской.

— Но я всегда знал, что мне уготована смерть на поле битвы, стоит мне остаться в армии, — закончил свой рассказ ирландец. — Вот поэтому я и отправился в Англию, рассчитывая там найти себе занятие.

История Брендана явно расстроила Генриетту Анну.

— Я рада, что познакомилась с вами, месье, — негромко произнесла девушка. — Негодяи, погубившие вашего отца, сделали и меня сиротой. Поверьте, я очень хорошо понимаю вас и разделяю ваши чувства.

Брендан с благодарностью посмотрел на нее. Он уже не чувствовал прежней скованности в общении с герцогиней Орлеанской. Некоторое время они молча слушали звуки гитары сидевшего неподалеку пажа.

— Я слышала, что ирландцы — прирожденные барды, — первой нарушила молчание Генриетта Анна. — Это правда?

— Да, многие из моих земляков не прочь спеть, — не сразу ответил Брендан.

— А вы? Не споете ли вы мне что-нибудь ирландское?

— Но, ваше высочество, я не обладаю для этого подходящим голосом, — попытался отговориться явно смущенный Брендан. — К тому же добрых несколько лет у меня не было повода распевать песни.

Но Генриетта Анна не уступала.

— Сделайте одолжение, месье, спейте мне что-нибудь. Месье Люди, — она кивнула на пажа, — поет и играет прекрасно, но прошу вас, не, поймите меня превратно, иногда все же хочется послушать что-нибудь другое.

Жестом она подозвала пажа.

— Отдай гитару месье Макмагону.

Брендану не хотелось разочаровывать принцессу Орлеанскую, внимание которой, безусловно, льстило ему, и он взял пару пробных аккордов.

Он даже не помнил, когда в последний раз брал в руки инструмент или пел, но стоило гитаре оказаться у него в руках, как он с удовлетворением отметил, что пальцы ничего не забыли. Гэльские слова вспоминались сами собой, увлекали, захватывали его. И, отдавшись пению, Брендан ощутил облегчение.

Генриетта Анна зачарованно слушала его. Она чувствовала, как по телу бегут мурашки, — настолько проникновенно звучал полный печали голос этого ирландца, подпевавшего меланхоличному перезвону струн.

Когда он закончил петь, Генриетта Анна растроганно произнесла:

— Эти песни такие печальные — и все-таки мне до сих пор не приходилось слышать ничего прекраснее. О чем они?

— О тоске по родине, о свободе, о надеждах на лучшее будущее и просто о любви.

Вдали показалась фигура аббата Монтегю, спускавшегося с террасы. Принцесса первой заметила его.

— Встреча с вами была очень приятной для меня, месье. Но, боюсь, нам пора прощаться.

В голосе принцессы Орлеанской слышалось искреннее сожаление. Мгновение помолчав, она продолжила:

— Король, вероятно, скоро пошлет вас в Англию. Но обещайте, что перед отъездом непременно навестите меня в Сен-Клу. Я хочу вам дать кое-что с собой.

Поднявшись, Брендан поцеловал герцогине руку.

— Обещаю, ваше высочество.

В конце мая Брендана вызвали в Сен-Жермен, где пребывал двор, поручив явиться к месье Жану Батисту Кольберу, министру торговли и финансов и полномочному представителю королевской власти, в чьем ведении находился военный флот Франции.

Брендана проводили в небольшое помещение у кабинета месье Кольбера и велели дожидаться. Он был немало удивлен, что оказался единственным посетителем, — обычно аудиенции министра здесь дожидались несколько человек.

Спустя какое-то время дверь в кабинет Кольбера отворилась и оттуда высунулась голова одного из писарей.

— Месье Макмагон?

— Да.

— Месье Кольбер велел передать вам, чтобы вы еще немного подождали. У него весьма важное совещание.

Дверь снова закрылась, но неплотно. Брендан отчетливо слышал говор мужских голосов; судя по всему, собравшихся было довольно много. Ирландец даже подумал было встать и плотнее затворить дверь, однако не решился. Мало ли что — вдруг его заметят и подумают, что он подслушивает.

— Голландцы завершили довооружение флота и вскоре выйдут в море, — послышался голос. — Они обладают численным превосходством над англичанами по количеству боевых кораблей и запасам пороха. Кроме того, голландский флот находится под командованием адмирала Рейтера, которому ни принц Руперт, ни герцог Албемарльский и в подметки не годятся. Так что предстоящая баталия обещает быть весьма захватывающей.

— Тем более что англичане наверняка буду рассчитывать на то, что мы придем на помощь их врагу, — подал голос министр Кольбер. — Мы располагаем сведениями из вполне надежных источников о том, что англичане ожидают появления нашего флота у входа в пролив Ла-Манш. Они исходят из того, что, когда начнутся боевые действия, мы не оставим в беде своих союзников.

— Вы уверены, что англичане не в курсе, что мы перебросили флот из Тулона в Тежо, господин министр? — спросил другой голос.

— Вполне. Его величество дал секретное указание герцогу де Бофору не вводить флот в бой.

— Пока англичане верят, что им придется иметь дело и с голландским, и с нашим флотами, они будут находиться в крайне невыгодном положении. И, вероятно, в предстоящей баталии это будет стоить им победы.

— Даже весьма вероятно, — подчеркнул Кольбер. — Хочется надеяться, что это поражение послужит наконец уроком его величеству королю Англии и он проявит готовность начать переговоры о мире.

Брендан затаил дыхание. Выходило, что он, вопреки своей воле, подслушал, о чем говорилось в этом кабинете. Ему сразу стала понятна огромная значимость услышанного. Англичанам предстояло сразиться сразу с двумя могущественными противниками, чьи флоты двинутся в Ла-Манш с двух противоположных направлений. И чтобы не угодить между молотом и наковальней, англичане окажутся перед необходимостью разделить свой флот, с тем чтобы одновременно противостоять и голландцам, и французам. Кольбер прав: такая стратегия непременно приведет к поражению. Вот если бы они знали, что французы не горят желанием оказывать помощь союзникам и ввязываться в эту войну, тогда у голландцев появился бы шанс выиграть и предстоящую морскую баталию, да и — кто знает, — может быть, даже и войну в целом.

Мысль о том, что ему, Брендану, простому наемнику без гроша за душой, вдруг стала известна государственная тайна такого масштаба, решавшая судьбу победы или поражения в войне целой страны, немало позабавила его. Наконец ему представилась уникальная возможность отомстить спесивым англичанам, лишившим его отца и пустившим по миру его семью. Промолчи он, им придется заплатить огромную цену. С другой стороны, голландцы с их Кальвином тоже внушали Брендану мало симпатии, и он никак не желал видеть их победителями. Переполнявшее его чувство мести постепенно таяло, оставляя лишь горечь. Вдруг он осознал, что сейчас поражение англичан не принесет ему удовлетворения. Как поступить? Разыскать лорда Холлза, английского посланника, и известить его о том, что французский флот не собирается вступать в сражение? Но поверит ли ему лорд, которого все считали человеком недалеким?

Брендан снова бросил взгляд на приоткрытую дверь в кабинет, откуда доносились голоса. И вновь спросил себя: а почему вообще ее оставили приоткрытой? Неужели этот писарь такой растяпа, что не понимает: тема совещания станет достоянием чужих ушей? Брендан уже имел отрицательный опыт, что сделало его недоверчивым. Он не верил в случайности. Нет-нет, что-то здесь не так!

Пока он обдумывал странные обстоятельства, позволившие ему получить доступ к государственным секретам, в дверях вновь возник все тот же писарь, чтобы сообщить, что, дескать, месье Кольбер по уши в работе и сегодня принять его, Брендана, никак не сможет. Так что лучше перенести аудиенцию на другой день. Услышанное от писаря лишь усилило подозрение Брендана. В принципе ничего необычного в подобном отказе не было — загруженный делами министр вполне мог перенести встречу, тем более с каким-то там ирландцем без роду и племени. Тем не менее Макмагона терзали сомнения.

Ирландец направился в конюшни, где оставил жеребца, оседлал его и, уже поставив ногу в стремя, незаметно оглянулся и заметил человека, шедшего от замка к конюшням. Сев на лошадь, Брендан шагом направился по дороге в Париж. Оглянувшись, он увидел, что незнакомец, тоже шагом, следует за ним в некотором отдалении. Странно! Если это курьер, то ему наверняка требуется поскорее прибыть на место, посему он обязательно обогнал бы Брендана. Но загадочный всадник продолжал плестись как на прогулке. Это еще более укрепило подозрения Брендана. Это был не просто всадник, этот человек следил за ним! Следил за тем, как поведет себя он, Брендан, узнав государственную тайну огромной важности. Кто же за этим стоит? Министр Кольбер или сам король Франции? Видимо, перед тем как поручить ему миссию особой важности, решили еще раз устроить проверку. Из этого следовало, что он, Брендан Макмагон, стал важной особой для людей, облеченных властью.

В сложившихся обстоятельствах ни о каком предупреждении англичан не могло быть и речи. Брендан твердо верил в то, что намерения французов — чистейшая правда, но прекрасно понимал: те, кому надо, примут все меры, чтобы воспрепятствовать ему сообщить секрет англичанам. Даже если ему удастся встретиться с лордом Холлзом, французы предпримут все возможное, чтобы не позволить английскому посланнику передать сведения королю Карлу I. Таким образом, Брендану ничего не оставалось, как похоронить тайну в себе.

Он еще раз мельком взглянул на следившего за ним всадника, которому явно было невмоготу тащиться шагом, сдерживая лошадь. Презрительно усмехнувшись, Брендан резко натянул поводья и пустил коня галопом — ничего, пусть этот любопытный попотеет!

Глава 22

Аморе, критическим взором окинув каморку Иеремии, поморщилась.

— Настоящая мышиная нора. В моем доме вам было бы куда удобнее, святой отец.

Иезуит снисходительно улыбнулся.

— Разве я в этом сомневаюсь, мадам? Но хотелось бы напомнить вам, что я дал обет бедности, так что здесь мне куда привычнее.

Аморе опустилась на кровать, больше напоминавшую тюремные нары.

— Я ведь о вас волнуюсь, — заботливым тоном произнесла она. — Когда вы жили у мастера Риджуэя, я по крайней мере не беспокоилась за ваше здоровье и условия проживания.

— Поверьте, мадам, мне здесь вполне уютно. Тут хоть и скромно, но есть все необходимое, — попытался убедить ее пастор.

Аморе с сомнением покачала головой, однако промолчала. После непродолжительной паузы она спросила:

— Когда вы в последний раз виделись с мастером Риджуэем?

— Три дня назад он заходил ко мне сюда. Но почему вы спрашиваете?

Не отвечая на вопрос Иеремии, леди Сен-Клер продолжала:

— Значит, вы ничего не знаете.

— Чего именно?

— Того, что вы поступили с ним несправедливо! — резко ответила Аморе. — Впрочем, вполне в характере Алена не говорить вам об этом. Он никогда не осмелился бы упрекать вас. Вы же без колебаний поверили в то, что он совратил и обесчестил невинную девушку. А эта невинная девушка, между прочим, была уже в положении, когда пришла к нему и бесстыдно предложила свое тело.

Иеремия пораженно смотрел на нее.

— Энн была в положении? Откуда вам об этом известно?

— От мастера Риджуэя. Он мне рассказал. Энн специально так поступила, чтобы вынудить Алена жениться на ней и таким образом избавить от позора.

Иеремия молча уставился в пространство; по лицу иезуита было заметно, что он напряженно размышляет.

— Так вот почему она с таким отчаянием восприняла убийство матери. Мать была единственным человеком, кто сумел бы ей помочь. Теперь мне ясны причины внезапного недомогания Энн. Дело, оказывается, не в съеденном ею якобы несвежем супе, а в том, что она сама травила себя снадобьями в надежде вызвать выкидыш и таким образом избавиться от ребенка.

Потрясенный до глубины души иезуит, вскочив с табурета, принялся расхаживать по каморке.

— Я слепец! Ведь я сам осматривал девушку. И мне следовало бы заметить признаки беременности! Куда я только смотрел!

Аморе безмолвствовала и не пыталась утешить его.

— Теперь мастеру Риджуэю, как никогда прежде, необходимы вы. Вы должны пойти к нему и поговорить с ним начистоту.

Иеремия почувствовал себя загнанным в угол.

— То, что она оказалась не девственницей, более того, беременной неизвестно от кого, не снимает вины с Алена. В любом случае ему следовало проявить сдержанность.

— Снятой отец, не будьте слишком суровы к нему! — заклинающе произнесла Аморе. Да, он не святой, никто с этим не спорит. Но эта девчонка сделала все, чтобы затащить его в постель. Так что проявите к нему снисхождение!

Иеремия не без удивления посмотрел на леди Сен-Клер.

— А чего вы его защищаете? И с какой стати вас вдруг так заинтересовал мастер Риджуэй?

Женщина не ответила, только опустила глаза.

— Вы говорите, он все рассказал вам. Он что же, побывал у вас с визитом?

— Нет, все было не так. Узнав об обмане, он решил утопить свое горе в вине и напился до бесчувствия. Я вызвалась отвезти его домой в своей карете, однако он наотрез отказался туда ехать. Ну, я решила предложить ему ночлег у себя.

— Это, разумеется, в высшей степени благородный жест с вашей стороны, но вам не следовало бы поощрять чувства, которые он к вам испытывает, — поучающим тоном напомнил Иеремия.

И снова Аморе отвела взор. Насторожившись, иезуит подошел ближе. Его внезапно осенило, что между Аленом и леди Сен-Клер могла возникнуть связь.

— Миледи! — строго произнес он. — Но у вас с ним ведь не…

Аморе, вздернув подбородок, посмотрела Иеремии прямо в глаза.

— Нет, у нас с ним все как раз было, святой отец, было! Ему необходимо было утешение. Как и мне. Вам трудно даже вообразить, каково мне сидеть в четырех стенах и дожидаться, когда король соизволит навестить меня… И каково тосковать по мужчине, давно позабывшем меня, который больше никогда не вернется! Мне всегда был симпатичен мастер Риджуэй. Почему бы нам с ним не отвлечься на пару часов от этой неизбывной тоски?

— Миледи, но вы склонили его к нарушению супружеской верности! К греху!

— Нарушению супружеской верности, говорите? О каком супружестве вы говорите? Уж не с той ли негодяйкой, попытавшейся навязать Алену прижитого неизвестно с кем бастарда?

— Простите, но, боюсь, не вам судить об этом.

— Святой отец! Да спуститесь вы на грешную землю! Вам больше, чем кому бы то ни было, известно, что по канонам католической церкви этот брак вообще недействителен.

Иеремия раздраженно отвернулся. Леди Сен-Клер попала в точку. Этого он отрицать не мог, и именно это не давало ему покоя с тех пор, как его друг обвенчался в протестантской церкви. Он не раз напоминал Алену, что тому жить с Энн во грехе до тех пор, пока он не присягнет на верность супруге в присутствии католического пастора.

Иеремия воздел очи горе.

— Боже, отчего я вынужден жить в окружении неисправимых грешников?! — Иезуит снова повернулся к Аморе. — А как же Брендан? — с укором спросил он.

— Вы ведь понимаете, что он не вернется, — с тихой горечью произнесла Аморе. — Вы сами убеждали меня свыкнуться с тем, что он попытается искать счастья где-нибудь еще, только не в Англии. Так, судя по всему, и вышло!

Иеремия лишь пожал плечами.

— И вы намереваетесь не порывать с Аленом, миледи?

— Я и сама не знаю. Но если он придет ко мне, я его не оттолкну.

— И куда это заведет вас, дочь моя?

— Святой отец, мастеру Риджуэю в первую очередь необходим друг. И поверьте, ему не будет нужды выговариваться мне, если вы найдете в себе силы терпеливо и вдумчиво выслушать его.

Иеремия, ничего не ответив, устремил взгляд в окно на мерно текущие воды Темзы.

— Почему бы вам не увидеться с ним? — продолжала Аморе. — Он наверняка был бы рад встрече с вами.

Аморе поднялась с кровати, на которой сидела, и стала надевать маску, предпочитая оставаться неузнанной на улице.

— Я пойду, а вы все спокойно обдумайте.

Иеремия посмотрел ей вслед. Вероятно, эта женщина все-таки права — прояви он больше внимания к Алену, вполне возможно, этой связи и не возникло бы. Сунув в карман мелочь, он решительно вышел из своей каморки.

Ален обрадовался встрече с пастором, хоть совесть его и была нечиста в связи с тем, что произошло между ним и леди Сен-Клер. Иеремия намеренно не затрагивал эту тему, дабы их беседа не вошла в опасное русло, ограничившись тем, что поинтересовался у лекаря, как тот жил эти дни.

— Да так, в целом неплохо, — заверил его Риджуэй и поспешно сменил тему. — Вообще-то вы пришли как нельзя кстати. Произошло нечто такое, о чем я не могу вам не рассказать. Вот уже несколько дней у дверей нашего дома околачивается какая-то нищенка.

И тут же передал ему в двух словах беседу странной гостьи и Энн.

— Лесли? Что за Лесли? — удивился Иеремия, когда лекарь завершил рассказ.

— Я тоже ломал себе голову над этим. Увы, пока что ничего выяснить не удалось.

— Эта женщина, я имею в виду нищую, она молодая или в годах?

— Скорее молодая.

— Вам ничего не показалось в ней странным?

— Как раз показалось.

— И что в ней такого примечательного?

— Понимаете, она выглядит именно странной — бегающий взгляд, переполненный отчаяния. Взгляд умалишенной.

— То есть, вы хотите сказать, она не в своем уме?

— Не только не в своем уме, она все время чего-то боится. Стоило мне попытаться разговорить ее, как ее обуял страх и она бросилась от меня наутек. Нет, по-видимому, она на самом деле сумасшедшая.

— Понятно.

Иеремия углубился в раздумья, но вскоре поднял взор.

— А когда вы ее видели в последний раз? — нетерпеливо спросил он.

— Вчера.

— А сегодня?

— Сегодня? Не знаю, честно говоря, у меня было дел по горло, так что я особенно не обращал внимания.

Тут Иеремия, взяв Алена за рукав, потащил к окну лечебницы.

— Посмотрите-ка повнимательнее, вы, случайно, ее не видите?

Лекарь обвел взглядом улицу перед домом.

— Вон она! На той стороне улицы. Да-да, это точно она.

— Тогда я должен с ней поговорить! — заявил Иеремия и, открыв дверь, вышел.

Ален пошел за ним.

— Стоит ей заметить вас, как ее поминай как звали.

— Думаю, мне все же удастся ее задержать.

Женщина в лохмотьях, прислонившись к стене, неотрывно глядела на дом, где жил лекарь. Завидев Иеремию и Алена и поняв, что они направляются к ней, она, испугавшись, попятилась вдоль стены дома. Иеремия, ускорив шаг, подоспел до того, как она исчезла за близлежащим углом.

— Я вам ничего не сделаю, — успокоил он трясущуюся от страха женщину. — Мне просто нужно с вами поговорить.

Нищенка стала беспокойно озираться, явно ища пути к отступлению.

— Не подходите ко мне! — хрипло крикнула она.

Иеремия остановился.

— Вы Мэри, не так ли? Та, которую прозвали Полоумная Мэри?

Глаза женщины округлились. Она неуверенно кивнула.

— А Лесли — ваш ребенок, да?

— Да, это мой сын.

— Что с ним произошло?

После этого вопроса нищенка затряслась все телом. Подняв руку, она указала на дом Алена.

— Она! Она его отобрала у меня! Вместе с той, другой!

Иеремия и Ален невольно переглянулись.

— Она имеет в виду Энн и ее мать, — пояснил лекарь.

— Мы хотим вам помочь, — попытался убедить нищенку иезуит. — Может, войдем в дом, и вы нам все спокойно расскажете?

Женщина затрясла головой. Она не владела собой от охватившего ее страха. Стоило Иеремии шагнуть к ней, как она с криком бросилась прочь. Ален попытался побежать за ней, но пастор остановил его.

— Бросьте, а не то перепугаете ее до смерти. Необходимо выждать, друг мой, она никуда от нас не денется и придет снова. Обязательно придет.

— Что все это могло означать, по-вашему?

— Не могу сказать с определенностью. Но мне кажется, пора серьезно поговорить с вашей супругой.

Пока они шли к дому Алена, тот, не утерпев, спросил пастора:

— А откуда вам известно, как зовут эту несчастную?

— В книге записей Маргарет Лэкстон упомянута некая Полоумная Мэри, которой повитуха помогала разрешиться от бремени. К сожалению, мне до сих пор не удавалось отыскать ее саму. И когда вы сказали, что нищая не в своем уме, я подумал, уж не та ли это самая Полоумная Мэри. И не ошибся! Может, ей что-нибудь известно об убийстве. Но первым делом нам необходимо выяснить, какова судьба ребенка.

Энн в кухне замешивала тесто для пирога с требухой. Она вежливо поздоровалась с пастором, но на лице молодой женщины было написано явное недовольство этим визитом.

— Мне было хотелось расспросить вас о женщине-нищенке, которая вот уже несколько дней приходит к вашему дому, мадам, — учтиво обратился к ней Иеремия.

Энн, прекратив месить, непонимающе посмотрела на него.

— Я прогоняла ее, но ей хоть бы хны! — И тут же раздраженно обратилась к Алену: — Вам следовало бы позвать городских стражников, пусть посадят ее в Брайдуэлл, а не то я сама их позову.

Иеремия пропустил замечание Энн мимо ушей, тем более что она не к нему обращалась.

— Вы ведь знаете эту женщину, мадам. Ваша мать в январе месяце помогала ей при родах, причем бесплатно, поскольку роженица эта была бедна как церковная мышь.

— Не помню ничего такого! — парировала Энн.

— Отрицать это бессмысленно! — В голосе Иеремии появились металлические нотки. — Ваша мать внесла эти роды в книгу записей.

Энн, поджав губы, ничего не ответила, только яростнее стала месить тесто.

— Ладно, что-то такое было. Я ведь не обязана помнить о каждой побирушке, которой помогала мать. Она не всегда была разборчивой по части клиентов.

— Что произошло с ребенком?

— Откуда мне знать? Может, и умер. Куда этой дурочке ухаживать за ребенком, кормить его…

— И все же постарайтесь вспомнить!

Энн с ненавистью посмотрела на иезуита.

— Что вам от меня нужно?

— Эта нищенка обвиняет вашу мать в том, что та забрала у нее ребенка. И мне хотелось бы знать, так это или нет.

— На кой ей отбирать у кого-то детей? Скорее сам Господь Бог прибрал несчастного малыша. Это ведь зимой было. А ей негде было держать ребенка в тепле. Сама его погубила, вот и ищет козла отпущения.

— Вам на самом деле ничего об этом неизвестно? — настаивал Иеремия.

— Говорю вам, нет! И знаете, шли бы вы себе и не мешали мне стряпать, а не то вашему дружку нечего будет есть на обед.

Иеремия понимал, что из этой особы ему больше ничего не вытянуть.

— От души вам сочувствую, Ален, — невольно вырвалось у пастора, когда они вернулись в лечебницу. — Нам ничего не остается, как отправиться на поиски этой Полоумной Мэри. Необходимо расспросить людей. Завтра праздник, и у меня не будет на это времени. А вот в понедельник этим и займемся.

— Хорошо, — согласился Ален.

Иеремия, взяв друга за локоть, отвел его в сторону.

— Леди Сен-Клер рассказала мне, что Энн уже была в положении, когда пришла к вам в первый раз. Вы говорили с ней об этом? — вполголоса поинтересовался он.

Ален покачал головой. Он не решался завести разговор, потому что опасался утратить над собой контроль в решающий момент. Придет время, он обязательно поговорит с Энн. Но только не сейчас.

Иеремия не отрывал от него взгляда.

— Вы ведь придете завтра утром к мессе и ко мне на исповедь?

Ален мялся с ответом, беспокойно переступая с ноги на ногу.

— Не знаю, удастся ли мне вырваться отсюда.

— Ален, мне известно, что произошло между вами и леди Сен-Клер. Нам необходимо обсудить и это.

Лекарь обреченно вздохнул.

— Что ж, хорошо, я приду.

В понедельник Полоумная Мэри так и не появилась у Дома Алена, во вторник и среду тоже. В четверг Иеремия сам решил отправиться на поиски нищенки.

— Откуда мы начнем? — спросил Ален.

— Оттуда, где жила Маргарет Лэкстон. С Дак-лейн. Тот, кто вызывал ее к Мэри, наверняка спрашивал людей, где проживает повитуха.

— Все верно.

— Начнем со Смитфилдского рынка. Дадим заработать тамошним нищим.

Друзья пешком отправились на рынок. Было раннее утро. По лондонским улицам из близлежащих деревень сюда гнали коров и овец. В Смитфилде располагалась бойня. Животные блеяли и мычали, что не давало покоя жителям окрестных улиц. Нищие плотоядными взорами глядели, как дюжие мясники в забрызганных кровью кожаных фартуках ловко расправлялись с коровами и овцами. Струившаяся по мостовой перемешанная с уличной грязью кровь забивала стоки. Подобие канализации было сооружено лет сто назад, чтобы эта часть города не заросла в грязи. Подмастерья сбрасывали коровьи внутренности в сточные канавы, куда тут же устремлялись нищие и начинались рыться в окровавленных кишках в надежде отыскать среди них съедобный кусок.

Иеремия вглядывался в лица оборванцев в надежде отыскать среди них Полоумную Мэри. Но близился полдень, а им так и не удалось обнаружить женщину.

— Остается обратиться к «товарищам по цеху» этой Мэри и расспросить их, — решил Иеремия.

Иезуит, подойдя к какому-то кривоногому оборванцу, одарил его шиллингом.

— Мы ищем Полоумную Мэри. Может, знаешь, где она?

Нищий ухмыльнулся.

— Полоумную, говорите? А разве все мы здесь не безумцы? Мы все здесь сумасшедшие, потому что уповаем на милость Божью! Ха-ха-ха!

С хриплым хохотом он заковылял прочь.

— Непросто нам придется, — не без сарказма заметил Ален. — Эти люди не станут выдавать никого из своих.

— Возможно, и так, но нам, несмотря ни на что, необходимо продолжить поиски, — упорствовал Иеремия. — Меня беспокоит судьба этой Мэри.

Они прошлись по близлежащим переулкам, заглядывая в каждый дом, где ютились нищие. Кое с кем из них Иеремия пробовал заговорить.

Седая старуха, восседавшая на ящике подле кучи отбросов, недоверчивым взором смерила незнакомцев.

— А что вам понадобилось от Мэри?

— Только поговорить, — заверил ее Ален.

— Я ее, наверное, с неделю не видела. Она теперь сюда нечасто забегает.

— А почему?

— А потому что ищет своего ребенка где-то около собора Святого Павла.

— А она не говорила, что с ним?

— Вроде кто-то его украл у нее. Пару недель назад она будто бы отыскала ту воровку. Мэри решила за ней последить и все выяснить.

Большего старуха сказать не могла. Иеремия дал ей шиллинг, и старуха, поблагодарив его беззубой улыбкой, проворно сунула его подальше в лохмотья.

— Она нам не рассказала ничего нового, — разочарованно произнес Ален.

— Верно. Но это вновь подтверждает, что для Мэри нет ничего важнее, чем отыскать своего пропавшего ребенка. Один вопрос мучает меня: почему это она вдруг исчезла со своего поста напротив вашего дома и перестала осаждать Энн.

— Может, убедилась, что Энн ничего не знает?

— Но куда она могла деться? Нет, нам необходимо еще раз поговорить с вашей супругой.

На сей раз Энн реагировала бурно, куда эмоциональнее, нежели раньше.

— Я рада, что эта чертовка наконец-то убралась отсюда! — выкрикнула она.

— А вы, случаем, не известили стражников, пока меня не было? — мрачно спросил Ален.

— Нет. К счастью, этого не понадобилось. В воскресенье она бежала за нами с тетушкой, когда мы шли в церковь, а потом мы ее больше не видели.

Ален задумался.

— Как мне помнится, вы возвратились из церкви уже после моего прихода. Куда вы с тетушкой ходили после службы?

— Никуда не ходили! — в явном раздражении бросила Энн. — Проповедь оказалась длиннее, чем обычно. И очень полезной — святой отец говорил об отвратительном грехе супружеской измены.

Покачав головой, Ален повернулся и пошел. За ним последовал и Иеремия.

— Тут я с ней совершенно согласен, — едко заметил иезуит.

Ален, с трудом сдержавшись, попытался сменить тему.

— Ну что теперь? Где мы продолжим поиски?

— Я еще раз схожу в Смитфилд и обойду церковные дворы поблизости рынка. Не имею ничего против, если вы сходите со мной.

Подавив досаду, Ален кивнул.

Но сколько они ни пытались узнать что-либо у нищих, всякий раз наталкивались на стену молчания. Откровенничать с ними явно боялись. Иеремия сокрушался, что Полоумная Мэри не проживала в католическом районе — там бы все вмиг выяснилось.

— Думаю, это бессмысленно, — заключил Ален к исходу третьего дня безуспешных поисков. — Остается лишь уповать на то, что она сама найдется.

Иеремия задумчиво покачал головой.

— По своей воле она никогда бы не перестала приходить к вашему дому. Либо она нашла ребенка, либо…

— То есть вы думаете, что с ней что-то случилось?

— Боюсь, что так…

Глава 23

Безрадостно вздыхая, Иеремия разглядывал необозримое скопище грубо сколоченных лачуг, спускавшихся к реке. Убогие домишки из подгнивших досок продувались всеми ветрами. Кое-как обмазанные сверху смолой доски защищали с грехом пополам от дождя и снега. Хибары соединялись между собой узкими мрачными проходами. Здесь жил рабочий люд, лодочники и все, кто перебивался ежедневными заработками. Часть обитателей этих мест составляли католики, находившиеся под опекой Иеремии. Иезуит быстро вошел в курс дела, выяснив, кто более всего нуждался в помощи, и организовал получение этими людьми вспомоществований. Почти все средства для этого поступали от леди Сен-Клер. Иеремия был для этих несчастных не только пастором, но и лекарем. Халупы, в которых ютилась беднота, кишели крысами, насекомыми, и болезни здесь были явлением привычным и непреходящим. Иеремия как мог пытался помогать недужным и хворым, только сил не всегда хватало.

Когда иезуит, обойдя приход, собрался домой, уже спустились сумерки. Пастор устал от пережитого за день и не сразу заметил, что происходило в узком переулке, по которому он держал путь домой. А между тем там кое-что происходило. Чей-то властный голос отдавал распоряжения, потом послышалось буханье сапог по мостовой, после этого с треском захлопнулась дверь. Послышались предостерегающие окрики, и кто-то рявкнул:

— Никого не упускать! Сгоняйте их всех, ясно?!

Иеремия оцепенел от страха. Несмотря на покровительство самого короля, он в любую минуту мог стать жертвой облавы. А что здесь происходила облава, сомнений не было никаких. Инстинктивно иезуит отступил в тень дома. Из окна харчевни в доме напротив на мостовую падал тусклый свет, и Иеремия, присмотревшись, различил у входа в кабак группу военных, сгонявших людей в темных одеяниях. Иезуит сразу понял, что это квакеры. Два года назад вышел закон, запрещавший анабаптистам, квакерам и прочим приверженцам иных верований собираться для богослужения. А организованным богослужением считалось собрание в одном месте свыше четырех человек, и это каралось денежным штрафом. В случае повторного деяния виновным грозило тюремное заключение или ссылка в североамериканские колонии.

Иеремия, боясь привлечь внимание военных, не шевелился — его наверняка тоже арестовали бы. Внезапно он увидел, как распахнулось окно мансарды, кто-то вылез и стал карабкаться по крыше дома. Видимо, беглец рассчитывал незаметно соскользнуть на землю и под покровом темноты исчезнуть. Однако один из солдат заметил его, тут же сообщил товарищам, и они бросились в погоню.

Беглец нырнул в переулок, причем в тот, где укрывался Иеремия, но далеко уйти не успел. Солдаты неслись за ним словно гончие псы, почуявшие дичь, и уже на подходе к убежищу Иеремии квакер был схвачен. Настигший его солдат толкнул его в спину, и беглец упал. Солдат, присев на корточки, вцепился в волосы жертвы и поднял голову несчастного. Иеремия в полутьме разглядел искаженное болью лицо. Он видел, как квакер сжал зубы, чтобы не закричать. Сердце иезуита сжалось от сочувствия к этому незнакомому человеку. И хотя пока что Иеремии не удалось пережить ничего подобного, он прекрасно понимал, каково сейчас квакеру.

Подняв мужчину на ноги, солдаты связали ему за спиной руки.

— Давайте их всех в Ньюгейт! — распорядился офицер.

Иеремия видел, как солдаты, согнав около двух десятков жителей окрестных домов, стали уводить их. Он по-прежнему не покидал убежища в надежде, что ему повезет и его не обнаружат. Только тот, кого схватили при попытке к бегству, обернулся, и взгляды его и Иеремии встретились.

Арестованных увели. Иеремия, отерев взмокший лоб, вздохнул с облегчением. Внезапно накатили головокружение и дурнота. Какое-то время он стоял, привалившись к косяку двери, потом, почувствовав себя лучше, побрел дальше.

В последующие дни Иеремии, если оказывался на улице, каждый раз становилось не по себе — так подействовала на него сцена, невольным свидетелем которой он стал. «Боже праведный, да минет нас чаша сия», — снова и снова мысленно повторял иезуит.

29 мая было праздничным днем — отмечали день рождения короля и шестилетнюю годовщину его возвращения на престол. На улицах Лондона, как и полагалось в такой день, царило ликование. Однако Иеремию не покидало чувство, что ликование это в последние годы явно шло на убыль. С каждым годом подданным Карла становилось все труднее обожать своего монарха — уж больно высоки были поборы, которые, как было известно всем и каждому, шли на содержание пышного королевского двора.

Близилась Троица, и все время Иеремию занимала подготовка проповедей к предстоящему большому празднику. Полоумная Мэри словно в воду канула. Пастор был твердо уверен, что с женщиной случилась беда.

Возвращаясь как-то из Саутуорка и идя вдоль ограды на незастроенном участке моста через Темзу, Иеремия услышал странный шум. Он остановился и стал напряженно прислушиваться. Долетели обрывки слов:

— Ну тащи же, тащи… Вот так… Черт, крепко она засела… Ну что ты? Ладно, давай-ка мне… Черт… все равно впустую.

Мародеры! Те, кто обирал трупы или же напившихся до бесчувственного состояния.

Мучимый недобрым предчувствием, Иеремия перебрался через забор и увидел, как возле одного из водяных колес двое пытаются втащить на ледорез бесформенную кучу мокрого тряпья и заодно проворно обыскивают лохмотья в надежде поживиться.

— Пусто, — отметил один из мародеров и грязно выругался. — Я тебе сразу сказал, что у нее ничего не будет. Так что давай-ка отправим ее назад в водичку!

— Не делайте этого! — крикнул им сверху Иеремия.

Мародеры опешили.

— Я дам вам шиллинг, если вытащите ее на берег, — пообещал пастор.

— Пять! — потребовал один из мародеров.

— Три! И вы принесете ее к «Старому лебедю».

Мужчины пожали плечами, бросили тело в лодку и стали подгребать к берегу. Они прибыли к причалу у «Старого лебедя» раньше Иеремии и уже успели к его приходу вывалить тело на камни. Расплатившись, иезуит, присев на корточки, стали внимательно изучать то, что некогда было человеком. Осторожно открыв лицо, Иеремия без особого труда опознал в утопленнице ту самую нищенку, Полоумную Мэри. В глубине душе он давно похоронил эту несчастную, так что не был удивлен подобным исходом. Пастор укорял себя, что не отправился на ее поиски раньше, — быть может, это спасло бы ей жизнь. Иеремию вдруг охватила страшная усталость.

Между тем зрелище собрало зевак. Иезуит, отыскав в толпе мальчишку лет пятнадцати, осведомился у него:

— Не желаешь заработать шиллинг?

Мальчик закивал.

— Вот тебе шесть пенсов. Возьми лодку, поезжай до причала Темпл и оттуда иди на Чэнсери-лейн. Там спросишь дом, где живет судья Трелони, сэр Орландо Трелони. Передашь ему, что тебя послал доктор Фоконе. Мол, доктор обнаружил утопленницу и просит вас немедленно прибыть к «Старому лебедю». Если его нет дома, спроси в Сарджентс-Инн на Флит-стрит. И его сиятельство щедро отблагодарит тебя.

Мальчишка отправился выполнять поручение, а Иеремия тем временем занялся внешним осмотром трупа. Первое, что бросилось ему в глаза, — отчетливые следы веревки на шее погибшей. Иезуит повернул голову жертвы вначале направо, потом налево и удивленно наморщил лоб. Странно, весьма странно!

После этого он перешел к осмотру рук. Освободив от остатков лохмотьев, он тщательно изучил их. На обоих запястьях четко обозначились красноватые полосы. Это его не удивило.

С нетерпением Иеремия дожидался прибытия судьи Трелони. Завидев его карету, он поднялся с пивной бочки и направился к сэру Орландо.

Неожиданное известие взволновало судью.

— Есть еще погибшие? Кто?

— Та самая Полоумная Мэри. Помните, я в свое время просмотрел книгу записей покойной Маргарет Лэкстон? И единственной из рожениц, которую мне не удалось разыскать, была нищенка по прозвищу Полоумная Мэри.

— Да-да, помню, конечно. Значит, это она.

Иеремия кивнул на набрякший водой бесформенный комок.

— Я уверен, что это рука одного и того же убийцы. Именно того, кто расправился и с повитухой.

— А откуда это вам известно? — с удивлением спросил судья.

— Прошу простить, мне следовало бы ранее предупредить вас о существовании этой Полоумной Мэри, милорд. Некоторое время назад она часами простаивала у дома, где живет мастер Риджуэй, обвиняя Маргарет Лэкстон и ее дочь Энн в том, что они, мол, украли у нее ребенка.

И Иеремия подробно описал встречу с Мэри. Судья, внимательно его выслушав, пожал плечами.

— И вы верите в это?

— То есть вам внушает сомнение то, что несчастная была не в своем уме? Но поверьте, она была настроена весьма решительно, так что в ее действиях есть нечто, от чего не отмахнешься, пусть даже не все можно принять на веру.

— А какая может быть связь между гибелью этой нищенки и убийством повитухи?

— Именно это нам и предстоит выяснить, — решительно заявил Иеремия. — Сам факт убийства и свидетельствует о наличии связи.

— А может, ее отправил на тот свет кто-нибудь из собратьев-нищих, позарившись, например, на деньги, — предположил судья Трелони.

Скептицизм судьи начинал действовать иезуиту на нервы.

— Милорд, давайте как следует осмотрим тело. И я докажу вам, что мы имеем дело с тем же самым убийцей.

— Хорошо, давайте, если вы настаиваете, — согласился судья.

Он отдал сопровождавшим его помощникам указания перенести труп в харчевню, что, судя по физиономиям, явно не вызывало у них энтузиазма. Иеремия велел принести большую лохань и кусок чистой ткани — необходимо было обмыть лицо и руки утопленницы.

Сэр Орландо нехотя подошел к телу.

— Вы что же, раздевать ее собрались?

В голосе судьи звучало явное смущение.

— Если это необходимо для установления истины, непременно, — невозмутимо ответил иезуит.

Разрезав лохмотья, он стал искать на теле Мэри следы насилия.

— Нет, порезы или отверстия от попаданий пуль отсутствуют. Наличие горизонтальной полосы на шее свидетельствует о том, что жертва была задушена. Именно это меня и озадачило сразу же, как я осмотрел ее шею.

— Вот как! А почему?

Иеремия раздумчиво кусал губы.

— Поймите, я своими глазами убедился, как пуглива была эта Мэри. Незнакомцу к ней и на несколько ярдов не подойти — не подпускала, и все тут, не говоря уже о том, чтобы накинуть удавку на шею. И все-таки убийца не воспользовался пистолетом, как в случае с Маргарет Лэкстон.

— Иными словами, это означает, что убийца знал ее? — вслух размышлял сэр Орландо.

— Вовсе не обязательно.

Иеремия указал на кисти рук Мэри, обратив внимание судьи на красные полосы.

— Ей связали руки. И на лодыжках такие же следы. Убийца не сразу убил ее. Вот только вопрос — отчего?

— Он мог подвергнуть ее пыткам, заставляя рассказать то, что было известно лишь ей одной.

Иезуит с явным сомнением посмотрел на судью.

— Вот уж не думаю, что ей могло быть известно что-то на самом деле важное. У меня другое объяснение. Вполне возможно, что убийца и его жертва оказались в таком месте, где он стремился как можно меньше наследить. Поймите, если убивать кого-либо выстрелом из пистолета или ударом кинжала, тут будет столько крови, что потом хлопот не оберешься. Иное дело — смерть от удара по голове или, скажем, от удушения веревкой. Чисто и относительно тихо.

Иеремия, вновь склонившись над покойной, осмотрел область рта. Выпрямившись, он разочарованно присвистнул.

— Увы, но ткань подверглась довольно сильному разложению, так что невозможно установить, затыкал ли убийца жертве рот кляпом.

— А это уже служило бы нам доказательством, что жертву где-то держали в течение некоторого времени, — комментировал Трелони.

— Именно! И в этом случае мы могли бы с уверенностью утверждать, что убийца задушил жертву именно там.

— И надо же было ему бросать труп в реку — вода смыла все следы, — не скрывая досады, заявил Иеремия.

— А вы не можете сказать, сколько труп пробыл в воде?

Иеремия отрицательно покачал головой.

— К моему величайшему сожалению, у меня весьма скромный опыт по части утопленников. Но я думаю, телу не понадобится много времени, чтобы доплыть от одного из лодочных причалов к мосту. Все зависит от приливов и отливов. Убийца наверняка дожидался наиболее подходящего момента, чтобы незаметно отделаться от трупа.

— Да, но как она вообще оказалась в его доме? — задал сэр Орландо решающий вопрос.

Иеремия беспомощно развел руками.

— Сие нам неведомо, — испустив тяжкий вздох, ответил он. — Убийца лишил жизни эту несчастную, дабы избавиться в ее лице от свидетеля. Так что мы с вами снова в тупике, сэр Орландо.

— И что же? Сидеть и ждать, пока этот негодяй еще кого-нибудь убьет?

Иеремия побледнел.

— Да не допустит этого Всевышний!

Некоторое время оба молча глядели друг на друга. Затем пастор попросил грубой ткани и укрыл тело.

— Мародеры, выловившие ее из реки, собирались снова бросить тело обратно, не найдя ничего ценного, — негромко произнес иезуит. — Мне хотелось бы, чтобы несчастную похоронили достойно, как подобает, на церковном кладбище. И пусть она не католичка, тем не менее мой долг — организовать похороны.

Сэр Орландо понимающе кивнул.

— Я позабочусь об этом, можете положиться на меня, друг мой.

Они вышли из харчевни. Стоял погожий солнечный день. Воды Темзы ярко сияли в лучах солнца. Сэр Орландо поручил одному из своих помощников отправиться к церковному настоятелю и просить его заняться похоронами Полоумной Мэри.

— Не принимайте случившееся так близко к сердцу, — попытался успокоить Иеремию судья. — Вы были не в силах помешать этому. Подобный тип опасен, его не удержать никому. — И добродушно похлопал иезуита по плечу. — А теперь, чтобы хоть чуточку отвлечь вас, поговорим о приятном. Вы ведь обещали после свадьбы отобедать у меня, не забыли?

— Конечно, не забыл, милорд. Прошу простить меня, но мне следовало бы спросить у вас, как прошло свадебное торжество. Надеюсь, все были довольны?

— Случился один досадный инцидент между мною и Джеймсом Дрейпером, но это так, мелочь. Он оскорбил мою супругу.

И Трелони в деталях описал, как все произошло.

— Судя по всему, наш приятель Дрейпер не очень-то уважителен к женщинам, — неодобрительно заметил Иеремия. — Сочувствую той, кто выйдет за него.

— Мы ведь до сих пор так и не знаем, почему Маргарет Лэкстон оказалась в доме Дрейперов, — напомнил ему сэр Орландо.

— Да, в этом деле еще столько неясностей. И все кругом предпочитают умалчивать о том, что им известно.

— Ладно, у нас еще будет возможность обсудить все в спокойной обстановке, когда вы придете на обед, — подытожил судья. — Когда вам будет удобнее? Быть может, сразу после Троицы — скажем, в среду?

— Да, милорд, с удовольствием.

— Так я заеду за вами.

Иеремия хотел было что-то сказать, но тут прогремел гром.

— Вы слышали, сэр?

Сэр Орландо стал вслушиваться.

— Уж не гроза ли?

— Откуда ей быть в такой день — на небе ни облачка, — усомнился иезуит.

Они заметили, что люди, побросав работу, напряженно вслушиваются. Ветер с моря доносил в Лондон грохот орудий.

Трелони вмиг побелел как полотно.

— Корабельные орудия! — воскликнул он. — Это может означать лишь одно — наш флот ведет сражение!

Иеремия изумленно уставился на друга, ибо не понимал причин его озабоченности. Тот, заметив недоуменный взгляд иезуита, пояснил:

— Сегодня утром я имел беседу с сэром Уильямом Пенном из адмиралтейства. Так как предполагают, что в Ла-Рошель прибыл французский флот, было принято решение разделить наш. Принц Руперт повел эскадру в тридцать кораблей на запад против французов, а герцог Албемарльский с основными силами остался у Даунса. Если он ввяжется в схватку с голландцами, наши шансы на победу, надо признаться, невелики. Думаю, мне следует поехать в Гринвич и узнать новости. Желаете съездить со мной?

Иеремия согласился, но сначала следовало вымыть руки после осмотра трупа и переодеться. На лодке они быстро добрались до Гринвича. У причала замка, во времена Содружества сильно пострадавшего и впоследствии снесенного, стояло парадное судно короля. Сэр Орландо считал, что Карл сейчас в парке, где стрельба слышна лучше всего, и решил засвидетельствовать почтение королю.

Пока они шли тенистой аллеей каштанов, Трелони саркастически заметил своему спутнику:

— Вам известно, что этот парк создан по проекту Ле Нотра, придворного садовода короля Людовика? Какая все же ирония судьбы!

У Куин-Хауса, сооруженного Иниго Джоунсом для Генриетты Марии, они увидели короля. Монарх был поглощен беседой с двумя незнакомыми Иеремии господами.

— Справа от его величества — его брат, герцог Йоркский, — пояснил Трелони. — А другой — мистер Сэмюел Пипс, секретарь военно-морских сил. Вероятно, он сейчас как раз докладывает королю обстановку. Так что давайте-ка подойдем к ним.

Все трое повернулись к гостям. Сэр Орландо и Иеремия сначала поклонились королю, затем его брату, а потом уж и представителю королевского чиновничества на адмиралтейства.

— Наверняка любопытство заставило вас прибыть сюда, милорд, — произнес Карл и с откровенным интересом стал созерцать иезуита. — А вы, доктор Фоконе, снова небось помогаете его сиятельству расследовать очередное преступление?

— Пытаюсь с пользой служить вашему величеству, — скромно ответствовал Иеремия.

— Мы как раз расследовали случай убийства женщины, когда услышали орудийные залпы, сир, — включился в беседу сэр Орландо. — Наш флот действительно сражается с голландским?

— Думаю, никаких сомнений быть не может, — подтвердил Карл. — Сегодня утром я получил послание от его милости герцога Албемарльского о том, что он находится в пределах видимости от голландцев, которые готовятся к сражению.

— Принц Руперт с эскадрой уже вернулся? — с надеждой спросил судья.

— Увы, пока что нет. Но его оповестили. Сейчас он направляется сюда и вскоре вступит в бои. А французы так и не показались. Мой двоюродный братец Людовик что-то не торопится вступиться за голландцев.

— Дай Бог, чтобы его высочество вернулся вовремя, — взволнованно произнес сэр Орландо.

Представитель адмиралтейства безмолвно слушал разговор, не вмешиваясь. Иеремия украдкой наблюдал за ним. Овальную физиономию сэра Пипса обрамлял парик с кокетливо завитыми локонами. Во взгляде чувствовались ум и проницательность. Побыв некоторое время в обществе короля, сэр Орландо и Иеремия распрощались и ушли в парк, где побродили еще немного.

— Вы считаете, эта битва станет решающей для исхода войны? — спросил иезуит.

— Весьма возможно, — задумчиво произнес в ответ сэр Орландо. — Остается лишь уповать на волю Всевышнего, чтобы он избавил нас от позора поражения.

Баталия продолжалась четыре дня. Ближе к вечеру третьего дня силы под командованием принца Руперта наконец соединились с главными силами англичан, однако и в этом случае перевес сохранялся на стороне голландцев. К концу морской битвы силы обеих сторон были истощены настолько, что никто не в состоянии был одержать победу. Голландский адмирал Рейтер скомандовал отход. Сначала сведения о баталии, поступавшие в Англию, отличались скупостью. Все верили в победу, люди на улицах ликовали, палили в воздух из мушкетов. Но мало-помалу выяснилась истинная картина — ни победы, ни поражения, однако потери англичан были намного значительнее, чем у противной стороны. По всей стране с нескрываемым разочарованием обсуждали крах британского флота и огромные людские потери.

Глава 24

Во вторник в полдень Иеремия надел свой лучший камзол с безупречно белым воротничком. Он был несказанно рад предстоящей встрече с супругой своего друга, во время которой надеялся получше узнать ее, к тому же иезуит ощущал своего рода ответственность — ибо как-никак стоял, но сути, у истоков этого брака.

Экипаж сэра Орландо забрал его у Лондонского моста. И хотя сам иезуит отчаянно протестовал против столь бросавшейся в глаза роскоши, сэр Орландо настоял — в конце концов именно Иеремии, а не кому-нибудь, он был обязан этим браком.

Трелони сразу же усадил его в гостиной и предложил рейнвейна.

— Моя жена на кухне, следит там за порядком, — пояснил судья, извиняясь. — Знаете, она сидеть просто так без дела не может, тем более что в последние годы у меня до хозяйства просто руки не доходили, так что теперь ей приходится обустраивать все практически по-новому.

— Она успела привыкнуть, милорд?

— А почему бы ей и не привыкнуть?

Иеремию всегда настораживала манера людей отвечать вопросом на вопрос. Нередко за этим скрывалась попытка уйти от ответа. И в голосе судьи иезуиту показалось сейчас нечто странное — он и сам не мог понять, что именно.

И тут сэр Орландо столь неожиданно сменил тему, что брови иезуита удивленно поползли вверх.

— Во всем городе только и говорят, что о нашем сокрушительном поражении в битве с голландцами.

— Могло быть и хуже, милорд, — ответил Иеремия. — Как меня убеждали, наш флот вскоре должен оправиться от разгрома. И через несколько недель будет готов выйти в море.

— Голландцы намного сильнее нас.

— Ну, в таком случае следовало бы подумать о том, как вернуться за стол переговоров.

На лице сэра Орландо проступило негодование.

— После разгрома? Идти на подобное унижение?! Вам просто не понять ничего подобного, святой отец, вы человек мирных устремлений.

— Вы правы, милорд, я действительно не понимаю, почему так часто бывает нелегко добиться мира, а тем более сохранить его.

К счастью, в этом момент в дверях гостиной появилась леди Джейн. Судья оборвал на полуслове едкое замечание, готовое сорваться с языка, и любезно улыбнулся. Что еще сильнее удивило Иеремию. И с чего бы его другу быть таким раздражительным?

— Желаю вам всего наилучшего, миледи, — учтиво поклонившись, произнес пастор Иеремия.

— Благодарю вас, сэр, — с улыбкой ответила жена судьи.

Но улыбка ее показалась Иеремии вымученной.

Иеремия не сомневался, что, придя в дом судьи Трелони, он окажется свидетелем безоблачного счастья, и был весьма смущен царившей здесь напряженной атмосферой.

Хозяева и приглашенный последовали к столу. За обедом Иеремия не спускал глаз ни с сэра Орландо, ни с Джейн. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы заключить: в этом доме что-то не так. Стоило сэру Орландо обратиться к супруге с самым обычным вопросом, как это повергало ее в явное смущение. Пастору она показалась более осунувшейся, нежели когда он видел ее в последний раз. На лице лежала печать разочарования и смущения, почти беспомощности. Что могло произойти между ними? — озабоченно спросил себя Иеремия. Но не успел он ответить на этот вопрос, как Трелони в очередной раз сменил тему беседы.

— Вы до сих пор придерживаетесь мнения, что Энн Лэкстон могла бы пролить свет на загадочное убийство своей матери?

Иеремия убежденно кивнул.

— Она что-то знает! Возможно, ей не все ясно, но она, постоянно сопровождая мать, могла догадаться о чем-то важном для раскрытия преступления.

— А что ее братец, этот Мартин Лэкстон? Судя по вашим рассказам, он закоренелый преступник. Такой ни перед чем не остановится. К тому же у него имелся пистолет. Он вполне мог подкараулить тогда во время пурги мать и сестру.

— В точности так считает и мастер Риджуэй, милорд. Во всяком случае, я не вижу причин, помешавших, например, Мартину Лэкстону убить собственную мать.

— Для этого нужны такие причины, о которых мы, возможно, и не подозреваем.

Иеремия не мог ничего возразить по этому поводу.

— Условия в этой семье таковы, что и не узнаешь. Ах, если бы только Энн проявила ко мне чуточку больше доверия! Уверен, все стало бы значительно проще.

Иезуит подложил себе паштета из индейки, оказавшегося изумительным на вкус.

— А что вы думаете обо всех этих странностях в семействе Форбс, милорд? — продолжил Иеремия.

— На голову старика пуританина, похоже, свалились все беды.

— Ну, если говорить о смерти третьего по счету из его наследников, это вполне можно списать на волю Божью. Но странное самоубийство камердинера? Того, который разбился насмерть, выпав из окна?

Сэр Орландо налил гостю еще вина, несмотря на протесты последнего.

— Самоубийство, говорите? А может, просто несчастный случай. Впрочем, все это уже быльем поросло. Как вы думаете восстановить события тех далеких лет?

Пока что Иеремия не собирался рассуждать на эту тему.

— Что вы скажете о внезапном откровении Темперанции Форбс о том, что, дескать, «он и ее убьет», сэр?

Трелони в ответ пожал плечами.

— Она боялась за ребенка. Может, вообще не понимала, что говорила в ту минуту. Ведь позже, как я понимаю, она все отрицала.

— А повторяющиеся неблагополучные роды первой миссис Форбс? — напомнил судье иезуит.

— В том, что женщина производит на свет мертвого ребенка — или нескольких, — нет ничего необычного, — с горечью ответил сэр Орландо Трелони.

— Понимаю вас, милорд. У вас, увы, имеется на сей счет печальный опыт. Однако я все-таки счел бы целесообразным побеседовать с повитухой Изабеллой Крейвен, пользовавшей супругу Форбса. Она могла бы сообщить нам много любопытного.

— Если вы считаете это целесообразным, доктор, так возьмите и разыщите эту Крейвен или как ее там, — пробурчал судья Трелони. — Я считаю это пустейшей тратой сил и времени. Даже лучшая из лучших повитуха отнюдь не всегда в состоянии уберечь ребенка от смерти… Или его мать.

При последней фразе Трелони так стиснул зубы, что Иеремия отчетливо ощутил, как они скрипнули.

Иезуит убедился, что не следует дальше рассуждать на эту весьма болезненную тему. И, как бы желая извиниться за проявленное равнодушие к хозяйке дома, повернулся к леди Джейн.

— Должен просить у вас прощения, миледи, что мы заставляем вас слушать подобные малоприятные вещи. И вообще не время и не место рассуждать об этом.

Молодая женщина изобразила на измученном личике подобие улыбки.

— Нет-нет, право, не стоит обращать на меня внимание, сэр. Этот разговор для меня интересен. Хотя бы так можно узнать, в чем заключается работа моего мужа. Это помогает мне лучше понять его.

От Иеремии не ушло, как явно смущенный этой фразой сэр Орландо уткнулся в серебряную тарелку. И иезуит снова задумался над тем, что все-таки происходит в этой молодой семье.

Когда они, покончив с ужином, поднялись из-за стола и Трелони жестом пригласил гостя следовать в гостиную, миссис Трелони осталась в столовой проследить за тем, как прислуга убирает со стола. Иеремия решил воспользоваться возможностью напрямик расспросить судью о том, что его мучило.

— Прошу вас простить мою излишнюю откровенность, милорд, но мне показалось, что ваша супруга чем-то удручена.

Сэр Орландо ответил не сразу.

— Какое-то время потребовалось, чтобы она освоилась на новом месте, — начал он после продолжительной паузы. — Возможно, она с тоской вспоминает прежнюю жизнь у Дрейперов.

Иеремия удивленно наморщил лоб.

— Неужели вы готовы что-то скрыть от меня, милорд?

— И что же, по-вашему, я от вас скрываю, святой отец?

— Милорд, невооруженным глазом видно, что и новый брак не принес вам счастья, — топом, не терпящим возражений, произнес святой отец. — Вот только я никак не могу понять, в чем дело. Между вами и вашей супругой что-нибудь произошло?

Сэр Орландо отвернулся.

— Святой отец, вряд ли вы должны взваливать на себя бремя ответственности за этот брак только потому, что в свое время посоветовали мне взять в жены мисс Джейн Дрейпер.

Иеремия закусил губу. Формально его друг прав, только он обязан был выяснить то, зачем пришел в этот дом.

— Насколько сложной ни кажется иногда проблема, решение оказывается простым, — ответил он.

— Уверяю вас, никаких проблем не существует, — заверил его Трелони. — А теперь, друг мой, я бы предпочел поговорить о других вещах.

На следующее утро Иеремия снова направился на Чэнсери-лейн. Всю ночь его донимали вопросы, найти ответы на которые он был не в силах. Он часами размышлял о том, что могло произойти между судьей и его молодой женой, однако ни к какому результату так и не пришел. Неужели с его стороны было ошибкой советовать сэру Орландо вступить в этот брак? Может, лучше было бы просто прислушаться к своему внутреннему голосу и вообще держаться в стороне? Но теперь было уже поздно — он чувствовал необходимость вступить в роль посредника между супругами.

Иеремия прибыл в дом Трелони, точно зная, что судья заседает в это время в Вестминстер-Холле, корпя над разбором дел. Отворивший ему двери лакей без слов впустил его в дом — прислуга знала, что иезуит принадлежал к числу самых почетных и желанных гостей.

Джейн, как раз вошедшая в холл, с радостью приветствовала его:

— Доктор Фоконе, как я рада видеть вас вновь. К сожалению, мужа нет, он уехал в Вестминстер-Холл.

— Мне это известно, миледи. Собственно, я пришел проведать Мэлори. Лишний раз убедиться, что его нога в порядке, — солгал Иеремия, втуне надеясь, что наказание за этот грех не будет столь уж суровым.

— Конечно, в порядке, доктор. Но думаю, в этом нет необходимости. Мэлори уверяет, что нога больше не болит и что он бегает даже лучше, чем прежде.

— И все же лишний осмотр не помешает, — настоял иезуит. — Да и потом, это минутное дело.

Хозяйка велела лакею разыскать камердинера. Когда Мэлори пришел, Джейн удалилась, оставив их наедине.

— Доктор Фоконе, клянусь вам, моя нога здоровее, чем раньше, — смущенно сказал Мэлори. — Наверняка ведь вы явились сюда не по мою душу.

Иеремия развел руками.

— Но раз я уж все равно здесь, не помешает взглянуть и на тебя, Мэлори. Думаю, лучше будет подняться в твою комнатенку.

Оказавшись у себя, Мэлори уселся на край постели, послушно стянул с ноги чулок и поднял штанину.

Иеремия внимательно изучил затянувшуюся рану и попросил Мэлори согнуть и разогнуть ногу.

— Когда я вчера был здесь на ужине, мне показалось, что твоя новая хозяюшка была не в настроении. Да и выглядит она не бог весть как. Как она себя вообще чувствует? Не высказывала никаких жалоб? Ну там мигрень, головокружение, недомогание?

— Да нет, доктор, что-то не припоминаю такого, — покачал головой Мэлори.

— И все же бледность не дает мне покоя. Впечатление, что ее что-то мучит. Случайно, не знаешь, что это могло быть?

Слуга поджал губы и потупил взор. Не составляло труда догадаться, что он знал причину неурядиц в доме Трелони.

— Что-то не ладится между его светлостью и его супругой? — не отставал Иеремия. — Случаются перепалки?

— Нет-нет, сэр, что вы.

— Тогда в чем дело? Мэлори, пойми, я лишь хочу помочь им обоим. А это сделать возможно только тогда, когда обо всем знаешь.

Камердинер понял, что загнан в угол, из которого просто так не выбраться.

— Пару раз я слышал, как ее светлость плакала у себя в спальне. Мне кажется, она очень несчастна.

— А почему она плакала, не знаешь?

— Не мое дело встревать в дела хозяев, доктор.

Иеремия удивленно поднял брови:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что его светлость обходится со своей супругой… Ну, скажем, не с подобающей учтивостью?

— Ох, сэр, прошу вас, не расспрашивайте меня больше ни о чем. Я никогда не пойду на то, чтобы говорить плохое о хозяевах.

Иеремия тяжело вздохнул.

— Ну ладно, Мэлори. Попытаюсь сам проникнуть в эту тайну.

Поднявшись, Иеремия решительно направился вниз и велел горничной отыскать хозяйку дома. Джейн оказалась в гостиной.

— Миледи, могу я просить вас побеседовать со мной наедине? Всего пять минут, не больше, — призвав на помощь всю вежливость, обратился он к Джейн.

Во взгляде Джейн мелькнуло беспокойство, и она, с явным усилием кивнув, жестом предложила иезуиту занять стоявшее тут же кресло.

— Чем могу вам помочь, доктор?

— Понимаете, в последнее время меня мучает одна загадка, представляющаяся мне настолько запутанной, что, боюсь, в одиночку мне с ней не справиться. Вероятно, лишь вы могли быть настолько любезны, что помогли бы мне. Больше помощи мне ожидать неоткуда и не от кого.

Молодая женщина с неподдельным изумлением посмотрела на Иеремию.

— Отчего вы считаете, что только я в силах помочь вам?

— Уверяю вас, это так!

— А о чем идет речь?

— О вас. Наверняка вы помните тот наш самый первый разговор в доме вашего дядюшки. Вы тогда дали понять, что всем сердцем любите сэра Орландо и что никого на свете в мужья не желаете.

— Помню, — едва слышно произнесла Джейн и опустила голову.

— Теперь ваше желание стало явью, однако счастья вам не принесло. Почему?

Лицо Джейн исказила гримаса муки, уголки ее рта задрожали, а изумрудный взор уподобился холодному морю.

— Миледи, умоляю вас, доверьтесь мне, — вкрадчиво произнес Иеремия. — Расскажите обо всем, что между вами происходит.

— Как я могу?! — всхлипывая, воскликнула она. И тут иезуит понял, что она близка к истерике. — Вы ведь его друг.

— Именно потому, что друг, я обязан знать обо всех его поступках! И ему от этого не легче, уж поверьте мне. Прошу вас, расскажите, что произошло?

Слезы полились по щекам Джейн.

— Ничего! — стиснув зубы, ответила она.

— Ничего?

— Когда он просил моей руки, я-то думала, что нравлюсь ему, что он любит меня, любит по-настоящему…

— Так и есть! — подтвердил Иеремия.

До него никак не доходил смысл того, отчего эта женщина так несчастна.

Джейн Трелони покачала головой.

— Нет, я ему неприятна. Возможно, далее отвратительна.

Слова Джейн буквально ошеломили доктора Фоконе, и в первую секунду он был не в силах произнести ни слова.

— Такого быть не может, миледи! Сэр Орландо обожает вас!

— Почему же в таком случае он ни разу ко мне не прикоснулся? — в отчаянии воскликнула она.

— То есть… он не выполняет свой долг супруга?

— Не выполняет. Он всегда приходит в спальню и ложится в постель поздно, думая, что я уже заснула. И встает в такую рань, когда я сплю. Целый день он проводит в суде или в Сарджентс-Инн.

Закрыв лицо руками, Джейн дала волю давно копившимся слезам.

— Когда я дома, он вообще не смотрит в мою сторону и почти не разговаривает со мной. Что мне делать? Как быть? Скажите мне, как я должна поступить?

Иеремия не знал, что и сказать в подобной ситуации. Поведение друга показалось ему необъяснимым.

— Миледи, твердо обещаю помочь вам, хотя еще и сам не знаю как. Но не утрачивайте надежду! Можете мне верить, я выясню причины столь непонятного поведения сэра Орландо.

С этими словами Иеремия поднялся и направился к двери. Полуобернувшись, он, вложив в свои слова всю убежденность, сказал:

— Я знаю, что он любит вас. И в это вы должны верить!

Глава 25

Иеремия, проведав одного из своих подопечных, собрался возвращаться к себе на Лондонский мост, как вдруг обогнавший его экипаж остановился.

— Доктор Фоконе! — послышался знакомый властный голос.

Иеремия подошел ближе.

— Ах, так это вы, мистер Форбс! Рад видеть вас в добром здравии! — вежливо приветствовал он главу семейства Форбс.

— Пустословие спокойно можете опустить, доктор. Усаживайтесь ко мне. Мне необходимо с вами переговорить.

Вздохнув, иезуит подчинился и уселся на переднюю скамью. Айзек Форбс нетерпеливо стукнул тростью по крыше, скомандовав кучеру ехать дальше.

— Что вас занесло в этот Богом забытый район, доктор? Здесь ошивается один только сброд.

— Это люди, сэр, и я пытаюсь избавить их от болезней, — спокойно, но с достоинством ответил Иеремия.

Старик Форбс презрительно фыркнул, но тему развивать не стал, а лишь покосился на иезуита.

— Похоже, вы предпочитаете исцелять тех, кому обычный лекарь не по карману, сэр.

Пастор понимал, куда клонит его собеседник, но решил промолчать.

— Вы ведь с меня за лечение внука и пенса не потребовали, доктор, — продолжал патриарх семейства. — Либо вы из тех, кто деньги ни во что не ставит, либо что-то у вас на уме.

Произнося этот монолог, старик пытливо всматривался в лицо пастора, однако тот выдержал взгляд.

— Я тут справился насчет вас в Королевской врачебной палате, так там о вас и слыхом не слыхали. Стало быть, и лицензии у вас нет.

— Верно, нет, — ответил Иеремия, стараясь говорить как можно беспечнее. — Я по примеру Томаса Сайдемана из Вестминстера целиком посвятил себя изучению простудных заболеваний. И пациенты мои, как вы совершенно справедливо подметили, без гроша в кармане. Судья Трелони наверняка поставил в известность об этом вашего сына, но тот, когда возникла необходимость, невзирая ни на что, решил послать именно за мной, да вдобавок посоветовал строго исполнять все мои предписания.

Айзек Форбс умолк, по-видимому, обдумывая сказанное иезуитом, и отвел взор. Иеремии оставалось надеяться, что его доводы возымели действие.

— Чудной вы народец — исследователи, — чуть свысока заметил старик. — Впрочем, и без этой лицензии Королевской врачебной палаты вы врач что надо, должен признать. Выходили моего внука. Поэтому прошу вас вновь обследовать его.

— Он снова нездоров? — обеспокоенно спросил Иеремия.

В ответ Форбс лишь махнул рукой.

— Да нет. Дело не в этом. Просто мне хочется быть уверенным, что он здоров. И здоров по-настоящему. Посему прошу вас осмотреть его, причем основательно.

— Но если мальчик ничем не болен…

— Черт вас побери, да не перечьте вы мне! Я желаю, чтобы вы осмотрели его, и обещаю по-царски вознаградить вас.

— Если с ребенком что-то не так, я, разумеется, сразу замечу это, — вслух размышлял Иеремия. — Он, случайно, не поранился? И кормилица не роняла его на пол?

Айзек Форбс с каменным лицом продолжал смотреть на Иеремию.

— Вам следует лишь установить одно — могу ли я рассчитывать, что из него вырастет здоровый, крепкий мужчина, — раздельно проговорил он. — Этот ребенок — мой единственный наследник. И ему предстоит решать очень важные дела, поверьте, очень важные. И принимать ответственные решения!

Иеремия, расслышав в голосе старика тревогу, наконец смекнул, в чем дело, и уступил.

— Хорошо, если вас устроит, завтра в течение дня я готов зайти к вам.

Форбс удовлетворенно кивнул. Экипаж остановился.

— Где это мы? — осведомился Иеремия.

— На одной из улиц, прилегающих к Темз-стрит. Здесь расположены мои склады. Я регулярно приезжаю сюда посмотреть, как идут дела. Здесь хранятся такие ценности, что… Я ведь торгую всем без исключения — тканями, мехами, шелком, табаком, сахаром, медом, вином, бренди, оливковым маслом. Это только здесь, а в других — уголь, лес, селитра, порох, смола, воск.

— А не рискованно ли держать столько огнеопасных товаров в одном месте? — с недоумением спросил Иеремия.

Старик саркастически улыбнулся.

— Еще как рискованно. Хватит одной-единственной искры, и все здесь взлетит на воздух. Тем не менее в Лондоне за складские и торговые площади с тебя дерут как полагается.

Слуга помог Айзеку Форбсу выбраться из кареты.

— Мой кучер довезет вас куда надо. До завтра, доктор!

Подходя утром следующего дня к дому Форбсов на Лиденхолл-стрит, он стал свидетелем удивительной картины: в доме приоткрылась боковая дверь, и через щель на улицу выглянул кто-то из слуг. Иеремия невольно замер на полушаге. Слуга, осторожно высунувшись, посмотрел сначала направо, потом налево, будто желая убедиться, что улица пуста. Иезуит поспешно скрылся за углом, который только что миновал, не выпуская из виду дверь дома. А она тем временем распахнулась, и наружу устремились один за другим люди в строгих одеждах, которые тут же стали расходиться в разные стороны. Их было человек двадцать, как показалось Иеремии. Иезуит усмехнулся про себя. Все понятно: оказывается, под кровом дома Форбсов обрела пристанище молельня пуритан.

Дождавшись, пока паства исчезнет из виду, Иеремия покинул укрытие и направился к главному входу в дом. Как и во время прошлых визитов, лакей смерил его весьма недоверчивым взглядом, но на сей раз Иеремия прекрасно понимал причину недоверия.

В холл к нему вышел Сэмюел Форбс.

— Доктор Фоконе, мой отец будет доволен, что вы не заставили себя ждать.

— Так он говорил вам, что я должен прийти?

— Да-да, он рассказал мне о вчерашней встрече с вами.

— Может, вы все-таки объясните мне, отчего отец так обеспокоен состоянием здоровья вашего сына, сэр? — обратился к нему Иеремия. — Насколько я могу заключить, ребенок вполне здоров.

Сэмюел Форбс согласно кивнул. И тут на верхней площадке лестницы внезапно появился какой-то мужчина. Явно не ожидая присутствия в холле Иеремии, он невольно замешкался и бросил многозначительный взгляд на сына главы семейства. Иеремия без труда узнал этого человека. Он видел его во время своего первого визита в этот дом, когда тот о чем-то беседовал с Айзеком Форбсом, уединившись у той же лестницы. И теперь не сомневался, кем был пришелец, с которым обычно суровый и недосягаемый старик Форбс был тогда столь необычно любезен.

«Стало быть, мы с вами в одной лодке, мистер Форбс», — отметил Иеремия. Он сам, будучи достаточно искушенным по части проведения подпольных богослужений, по неким, понятным лишь посвященному и неуловимым для остальных, признакам мог без труда определить цель, какой служил дом Форбсов. И незнакомец на лестнице не кто иной, как пастор-пуританин, только что произнесший здесь, причем наверняка не впервые, запрещенную законом проповедь. Доверенному лицу из слуг были поручены вопросы конспирации. Да, опасную игру ведет глава этого семейства! Стоит властям прознать, как все Форбсы разом угодят в застенки. Впрочем, Айзек Форбс был явно не из трусливых — плевать он хотел на законы того, кого не считал своим королем. Старика, столько повидавшего на свете, ничто не страшило за исключением доброго здравия собственного внука!

Сэмюел Форбс, поняв неловкое положение, в котором оказался пуританин, решил прийти к нему на помощь.

— Если вы ищете отца, он у себя, — обратился он к гостю.

Тот поспешно закивал и исчез из виду.

— Это друг семьи, он заехал к нам в Лондон на пару дней, — торопливо пояснил Форбс-младший, не назвав, однако, имени гостя. — Давайте-ка сходим к сыну, а потом я вам объясню, отчего отец решил вас вызвать.

В детской Темперанция беседовала с кормилицей, державшей мальчика на руках. Узнав Иеремию, молодая мать чуть смущенно улыбнулась ему.

Едва они вошли, Сэмюел отправил из детской кормилицу. Та без слов отдала ребенка матери и удалилась.

— Пару дней назад ко мне заезжал мой двоюродный брат Дэвид Дрейпер, — начал Сэмюел. — Отца не было, он куда-то отправился, очевидно по делам, однако ему, конечно же, доложили о визите одного из тех, кого он распорядился и на порог дома не пускать. Кроме того, известили его и о том, что Дэвид заглядывал в детскую.

Иеремия понимающе кивнул.

— Ясно. Недоверие вашего отца к своему родственнику и верному вассалу короля зашло настолько далеко, что он готов поверить даже в сглаз.

— Вы совершенно правы, доктор. Но готов вас заверить, что опасения моего отца абсолютно безосновательны. Дэвид ни секунды не оставался в нашем доме без присмотра. А до малыша даже и не дотронулся. Ему просто хотелось взглянуть на него. Ну и я не видел никаких причин ему отказать.

— А почему мистеру Дрейперу понадобилось являться к вам домой? — спросил Иеремия. — Уж ему-то следовало бы знать о последствиях визита в дом того, кто ненавидит его пуще всего на свете.

— Дело в том, что Дэвиду срочно понадобилась крупная сумма для весьма выгодного вложения, и он попросил денег в долг. Мы хоть и регулярно видимся с ним, выпиваем по кружке эля где-нибудь, но тогда он ждать не мог. Возможно, ему захотелось еще и позлить старика.

— Как реагировал ваш отец, узнав, что в его доме побывал мистер Дрейпер?

— Он пришел в бешенство, — со вздохом ответил Сэмюел. — Даже меня поразил этот взрыв ярости. Нет, все-таки дурно, очень дурно, что наши семьи пребывают в такой непримиримой вражде.

— Тебе ни за что не понять этого, сын! — раздался со стороны дверей ледяной голос.

Сэмюел и Иеремия, вздрогнув, повернулись и увидели на пороге Айзека Форбса. Старик стоял словно изваяние, грозно вцепившись в набалдашник трости. Оба и не услышали, как он вошел.

— Как осмеливаешься ты подвергать сомнению мои решения? — злобно прошипел глава семейства. — Страна под пятой у этого паскудника паписта, разрушающего страну бессмысленными войнами и губящего своих сограждан. Мы ввязались в войну с теми, кто связан с нами общей религией! Торговля приходит в упадок. Я за три месяца потерял два корабля. И ты еще спрашиваешь, почему я не желаю допускать в свой дом родственничков-роялистов?!

Сэмюел раскрыл было рот, намереваясь что-то возразить, но передумал и торопливо покинул детскую. Иеремия заметил, что Темперанция, съежившись от страха, готова провалиться сквозь землю. Малыш у нее на руках раскричался.

— А вы, доктор, не стойте столбом, а займитесь лучше ребенком! — рявкнул старик на Иеремию. — Мне необходимо знать, здоров он или нет.

Иеремия, сдержавшись, повернулся к мальчику. После того как они с Темперанцией распеленали его, иезуит осторожно положил малыша на колени. Он попытался успокоить продолжавшего кричать ребенка, и тот в конце концов перестал плакать. Ощупав тельце мальчика, Иеремия убедился, что ребенок заметно прибавил в весе. Ни прыщей, ни синяков или ранок на теле не было. Конечности развивались нормально, без каких-либо искривлений.

— Ваш внук совершенно здоров, — твердо заявил Иеремия, закончив осмотр.

— Вы отвечаете за свои слова?

— Полностью!

По глазам старика Иеремия заключил, что тот не до конца верит ему. Казалось, он что-то желал ему сказать, но в последнюю минуту передумал.

— Ну ладно, доктор, хорошо. Я верю вам. Пройдите ко мне в кабинет. Ваши усилия должны быть должным образом вознаграждены.

Глава 26

Иеремия, полный раздумий, брел по лабиринту коридоров Вестминстерского дворца. Незадолго до этого произошел безрадостный разговор с судьей Орландо Трелони, едва ли не завершившийся ссорой. Нежелание друга исполнять супружеские обязанности не давало иезуиту покоя, и он, набравшись решительности, напрямик заявил об этом сэру Орландо. В ответ прозвучала сначала возмущенная тирада о невоздержанности на язык домашней прислуги, готовой первому встречному разболтать то, что для чужих ушей не предназначено. Неоднократные попытки Иеремии перейти к сути дела, потерпели фиаско. В конце концов сэр Орландо, исчерпав запасы терпения, в достаточно учтивой, но весьма категоричной форме дал понять, что, дескать, вся эта тема к нему, доктору Фоконе, касания не имеет и в будущем он настоятельно просил бы его никогда не возвращаться к ее обсуждению.

Иезуит остался у разбитого корыта. Чуть позже его посетила идея увидеться с Аморе и испросить совета этой умной и проницательной женщины.

Леди Сен-Клер в соответствии с обязанностями фрейлины как раз собиралась на встречу с королевой. Аморе весьма обрадовал неожиданный визит святого отца, она предложила ему сесть и отправила служанку Арман в дворцовую кухню приготовить чай.

— Миледи, есть проблема, решить которую без вашего участия мне не по силам, — сразу перешел к делу Иеремия. — Вот поэтому я и вынужден был побеспокоить вас. Мне необходим ваш совет.

Не впервые иезуит прибегал к помощи Аморе, когда не знал, как разрешить ту или иную докучавшую ему проблему. И очень часто леди Сен-Клер, призвав на помощь чисто женское чутье, сдвигала дело с мертвой точки, в особенности если это касалось человеческих чувств и отношений.

— Как всегда, с охотой готова служить вам, — без промедления ответила красавица. — Речь, случаем, не идет о гибели той самой нищенки, о которой вы мне рассказывали?

Иеремия отрицательно покачал головой:

— Нет, здесь дело скорее сердечного толка.

Аморе была искренне удивлена.

— Ну-ну, святой отец, рассказывайте.

— Вероятно, вам доводилось слышать о женитьбе судьи Трелони.

И Иеремия изложил Аморе всю историю без утайки, не позабыв упомянуть и о собственной роли при заключении этого супружеского союза.

— Поведение судьи представляется мне по меньшей мере странным, — подытожила Аморе, выслушав рассказ пастора, и отхлебнула чаю, поданного Арман. Знакомством с этим в ту пору еще экзотическим в Англии напитком она была обязана именно Иеремии. Теперь же к нему пристрастилась и королева.

— Может быть масса причин для несоблюдения супружеских обязательств — к примеру, судья Трелони не желает детей.

— Я с полной уверенностью могу заверить вас, что сэр Орландо мечтает о ребенке, — возразил Иеремия.

Аморе задумалась.

— Ну, в конце концов причиной может стать и… так сказать… некий физический дефект, что ли… Словом, вы понимаете, о чем я. — Произойди этот разговор с кем-либо из придворных, она не стала бы утруждать себя подыскиванием деликатных выражений, а просто назвала бы вещи своими именами. Но в беседе со своим духовником… — Это как раз объясняет его раздражительность, когда вы затронули эту тему.

Иеремия слегка склонил голову набок.

— Миледи, поверьте, я обдумывал и такую возможность. Крайне маловероятно, что проблема ограничивается чисто физической природой. Сэр Орландо в течение пятнадцати лет состоял в браке, и за все эти годы вполне мог стать отцом, причем не раз и не два. Однако всем его детям суждено было умереть. А овдовел он всего полтора года назад. Срок, как вы понимаете, невелик. И если бы он за это время получил травму, обрекавшую его на бесплодие, поверьте, я был бы первым, кто узнал об этом.

— Вы на самом деле уверены, что жена нравится ему? — решила уточнить Аморе.

— Я убежден, что он любит ее всем сердцем… Во всяком случае, до сего времени у меня не было ни малейших сомнений на этот счет.

— По-видимому, причина, вынуждающая его всячески избегать общения с любимой женой как днем, так и ночью, должна быть весьма серьезной. Его наверняка что-то мучит. — Аморе задумчиво закусила губу. — Вы говорите, сэр Орландо уже был женат?

— Да.

— И он любил свою первую жену?

— Да. Думаю, что да. Как мне помнится, после ее смерти он долго места себе не находил.

— Отчего она умерла?

— Она умерла от родов…

Иеремия умолк на полуслове. Взгляды его и Аморе встретились. Обоих осенила одна и та же мысль.

— Ну конечно же… — вырвалось у Иеремии. — И как я раньше не догадался! — Поднявшись с кресла, он взял руку Аморе и прикоснулся к ней губами. — Что бы я делал, не будь вас, миледи!

От причала Уайтхолла Иеремия на лодке добрался до причала Блэкфрайер. Он решил не откладывать в долгий ящик разговор с сэром Орландо и не дожидаться, пока тот явится домой. Эту неделю судебные заседания проходили в зале Олд-Бейли. Только что закончился обеденный перерыв, и Иеремии удалось занять местечко на скамейке для публики еще до возвращения судей. Ретивый лорд — главный судья сэр Джон Килинг и на этот раз не упустил возможности побыть председательствующим. Кроме него, в составе председательствующих были лорд-мэр сэр Орландо Трелони и судья Верховного суда по гражданским делам.

Заседание грозило затянуться до вечера, и Иеремия запасся терпением. Чтобы как-то скрасить томительно текущие минуты ожидания, он сосредоточил внимание на разбираемых одним за другим делах. С ворами, бандитами разговор был короток — их без промедления отправляли в тюрьму. Затем перед судом предстала троица в кандалах на руках и ногах. Подсудимые были в простой темной одежде и держались с поразительным достоинством. Иеремия узнал среди одного из них того самого квакера, невольным свидетелем ареста которого стал. Именно его допрашивали первым. Сэр Джон Килинг спросил его:

— Мистер Джордж Грей, вам было дано время обдумать предупреждения, высказанные вам вчера на суде в надежде, что, вняв рассудку, вы все же проявите готовность принять присягу.

Повернувшись к судебному писарю, лорд — главный судья велел ему зачитать текст присяги.

Иеремия знал ее наизусть. Присягавший клятвенно признавал Карла II единственным вседержавным властителем королевства, лишал папу права назначать дворян. Кроме того, присягавший обязывался считать себя свободным от всех папских доктрин и энциклик, объявлявшихся еретическими.

— Так вы присягнете или нет? — допытывался у квакера сэр Джон Килинг.

— Ты не имеешь права требовать от меня присягать кому бы то ни было, друг мой, — спокойно, едва ли не дружелюбно ответил Джордж Грей.

Лорд — главный судья содрогнулся от подобной фамильярности: сама манера квакеров обращаться ко всем без исключения на ты или «друг мой», претила ему.

— Вот что, я запрещаю тебе называть меня на ты! — возмущенно бросил Джон Килинг. — Ты обязан с надлежащим уважением относиться к суду!

Квакер будто не слышал фразы председательствующего.

— Прости, если я задел тебя. Но в глазах Господа мы все люди, и посему все мы равны. И в духе Господа величать всех и каждого на ты, а не на вы.

— Ты наглец! Невоспитанный дикарь! — брызжа слюной, завопил Килинг. — Присягай, а не то тебя живо отправят в тюрьму.

— Сия клятва была составлена после «Порохового заговора»[13] и направлена против папистов, но не против нас. Тем не менее приверженцы папы спокойно отправляют обряды, нам же не разрешают и всячески нас угнетают! Совесть не позволяет мне принимать эту присягу, ни эту, ни любую другую. Еще Христос призывал: «Не клянитесь!» И апостол Иаков говорил: «Прежде всего, братья мои, не клянитесь ни небом, ни землей, и никакой другой клятвою».[14]

— Палач! Заткни этому бунтовщику рот! — распорядился лорд — главный судья.

Палач Джек Кетч послушно поднялся со своего места и грязной тряпкой завязал рот возмущенному квакеру. После этого Килинг вновь обратился к присяжным:

— Господа присяжные заседатели, этот человек по имени Джордж Грей обвиняется в отказе от принятия присяги. Вы сами слышали, что он сказал. Сомнений в его виновности нет. Так что мы ожидаем вашего приговора.

Присяжных не потребовалось долго убеждать. Джордж Грей и все его единоверцы были объявлены виновными. Конвойные вновь отвезли их в Ньюгейтскую тюрьму, где они должны были дожидаться решения судьи — то ли пожизненного заключения, то ли ссылки в североамериканские колонии.

Между тем наступил вечер. Сэр Джон Килинг перенес рассмотрение остальных дел на следующее утро. Иеремия, пробираясь сквозь толпу спешивших покинуть здание суда, устремился к сэру Орландо. Тот, заметив иезуита, направился к нему.

— Что привело вас сюда, доктор? Уж не интерес ли к этим не знающим ни совести, ни чести квакерам?

— Вообще-то нет, — ответил Иеремия. — Не так давно я по чистой случайности своими глазами видел, как арестовывали этого самого Джорджа Грея. Неужели есть необходимость подвергать их столь жесткому наказанию? Они ведь не заговорщики.

Трелони презрительно махнул рукой.

— Вы слишком наивны, веря в то, что квакеры проповедуют отказ от всякого насилия, как утверждает их предводитель Джордж Фокс. И среди них достаточно опасных типов, которые не остановятся ни перед чем, вплоть до бунта против трона. Вот тогда вы, католики, у них попляшете! Так что, святой отец, не советую вам обременять себя избыточным сочувствием и великодушием к ним. Но вы ведь явно пришли сюда не для обсуждения темы квакеров, как я понимаю.

— Нет, милорд, мне было хотелось поговорить с вами с глазу на глаз.

Сэр Орландо медлил с ответом, понимая, какую именно тему затронет иезуит. Однако он не мог отказать Иеремии и предложил пройти на первый этаж здания в небольшую комнатку.

— Итак, в чем дело, доктор? — с покорной улыбкой спросил Трелони.

— Я помню, как вы посоветовали мне не вмешиваться в вопросы, связанные с вашим браком, — начал Иеремия. — Но душа моя протестует, когда я вижу вас и вашу супругу несчастными.

Судья помрачнел.

— Вы действительно считаете мою жену несчастной? Бог ты мой, да она имеет все, что только можно пожелать; она совершенно свободный человек.

— Она желает лишь одного: видеть вас рядом, сэр! И она считает, что вы ее не любите!

Сэр Орландо помрачнел еще больше.

— Но вы ведь знаете, что это не так!

— Да, милорд, я знаю, что вы любите свою супругу — любите так, что готовы ради ее счастья и благополучия отказаться от вашего заветного желания.

Судья бессильно упал на стул.

— От вас на самом деле ничего не скроешь. Вы правы. Я боюсь, ужасно боюсь потерять Джейн. Если с ней случится то, что случилось с Бэт, я… я не знаю, что со мной будет. Я никогда себе этого не прощу!

— Послушайте, вовсе не всегда беременность непременно сводит женщину в могилу. Большинство благополучно преодолевают это испытание, давая жизнь здоровым и крепким детям, — попытался возразить Иеремия.

— Но признайтесь, святой отец, ведь есть исключения! Джейн еще так молода. Она и не жила-то по-настоящему. И я не могу подвергать ее жизнь опасности по своей прихоти иметь детей.

— Почему вы сразу не объяснили это своей супруге, а заставили ее думать бог ведает о чем?

— Ей этого не понять. Вы ведь ее знаете — она человек долга.

— Она имеет право знать правду, милорд. Вы что же, и впредь намереваетесь заставлять ее страдать от того, что чураетесь ее? Разве она заслужила подобное?

Сэр Орландо, вскочив со стула, принялся возбужденно расхаживать по комнате.

— Я все понимаю! И страдаю от этого. Но не могу я, не могу, боюсь оказаться даже близко от нее. Стоит мне взглянуть на нее, как меня охватывает непреодолимое желание обнять ее, поцеловать… И я боюсь, на самом деле боюсь, что утрачу над собой контроль и…

Он не договорил.

— Милорд, в смерти вашей первой супруги нет вашей вины!

— Нет, есть! Она умерла, потому что я требовал от нее детей… потому что в своем эгоизме постоянно подвергал ее жизнь опасности. И я никогда не смогу поступить так с Джейн. Слишком я ее люблю! И не хочу потерять!

Иеремия вздохнул. Он очень хорошо понимал опасения своего друга.

— Сэр, я не утверждаю, что вы не правы. Но и ваша жена имеет право знать, почему с ней так обращаются. Предоставьте ей самой решить, подвергать себя опасности ради потомства или нет.

— Говорю вам, Джейн молода. Она и понятия не имеет, насколько это серьезно.

— Милорд, прошу вас внять рассудку. Она, может быть, и молода, но далеко не глупа. Вы должны поговорить с ней.

— Не стану я с ней говорить.

— В таком случае придется мне, — решительно заявил Иеремия.

Сэр Орландо недоверчиво посмотрел на иезуита.

— Вы этого не сделаете!

Иеремия повернулся.

— Ваша жена имеет право знать всю правду, — бросил он, уходя.

И, не дожидаясь возражений Трелони, вышел из комнаты. Раздосадованный судья погрузился в долгое молчание.

Глава 27

Одним знойным июньским днем вдруг пропал Николас. Около полудня Ален послал подмастерье к одному из больных, и тот все не возвращался. Когда он не вернулся и к вечеру, Риджуэй собрался отправиться на его поиски, но, едва выйдя из дома, столкнулся с Уильямом.

— На вашем месте я пересидел бы эти дни дома, — предупредил Алена слуга леди Сен-Клер. — Разве вы не слышали, что голландцы высадились на побережье Франции и что наш флот готовится выйти в море?

— Слышал, но какое это все имеет отношение ко мне? — не понял Ален.

— По всему городу разосланы патрули, насильно рекрутирующие всех молодых мужчин в моряки. Сегодня дела хуже некуда. Лорд-мэру не выделили денег ни на пропитание этих бедняг, ни на выплату жалованья. Их всех согнали в Брайдуэлл и держат там под охраной, чтобы не разбежались.

Известие Уильяма встревожило Алена не на шутку.

— Я должен пойти на поиски Николаса. Может, и он среди них.

— Такое вполне возможно. Но окажись это так, как и чем вы сможете ему помочь? — резонно возразил Уильям. — Разве что на пару с ним послужить на корабле флота его величества? А это вполне осуществимо, стоит вам только на улицу нос показать.

— Но… я свободный гражданин города Лондона. Как это меня вдруг возьмут да заберут во флот?

— Я бы на вашем месте не тешил себя этим, сэр. Пока вы разыщете чиновника, который рассмотрит вашу жалобу, вас усадят на корабль, и делу конец. Поймите — вы не простой работяга. Вы врач! Хирург! А хирурги сейчас ох как потребны на флоте! Так что если уж они в вас вцепятся, ни за что не отпустят, можете мне поверить.

Ален понурил голову.

— Черт побери! Как мне быть, Уильям?

— А как остальным. Пошлите свою благоверную в военно-морское ведомство, пусть она там и передаст вашу жалобу.

Лекарь, будто осененный догадкой, взглянул на Уильяма.

— Скажите, а леди Сен-Клер смогла бы что-нибудь сделать для Ника?

— Ну уж наверняка раздумывать не стала бы, это я вам точно говорю, — ответил Уильям. — Но сейчас ее в Лондоне нет. Двор выехал в Виндзор. Боюсь, к ее возвращению будет поздно.

— А вы? Для вас ведь тоже непросто в таких условиях приглядывать за мной?

— Мы с Джимом — тертые калачи. Стоит нам заметить патруль, так мы сразу ноги в руки. Но вы правы, сэр, это и для нас небезопасно. Может, вы все-таки пару дней и без нас обойдетесь, пока флот уберется отсюда в открытое море? Все равно ведь этот Лэкстон не скоро опомнится.

— Конечно, конечно, — заверил его Ален. — Как-нибудь обойдусь.

Алену несколько раз пришлось упрашивать Энн сходить в военно-морское ведомство, пока она в конце концов согласилась. Но сходила туда, как и следовало ожидать, впустую. После этого Ален, невзирая на предостережения Уильяма, решил сам нанести визит на Ситинг-лейн. Здание ведомства неподалеку от Тауэра было буквально оккупировано возмущенно галдевшими женами, настаивавшими на том, чтобы их мужей отпустили домой или хотя бы уж выплатили им положенное жалованье. Доктор Сэмюел Пипс, ответственный за отправку резерва на флот, не решаясь показываться им на глаза, передал через третьих лиц, что, дескать, отбыл по важным делам.

Ален побывал и в Брайдуэлле, пытаясь там навести справки о Николасе, но и это ничего не дало. Три дня спустя он беспомощно созерцал, как насильно рекрутированных под причитания жен и невест посадили в лодки и развезли по кораблям.

Едва экипаж леди Сен-Клер въехал в Лондон, как на город обрушился страшный ливень. Аморе под шум дождевых капель, барабанивших по стеклу дверцы экипажа, смотрела на знакомые улицы. Итак, королевский двор покинул Виндзор и вернулся на Уайтхолл. Большинство придворных без долгих раздумий отправились во дворец, но Аморе решила перво-наперво заглянуть домой справиться, как идут дела, и повернула экипаж в другую сторону.

Из-за проливного дождя лошади вынуждены были тащиться шагом. Но когда экипаж достиг Хартфорд-Хауса, тучи разогнало, кое-где стали показываться кусочки синего неба.

Аморе, выглянув в окно кареты, к своему удивлению, заметила сидевшего на ступеньках у входа человека. И, узнав его, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу, выбралась наружу.

— Мастер Риджуэй! Да вы промокли до нитки! Почему вы не зашли в дом переждать этот ужасный ливень?

Ален поднялся навстречу леди Сен-Клер.

— Разве я мог знать, когда вы приедете. Да и потом, я вовсе не собирался к вам. Просто в последнюю минуту решил зайти. Очень захотелось повидать вас.

Женщина с улыбкой подала ему руку.

— Входите же, входите. А то, не дай Бог, простудитесь в мокрой одежде.

Ален, приняв ее руку, последовал за ней через холл на второй этаж, в будуар. Там Аморе велела служанке приготовить для гостя шлафрок, растопить камин. Когда та отправилась выполнять распоряжения, госпожа предупредила ее, что никого не принимает, — леди Сен-Клер не хотелось, чтобы кто-нибудь им мешал.

Когда они остались наедине, Ален печально посмотрел наледи Сен-Клер.

— Почему только вас не оказалось, когда вы были так нужны мне?

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила Аморе.

Риджуэй поведал ей о принудительном рекрутировании Николаса и о бесплодных попытках освободить подмастерье от службы на Королевском флоте.

— Я во всем виноват, — горестно заключил он. — Нельзя было отпускать его одного. Надо было самому отправиться тогда к больному!

— Прошу вас, не говорите так! Тогда вас и самого отправили бы на корабль.

— Может, и отправили бы. Но тогда мне не пришлось бы винить себя.

Аморе, взяв руки Алена в свои, утешительно произнесла:

— Я не сомневаюсь, что он благополучно вернется.

— Но ведь предстоят такие сражения! — возразил Ален.

— Вы должны твердо в это верить, мой друг, — убежденно сказала леди Сен-Клер. — Ваш подмастерье — парень опытный и осмотрительный. И сумеет найти выход из любого положения, если понадобится.

Утешительные слова Аморе подействовали. Они хоть и не умерили беспокойства о Николасе, но по крайней мере Ален уже не наедине с грызущим его чувством вины.

— Давайте снимайте мокрое платье, и просушим его у камина. Вина не хотите?

Риджуэй механически подчинился, стянув с себя сырую сорочку, после чего снял туфли, чулки и бриджи. Разложив одежду и обувь у камина, он набросил на себя шлафрок и подошел к Аморе, предложившей ему наполненный вином бокал.

Кивнув, он отпил глоток. Их взгляды встретились, и Аморе прочла в его глазах невысказанный вопрос. Ласково улыбнувшись, она отставила бокал и тихо произнесла:

— Я наказала служанке не тревожить нас, так что теперь вам, Ален, придется побыть за нее. Если бы вы только знали, как хочется мне сейчас снять с себя это платье.

Обняв Алена, леди Сен-Клер привлекла его к себе, и он с поразившей его самого страстностью принялся целовать и обнимать ее.

Остаток дня и ночь они провели вместе. Ален не выпускал Аморе из объятий, осыпал поцелуями, предлагал ей самые смелые и невиданные ласки, удовлетворяя ее желания с такой ненасытностью, будто эта ночь последняя в их жизни.

Утреннее расставание оказалось тяжелее, чем он ожидал. Опять в ставший ненавистным дом! Риджуэй тянул время как мог, пока Аморе не предложила ему позавтракать вместе, после чего Ален отправился в скорбный путь на Патерностер-роу.

Там, как он и предвидел, его ожидал ледяной прием. Энн, смерив его укоризненным взглядом, едва Ален показался на пороге дома, выдала гневную тираду:

— Наконец соизволили явиться под родной кров! Как, по-вашему, должна чувствовать себя жена, когда ее спрашивают, где муж, а ответить нечего?

Ален пытался сохранить подобие непринужденности, но это никак не избавило его от вскипавшего раздражения.

— Кому я так срочно понадобился?

— Вашим больным — вернее, тем немногим, кто остался, — у вас ведь теперь времени и на них нет, поскольку целыми днями вы околачиваетесь у доков в поисках этого ничтожества, вашего подмастерья, который скорее всего просто решил смыться от вас. Ну а по ночам, как водится, вы бегаете по шлюхам!

Раздражение Алена перешло в ярость.

— Ошибаетесь, мадам, — бросил он в ответ. — Я сейчас не от шлюхи.

— Да от нас за милю несет этой вашей шлюхой! И это не впервые. Валяетесь с самыми грязными потаскухами. Смотрите не притащите домой постыдную хворобу!

Тут Ален утратил чувство самоконтроля. Схватив Энн за плечи, он с силой тряхнул ее.

— Не смейте называть эту женщину шлюхой, слышите! Кому-кому, а вам помалкивать бы. Вы и есть самая настоящая шлюха, прижившая неизвестно с кем вашего ублюдка, которого норовите подсунуть мне!

— Оставьте ее, Христа ради, — вмешалась сбежавшая вниз Элизабет.

Ален, опомнившись, брезгливо оттолкнул Энн, и та, разрыдавшись, бросилась к тетке.

— Оставьте ее в покое! — возмущенно воскликнула Элизабет.

Ален повернулся к ней.

— Ну-ну, вы с ней всегда заодно, мадам. Уж не хотите ли вы убедить меня, что не знали о том, что Энн давно беременна?

Элизабет, спустившись с последней ступеньки, не спеша подошла к Риджуэю.

— Да нет, знала, конечно. Как я могла не знать? Но вы должны понять, что не Энн в этом повинна. Потому что ее отец, мой обожаемый свояк, превратил бы ее жизнь в ад, останься она под его крышей.

— Почему она в таком случае не женила на себе настоящего отца ребенка? — недовольно спросил Ален.

— Потому что это было никак нельзя.

— Нельзя? Почему же? Наверняка к нему у нее были куда более искренние чувства, чем ко мне.

Элизабет помрачнела и резко спросила:

— Вы на самом деле такой глупец, что ничего вокруг себя не замечаете? Энн изнасиловали!

Ален, не в силах ничего сказать, продолжал смотреть на нее. Гнев сменился сочувствием к Энн. Прежней ярости как не бывало.

— Но кто? Кто был этот негодяй? — наконец пробормотал он.

— Я вам этого сказать не могу. Спросите у Энн сами.

Рассеянно кивнув, Риджуэй повернулся и вышел в сад поразмыслить обо всем в одиночестве.

Только к вечеру, уже в спальне, он смог поговорить с Энн.

— Теперь я понимаю положение, в котором вы оказались. Вы были беременны, а мать, которая хотела вам помочь, внезапно погибла. Но почему вы тогда не рассказали мне обо всем? Я сумел бы вам помочь. Почему предпочли пойти на обман?

— Вы хотите сказать, что готовы были жениться на мне, принять чужого ребенка и растить как своего? — саркастически осведомилась Энн.

— Нет, по…

— Ну вот видите! Разве поступились бы вы своей свободой ради того, чтобы вызволить из беды какую-то там брюхатую дурочку! А по-другому помочь вы бы мне никак не смогли.

— Возможно, вы и правы, — вынужден был признать Ален. — Мне жаль, что вам выпало столько всего вынести. Но кто совершил над вами насилие?

— Поверьте, лучше вам этого не знать.

Сказав это, Энн скользнула под одеяло и закрыла глаза. Ален не стал пытаться разговорить ее, но в ту ночь забылся сном лишь под утро.

В День святого Якова враждующие флоты Англии и Голландии вновь сошлись в решающей схватке. На сей раз верх одержали британцы. Голландцам пришлось спасаться бегством, лишившись двадцати кораблей и свыше семи тысяч матросов. Британцы же потеряли всего один корабль, «Резолюшн», и примерно пятьсот членов экипажа.

Ален на лодке отправился в Чатем проверить, нет ли среди них Николаса. Раненых разбросали по пивным и харчевням, поскольку госпиталя для них не было. Риджуэй обошел все заведения и осмотрел раненых. Многие из матросов получили серьезные ожоги, кое-кто лишился руки или ноги. И хотя ему было не в диковинку видеть искалеченных в боях и раненых, на душе от этого легче не стало. Сколько же бед несут людям войны! Что до жалованья, то его наверняка им еще долго придется дожидаться, ибо казна была пуста. Ника Ален среди них не обнаружил.

Один из раненых жаловался на нестерпимую боль. Рана на ноге была обработана кое-как. Хирург не раздумывая взялся за дело. Выпросив у кабатчика бренди и чистых тряпок, он продезинфицировал и перевязал рану. Ален настолько углубился в работу, что не заметил подошедшего к нему человека.

— Вы военный лекарь, сэр?

Повернувшись, Ален увидел симпатичного вида мужчину лет сорока. Длинные, до плеч, темные волосы, вытянутое лицо, карие глаза и энергично вздернутый нос. Ухоженная эспаньолка, на манер королевской. Ален поднял с носилок раненого, куда присел передохнуть.

— Да, сэр, я лекарь. У меня лечебница в Лондоне. Но моего подмастерья насильно призвали на флот, вот я и пришел сюда в надежде найти его.

— Понимаю вас, — ответил мужчина. — Меня зовут Джон Ивлин. Я член комиссии по снабжению раненых и военнопленных. Мне жаль, что вы так и не смогли отыскать вашего подмастерья. Как я понимаю, здесь его нет.

— Нет, — покачал головой Ален. — Он наверняка на другом корабле, из тех, которые еще не возвратились в порт. Может быть, вам известно, когда они вернутся?

— Увы, ничего сообщить вам не могу. Это в ведении командования флота.

Ален еще раз взглянул на лежавших вповалку раненых.

— Не самый лучший метод размещения, — со вздохом отметил он.

— Кому вы это говорите? — вздохнул в ответ Ивлин. — Лекарям необходимо бегать из одной харчевни в другую, и они не успевают оказать помощь всем, кто в ней нуждается. К тому же, если ты в кабаке, да еще ранен, поневоле напьешься до бесчувствия. В этой связи я обратился к королю с предложением срочно организовать здесь, в Чатеме, госпиталь. Я уже отыскал и подходящее помещение, подсчитал и расходы, которые, кстати, не так уж и велики. Мистер Пипс передал планы в военно-морское ведомство, они были одобрены, но, пока нет денег, нет смысла уповать, что дело сдвинется с мертвой точки. С ума сойти! Его величество швыряет жуткие суммы на своих любовниц, а для тех, кто ради него рисковать жизнью на войне, у него, видите ли, нет даже шиллинга.

Джон Ивлин виновато посмотрел на своего собеседника.

— Вы уж простите мою горячность, сэр. Но когда вдруг не находится денег на важное дело, тут…

Он не договорил.

— Могу вам лишь посочувствовать, сэр, — искренне ответил Ален.

— Вообще-то мне сейчас пришла мысль спросить вас вот о чем: не согласились бы вы сотрудничать в комиссии? — продолжал Ивлин. — Нам не хватает лекарей. И должен вам откровенно заявить, что, вероятнее всего, вам придется трудиться задарма. Во всяком случае, заплатят вам далеко не сразу. Может быть, вам, прежде чем дать мне ответ, следует все хорошенько обдумать? В ближайшее время я переправляю раненых в больницу Святого Варфоломея. И поскольку вы работаете в Лондоне…

— Я обещаю вам подумать, — ответил Ален и распрощался с Джоном Ивлином.

Разумеется, перспектива посвятить себя тяжкому труду за призрачное жалованье, а в худшем случае и вообще ни за грош, привлекала мало. Но Ален проникся сочувствием к раненым, по сути, брошенным на произвол судьбы и обреченным на смерть без надлежащей медицинской помощи. С другой стороны, работа в госпитале давала возможность реже бывать дома. После того знаменательного разговора отношения Энн и Алена не улучшились, и Риджуэй решил хотя бы несколько дней в неделю бывать в госпитале. Было и еще кое-что, не дававшее ему покоя.

Как только выдалась возможность, Ален отыскал сэра Орландо и попросил принять и выслушать его. Он рассказал судье о разговоре с Джоном Ивлином.

— Так вы и в самом деле собрались работать в больнице Святого Варфоломея? — не скрывая скепсиса, спросил Трелони. — Вы ведь знаете, как обстоят дела с нашей казной.

— Да, но я знаю и то, в каком отчаянном положении находятся несчастные моряки, — возразил Ален. — И готов помогать им. Хотя и опасаюсь, что от меня потребуют дать какую-нибудь там присягу, коль я решил посвятить себя работе в этой больнице.

Сэр Орландо кивнул в ответ.

— Вполне вероятно. К тому же вам не мешало бы знать, что этот Джон Ивлин явно не принадлежит к числу обожателей католиков. Недавно он подал королю один документ, и знаете, как он его озаглавил? «Порочное воздействие новоеретичества иезуитов на короля и государство» — именно так можно перевести это с французского. Если я вас верно понял, вы просите меня замолвить за вас словечко.

— Был бы весьма признателен вашему сиятельству за это.

Трелони, усевшись за письменный стол, вооружился пером.

— Я снабжу вас соответствующим рекомендательным письмом.

Перо со скрипом забегало по белому листу бумаги. Закончив писать, судья присыпал документ песком, аккуратно сложил и запечатал.

Ален с благодарным поклоном принял от него письмо и уже собрался уходить, но сэр Орландо попросил его остаться еще на минуту.

— Вот о чем я хотел спросить вас, мастер Риджуэй. Вам никогда не приходилось что-нибудь слышать о том самом парне, ну, ирландце, который в свое время квартировал у вас? Дай Бог памяти — как же его?.. Ах да, Макмагон!

— Вероятно, вы имеете в виду Брендана Макматуна? — с улыбкой поправил судью Ален. Он вспомнил, как терпеть не мог молодой ирландец, если его фамилию переиначивали.

Трелони презрительно отмахнулся.

— Да-да, вечно я путаю эти варварские имена! Так вы ничего о нем не слышали? Не знаете, случаем, где он сейчас обретается?

— Нет, милорд, — солгал Ален. Недавно Аморе призналась, что он во Франции, а уж она-то знает. Ален решил не распространяться на эту тему.

— Как вы думаете, он может вернуться в Лондон? — продолжал допытываться судья.

Алену показалось, что в голосе Трелони звучит озабоченность, и он невольно спросил себя, с чего бы это. Два года назад судья Орландо Трелони вынес Макмагону излишне суровый приговор, хотя ирландец был невиновен. Дело в том, что сэр Орландо разделял предрассудки многих своих соотечественников о том, что все ирландцы сплошь ворье и пьянчуги. Брендан не простил судье учиненной над ним несправедливости, да и не скрывал этого.

— Думаете, мистер Макмагон будет вам мстить? — с сомнением спросил Ален.

Сэр Орландо без тени улыбки посмотрел на Риджуэя.

— Я считаю это более чем вероятным.

— Милорд, я понимаю, у Макмагона мало оснований обожать вас, но, поверьте, я не думаю, что он до сих пор носит в сердце злобу на вас. В конце концов, он человек разумный. И если он вернется сюда, то уж явно не по вашу душу.

— Ваши бы слова да Богу в уши! — со вздохом произнес судья. Сэр Орландо не разделял оптимизма Алена Риджуэя.

Глава 28

— Энн, где Молли? Мне нужна чистая сорочка.

Энн в этот момент ощипывала курицу и даже не подняла головы на вошедшего в кухню Алена. Она была на восьмом месяце беременности, что временами превращало ее просто в стерву.

— Вам что, трудно напомнить ей о том, что нужно сделать? — допытывался Ален.

По-прежнему уткнув физиономию в курицу, Энн сквозь зубы процедила:

— Она ушла.

— Ушла? Куда? И зачем?

— Я рассчитала ее.

Ален изумленно уставился на нее.

— Рассчитали?

— Да! — прошипела Энн. — Думаете, я не понимаю, чем вы с ней каждое утро занимаетесь, когда она приносит вам водицу для умывания? Мерзость какая! Вот я и выставила эту сучку из дому.

Ален в бессильной ярости сжал зубы. Ему не в чем было упрекнуть себя. Молли была просто жизнерадостной девчонкой и не видела трагедии в том, что ее далеко не старый еще хозяин разок-другой залезет ей под юбку или чмокнет в щеку. Но даже здесь были свои границы, которые Ален никогда не нарушал, тем более против воли служанки. Со временем эти тисканья и поцелуйчики стали своего рода ежеутренним ритуалом, который ни Ален, ни Молли всерьез не принимали. Естественно, в один прекрасный день это стало известно и Энн, но Ален никогда не думал, что та станет вымещать злобу на Молли.

— Вы не имели права выставлять бедную девушку на улицу! — укоризненно сказал Ален. — Надо было сначала посоветоваться со мной.

Раздражение гнало его из дому. Он стал даже подумывать о том, чтобы прикрыть свою лечебницу и перебраться в госпиталь, лишь бы не видеть Энн. Риджуэй был настолько погружен в свои мысли, что толком не соображал, куда направляется. Лишь увидев перед собой Ладгейтские ворота, он невольно остановился, прикидывая, что делать. Положившись целиком на волю ног, он миновал сначала ворота, потом Флит-стрит и двинулся к Стрэнду. Может, ему улыбнется счастье и леди Сен-Клер окажется дома. Он, как никогда прежде, жаждал ее общества, ее понимания и нежности. Преодолевая смущение, Риджуэй ударил латунным молоточком на двери дома. Ему отворил лакей.

— Ах, это вы, мастер Риджуэй. Вы как нельзя кстати. А то госпожа уже велела послать за вами. У нас с одним из слуг приключилась беда.

— Что случилось?

— Под лошадь угодил, и она его помяла. Сейчас я провожу вас к нему.

Пострадавший лежал у себя в каморке на кровати. Им оказался Уильям. Аморе с озабоченным видом сидела подле него.

— Мастер Риджуэй! Так скоро? — пораженно воскликнула она.

— Нет-нет, я просто зашел навестить вас, и только здесь от вашего лакея узнал о случившемся, — пояснил Ален и склонился над Уильямом, который с перекошенным от боли лицом беспокойно заворочался. Ощупав пострадавшую лодыжку, Ален вздохнул с облегчением.

— Вроде переломов нет, все цело. Правда, сухожилия растянуты. Необходимо наложить шину. Уильям, вы должны держать ногу в полном покое, и скоро сможете ходить ничуть не хуже, чем раньше.

Слуга облегченно откинулся на подушку.

— Спасибо вам, мастер Риджуэй. А то я уж чего только не передумал.

Аморе с любопытством наблюдала, как Ален ощупывает и перевязывает лодыжку ее слуги, после чего пригласила лекаря уделить внимание и ей.

— С большим удовольствием, миледи, — широко улыбаясь, ответил Риджуэй и последовал за хозяйкой в ее покои.

К вечеру Алена стали терзать укоры совести. Верно говорила Энн — он совершенно забросил работу в последнее время. Предстояло решить, как все-таки жить дальше. Аморе посоветовала ему не ходить домой пешком, а воспользоваться извозчиком — наступали сумерки, и передвигаться по Лондону становилось небезопасно. Извозчик тащился еле-еле — весь Лондон отмечал победу британского флота над голландцами. Эскадра англичан высадилась на островах Флиланд и Трешеллинг, сожгла около ста пятидесяти неприятельских кораблей и несколько захватила. Жители Лондона бегали с факелами, а кое-где даже палили в воздух из мушкетов.

Извозчик довез Алена до его дома на Патерностер-роу. И здесь вовсю шло празднество. Ален обратил внимание на привязанную у соседнего дома лошадь, пугливо вздрагивавшую при каждом выстреле.

Света в окнах лечебницы не было, хотя ставни оставались незатворенными, что было довольно странно. Доставая ключ, Риджуэй подумал, что женщины и его ученик уже ушли к себе. Собираясь вставить ключ в замок, Ален вдруг заметил, что дверь не заперта. Более чем странно. Риджуэй отворил дверь и вошел в дом. Не успел он и сделать двух шагов в полутемной лечебнице, как вдруг наверху прогремел выстрел и вслед за ним раздался женский крик. В следующую секунду он увидел, как на верхнюю площадку лестницы, вопя как безумная, выскочила Энн. Повернувшись, она окаменела, заметив в паре шагов от себя преследователя. И действительно — позади нее мелькнула зловещая темная фигура. Ален успел разглядеть мужчину в просторной черной накидке и широкополой шляпе. Незнакомец, грубо схватив Энн за плечи, толкнул ее, и она, тяжело упав, покатилась по лестнице. Нападавший бросился вслед за ней, на ходу выхватывая из-за пояса пистолет. Ален, не помня себя, закричал. Бандит ловким движением взвел курок и наставил дуло прямо на Риджуэя.

Реакция Алена была чисто инстинктивной. Впоследствии он так и не мог объяснить, как ему удалось столь молниеносно укрыться за массивным деревянным операционным столом. Пуля лишь слегка задела ему плечо. Ален тут же вскочил, пытаясь разглядеть незнакомца. А тот тем временем, схватив тяжелый пистолет за ствол, принялся молотить рукояткой по голове Энн. Ален в отчаянии стал перебирать хирургические инструменты в надежде вооружиться, и при этом довольно сильно порезался. Но незнакомец уже бросился прочь из лечебницы. Ален заметил, что лицо его закрывал темный платок. Хлопнула дверь.

Скальпель — жалкое оружие лекаря — выскользнул из окровавленных пальцев Алена.

— Энн! Энн!

Та лишь стонала в ответ. Ее белый чепчик пропитала кровь. Ален осторожно снял его с головы Энн и невольно ахнул. Увиденное поразило даже его. Несмотря на страшные раны на голове, Энн еще дышала. Подхватив жену, Ален отнес ее наверх в спальню, где осторожно положил на кровать.

— Элизабет! Кит! — что было мочи стал звать он. Ответа не последовало.

— Проклятие! Да куда вы все запропастились?! — в отчаянии вырвалось у него.

И в самом деле, почему Энн оказалась одна в пустом доме? Что делать? И в доме ни души.

Первым делом следовало заняться раной на ее голове. Сбежав вниз в лечебницу, Ален собрал необходимые инструменты и чистые салфетки, налил бренди в миску, после чего вернулся наверх. Энн, не шевелясь, лежала на постели, Риджуэй тщательно осмотрел рану. Вооружившись бритвой, сбрил часть волос вокруг раны. В рану проглядывали кости черепа. Тяжелая рукоять пистолета размозжила их, вдавив в отдельных местах внутрь. Да, ранение было весьма серьезным, если не смертельным. Сознавая, что уже ничем не сможет помочь Энн, Ален тем не менее аккуратно извлек мелкие отломки костей и тщательно промыл рану.

Теперь следовало подумать, как быть с ребенком в ее уже начинавшем мертветь чреве. Выжил ли он после падения матери? Большими ножницами он взрезал платье Энн и приложил ладони к животу. И ощутил внутри движение.

Ален лихорадочно раздумывал. Он понимал, что никакие роды в таком состоянии матери невозможны. Но если она умрет, с ней погибнет и ребенок. Была лишь одна возможность спасти его: кесарево сечение! Этот метод был знаком еще в Древнем Риме — названием своим он был обязан римскому императору Цезарю, родившемуся именно благодаря надрезу матки. Однако метод этот был чрезвычайно опасен и поэтому применялся только в тех случаях, когда роженица умирала, а ребенок продолжал жить.

Ален колебался. Приложив ладонь к груди Энн, Ален попытался определить, бьется сердце или нет. Сердцебиение едва ощущалось, удары были редкие. После краткого раздумья Риджуэй спустился в лечебницу и пропитал губку уксусом — последнее средство привести жену в сознание. Вернувшись в спальню, он поднес губку к носу. Энн никак не реагировала, тогда Ален смочил ей лицо холодной водой и стал энергично растирать ладони и ступни ног. Все тщетно — Энн пребывала в глубоком обмороке! Ален заметил, что из носа у нее сочится водянистая жидкость, перемешанная с кровью. Он вытер ее, но это не помогло — жидкость продолжала сочиться. Осмотрев голову, он заметил, что кровь истекает и из ушей.

Опыт врача подсказывал ему, что Энн при смерти и что ему уже не спасти ее. И все же, следуя долгу врача, Риджуэй не решался делать Энн кесарево сечение, что, несомненно, ускорило бы ее смерть. Риджуэй стал страстно взывать к Деве Марии помочь ему в нелегком выборе. Всем сердцем сейчас он желал присутствия Иеремии, чтобы тот подсказал верный путь. Впрочем, требовать подобного от пастора в его положении было нелепо — того ведь в первую очередь заботило спасение души. И если бы в чреве матери погиб ребенок, естественно, так и оставшийся некрещеным, душа его оказалась бы в Limbus infantum, или чистилище, преддверии ада, куда Богу доступа не было и где она была бы обречена вечно томиться страстным желанием узреть благотворящий взор его.

Воздав молитву Деве Марии, Ален снова направился в лечебницу за необходимыми инструментами. Между тем была уже ночь, улицы затихли. И снова Ален спрашивал себя, отчего ни Элизабет, ни Кита не оказалось дома, но не мог заставить себя додумать эту мысль до конца. Разложив инструменты рядом с постелью, Ален вдруг заметил, как предательски дрожат у него руки. Ведь это была не первая его операция, но никогда прежде ему не приходилось делать ее на еще живом человеке. Он постарался взять себя в руки. Первым делом вложил между челюстей Энн небольшой деревянный брусок — рот должен быть открыт, она должна дышать, обеспечивая воздухом матку. Дыхание было настолько слабым, что ребенок вполне мог задохнуться. После этого Ален убрал подушку из-под головы Энн и подложил ее под крестец. Ополоснув руки, Ален обмыл бренди участок, где надлежало сделать надрез. Затем, выбрав самый острый из скальпелей, приставил его лезвие слева в области лобковой кости и на брюшине сделал надрез шириной примерно в ладонь. Показались внутренности, Ален осторожно убрал их. Выступившую наружу матку вскрыть было совсем несложно. Отложив скальпель, Ален бережно повернул безжизненное тело Энн на левый бок — вместе с телом матери переместился и плод. Плод представлял собой крохотное существо с морщинистой кожицей. Наскоро перевязав пуповину, Ален перерезал ее. Риджуэй с тревогой убедился, что ребенок молчит и не двигается. Смахнув слизь с губок крохотного ротика, он мизинцем постарался раздвинуть их. Когда ребенок и после этого не задышал, он, приставив свой рот к его рту, попытался вдуть ему в легкие немного воздуха, как обычно делают в подобных случаях повитухи. Снова и снова он отчаянно стремился в буквальном смысле вдохнуть жизнь в новорожденного. Ощупав грудь с левой стороны, он убедился, что сердцебиение отсутствует. Ребенок был мертв — не выдержал слишком долгого ожидания.

Какое-то время Ален стоял, бессмысленно уставившись на крохотный трупик в руках. Вокруг стояла звенящая, мертвая тишина. И тут до него дошло, что Энн не дышит. Не раздумывая, Риджуэй положил ребенка подле умершей матери и набросил на обоих покрывало. После этого он вдруг ощутил, что ноги не хотят ему повиноваться. Прислонившись к стене, он бессильно скользнул на пол и в приступе отчаяния закрыл лицо окровавленными ладонями.

Он не знал, сколько времени так просидел. Словно омертвев изнутри, Ален был не в состоянии ощутить ни боль, ни горе утраты, ни ужас… ничего. В голове царила пустота; мысли, будто мифические существа ускользали от него, едва он пытался ухватиться за них.

Вдруг он услышал щебетанье птиц. За окном лечебницы воробьи приветствовали наступающий день. Занималась заря. Мгновение спустя Риджуэй ощутил боль в правом предплечье. Повернув голову, он глуповато уставился на запекшуюся кровь по краям дыры на рукаве. И она напомнила ему обо всем. Выстрел. Пуля, едва задевшая его. Замешкайся он хоть на мгновение, и все, он был бы в царстве мертвых. «Почему это случилось? — спросил он себя, так до конца и не понимая, что произошло. — Как убийца попал в Дом? Что ему понадобилось здесь?»

Разглядывая окровавленные руки, Ален внезапно ощутил дурноту. Рывком поднявшись, он, пошатываясь, спустился в лечебницу и, став на колени у ведра, опорожнил желудок. Потом кое-как проковылял до кухни, наполнил водой миску и стал методично смывать остатки запекшейся крови: сначала с ладоней, затем с запястий. Потом внезапно прекратил это занятие и бессильно шлепнулся на табурет. Без толку! Все без толку! Ему никогда не смыть с себя кровь жены и ее ребенка. Он убил их, он, и никто другой. Ее — потому что поспешил, а его — потому что медлил. И вдруг спросил себя: интересно, а как бы он действовал, будь этот ребенок его? Будь эта женщина ему по-настоящему дорога! Разве тогда он прекратил бы попытки вернуть ее к жизни? Разве не мелькнула у него тогда, в горячке, гаденькая мыслишка: вот умри она сейчас, и он снова свободен? Мысль о том, что он внезапно овдовел, внушала сильнейшее чувство вины. Риджуэй больше не верил себе. А если бы он не стал ее оперировать? Может, Энн пришла бы в себя, выжила и родила этого ребенка?

«Что я наделал! — вопила его душа. — Я убил ее! Их смерть на моей совести!»

В горле у Алена шевельнулся отвратительный комок. Он задыхался. Рванув рубаху на груди, он разразился рыданиями. Но рыдал он не по погибшей Энн, которую никогда не любил и которая тяжким бременем висела на нем; нет, он оплакивал себя. Его переполняла злоба на Энн, злоба за то, что та сподобилась отойти в мир иной именно у него на руках, что, в свою очередь, впрыскивало в душу новую порцию вины. Это было невыносимо! Может, она и не погибла бы так страшно, если бы он почаще оставался дома, если бы исполнял свой супружеский долг как полагается. А он посвятил себя всего без остатка Аморе. И теперь его сжигало чувство мучительного стыда за познанное им счастье в объятиях этой женщины.

Когда приступ самобичевания миновал, Риджуэй некоторое время просто сидел, прислушиваясь к доносившимся с улицы звукам пробуждавшегося города. Ремесленники и купцы уже открыли лавки, по улицам вновь загрохотали колеса повозок, зацокали копыта лошадей.

И снова Алена стал мучить вопрос: где Кит? И куда подевалась тетушка Энн? Ужасная догадка когтистой лапищей сжала сердце. Вскочив, он поднялся по лестнице на второй этаж и замер у входа в их с Энн спальню. Нет, никогда он не сможет переступить порог этой комнаты, не говоря уж о том, чтобы спать там. Ален повернулся к расположенной напротив двери. Когда-то, давным-давно, в прошлой холостяцкой жизни, она стояла почти без пользы — тогда ему было куда приятнее посиживать на кухне в обществе Иеремии, прислуги, подмастерьев и учеников, пока ворвавшиеся в его жизнь и разом перевернувшие ее с ног на голову Энн и Элизабет скоренько не оккупировали ее, вмиг найдя ей применение.

Дверь в комнату была приоткрыта. Помедлив, Ален протянул ставшую вдруг свинцово-тяжелой руку и толкнул ее. То, что он увидел, заставило его отпрянуть, и он больно ударился спиной о притолоку двери в спальню. На деревянных досках пола растянулась Элизабет. Ее грудь была залита кровью. Оцепеневший от ужаса, Ален, словно заведенная кукла, повернулся и чисто механически, с неестественной размеренностью стал спускаться по лестнице на первый этаж. Пройдя через лечебницу, он вышел на улицу и отправился куда глаза глядят. Искать Кита, чтобы снова испытать ужас, у него не было сил — мальчик наверняка лежал в комнате Элизабет, мертвый, как и хозяйка. Постепенно до Алена стало доходить, как повезло ему вчерашним вечером — ведь останься он дома, и тоже угодил бы на тот свет.

Пройдя несколько улиц, Ален остановился и прислонился к стене дома. Свежий воздух постепенно привел его в норму. Так! Необходимо сообщить о преступлении! Необходимо предпринять все, чтобы этот зверь понес заслуженное наказание!

— Что с вами, сэр? Вы, случайно, не поранились? — раздался чей-то голос.

Ален, испуганно вздрогнув, поднял голову и увидел хорошо одетого мужчину.

— У вас ведь вся сорочка в крови, — недоверчиво добавил незнакомец.

— Я… У меня… жена… умерла… Ее… ее убили, — заплетающимся языком пробормотал в ответ Риджуэй. Трудно ему было говорить, чертовски трудно получалось складывать слова в осмысленные фразы.

— Вероятно, вам следует обратиться к констеблю, сэр, — учтивым, но не терпящим возражений тоном произнес незнакомец.

— Да-да, конечно, вы правы, — согласился Ален.

Прохожий, взяв Алена под руку, повел его куда-то по улице. Риджуэй не сопротивлялся. Они остановились у какого-то дома, и мужчина нажал на ручку двери. Когда на пороге появилась служанка, он спросил:

— Могу я поговорить с мистером Осборном? Мне необходимо сделать заявление о преступлении.

Служанка, посторонившись, пропустила их внутрь и проводила в комнату, стены которой были покрыты деревянными панелями. Тут же появился и мистер Осборн, констебль округа.

— Мистер Бенсли, что вас привело ко мне спозаранку? — осведомился служитель порядка у мужчины, продолжавшего удерживать Алена за локоть, словно опасаясь, что тот исчезнет. Вот, я случайно встретил этого человека на улице. Он утверждает, что его жену убили.

Повернувшись к Алену, Осборн стал испытующим взглядом буравить его.

— Ваше имя, сэр!

— Риджуэй. Ален Риджуэй. Я мастер гильдии лекарей.

— Где проживаете?

— На Патерностер-роу.

— Когда было совершено преступление?

— Вчера вечером. Едва я вернулся домой, как на моих глазах неизвестный мужчина в маске убил мою жену. Он убил также и ее тетку.

— А почему вы решили сообщить об этом только сейчас?

— Моя жена еще была жива. Я попытался спасти ее и ребенка. Она была беременна. Но спасти их я не сумел.

— Ладно, давайте сходим к вам в дом и все там осмотрим.

Предупредив служанку, констебль вместе с мистером Бенсли и Аленом Риджуэем отправился на Патерностер-роу. Прибыв туда, где несколько часов назад произошло зверское убийство, констебль толчком отворил входную дверь, которую Ален, уходя, так и не удосужился закрыть за собой. Ален вместе с мистером Бенсли прошли за ним в лечебницу.

— Где ваша жена, сэр? — осведомился констебль Осборн.

— На втором этаже в спальне. А ее тетка лежит у себя в комнате рядом, — сдавленным голосом ответил Ален.

— Ждите здесь! — распорядился констебль и стал подниматься по лестнице. Вернулся он подозрительно скоро, побелев как мел.

— Воистину ужасное зрелище, — произнес он, обреченно качая головой. — Ничего подобного в жизни видеть не приходилось.

Отерев тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, констебль вздохнул.

— Я вынужден сообщить об этом члену муниципалитета. Сомнений нет, что столь тяжкое преступление сэр Генри возьмется расследовать лично.

Сэр Генри Краудер как член муниципалитета и мировой судья отвечал за расследование преступлений, а при разборе малозначительных случаев, относившихся скорее к категории проступков, представлял в судах магистрат. Кроме того, в его компетенцию входило передавать подозреваемых в совершении тяжких деяний суду высшей инстанции.

Ален почувствовал нарастающую слабость. Сказывались и бессонная ночь, и эмоциональное перенапряжение, и то, что со вчерашнего вечера у него маковой росинки во рту не было. Мысль о том, что ему предстоит долгий и обстоятельный допрос и необходимость в точности описывать все события минувшего вечера и ночи, была невыносима.

Внезапно дверь распахнулась, и в лечебницу ввалился Мартин Лэкстон. Ален невольно отступил на пару шагов. Сломанная Уильямом рука, по-видимому, успела прийти в норму — он даже не подвязывал ее.

— Что произошло? — прокричал Мартин. — Моя сестра… Где моя сестра?

Констебль, смерив Лэкстона строгим взглядом, подошел к нему.

— Кто вы такой, сэр?

— Меня зовут Мартин Лэкстон. Моя сестра замужем вот за этим типом, и с первого дня горько сожалеет, что пошла за него. Что он ей сделал?

— Весьма сожалею, сэр, но вашей сестры нет в живых. И вашей тетушки тоже, — объяснил пришельцу Осборн.

Лицо Мартина исказилось. Прежде чем констебль Осборн и Бенсли опомнились, он бросился на Алена.

— Ах ты, свинья! — взревел Лэкстон. — Это ты их убил!

В бешенстве он схватил Алена за горло и стал душить.

На помощь Алену пришли Осборн и Бенсли, с трудом оттащив от него Лэкстона.

— Хватит, сэр, хватит! Успокоитесь! — приказал констебль. — Если вы желаете заявить на этого человека, обратитесь к члену муниципалитета.

— Обязательно заявлю, уж будьте уверены!

Ален с трудом отдышался. После хватки Лэкстона шея болела нестерпимо. Впервые после кровавых событий этой ночи ему со всей отчетливостью стало ясно, что он в ловушке. Теперь Лэкстон на каждом углу будет твердить, что Энн вышла за него против своей воли. И у Алена не было свидетелей, кто мог бы опровергнуть его причастность к убийству Энн и Элизабет. Никого, кроме убийцы в черном балахоне и широкополой шляпе.

Во второй раз за это утро распахнулась дверь в дом Риджуэя. Увидев на пороге Кита, Ален вздохнул с облегчением — хорошо хоть мальчику удалось избежать кровавой бани.

Юноша обвел присутствующих непонимающим взором.

— Что тебе здесь надо, мальчик? — спросил его констебль.

— Это мой ученик, — ответил Ален, все еще потирая ноющую от боли шею. — Кит, бог ты мой, где ты был?

— Они меня отправили из дому, мастер.

— Кто «они»?

— Ваша супруга и миссис Элизабет. Дали мне корзинку с едой — курицу, хлеба и вина для моей семьи — и сказали, чтобы я переночевал у своих.

Констебль стал проявлять нетерпение — сказывалось волнение, вызванное кровавыми событиями.

— Послушайте! Сейчас все присутствующие отправятся со мной к члену муниципалитета сэру Краудеру и там изложат все, что им известно об этом деле.

На сей раз уже сам констебль Осборн взял Алена за локоть, опасаясь, как бы он не сбежал по пути к члену муниципалитета, и повел лекаря. Тот попытался переброситься парой слов с Китом, но Осборн упорно тащил Риджуэя за собой — вероятно, опасаясь сговора.

— Давай-ка, парень, и ты тоже с нами пойдешь, — велел он Киту.

Сэр Генри Краудер был явно не в восторге от пожаловавшей к нему с утра пораньше целой толпы визитеров. Чертыхаясь, он прервал завтрак и препроводил всех в свой кабинет.

— Мистер Осборн, что все это значит? — вопросил явно недовольный член муниципалитета. — Мне предстоит важное расследование. Так что уж покороче, пожалуйста.

— Прошу простить меня, сэр, что пришлось побеспокоить вас, да еще с утра, но произошло нечто столь ужасное, что я решил обратиться именно к вам, — извиняющимся тоном заговорил констебль, после чего изложил увиденное им в доме на Патерностер-роу.

— Вследствие жары было бы неразумно оставлять трупы в доме надолго. А я не наделен полномочиями отправлять их в морг.

Член муниципалитета внимательно выслушал доклад констебля Осборна, время от времени понимающе кивая.

— Я немедленно распоряжусь послать человека в морг. А теперь, джентльмены, я готов выслушать вас.

Ален, стараясь быть точным, описал события прошлого вечера и ночи, а Бенсли рассказал, как он обнаружил Риджуэя на улице. Выслушав обоих, член муниципалитета обратился к Мартину Лэкстону:

— Как я понимаю, вы брат этой беременной женщины, сэр?

— Да, это так, и должен вам сказать, что история, которую тут на ходу сочинил мастер Риджуэй, — ложь от начала и до конца. Это он, и никто другой, убил мою сестру и ее тетку!

Брови члена муниципалитета удивленно поползли вверх.

— Это серьезное обвинение, сэр. У вас есть тому доказательства?

— Поведение этого негодяя само говорит за себя. Он ведь изнасиловал мою сестру! И когда выяснилось, что она от него понесла, всеми силами старался уйти от ответственности. Спросите хотя бы настоятеля церкви Сент-Фейт или главу гильдии цирюльников и лекарей, и они подтвердят вам мои слова — Риджуэя заставили жениться на моей сестре, которую он и обесчестил. У кого, как не у него, мог быть повод убить Энн и ее тетку, чтобы избавиться от них?

— Если все, что вы здесь заявляете, правда, тогда вынужден согласиться с вами, сэр, — заявил сэр Генри. — Вы готовы повторить высказанное здесь вами обвинение перед судом под присягой?

— Еще как готов! — оскалившись по-волчьи, заявил Лэкстон, злорадно взглянув на Алена.

Член муниципалитета строго глянул на побледневшего как смерть Алена.

— Сэр, вы обвиняетесь в тяжком преступлении. В этой связи считаю своим долгом препроводить вас в тюрьму, где вы будете находиться до судебного заседания в Олд-Бейли.

— Я не убивал свою жену! — в отчаянии протестовал Ален.

— На суде вам будет предоставлена возможность доказать свою невиновность, — жестко произнес в ответ сэр Генри. — Мистер Осборн, доставьте его в Ньюгейтскую тюрьму.

Ален судорожно сглотнул. При упоминании о Ньюгейте у него во рту пересохло от страха. Ужас! Его — и в Ньюгейт!

— Нет, прошу вас, только не в Ньюгейтскую тюрьму! — выдавил он. — Только не туда!

Но констебль уже приближался к Алену, который, судорожно пятясь, вновь и вновь умолял члена муниципалитета не отправлять его в Ньюгейт. Несколько лет назад ему пришлось побывать там — правда, в качестве посетителя, — и увиденное потрясло его до глубины души. Условия пребывания тамошних заключенных были настолько ужасны, что и до начала процесса доживали далеко не все. И сейчас у Алена в кошельке позванивала всего-то парочка мелких монет, а на них там и краюхи хлеба не купишь — в этом заведении свои цены.

Констебль, боясь, что Ален будет сопротивляться, попросил лакея сэра Генри принести веревку, которой за спиной связал руки Алену.

— Вы уж будьте благоразумны, сэр! И не стремитесь ухудшить ваше и без того непростое положение.

Ален заметил ужас в глазах Кита.

— Кит, сейчас же беги к леди Сен-Клер и расскажи обо всем, что со мной произошло! — крикнул он мальчику, когда его уводили. — Мне срочно нужна ее помощь. Ради Христа, не медли!

Глава 29

Кит во весь опор мчался по Флит-стрит. Грудь горела изнутри огнем — мальчику казалось, она вот-вот лопнет. Силы покидали его, и он минут пять стоял, привалившись к стене дома, приходя в себя и пытаясь унять дрожь в подгибавшихся ногах. Перед ним раскинулся Стрэнд. Почувствовав, что может двигаться дальше, мальчик продолжил путь. Он не знал, где находится дом леди Сен-Клер, и вынужден был спрашивать у прохожих, пока один из них не указал ему на фахверковый особняк. Подбежав к дверям, он изо всех сил принялся стучать в дверь для прислуги. Ему отворил высокомерного вида молодой лакей в ливрее.

— Что тебе, мальчик? — недружелюбно осведомился он.

— Мне нужно срочно поговорить с леди Сен-Клер, — задыхаясь, выпалил Кит.

— Тебе? Ты в своем уме? Леди не принимает нищих оборванцев. Так что убирайся, да поскорее!

— Но мне необходимо передать ей очень важное сообщение. Прошу вас, пропустите меня к ней! — умоляюще произнес мальчик.

— Не наглей, сопляк! Леди Сен-Клер нет дома. Так что можешь отчаливать.

— А когда она вернется?

Лакей с издевкой посмотрел на Кита.

— Можешь, конечно, обождать. Но на улице.

С этими словами слуга захлопнул дверь.

Едва не плача от досады, Кит уселся прямо на пыльную мостовую перед домом, чтобы хорошо видеть улицу и не пропустить карету леди Сен-Клер. Он так и не знал толком, что произошло вчерашним вечером в доме мастера Риджуэя, но шестым чувством понимал, что должен быть благодарен судьбе за то, что его там не оказалось. Кит не сомневался и в том, что мастер Риджуэй не способен ни на какое преступление, но ему тем не менее грозит беда, если не удастся доказать свою непричастность к убийствам. Мальчик обожал мастера Риджуэя, тот всегда был так добр и щедр к нему, так терпелив с ним, так внимателен. И все ведь за просто так — родителям Кита ни за что бы не осилить платы за обучение. Кит понимал, что обязан помочь учителю, обязан, чего бы это ему ни стоило.

Время текло, а леди Сен-Клер так и не появилась. Кит снова принялся стучать в двери, но успело миновать бог знает сколько времени, пока тот же лакей соизволил отпереть.

— Снова тебя принесло. Как ты мне надоел, мальчуган!

Сам лакей едва ли был старше Кита, а вел себя с ним снисходительно, точно взрослый.

— Прошу вас, скажите мне, когда точно вернется леди Сен-Клер, — умоляюще произнес мальчик.

В ответ лакей расхохотался.

— Ну, может, эдак через неделю. Так что смотри не протри задницу до костей, сидя на камнях.

И снова захлопнул дверь.

Скрипя зубами от досады, Кит повернулся и зашагал прочь. Что делать? К кому теперь обратиться? Где искать эту самую леди Сен-Клер? При дворе в Уайтхолле, осенило вдруг Кита, и он не раздумывая направился туда. В желудке урчало от голода, хотелось пить, но он не обращал на это внимания. Августовское солнце нещадно палило. Обливаясь потом, Кит наконец добрался до Уайтхолла. Ему еще ни разу не доводилось видеть королевскую резиденцию так близко, а уж о том, чтобы побывать внутри, и говорить нечего. Затейливо расположенные здания, возведенные несколькими королями, выглядели необитаемыми. Это показалось Киту странным, и он после долгих раздумий решил обратиться к кому-нибудь из охранников, в изобилии скучавших здесь.

— Не могли бы вы указать мне, где располагаются покои леди Сен-Клер, сэр? — по-взрослому учтиво, как учил его мастер Риджуэй, обратился Кит к одному из стражников.

Солдат, выпучив глаза, взглянул на мальчика, а потом от души расхохотался.

— А с чего бы это тебе вдруг понадобилась леди Сен-Клер, паренек?

— Мне надо сообщить ей кое-что очень важное. Речь идет о жизни и смерти!

— Тогда тебе предстоит топать далеко-далеко, малыш. Слышишь, как тихо здесь? Так вот, весь двор отправился пить целебную водицу в Танбридж-Уэлс.

Во взгляде Кита было такое отчаяние, что стражник добродушно похлопал его по плечу.

— Через пару дней они вернутся. А до тех пор терпи.

Мальчик обреченно опустил голову.

— Тогда уже будет поздно.

Недовольный своей невезучестью, Кит раздраженно смахнул набежавшие было слезы. Ну а теперь куда? До леди Сен-Клер ему не добраться. До Танбридж-Уэлс и на коне за день едва доскачешь.

И вдруг мальчика осенило. Отец Блэкшо! Он знает, что делать! Ему надо было сразу бежать к этому иезуиту, а не тратить время на поиски леди Сен-Клер. Но отец Блэкшо жил сейчас на другом конце города у моста. Быстрее всего туда добраться на лодке, но у Кита не было денег заплатить перевозчику. У дворцового причала, правда, дремал в лодке один, и похоже, не был расположен браться за весла.

— Мне как можно скорее надо попасть к мосту, сэр, — умоляющим тоном произнес Кит.

— Как можно скорее, говоришь? — иронично повторил перевозчик. — А денежки у тебя имеются, малыш?

— Два пенса.

Перевозчик хохотнул.

— Отвяжись от меня.

— А куда можно за них доехать? — не отставал Кит.

Мужчина, сдвинув шляпу на затылок, стал раздумывать.

— Ладно, усаживайся. Если уж тебе так понадобилось на тот берег, так и быть, довезу тебя до Уайтфрайера. А потом пешочком, милости просим.

Кит поблагодарил перевозчика и вскочил в лодку. Когда он наконец добрался до Лондонского моста, перевалило уже далеко за полдень. Мальчик еле держался на ногах, одурев от жары, голода и жажды, но в мастерской мастера Хаббарта его ожидало новое разочарование.

— Доктора Фоконе нет дома, малыш, — объявил мастер по изготовлению медицинских инструментов. — Он обходит больных.

— А вы можете сказать, где он их обходит? И кого именно?

— Нескольких человек я могу тебе назвать, но только застанешь ли ты его у них. Он не всегда говорит, к кому пойдет.

Несколько часов Кит блуждал в квартале нищеты в районе доков, но безуспешно. Он обошел все улочки и переулки в этом лабиринте бедноты, но тамошние обитатели особой доверительностью не отличались и чужаку предпочитали не говорить, был у них пастор или нет. Кто знает, может, этот мальчишка кем-либо подослан, так что лучше держать язык за зубами.

Уже когда солнце клонилось к закату, а вконец измученный Кит брел, глядя себе под ноги, к мосту, он вдруг услышал знакомый голос:

— А ты как здесь оказался? Что-нибудь случилось?

Кит, вздрогнув от неожиданности, поднял голову и увидел отца Блэкшо. Иезуит, встретив его, явно встревожился.

— Хвала Деве Марии! — воскликнул обрадованный мальчик. — Наконец я вас нашел! Произошло ужасное!

И Кит быстро поведал священнику то немногое, что знал. Иеремия посерел в лице, узнав жуткие новости.

— И что, мастер Риджуэй с утра в Ньюгейтской тюрьме? Случаем, не знаешь, есть ли у него деньги?

Кит отрицательно покачал головой. Иеремия стиснул губы так, что они побелели. Он-то отлично знал порядки в этом исправительном заведении.

— Без денег ты там ничто. Пресвятая Матерь Богородица, что предпринять?

Близился вечер. Как ни торопись, до того как тюрьму запрут на ночь, денег ему все равно не достать. Иеремия судорожно соображал, сколько денег может быть у него дома в шкатулке. Пара шиллингов, не больше, — слишком мало, чтобы оплатить в Ньюгейте приличное место для спанья.

— Почему же ты сразу не пришел ко мне, мальчик? — раздраженно спросил Иеремия.

— Но мастер Риджуэй велел мне сначала бежать к леди Сен-Клер! — чуть обиженно оправдывался Кит.

— Вот наивный человек! И почему он не послал тебя ко мне сразу?

Иеремия вынужден был с горечью признать, что между ним и Риджуэем уже нет прежнего доверия. Ну что ж, вот Алену и пришлось расплачиваться за это.

— Говоришь, леди Сен-Клер сейчас в Танбридж-Уэлс? — переспросил Иеремия еле стоявшего на ногах от усталости мальчика. — А тебе не сказали, когда она оттуда вернется?

— Сказали, через несколько дней, а то и через неделю, — упавшим голосом ответил ученик Риджуэя.

Отцу-иезуиту ничего не оставалось, как отправиться к своему другу, судье Орландо Трелони.

— Вот что, Кит, я сейчас должен бежать к судье Трелони. А ты отправляйся в дом мастера Хаббарта и передай от меня, чтобы тебя накормили. Переночуешь ты тоже у меня. Ясно?

Мальчик благодарно кивнул, а Иеремия чуть ли не бегом отправился к «Старому лебедю», где нанял лодку до Темпла. Он молил Бога, чтобы судья оказался дома, и ему повезло — сэр Орландо только что отужинал, когда иезуит постучал в дверь.

— Что-нибудь случилось, доктор? — обеспокоенно спросил Трелони, увидев запыхавшегося Иеремию. — Ну и вид у вас.

Отдышавшись, Иеремия сообщил:

— Сегодня утром арестован мастер Риджуэй. А вчера вечером убили его жену и ее тетку.

Трелони непонимающе уставился на него.

— Что? Но этого не может быть! Неужели они и вправду считают его способным на такое?

— Судя по всему, считают, раз бросили в Ньюгейт. К сожалению, детали мне неизвестны. Мне только что сообщил об этом Кит, ученик мастера Риджуэя. Милорд, вы ведь понимаете, что значит оказаться в Ньюгейтской тюрьме. Там приходится платить даже за то, чтобы не били до полусмерти. Я всерьез опасаюсь за его жизнь!

Сэр Орландо мрачно кивнул.

— Да-да, мне хорошо известно это крысиное гнездо. Ад, да и только. Если вам нужны деньги, я охотно помогу.

— Я был бы вам весьма благодарен, милорд.

Судья извлек из бюро и передал Иеремии туго набитый кожаный кошель.

— Вот, возьмите. И сделайте все возможное, чтобы максимально облегчить нашему другу тяготы пребывания в тюрьме. Я со своей стороны выясню, кто подписал ордер на арест и почему Риджуэй попал под подозрение. А вы не теряйте надежды, святой отец. Очень скоро все выяснится.

— Есть хоть какая-то возможность вытащить его оттуда? Например под залог?

Трелони с сожалением покачал головой:

— Увы, такой возможности нет. Под залог можно добиться освобождения лишь тех, кто подозревается в совершении менее тяжких преступлений, а не таких, как, например, убийство.

— Я должен сейчас же сходить домой к мастеру Риджуэю и все там осмотреть, — решительно заявил Иеремия. — Возможно, удастся обнаружить нечто такое, что поможет нам понять, что там в действительности произошло вчерашним вечером.

— Тогда я с вами, святой отец, — предложил судья. — В это время городские ворота заперты, и со мной вам будет легче добраться до центра города.

Иеремия был от души благодарен судье за готовность помочь. По пути Иеремия бросил взгляд из кареты судьи на еще одну городскую тюрьму — Ладгейт, — условия в которой, правда, были не такими уж суровыми, как в Ньюгейте, куда помещали главным образом тех, кто обвинялся в совершении тяжких преступлений. Как сейчас там Ален? Пастор про себя воздавал мольбу святому Леонарду, чтобы тот покровительствовал его другу и помог преодолеть выпавшие на его долю страдания, продержаться хотя бы до утра, когда придет помощь.

Карета остановилась у лечебницы. Иеремия вылез первым и попытался открыть дверь. Она не поддавалась. К счастью, у иезуита с прежних времен остался ключ от дома — Ален вручил его Иеремии, чтобы тому не пришлось дожидаться у дверей на случай отсутствия Риджуэя.

— Вы побудьте у двери, пока я не зажгу свет, милорд, — посоветовал Иеремия судье — в лечебнице царила кромешная тьма. Иезуит без труда обнаружил на одном из шкафчиков плошку и зажег ее, чтобы было чем запалить керосиновые лампы. Покончив с этим, иезуит позвал сэра Орландо.

— Может, все-таки было удобнее прийти сюда с утра, хоть видно было бы лучше, — предложил судья.

— Иногда свет лампы очень даже помогает, — не согласился Иеремия.

Вооружившись лампами, они стали медленно обходить помещение. Прямо у операционного стола на небольшом шкафчике в полнейшем беспорядке были разбросаны хирургические инструменты. Подойдя ближе, Иеремия опустился на табурет и обнаружил валявшиеся на полу скальпели. К лезвию одного из них присохла запекшаяся кровь.

— Какой кавардак! — поразился судья Орландо.

— Обычно Ален держал инструменты чистыми и в безукоризненном порядке. Они всегда были разложены вот на этом самом шкафчике, так чтобы в любое время можно было найти что нужно, — пояснил Иеремия. — А тут кто-то основательно поработал, причем в спешке.

Трелони, подняв выше лампу, осветил помещение лечебницы.

— Ну и что вы обо всем этом думаете, святой отец?

Иеремия посмотрел туда, куда пальцем указывал судья.

На полке неподалеку ровными рядами выстроились пузатые тигли с мазями. Один из них был разбит. Иезуит осторожно подобрал осколки и выложил на операционном столе. Сэр Орландо наблюдал, как его друг пробует пальцем содержимое разбитого тигля.

— Что вы там ищете?

— Да вот этот тигель почему-то оказался разбит вдребезги. Причем он один. Хотелось бы понять, как это произошло… Ага, понятно, вот она! Как я и предполагал.

Иеремия протер находку куском ткани и предъявил судье.

— Так это же пуля! Свинцовая пуля! — удивленно произнес Трелони.

— Именно! Кто-то вчера вечером открыл здесь пальбу. Но в кого стреляли?

Иезуит присел на корточки у полки, где обнаружил разбитый тигель, пытаясь на глаз вычислить траекторию полета пули.

— Стреляли, очевидно, с лестницы, — заявил Иеремия и, присев на корточки, с лампой в руках принялся изучать пол.

— Вот здесь капли крови. То есть пуля как минимум задела того, в кого стреляли, когда тот бросился влево.

— Почему влево? — удивился сэр Орландо.

— Операционный стол располагается слева. И шкаф, на котором были разложены инструменты. Тот, в кого стреляли, пытался чем-то вооружиться, и при этом рассыпал скальпели и остальное хозяйство. Предположительно это был мастер Риджуэй. Но, повторяю, это лишь предположение. Так вот, стрелявший стоял на лестнице или у лестницы. Он либо поднимался по ней, либо, наоборот, спускался.

Пастор и судья тщательно осмотрели пол у подножия лестницы.

— И здесь кровь, — отметил сэр Трелони.

— Да, но немного. Надо бы сходить на второй этаж и взглянуть, что там.

Иеремия первым поднялся по лестнице и после некоторого раздумья толкнул дверь в комнату Элизабет.

— Милорд, вы только взгляните!

Сэр Орландо последовал за ним. На полу у стола они увидели целую лужу запекшейся крови.

— Одна из жертв погибла здесь, — заявил иезуит. — Трудно в этом усомниться. Жаль вот только, что трупы уже убрали. Было бы весьма разумно, если бы вы расспросили и тех, кто увозил покойников в морг, сэр.

— Я завтра же непременно допрошу их, святой отец.

Выйдя из комнаты, они зашли в спальню Алена и Энн.

Сэр Орландо, прижав платок к носу, невольно отпрянул.

— Бог мой! Какая вонь! Просто невыносимо. А я-то считал себя привычным!

И Иеремия почувствовал, что ему становится не по себе. Мерцающий свет керосиновых ламп выхватил из темноты кровать. Покрывало на ней почернело от засохшей крови.

— Что здесь произошло, Бог мой? — недоумевал сэр Орландо, зажимая нос платком.

Иеремия пристально посмотрел на него.

— Думаю, здесь скончалась жена Алена. Взгляните на эти перемазанные кровью подушки на полу. Мне кажется, что Энн получила ранение в голову. Мастер Риджуэй, вероятно, решил предпринять попытку спасти ребенка, сделав жене кесарево сечение. Но ребенок наверняка не выжил, потому что Кит, этот мальчик, ученик Алена, ни о каком ребенке и словом не обмолвился.

— Откуда вам может быть известно, что ваш друг сделал жене такую операцию? — недоверчиво спросил судья Орландо.

Иеремия указал на прикроватную тумбочку.

— Здесь лежат все необходимые для этого инструменты. Кроме того, это доказывается и обилием крови.

— Значит, в комнате напротив была убита тетка Энн.

— Я тоже так думаю.

— Следовательно, мы имеем дело с вооруженным нападавшим, сделавшим как минимум один выстрел из пистолета, — подытожил судья Трелони. — Вы правы, интересно знать, были ли обе женщины застрелены или нет. Возможно, они, застав в доме преступника, спугнули его. Во всяком случае, за всю судейскую карьеру мне чрезвычайно редко приходилось сталкиваться со случаями, когда тайком проникнувший в дом грабитель столь хладнокровно расправлялся бы с хозяевами, как в данном случае, к тому же с двумя беспомощными женщинами. Может, помните нашумевшее дело капитана Тернера, которого четыре года назад приговорили к повешению за кражу со взломом. Тогда он и его сообщники привязали хозяев дома к кровати, но оставили в живых, причем явно сознавая опасность того, что хозяин запомнит их и донесет властям и что их явно ждет за это виселица. Так что здесь мы имеем дело с чертовски опасным преступником.

Иеремия продолжал мрачно глядеть на судью.

— Уверен, что на совести убийцы и другие жертвы, не только эти.

Сэр Орландо понял, что имел в виду иезуит.

— Думаете, это тот самый человек, который убил повитуху?

— Убежден в этом, милорд, — кивнул Иеремия. — И вчера этот дьявол довел до конца то, что не успел осенью. А за все это должен расплачиваться мастер Риджуэй!

Глава 30

Ален вступил в преддверие ада. Так ему показалось, когда констебль привел его в будку охранника Ньюгейтской тюрьмы и заявил дежурному тюремщику, чтобы тот принимал нового «гостя».

— Имя? — спросил тюремщик.

— Ален Риджуэй. Вот ордер на арест, подписанный сэром Генри Краудером, — ответил Осборн, снимая с Алена наручники.

— Что он натворил?

— Порешил свою беременную жену и ее тетку. Так что за ним нужен глаз да глаз!

Тюремщик присвистнул от удивления.

— Разве не каждый мечтает заткнуть пасть своей сварливой бабе? Так что вам, дружище, следовало бы действовать хитрее.

— Я никого не убивал! И ни в чем не виновен! — с жаром заявил Ален.

— Все так говорят, — продолжал издеваться тюремщик.

Внеся имя Алена Риджуэя на одну из засаленных страниц книги учета заключенных, он сделал знак сидевшему тут же со скучающим видом надзирателю.

— Надень-ка на него цепи, Том! Да подлиннее!

Надзиратель, кивнув, поднялся с табурета и вышел. Вскоре он вернулся с металлическими цепями в руках и бросил их в угол будки охранника, где они лязгнули об пол. Ален поежился от этого жуткого звука. У него никак не укладывалось в голове, что все происходящее не кошмарный сон, а самая настоящая реальность, что он на самом деле в стенах самого ужасного лондонского узилища. Сколько раз он искренне сочувствовал узникам Ньюгейта, бывая здесь по самым разным причинам, но как посетитель. Ему и в голову не приходило, что он и сам в один прекрасный день может оказаться среди заключенных.

— Садись на табурет да скидывай башмаки! — приказным тоном произнес Том.

Ален без слов повиновался.

— Давай сначала правую, — потребовал тюремщик и, подобрав железное кольцо, от которого тянулась увесистая цепь, просунул в него ногу Алена. После этого, вооружившись молотком и уложив кольцо в особую форму, ударами молотка стал стягивать кольцо так, чтобы его нельзя было снять с ноги.

Каждый удар молотка вводил Алена в дрожь — он боялся, что тюремщик промахнется и размозжит голень. Кроме того, удары отдавались во всем теле, доходя, казалось, до самого сердца. Покончив с правой ногой, тюремщик совершил аналогичную процедуру и с левой. Кандалы были связаны довольно длинной тяжелой цепью. Ален подумал, что с таким грузом на ногах не ступить и десятка шагов.

— Теперь правую руку, — велел Том, выбрав очередное кольцо из кучи.

Ален протянул руку, которую Том уложил поверх особого каменного блока. Снова тяжелые удары молотка, пока ручным кандалам не была придана нужная форма. Ален воздавал молитву Деве Марии, чтобы уберегла руки — главный инструмент лекаря.

Покончив с ручными кандалами, Том приказал ему встать. Из-за цепей Ален едва мог шевельнуть руками. Он сознавал, что все это — способ подавить волю попавшего сюда, сделать его существование невыносимым, вынудить выложить деньги для создания более-менее приемлемых условий бытия в застенках. Изобретательность тюремщиков по части вытягивания денег воистину не знала границ.

— Проводи его в наш «зал для приемов», — усмехнувшись, приказал тюремщик.

Том, ухватившись за сковывавшие Алена цепи, так резко потянул Риджуэя за собой, что тот едва устоял на ногах.

— Надеюсь, у тебя водятся денежки, чтобы прикупить цепочки полегче, иначе жизнь для тебя станет сплошной пыткой, — с улыбкой произнес Том.

Ален стиснул зубы от охватившего его отчаяния. Он просто не позволял себе задуматься над тем, что с ним станет, если в самое ближайшее время ему не помогут деньгами. У него с собой в кошельке имелась всего лишь пара шиллингов — такую сумму он постоянно держал при себе на случай, если понадобится заплатить лодочнику или кучеру.

Том пропел его в небольшую смежную комнату, где открыл люк в полу.

— Давай-ка спускайся вниз!

Ален бросил неуверенный взгляд на мрачную дыру, открывшуюся его взору, откуда на него пахнуло нестерпимой вонью. Он разглядел пару верхних ступенек приставной деревянной лестницы. Лекарь, опасливо нащупав опору, едва не падая, поскольку еще не успел освоиться с цепями на руках и ногах, стал спускаться вниз, хватаясь за осклизлое дерево. Сверху с грохотом захлопнулся люк.

В помещении, где оказался Ален, царила полутьма, — свет проникал лишь через узенькое, вырезанное в камне оконце. Лекарь разглядел длинную скамью вдоль стены. Трое заключенных, тоже в кандалах, уставились на новичка: один равнодушно, другой с затаенным страхом, третий — настороженно. Ален, лязгая цепями, кое-как дотащился до свободного места на скамейке. Как все-таки невыносимо отвратителен этот звон цепей!

Потянулось время. Никто из заключенных не произнес ни слова. Ален вдруг ощутил голод и жажду. Снова и снова он вертелся, безуспешно пытаясь усесться поудобнее, расслабить натруженные мышцы.

Дважды открывался люк вверху, чтобы впустить очередного новоприбывшего. Помещение намеренно переполняли, опять же чтобы сломить волю людей — ведь так легче вымогать деньги.

Тот, кто встретил прибытие Алена с настороженностью, придвинулся ближе. Лекарь не сразу это заметил — заключенный был из опытных, уже научившихся передвигаться в кандалах относительно бесшумно. Ален почувствовал руку, едва ощутимо, но проворно протянувшуюся к висевшему на поясе кошельку. Риджуэй резко отпрянул и сунул кошель надежности ради прямо в штаны. После этого, отодвинувшись на почтительное расстояние, он не спускал глаз с того, кто только что пытался обокрасть его. На душе стало еще неспокойнее. Как все-таки уберечь даже эту мелочь от жулья?

Дышалось в этом каменном мешке с трудом из-за жары и отвратительной вони. Ален обливался потом, жажда с каждым часом становилась все нестерпимее, в желудке началась резь. Разыскал ли Кит Аморе? Сколько еще продлится этот кошмар? Ему казалось, что он находится в этом застенке многие часы.

Наконец открылся люк и к ним спустился тюремщик с керосиновой лампой в руках. С нескрываемым презрением смерив взором новичков, он мгновенно прикинул платежеспособность каждого. Тюремщику было лет сорок, и одет он был вполне прилично.

— Позвольте представиться, — иронично заговорил он. — Я ваш здешний хозяин. Добро пожаловать в мой дворец, джентльмены! Разумеется, вы явно не считаете это место дворцом. Согласен с вами. Здесь вас вряд ли ожидает королевская жизнь, но вот платить вам придется как герцогам, если, конечно, пожелаете сменить эту яму на вполне приличное помещение. Любому из вас открыта возможность сию же минуту перебраться в «господские покои», не важно, убийца ты или просто-напросто неплатежеспособный должник. Всего лишь полкроны в неделю за приличную постель. Одеяла стоят два шиллинга дополнительно. Ну так как, джентльмены?

Двое приняли предложение, и их тут же отвели наверх. После этого тюремщик подошел к Алену и спросил:

— Ну а как же вы? Вы ведь, если не ошибаюсь, лекарь и имеете лечебницу на Патерностер-роу. Я бы рекомендовал вам все-таки раскошелиться. Поверьте, это в ваших же интересах. Жадность здесь, как нигде, обходится весьма и весьма дорого.

— У меня при себе всего лишь два шиллинга, — подавляя злость, ответил Ален.

Тюремщик протянул руку.

— Покажите!

Ален высыпал из кошелька деньги и вручил их тюремщику.

— Ну, это, несомненно, весьма скромная сумма, — не скрывая иронии, отметил тот и забрал деньги. — Те, кто не в состоянии заплатить, оказываются на «народной половине». Это означает спать на голом полу и никаких тебе привилегий.

— Но я ведь заплатил вам! — возразил Риджуэй.

— Ради этой суммы мне не стоило утруждать себя приходом сюда. Нет, серьезно, на вашем месте я бы всерьез подумал о том, как обзавестись деньгами, сэр, если вы на самом деле не хотите околеть в этих застенках. Том, позаботься о мистере Риджуэе, которому жизненный комфорт безразличен.

С трудом вскарабкавшись по лестнице, Ален был передан в ведение Тома. Тот вновь сыграл прежнюю шутку, дернув за цепи так, что Ален едва не свалился.

— Упрямец эдакий! — пробурчал Том. — Он, видите ли, платить не желает. Видите вот эти факелы, сэр? Они горят день и ночь. Без них тут ни зги не видать. Так вот, эти факелы тоже за счет заключенных. Без денег тебе здесь не дадут даже заплесневелой корки хлеба и глотка вонючей воды. Так что если у вас есть при себе ценные вещи, дайте на них взглянуть, — может, за них что-нибудь и удастся для вас сделать. Но вы уж поскорее решайтесь, пока я вас не отдал другим заключенным. Они тоже хотят получить свою долю.

Ален никак не понимал, к чему клонит надзиратель, и покачал головой. Да и не было у него при себе ничего ценного — ни обручального кольца, ни даже пряжек на башмаках.

— Что ж, как пожелаете. Мое дело — предупредить.

Пожав плечами, Том хорошенько пнул Алена, и они пошли. Вскоре они оказались еще в одном каменном мешке, куда и солнце не проникало. При их появлении зашевелились обитатели этого места — заросшие оборванцы. Первое, что бросилось Алену в глаза, — в этом, с позволения сказать, помещении отсутствовало всякое подобие нар или коек. Спали здесь на голом полу.

Заключенные, окружив Тома и Алена, стали присматриваться к новичку. Какой-то бородатый здоровяк с недобрым взглядом решил поинтересоваться:

— Денежки он заплатил?

— Нет, не заплатил, — ответил Том. — Ни единого пенни.

Ален обеспокоенно смотрел то на одного, то на другого.

У него появилось смутное предчувствие беды.

И оно не обмануло Риджуэя. Не успел Ален оглянуться, как бородач ухватил его за грудки и ударил о стену. Ален едва сумел подавить стон боли. Он понимал, бессмысленно уверять их, что, мол, скоро друзья ему помогут и передадут деньги. В Ньюгейте царил один закон — закон силы, но никак не разума. Раз не смог заплатить положенное сию минуту, получай свое.

Обступив Алена, заключенные поочередно стали пихать его — все это очень напоминало игру, в которую Риджуэй играл еще мальчишкой, если бы не удары вполне взрослыми кулаками и не больно врезавшиеся в тело цепи. Вдруг один из заключенных, стоявший сзади, набросил на шею Алена цепь и стал стягивать ее все туже и туже. Риджуэй, не выдержав, свалился на пол. Задыхаясь, он почувствовал, как другой стаскивает с него башмаки, чулки, как чьи-то пальцы разрывают сорочку. У Алена потемнело в глазах, ему казалось, пробил его последний час. В ушах толчками отдавались страшные удары сердца. Уже теряя сознание, он будто издалека услышал чей-то голос:

— Оставьте его! Если задушишь его, тебя ждет гнев Господний!

Через какое-то время железная удавка на шее ослабла. Риджуэй с трудом открыл глаза и увидел склонившегося над ним мужчину.

— Как ты, друг? Давай поднимайся на ноги.

Ален непонимающе уставился на незнакомца. Он попытался встать — на удивление, никто ему не мешал, — но почему-то не получалось. Сердце готово было выскочить из груди, страшно болела шея.

— Давай берись за мою руку. Я помогу, — сказал незнакомец.

Голос у этого человека был такой спокойный и приятный, что у Алена полегчало на душе. С большим трудом, опираясь на руку мужчины, Риджуэй сумел подняться на ноги и даже выпрямиться.

— Спасибо… вам, — поблагодарил он неизвестного спасителя. Язык с трудом повиновался ему.

— Так здесь бывает с каждым, кто не заплатит положенного, — пояснил заключенный. — Мне тоже крепко досталось, когда меня бросили сюда.

— И все-таки вы мне помогли. Благодарю вас за это.

— Не мог же я стоять и смотреть, как тебя убивают.

Только сейчас Ален сообразил, что странный незнакомец обращается к нему на ты.

— Так вы — квакер?

— Я член Общества друзей, — со значением поправил его мужчина. — Меня зовут Джордж Грей. Боюсь, они всю твою одежду превратили в лохмотья.

Грей был прав — ни чулок, ни башмаков у Алена больше не было. Одна лишь разодранная сорочка да штаны, и те все в дырах.

— Почему ты здесь оказался, друг? — сочувственно спросил квакер.

Ален рассказал ему свою невеселую историю. У него стало легче на душе, когда он поделился горем с этим дружелюбно настроенным к нему человеком.

— Я бы с удовольствием предложил тебе поесть, однако ни у меня, ни у моих соратников по вере нет ни куска хлеба, — с явным сожалением произнес Джордж Грей. — Мы бедны. Вот поэтому нас и держат в худшем из застенков Ньюгейта.

Ален больше не ощущал голода. И колики в желудке прошли сами собой. Его охватила жуткая слабость. Не было сил даже сидеть. Не обращая внимания на грязь, он лег и закрыл глаза.

Глава 31

Миновал день, а помощь не приходила. Ален был близок к отчаянию. Неужели Кит так и не нашел леди Сен-Клер? И вдруг Алена осенило: он вспомнил, как в разговоре с ним Аморе упоминала, что двор якобы собрался выехать в Танбридж-Уэлс. Может, она тоже уехала, и Кит не застал ее? В таком случае помощи ждать неоткуда.

Часами Ален лежал на каменном полу, уставившись в пустоту. В подземном застенке, где не было окон, он полностью утратил чувство времени. Однажды к нему подошел Джордж Грей и подал кружку с водой.

— Это, конечно, не бог весть что, однако придаст тебе силы и поможет дождаться помощи от друзей.

Ален поблагодарил квакера за отзывчивость и великодушие. Дело в том, что и Грей, и его собратья по вере были людьми неимущими, и подобный шаг с их стороны заставил Алена устыдиться. Он уже знал, что беднейшие из заключенных не гнушались тем, что поедали крыс и мышей, в изобилии водившихся в стенах этой тюрьмы. Еще вчера он лежал в объятиях Аморе, наслаждался великолепной едой и лучшим вином, а сегодня… Алену казалось, с тех пор миновала вечность, что это был всего лишь прекрасный сон.

Вдруг застенок охватила суета. Тюремщики загоняли по камерам тех заключенных, кто на протяжении дня пользовался относительной свободой передвижения, и запирали их там до утра. В каменный мешок устремлялись новые и новые узники, искавшие на каменном полу место для спанья. Те, кто посильнее, сумели отбить себе ворох гнилой соломы, валявшейся здесь, по-видимому, добрый месяц. Несколько немытых вонючих субъектов оттеснили Алена с прежнего места. Один из них, совершенно жуткий тип с диким взглядом, наградил Риджуэя тумаками за то, что тот замешкался. После долгих поисков он нашел себе место у стены каменного подвала, вплотную к неописуемо грязному бродяге, лохмотья которого буквально кишели вшами. Худой как скелет, весь покрытый струпьями и язвами, он, вытянувшись вдоль стены, распространял такую вонь, будто гнил заживо. Ален по привычке оглядел человека, желая убедиться, можно ли ему помочь. Даже не прикасаясь к нему, он ощутил исходивший от несчастного жар. Мужчина, закатив глаза, бредил в горячке, бессвязно бормоча и прерывисто дыша.

Ален попытался пристроиться подальше от умирающего, но места на полу битком набитого заключенными подвала уже не хватало — люди лежали вповалку чуть ли не друг на друге. Пришлось действовать вопреки своей натуре и убеждениям. Кое-как распихав сокамерников, он все же сумел отодвинуться от бродяги, хотя лежать пришлось, скрючившись в три погибели. Но усталость, голод и переживания взяли свое, и вскоре Ален провалился в тяжелый, серо-свинцовый сон.

Проснувшись утром, Риджуэй сначала не сообразил, где находится. Вокруг поднимались люди, звенел ключами надзиратель, отпиравший двери подвала, запаливали факелы, чей трепещущий свет выхватывал из тьмы изможденные лица арестантов.

Смрад был такой, что Алена затошнило. Но желудок его был пуст с позавчерашнего дня. Во рту разливалась отвратительная горечь желчи. Зудело и чесалось все тело; оглядев себя, Ален с ужасом обнаружил, что по нему ползают вши: они были везде — на животе, спине, между пальцами босых ног, на лохмотьях штанов. Он стал брезгливо обираться, но, поняв, что это бессмысленно, прекратил попытки освободиться от напасти. Видимо, насекомые перебрались на него с того самого бродяги, спавшего по соседству. Взглянув ему в лицо, Ален с ужасом увидел уставившийся на него широко раскрытый мертвый глаз. Невольно поежившись, он отвернулся.

Пересчитав заключенных, надзиратели приступили к продаже завтрака, состоявшего из хлеба и жидкого пива, — естественно, тем, кому это было доступно. Джордж Грей сунул Алену часть своей порции хлеба и пива на дне кружки. Не в силах вымолвить и слова от охватившего его смущения, Ален кивком поблагодарил квакера.

— Этажом выше есть зарешеченные окна, выходящие на Ньюгейт-стрит, через которые иногда прохожие подают милостыню, — сообщил квакер, с сочувствием глядя на посеревшее лицо Алена. — Если твои друзья не объявятся, отправляйся туда попытать счастья. По крайней мере на кусок хлеба ты себе обязательно выпросишь.

Ален вяло кивнул. Если леди Сен-Клер в ближайшее время не поможет, ему больше нескольких дней здесь не продержаться — он просто-напросто умрет с голоду. Ведь у него даже не было средств послать Иеремии хотя бы записку. Иезуит оставался его последней надеждой.

Кусочек хлеба не умерил колик в животе, скорее напротив — разбудил до сих пор подавляемое чувство голода. Ален ослабел настолько, что теперь с трудом поднимался на ноги. Его охватила странная апатия — не хотелось ничего, только бы лежать, не думая ни о чем. Но и это оказалось невозможно. После того как арестанты съели жалкий завтрак, те, у кого еще сохранялись силы, стали обходить подвал, вознамерившись обобрать больных и немощных. Ален увидел перед собой неприятную бородатую физиономию, уже знакомую ему с первого дня пребывания здесь. Сердце екнуло в груди, он невольно напрягся, предчувствуя худшее. Он подумал было убраться куда-нибудь, лишь бы не видеть этой морды, но сил не было.

— Эй ты, лентяй! — рявкнул на него бородатый. — Всем новичкам положено выносить парашу. Так что подъем, и за дело!

Ален интуитивно понял, что это не просто придирка, а тюремный закон. Иного выбора не оставалось, если, конечно, он не желал еще раз быть избитым до полусмерти. Страх перед этим субъектом, стоявшим над ним, грозно расставив ноги, придал Алену сил, и он смог дотащить осклизлое, покрытое слоем засохших экскрементов тяжелое ведро до ямы и выплеснуть его. Вероятно, Бог наказывал его за то, что он за эти последние несколько месяцев не проявлял должного смирения, за то, что безрассудно грешил. И все же воспоминания о тех прекрасных минутах, которые подарила ему Аморе, продолжали и сейчас согревать ему душу.

Исполнив эту тяжкую и отвратительную обязанность, Риджуэй, до смерти усталый, завалился на пол. Он не знал, сколько пролежал, невзирая на холод, грязь, духоту и вшей, как вдруг почувствовал, как кто-то тихонько тронул его за плечо:

— Ален! Ален! Очнитесь!

Повернув голову, лекарь увидел над собой озабоченное лицо Иеремии. Иезуит погрустнел еще больше, оглядев друга. Метаморфоза, происшедшая с Аленом Риджуэем всего за пару суток пребывания в ньюгейтском аду, не вписывалась ни в какие рамки. Полуголое тело, покрытое коркой грязи, слипшиеся от пота волосы, бледное, исхудавшее лицо, потухший взор — словом, краше в гроб кладут.

— Иеремия, — еле слышно пробормотал Ален, и едва заметная улыбка тронула его губы. — Вы! Как я рад, что вы… нашли меня здесь…

Ален не договорил, то ли закашлявшись, то ли всхлипнув. Иеремия обнял его и прижал к себе, чтобы успокоить, и Ален на самом деле перестал дрожать.

— Жаль вот только, что я раньше не смог добраться до вас, — негромко произнес иезуит. — Дело в том, что Кит не застал леди Сен-Клер в Лондоне, а когда догадался прибежать ко мне, уже наступил поздний вечер.

Ален судорожно сглотнул несколько раз кряду, и Иеремия понял, какие ужасы пришлось вынести его другу в застенках Ньюгейта. Мысль о том, что Алена здесь подвергали физическим унижениям, болезненным уколом отозвалась в сердце.

— Я бы… околел здесь, — с трудом выдавил Ален, — если бы не тот квакер. Это он… помог мне выжить.

Риджуэй едва заметно кивнул в сторону сидевших кружком неподалеку членов Общества друзей. Один из квакеров кивнул ему.

— О, я знаю его! — воскликнул Иеремия. — По-моему, его зовут Джордж Грей.

— Да, но откуда это вам известно?

— Я случайно оказался в суде, когда ему выносили приговор.

Пастор, сняв с плеча тяжелую сумку со съестными припасами, извлек из нее бутыль с пивом и ломоть еще теплого поджаренного мясного фарша.

— Вот, подкрепитесь немного. Вы сразу почувствуете себя лучше.

Но Ален настоял на том, чтобы часть еды пожертвовать квакерам — они ведь помогли ему как-никак. Иеремия, будучи человеком предусмотрительным, принес достаточно еды, так что ее хватило бы здесь всем, в том числе и собратьям по вере Джорджа Грея.

— Этого мы не можем принять, — скромно потупив взор, отказался Джордж Грей.

— Вы помогли моему другу, хотя у вас самих ничего нет. Должны мы хоть как-то отблагодарить вас, — попытался убедить его Иеремия.

— Я тебя помню. Я видел, как ты затаился неподалеку от нашего дома, когда солдаты арестовывали нас. Но ты ведь не принадлежишь к нашему сообществу. — Джордж Грей пристальным взором посмотрел на Иеремию. — Будь ты англиканцем, прятаться бы тебе было нечего. Думаю, ты приверженец вероучения этих римских бестий. Жаль, потому что, как мне кажется, человек ты порядочный.

— Вы тоже, друг мой, — с улыбкой ответил иезуит и вернулся к Алену. — Я тут принес вам кое-что из чистой одежды. Это вас собратья-арестанты так обработали?

Ален оглядел превратившиеся в лохмотья штаны, босые ноги и расцарапанные до крови икры.

— Я уж думал, они меня прикончат, — признался он.

Иеремия с огорчением ощупал цепи на ногах и руках Риджуэя.

— Вижу, тюремщики постарались на славу, чтобы превратить ваше пребывание здесь в ад. Они сразу поняли, что с вас можно немало содрать, а посему обходились с вами хуже, чем с распоследним бродягой. Какое подлое, низкое вымогательство!

Иеремия дал знак Тому, появившемуся в подвале с инструментом, чтобы тот занялся кандалами Риджуэя.

— Я оплатил ваш перевод на «господскую сторону», Ален. Там вам будет обеспечено отдельное помещение. Кроме того, ежедневно вы будете получать горячую пищу из расположенного вблизи трактирчика.

— Вы ведь говорили, что так и не виделись с леди Сен-Клер. Откуда в таком случае деньги?

— Их дал судья Трелони. Он, как и я, пришел в ужас, узнав о вашем аресте. И сделает все, что в его силах, чтобы помочь вам.

Иеремия пригляделся к Алену. Отчаяние и безысходность в глазах Риджуэя обеспокоили иезуита. Всего одна ночь в застенках, и из его друга будто воздух выпустили. Воля подавлена. При мысли о том, что пришлось здесь вынести Алену, обо всех унижениях и жестокостях сдавило горло.

Том, встав на колени, принялся за работу. Лекарь даже не заметил, как кандалами стер до крови запястья и щиколотки. Тело гудело жуткой болью. Иеремия смазал потертости каким-то резко пахнущим снадобьем и перевязал их. Лучше всего для Риджуэя сейчас было бы принять горячую ванну да отскрести тело от вшей и грязи, надеть чистое белье и платье, но вот горячей воды для мытья здесь не предоставляли ни за какие деньги. Иеремии пришлось ограничиться тем, что он избавил Алена от вшей, но покрывавшие все тело многочисленные укусы их беспокоили иезуита.

После того как лекарь переоделся, Том с нагловатой ухмылкой заковал его в куда более легкие кандалы.

— Я знал, что долго вы в них не выдержите, — издевался он.

Ален готов был башку ему снести. Когда Том наконец убрался, Иеремия намеренно равнодушно осведомился у друга:

— А что, все здешние арестанты завшивлены?

— Все до единого, а бродяга, что спал рядом, а потом отдал Богу душу, так буквально кишел ими. Но я был так измотан, что мне уже стало все равно.

Иезуит, подойдя к мертвецу, пристально оглядел его, однако прикасаться к нему не стал, после чего вновь вернулся к Алену.

— Надзиратели видели тело, но до сих пор никто не соизволил унести его отсюда, — поеживаясь, заметил Ален. — Почему вы спрашиваете? Что-нибудь странное в этом, да?

Иеремия отрицательно покачал головой:

— Нет-нет, ничего странного. Как раз наоборот.

Он очень старался, как говорится, сохранить хорошую мину при плохой игре, чтобы лишний раз не расстраивать Алена — у того сейчас и без этого была масса поводов как минимум удавиться. А пока следует запастись терпением и дожидаться, как будут развиваться события. Может, еще удастся все изменить к лучшему, о чем молил Господа Иеремия.

Попытавшись было подняться, Ален снова сел — ноги были словно ватные. Иеремия помог ему взойти по узенькой лестнице на третий этаж башни ворот. В камерах на «господской стороне» стояли настоящие кровати с нормальными шерстяными матрацами, имелся камин, кое-какая мебель и, самое главное, окно, через которое поступал свежий воздух.

Ален тяжело опустился на край кровати и с мольбой в глазах взглянул на своего друга.

— Я боюсь, Иеремия. Меня терзает жуткий страх! Ведь если мне не удастся доказать свою невиновность, они меня вздернут.

Иезуит махнул рукой.

— Этого не произойдет, я вам обещаю.

— Но ведь по моей вине погибла Энн! — в отчаянии воскликнул Риджуэй. — Именно по моей! И от этого не уйти.

В душе ужаснувшись его словам, Иеремия дружески похлопал Алена по плечу.

— Ну как вы можете так говорить? Это не так.

— Да нет, все именно так. Она осталась бы жить, если бы я не стал делать ей кесарево сечение, чтобы спасти ребенка! Поймите же, Иеремия! Она жила бы сейчас. А я ее убил.

— Вы пытались спасти ребенка, и у вас не было иного выхода. И не стоит вам внушать себе, что вы повинны в смерти Энн. Я ведь достаточно хорошо знаю вас, Ален, поверьте, и уверен, что вы предприняли все возможное для спасения и самой Энн, и ее ребенка.

— Неужели это и на самом деле так? Я даже и не знаю, что я предпринял, а что нет. Возможно, я где-то допустил ошибку, а от раны на голове она бы в конце концов оправилась. Может быть…

— Ален! Да прекратите наконец эти стенания! Перестаньте изводить себя. Все это следствие жалости и чувства вины перед ней, потому что вы не любили ее, и, может быть, еще потому, что она стала жертвой надругательства. Для чего вам понадобилось тащить ее в спальню? Отчего не положить на операционный стол, как полагается в таких случаях, — на нем ведь и работать гораздо удобнее? Я могу вам сказать почему. Потому что вы понимали, что она при смерти, и предпочли из чувства гуманности, чтобы она умерла в своей постели, а не на операционном столе лечебницы. Вы ведь опытный лекарь, Ален, лучший из всех, кого я знаю. Ваш опыт подсказал вам, что она при смерти, что обречена умереть, вот поэтому-то вы и предприняли отчаянное решение спасать не ее, а ребенка. Вы оказались в безвыходном положении, в таком, когда, как ни поступи, ты все равно в проигрыше. И не по вашей вине погибла Энн, а от руки негодяя, который оказался у вас в доме. Он и только он ее убийца.

Сначала Ален, слушая Иеремию, с изумлением смотрел на него, а когда тот закончил, закрыл лицо руками.

— Откуда вам это известно?

— Вчера вечером мы с сэром Орландо Трелони побывали у вас дома и все там осмотрели. И о том, что там происходило в тот роковой вечер, мне известно куда больше, чем вам кажется, Ален.

Иеремия осторожно засучил рукав сорочки Алена и указал на еще свежую рану от пули.

— Первое: человек стрелял в вас, стоя на лестнице. Пуля задела вашу правую руку. А порезы у вас на пальцах говорят о том, что вы пытались отыскать среди медицинских инструментов средство защиты. Я знаю и о том, что Элизабет была убита у себя в комнате и что причиной смерти Энн стали удары по голове тяжелым предметом. Все это стало известно благодаря следам у вас дома. А детали вы мне дорасскажете.

Ален молча продолжал смотреть на святого отца. Впервые за все время пребывания здесь слова Иеремии пробудили в нем подобие надежды. Ведь если кто-нибудь и мог найти и разоблачить истинного преступника, так это пастор Иеремия Блэкшо. Стараясь ничего не упустить, Ален поведал ему обо всем, что происходило в тот вечер. Иезуит слушал его не перебивая, а когда Риджуэй закончил, задал ему несколько вопросов.

— Вот вы говорите, у соседнего дома стояла лошадь. Не припоминаете, какой масти?

— Вороная или гнедая, не могу сказать с определенностью — уже темнело.

— Войдя в лечебницу, вы услышали выстрел. Отчего же никто из соседей не забеспокоился?

— Да оттого, что весь город праздновал победу над голландцами. Шум, стрельба — разве что-нибудь услышишь?

— Как вы думаете, почему в тот вечер в доме не оказалось ни Молли, ни Кита?

— Ах да, верно, я это упустил. Утром того же дня Энн решила дать Молли расчет из-за того, что…

Ален пристыженно умолк.

— Ладно, не суть важно. Я не требую от вас объяснений. А как насчет Кита?

— Мальчик сказал, что ему вручили корзину с едой для всей семьи и велели переночевать у себя дома.

— Послушайте, вам это не кажется странноватым? Энн и Элизабет, что и гроша нищему не подадут, ни с того ни с сего решили проявить невиданное великодушие, осчастливив мальчика подношением? Все говорит о том, что им очень хотелось остаться в тот вечер в доме вдвоем. И, как вы думаете, для чего?

— Ума не приложу. Но это стоило обеим жизни.

— Послушайте меня. Убийца действовал так: сначала он убивает Элизабет в ее комнате, потом пытается убить Энн, которая, сообразив, в чем дело, пытается убежать и бросается к лестнице. Он сталкивает ее вниз и держит наготове другое оружие, чтобы убить и ее. Тут появляетесь вы, и он на ходу решает избавиться заодно и от вас. Но, промахнувшись и истратив единственную оставшуюся пулю на вас и не имея возможности перезарядить пистолет, пускает в ход рукоятку — молотит ею по голове Энн, намеренно оставив вас в покое. Это говорит о том, что первым делом он стремился заткнуть рот женщинам, он должен быть уверен, что они обе мертвы. Значит, они были для него куда опаснее вас. В вас он стрелял лишь для того, чтобы иметь возможность беспрепятственно скрыться.

Ален кивнул.

— Сейчас до меня дошло. Но почему ему вдруг понадобилось заставить таким образом молчать Энн и ее тетку? Что такого они могли о нем знать?

— Вот как раз это мне и предстоит выяснить.

Иеремия задумчиво провел ладонью по волосам.

— Одного не могу понять — почему именно сейчас? Ведь убивая Маргарет Лэкстон, убийца намеревался убрать и Энн. Но ему помешал тогда судья Трелони. Что заставило преступника столько ждать? Почему он не предпринял вторую попытку сразу после неудавшейся первой? И как он сумел выяснить, что Энн успела сменить местожительство?

— Меня бы нисколько не удивило, если к этому причастен Мартин Лэкстон, — вставил Ален.

Иеремия пристально посмотрел на него.

— Вы говорили, что Лэкстон появился у вас в доме подозрительно скоро. Не помните поточнее?

— Было еще довольно рано. Едва открылись лавки.

— Лэкстон, живущий за городской стеной, вдруг каким-то образом узнает обо всем первым! И является к сестре, будто заранее зная, что с ней стряслась беда!

— Вы правы! — воскликнул Ален. — Слухи об этом не могли с такой молниеносной быстротой дойти до Смитфилда.

— В таком случае откуда ему стало об этом известно?

— А может, он и есть убийца?

— Но почему он тогда не разделался с Энн, пока они жили под одной крышей? Почему дожидался, пока она выйдет за вас и уйдет из дому?

— Вероятно, она могла дать ему повод действовать именно так, — размышлял Ален.

— Вероятно. Мне еще надо будет с ним побеседовать.

— Вы с ним поосторожнее, Иеремия. Лэкстон — негодяй из негодяев. Он поставил целью отправить меня на виселицу!

— Ну уж этого мы ему не позволим, друг мой! — твердо заявил иезуит. — Доверьтесь мне.

Глава 32

Уже спускались сумерки, когда сэр Орландо возвращался домой от чиновника, осматривавшего трупы Энн и Элизабет. Два часа они с ним обсуждали зверское убийство двух беззащитных женщин. Слухи об этом кошмаре молниеносно распространялись по Лондону. Хоть Трелони и не верил, что отчет об осмотре трупов мог как-то навести на след убийцы, но все-таки решил на следующий день прямо с утра встретиться со своим другом, пастором Блэкшо, уже не раз поражавшим проницательностью и способностью подмечать и принимать во внимание даже мелкие на первый взгляд детали.

Дом, где проживал упомянутый чиновник, располагался через две улицы от дома сэра Орландо, и судья решил пройтись пешком, чтобы хоть немного вдохнуть свежего воздуха. Лето выдалось знойное, духота в Лондоне стояла такая, что раскалившиеся на солнце дома не успевали остыть за ночь и заснуть было невозможно.

Трелони наслаждался прогулкой даже невзирая на проезжавшие мимо повозки и экипажи, поднимавшие такую пыль, что каждый раз приходилось откашливаться и отряхивать платье. Что поделаешь — раз уж поселился в городе, изволь мириться с подобными неудобствами.

На Чэнсери-лейн было тихо. Завидев свой дом, сэр Орландо невольно ускорил шаг. Позади в некотором отдалении вдруг послышался храп лошади. Повинуясь необъяснимому чувству, судья обернулся и стал напряженно всматриваться в темноту — улицу освещал лишь один фонарь у дома, но ничего странного не заметил.

Недоуменно пожав плечами, он продолжил путь, но вскоре вынужден был вновь остановиться. На этот раз судья совершенно отчетливо услышал лошадиный храп, причем гораздо ближе. И тут же раздался цокот копыт о камни мостовой. Сэр Орландо встревоженно оглядел Чэнсери-лейн, но улица выглядела, как обычно, безлюдной в этот час, и он уже усомнился, не послышалось ли ему. И в этот момент заметил всадника, показавшегося из одного близлежащего двора. Всадник ехал прямо к нему. Трелони попытался разглядеть незнакомца, лицо которого оставалось в тени широкополой шляпы. Правая рука судьи невольно потянулась к висевшей на поясе шпаге. Приблизившись к Трелони буквально на несколько ярдов, всадник внезапно пустил коня в галоп.

Судья Орландо, явно не ожидая ничего подобного, с недоумением взирал на всадника — на Чэнсери-лейн было достаточно места разминуться, однако незнакомец явно направлял лошадь на судью. Теперь его намерения не вызывали сомнений — он хотел растоптать судью. Сэр Орландо, заметавшись, в конце концов попытался убежать от наездника, но за спиной грозно стучали копыта. Только бы успеть добраться до дома, только бы успеть! А там слуги придут на выручку.

Но в следующее мгновение он спиной почувствовал жаркое дыхание лошади, и тут же сильный толчок повалил его на мостовую. В момент падения с головы судьи свалились шляпа и парик. Чертыхаясь, он поднялся и выхватил шпагу. В ответ незнакомец лишь усмехнулся.

Сжав зубы от возмущения, сэр Орландо стоял, в ожидании новой атаки. Но всадник явно не спешил — он, пританцовывая на лошади, оставался в отдалении. Животное нетерпеливо било копытами. Трелони проклинал свою непредусмотрительность — несмотря на советы многих, он никогда не носил с собой огнестрельного оружия, полагаясь лишь на умение владеть холодным. Сейчас он не мог определить, имеет ли всадник при себе пистолет, но был почти уверен, что имеет. Убийца повитухи Лэкстон был вооружен сразу двумя пистолетами.

И снова всадник пустил на него коня, и снова судье пришлось уворачиваться и спасаться бегством. Эта смертельная играв кошки-мышки могла завершиться лишь одним — выстрелом из пистолета.

Трелони попытался бежать в направлении дома в надежде, что кто-нибудь из слуг, услышав шум, прибежит на помощь. Шпага мешала, и он бросил ее на мостовую, лихорадочно ища место где укрыться. Наконец в сотне ярдов он разглядел вход во двор одного из домов.

Стук копыт неумолимо приближался. Но прежде чем Трелони успел добежать до спасительного укрытия, всадник вновь настиг его и, промчавшись мимо, в очередной раз ударил Трелони. Сэр Орландо растянулся на мостовой. Попытавшись встать, он неловко подвернул ногу, и лодыжку пронзила острая боль. Застонав, судья снова упал на колени.

Прямо перед собой он видел нетерпеливо топотавшие копыта. На четвереньках судья добрался до каменной стены дома и привалился к ней спиной. Все! Он в ловушке!

Но в домах по соседству стали открываться окна — шум на улице вызвал переполох. Еще немного, и ему придут на помощь. Наверняка и его преследователь прекрасно понимал это, так что игра приближалась к кровавой развязке.

Сэр Орландо беспомощно взирал на своего ангела смерти, запечатлевая в памяти всякого рода детали — например белое пятнышко на лбу коня, черные перья на шляпе незнакомца, черный платок, закрывавший лицо и оставлявший лишь полыхающие ненавистью глаза…

В это мгновение незнакомец извлек из-под полы накидки пистолет. Щелчок взводимого курка заставил Трелони вздрогнуть. Не веря глазам, судья смотрел прямо в дуло наведенного на него оружия. Нет! Ни за что! Он не хотел умирать! Теперь, когда у него есть она, та, которую он любит! И в эту же секунду он горько пожалел о том, что за все время их супружества даже не обнял Джейн по-настоящему, заставил ее столько перетерпеть.

— Прости меня, Джейн! — прошептал Трелони. Глубочайшее отчаяние смешалось со смертельным страхом. Судья Трелони, позабыв о гордости, взмолился о пощаде: — Прошу вас, не…

Где-то в стороне послышались голоса — спешили на помощь слуги. Позади стоявшего над ним незнакомца вынырнула из темноты фигура в светлом платье. Белым пятном мелькали в сумеречном свете лунно-серебристые волосы. Джейн!

— Нет! Нет! — раздался крик его жены. — Нет!

Рука с пистолетом дрогнула, боек вышиб искру, ствол полыхнул пламенем, и в следующее мгновение в паре дюймов от головы сэра Орландо Трелони пуля, войдя в деревянный контрфорс здания, расщепила хрупкое дерево, окатив лицо судьи градом острых щепок. Сэр Орландо инстинктивно попытался защититься, но опоздал.

Стрелок спокойно сунул пистолет за пояс и, пришпорив лошадь, ускакал прочь, прежде чем прислуга дома Трелони открыла огонь ему вслед.

Джейн упала на колени рядом с супругом.

— Орландо! Вы ранены? Что с вами?

Медленно опустив руку, он пристально посмотрел на нее. В его глазах был ужас, от которого у Джейн похолодела душа. Все лицо мужа было в крохотных кровоточащих ранках. Джейн захотелось обнять его, прижать к себе, успокоить как ребенка, но тут подоспели слуги и, подхватив хозяина под мышки, помогли ему подняться на ноги.

Сэр Орландо сморщился от боли, встав на правую ногу, но тут подоспел Мэлори.

— Несите его в спальню! — велела Джейн слуге. — И принесите туда же вина и чистых салфеток.

Когда Мэлори уложил хозяина на кровать под балдахином, Джейн, отведя его в сторону, спросила:

— Знаешь, где живет доктор Фоконе?

— Да, конечно, миледи.

— Скорее за ним.

Сэр Орландо попытался протестовать:

— Не нужно, со мной ничего страшного не произошло.

— Мэлори, делай что тебе велено, — не терпящим возражений тоном произнесла Джейн. Пусть муж не любит ее, но она-то любит его больше жизни и поэтому знает, как поступить!

Джейн уселась на край кровати и осмотрела залитое кровью лицо Трелони. Торчавшие из мелких ранок осколки дерева надо срочно удалить. Не говоря ни слова, она принялась протирать лицо мужа смоченной в вине салфеткой. Сэр Орландо и не подумал воспротивиться — ужас, от которого он не успел оправиться, не позволял ему сосредоточиться. Пусть внешне он и выглядел спокойно, внутри трясся от пережитого страха как осиновый лист.

Джейн попросила горничную принести серебряные щипчики для выщипывания бровей и твердой рукой стала извлекать из-под кожи занозы на левой щеке, виске и подбородке сэра Орландо. После этого она вытерла проступившую кровь.

Иеремия, прибыв к Трелони, стол у двери в спальню и какое-то время молча наблюдал за Джейн. Трогательная нежность, с которой молодая женщина избавляла от мук своего супруга, заставила его невольно улыбнуться.

— Милорд, я торопился как мог, — сказал Иеремия, подойдя к кровати. — Что с вами стряслось? Мэлори утверждает, что вас чуть не убили.

Трелони уселся в постели.

— Он трижды прав — еще немного, и мне пришел бы конец.

— Расскажите все по порядку, — попросил иезуит. — И постарайтесь ничего не упускать.

Сэр Орландо рассказал ему о событиях последнего часа, не позабыв упомянуть и о врезавшихся в память деталях, включая белую звездочку на лбу коня.

— Вы говорите, он появился из двора? — переспросил Иеремия. — Значит, он явно подкарауливал вас. Нет, милорд, как хотите, но вам следует отказаться от ночных променадов по городу.

— Да что тут такого! В конце концов, пройти надо было всего-то два шага.

— Я задаю себе вопрос: отчего нападавший не пристрелил вас на месте, как Маргарет Лэкстон? К чему затеял игру?

— Вот уж не знаю. Наверное, жаждал увидеть мое унижение. Всласть поиздеваться надо мной! Видели бы вы его взгляд! В нем была безумная ненависть!

Иеремия недоуменно сморщил лоб.

— Ненависть? Мне до сих пор казалось, что наш убийца стреляет холодно и расчетливо, без каких-либо эмоций. С какой стати ему вас ненавидеть, милорд? И с какой стати было вообще нападать на вас?

— Может быть, он каким-то образом узнал, что я веду расследование этих убийств? — предположил сэр Орландо.

— И попытался запугать вас?

— Вполне возможно.

— Да нет, что-то здесь не вяжется, — задумчиво пробормотал пастор.

Пока они беседовали, Иеремия успел осмотреть растянутые связки Трелони и смазать ссадины на руках и коленях.

— Регулярно меняйте охлаждающие повязки, миледи, — обратился иезуит к молча сидевшей Джейн. — Я оставлю вам вот эту мазь, каждые два часа втирайте ее у лодыжки вашего супруга.

Осмотрев ранки, усеивавшие лицо сэра Орландо, пастор похвалил Джейн:

— Вы прекрасно со всем справились, миледи.

Та, покраснев, потупила взор.

— Что нового об осмотре тел убитых, сэр? — снова обратился Иеремия к сэру Орландо.

— Ну, могу сказать, что ваши предположения оказались верны, доктор. Элизабет была застрелена. Пуля прошла сквозь сердце, как и в случае с Маргарет Лэкстон. У Энн Риджуэй обнаружены тяжелые повреждения черепа — пролом черепной кости в нескольких местах, часть отломков костей проникла в мозг. Что касается кесарева сечения, то оно, по мнению хирурга, проведено безукоризненно. Ни печень, ни кишечник не задеты. Он считает, что смерть наступила вследствие черепно-мозговых травм. Так что нашему мастеру Риджуэю не в чем себя винить.

— А что с ребенком?

— На теле не обнаружено каких-либо следов травм. Скорее всего он не выжил, так как был слишком слаб.

— Все это, конечно, весьма любопытно, но ни в коей мере не продвигает нас к цели. А наша цель — доказать невиновность мастера Риджуэя, — с озабоченностью в голосе произнес Иеремия.

— Я вообще не пойму, к чему его было арестовывать. У него ведь нет в доме огнестрельного оружия, да никогда и не было.

— Верно, не было, но пресловутый Бенсли, обнаруживший его на улице, утверждает, что сорочка его была в крови. То есть констебль мог предположить, что мастер Риджуэй мог куда-нибудь выбросить оружие; во всяком случае, такая возможность у него была.

— Да, это, пожалуй, довод, — со вздохом отметил Трелони. — Что вы предлагаете, доктор?

— Есть нечто, и это не выходит у меня из головы, милорд. Мастер Риджуэй рассказал мне, что его супруга утром того же дня дала расчет служанке, а мальчика отправила домой, к родным, вдобавок вручив ему корзину с едой для семьи. Похоже на то, что обе женщины, и Энн и Элизабет, предприняли все, чтобы вечером в доме никого, кроме них, не было.

— Вы предполагаете, визит убийцы не был для них неожиданностью?

— Более того, сэр, — они сами пригласили убийцу в дом!

— С чего бы им приглашать его?

— Может, тут сыграли роль деньги. Ален ведь все время говорил мне, что и Энн, и ее тетушка без конца укоряли его, что, дескать, он почти ничего не приносит в дом. Вероятно, они подумали, что он просто утаивает деньги от них, ну и нашли способ без его ведома обыскать дом.

— С их стороны полным безрассудством было шантажировать убийцу!

— Отнюдь, милорд! Скорее здесь сыграла роль недалекость и, вероятно, алчность. Спору нет, они не рассчитывали, что убийца хладнокровно и жестоко расправится с ними, — их все-таки было двое, и это придавало им уверенности.

— Их беда, что они решили никому не доверяться, — заключил судья Трелони.

Иеремия принялся неторопливо расхаживать по спальне, задумчиво почесывая затылок.

— Я вот о чем спрашиваю себя: а не связано ли убийство этой нищенки с убийством Энн и ее тетки?

— То есть?

— Если исходить из того, что повитуху и остальных трех женщин убили, чтобы заставить их замолчать, не означает ли это, что они могли что-то знать об убийце? Да, но что могла знать Полоумная Мэри? Она искала своего ребенка. Не думаю, чтобы ее еще что-нибудь интересовало, кроме этого. И почему ее в таком случае убили?

— Может, она просто по чистой случайности подвернулась убийце под руку, — предположил сэр Орландо.

— Может быть, конечно. Но вопрос о том, почему все-таки Энн с теткой решились пойти на шантаж убийцы, так и остается открытым. Думаю, повитуха первоначально была единственным человеком, кто знал тайну. Дочь хоть постоянно и сопровождала ее, но тем не менее Маргарет ее не во все посвящала. Вполне возможно, что Энн все поняла лишь с появлением на сцене этой нищенки Мэри — именно оно и открыло ей глаза на причину убийства матери.

— Доктор, простите, но я что-то не улавливаю…

— У меня есть идея о том, вокруг чего все завертелось, милорд. Прошу вас дать мне время, с тем чтобы я мог проверить верность своей догадки, тогда я вам все разложу по полочкам.

— А почему не сейчас? — хотел знать судья Трелони.

— Потому что пока не знаю всего и могу оказаться на ложном пути.

— Что вы намерены предпринять?

— Полоумная Мэри обвиняла Маргарет Лэкстон, что та, дескать, украла у нее ребенка. Мне предстоит выяснить, насколько это верно.

Сэр Орландо недоуменно пожал плечами.

— Кого может заинтересовать ребенок какой-то там нищей особы?

— Ту, которая сама не в состоянии производить на свет детей, однако которой срочно необходимо родить. Так сказать, подарить супругу здорового наследника.

— Не понимаю вас, доктор; хоть убейте, не понимаю, и все!

— Чуточку терпения. Повторяю, есть у меня одна идея, и есть способ разузнать побольше об этой Мэри.

— Ну что ж, ладно, разузнавайте себе, но предупреждаю: действуйте осторожнее.

Сэр Орландо повернулся к супруге, которая как раз сменяла ему повязку.

— Доктор Фоконе сегодня наш гость, дорогая. Прошу тебя, распорядись, чтобы для него приготовили комнату.

— Но, милорд… — запротестовал Иеремия.

— Уже поздний час, доктор. А утром вы спокойно вернетесь к себе на мост.

Признав разумность доводов судьи, Иеремия согласился. Когда леди Джейн вышла из спальни, он уже другим тоном спросил сэра Орландо:

— Милорд, вы побеседовали с супругой? Вы понимаете, что я имею в виду.

Сэр Орландо смущенно отвел взор.

— Нет… Пока что не успел… Просто не успел.

— Милорд, вы всеми способами оттягиваете этот разговор. Смотрите, как бы не опоздать.

— Понимаю, понимаю, но… — пробормотал судья.

— В таком случае у меня не остается иного выхода, сэр! — решительно заявил Иеремия и, пожелав судье доброй ночи, вышел из спальни.

— Доктор, но вы ведь не… Нет, подождите, я запрещаю вам!.. — выкрикнул судья Трелони вслед уходившему Иеремии, но тот даже головы не повернул.

Убедившись, что Иеремия настроен весьма решительно, судья обреченно откинулся на подушки. А может, все и к лучшему! Ведь пастор, черт возьми, тысячу раз прав! У него самого никогда не хватило бы духу поговорить с Джейн начистоту.

Иеремия обнаружил хозяйку дома в комнате, где ему предстояло провести ночь. Он попросил Джейн выпроводить служанку и дать ему возможность поговорить с ней с глазу на глаз.

У Джейн было такое чувство, словно гора спала с плеч. Закрыв глаза, она дала волю слезам, но это были слезы облегчения. Она до конца жизни обязана отцу Блэкшо за то, что он, даже вопреки воле ее мужа, решился высказать ей всю правду без утайки. Чтобы как следует обдумать услышанное, Джейн уселась одна в гостиной. Строго говоря, ей следовало здорово обидеться на сэра Орландо за проявленное к ней недоверие, но она не могла. Не могла, потому что осознавала его безграничное стремление жить только ее интересами, и осознание этого лишь укрепляло ее любовь к нему. Джейн не составило труда понять его мотивы, поскольку она на его месте действовала бы точно так же. Теплая волна радости захлестнула ее. Даже дышать стало легче, свободнее. Внезапно она ощутила прилив сил, готовность к любому испытанию, какое только приготовит для нее жизнь.

Мельком взглянув на себя в зеркало, Джейн вытерла следы слез и, пройдя через холл, поднялась в их спальню. Она должна поговорить с Орландо! Едва Джейн оказалась на пороге, как их взгляды встретились. Сэр Орландо устремил на нее полный молчаливого ожидания взор. Сев на край постели, она ласково взяла его ладонь в свою.

— Почему вы мне сразу все не рассказали? — без тени раздражения спросила она.

— Поверьте, дорогая, я очень корю себя за это. Просто не хотел огорчать вас.

— Орландо, я — ваша жена, и люблю вас больше жизни. И хочу делить с вами все невзгоды.

— Вы ведь еще так молоды. Я не решался навязать вам тяготы беременности. Давайте все же немного обождем.

— Но я ведь знаю, я чувствую, как вы хотите детей, — с улыбкой возразила Джейн. — Как и я.

Сэр Орландо серьезно посмотрел на жену.

— Это таит в себе опасность!

— Ну и пусть. Вас сегодня чуть не убили. Жизнь вообще коротка. Так что давайте не будем растрачивать годы попусту. Я предпочла бы короткую, но счастливую жизнь рядом с вами, нежели долгую и несчастную без вас. — Джейн прикоснулась к щеке мужа. — Вы для меня — все.

Мучаясь стыдом, он смотрел на дорогое личико, в котором вдруг воссияла жизнь. И взгляд стал другим — в нем была любовь, но и требование тоже.

Положив руки на плечи Джейн, сэр Орландо привлек ее к себе. Ее голова покоилась у него на сердце. И вдруг он властно заключил ее в объятия, прижав к себе крепко-крепко, так, что Джейн едва могла дышать. Какое-то время оба так и сидели молча, не размыкая объятий. Сэр Орландо возблагодарил Господа за то, что он избавил его от гибели, даровал ему столь чудесный миг. Страшная картина нападения меркла, улетучивалась, он ощутил облегчение.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Джейн, высвободившись из объятий мужа, села рядом.

— Войдите! — ответил он.

Это был Мэлори, он пришел помочь хозяину раздеться. Джейн удалилась в смежную со спальней небольшую комнату, где стояли сундук для одежды и туалетный столик с зеркалом. Ее камеристка Рут помогла госпоже снять платье и подала льняную ночную рубашку. После этого распустила волосы Джейн и тщательно расчесала. Но когда она, как обычно на ночь, стала заплетать роскошные светлые волосы Джейн в косу, молодая женщина удержала служанку:

— Рут, благодарю, сегодня не надо, я сама. Так что можешь идти. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, мадам, — ответила камеристка, присев в книксене, и удалилась.

Джейн, посмотревшись в зеркало, тряхнула головой, чтобы волосы улеглись. Они доходили ей до бедер. Сегодня она придет к нему такой. Решительным движением распустив завязки пеньюара, она расширила вырез до ложбинки грудей. Перед тем как направиться к мужу в спальню, она больно ущипнула себя за обе щеки и закусила до крови губу — чтобы на лице выступил румянец. Нет, теперь она не позволит просто так отказаться от нее!

Набрав в грудь побольше воздуха, Джейн распахнула дверь спальни и решительно направилась к кровати. Сэр Орландо, повернувшись, зачарованно смотрел на нее. О, божественный взгляд ее изумрудно-зеленых глаз! Какое милое личико, божественно шелковистые волосы цвета луны — волосы феи, разметавшиеся по плечам. Свет свечи на ночном столике придавал коже Джейн золотистый оттенок. Она молча скользнула под одеяло и так тесно прижалась к нему, что сэр Орландо ощутил тепло ее тела. Она посмотрела ему прямо в глаза, потом стала поглаживать его непострадавшую щеку. Это нежное прикосновение молнией пронзило сэра Орландо. В нем разгоралось столь долго подавляемое желание, казавшееся ему греховным. Неужели разум все-таки бессилен перед зовом плоти? Тряхнув головой, чтобы прогнать эту мысль, он обнял Джейн. Нет, не было греха тяжелее, чем заставлять страдать любимую жену.

Неожиданно и непривычно близко он увидел лицо Джейн. В ее глазах отражались блики пламени свечи, чувственно полуоткрытые губы обнажили ряд жемчужно-белых зубов. В горле у сэра Орландо пересохло, он тяжело задышал. Нет, пути назад не было! Он уже не в состоянии был контролировать желание, жарким костром разгоравшееся в нем. Она, она разожгла его в нем, эта девственница, на вид такая невинная!

Ласково улыбнувшись, он склонился к ней. Их уста сомкнулись в страстном поцелуе. Обняв Джейн, Орландо прижал ее к себе, просунул руки под тонкую ткань ночной рубашки и, нащупав округлости ее бедер, стал ласкать их. От непривычных ощущений девственное тело Джейн вздрогнуло, в животе она вдруг ощутила жар, странный и благостный. Испытывая неизведанные до сих пор чувства, она встретилась взглядом с мужем. В этом взгляде были страсть и немой вопрос.

— Вы на самом деле хотите этого? — хриплым шепотом спросил он. — И вам не страшно?

Джейн мотнула головой в ответ:

— Нет, не страшно. Я ведь люблю вас.

Помедлив, сэр Орландо, привлек ее к себе, стал нежно целовать ее щеки, виски, шею. Губами он ощутил, как бьется загадочная жилка чуть пониже уха. Губы его странствовали вниз, к разрезу ночной рубашки. Он не жалел времени на предварявшие главное любовные ласки, стремясь избавить ее от страха, приучить к себе. Лишь убедившись, что Джейн готова отдаться ему, он, подняв рубашку до шеи и нежно раздвинув ее бедра, возлег на нее. Осторожно, контролируя каждое движение, он попытался войти в нее, и Джейн вдруг вздрогнула от пронзившей ее незнакомой боли. Сэр Орландо тут же прервал попытки и, желая успокоить любимую, нежно поцеловал в щеку.

— Что делать — впервые всегда больно. Этого не избежать. Но только впервые.

Кивнув, она ободряюще улыбнулась ему, стремясь убедить в том, что полностью доверяет ему. Сэр Орландо неторопливо продолжал любовные ласки, пока не почувствовал, что напрягшееся было тело Джейн вновь расслабилось, и попытался войти в нее глубже. Джейн, стиснув зубы, всеми силами старалась подавить вырывавшийся из груди стон. Впившись пальцами в его плечи, она позволила ему войти в нее, и вскоре тело сэра Орландо ритмично задвигалось. Боль куда-то исчезла, ее сменили совершенно иные, восхитительные ощущения. Она видела перед собой его лицо в маске сладострастия, и вдруг по телу его прошла судорога, движения замедлились и вскоре прекратились. Сэр Орландо тяжело отвалился от нее и навзничь улегся рядом на шелковое покрывало. Ощущая вновь вернувшуюся боль, Джейн не обращала на нее внимания. Она не разочаровала его! Она подарила ему то, чего он так долго не получал от нее, — высшее наслаждение! И вот снова он гладит и ласкает ее волосы, тело, целует ее, он рядом, он здесь!

Сэр Орландо с улыбкой смотрел на жену. Только сейчас до него дошло, что он так и не подумал загасить свечу и что они, вопреки всем строгим правилам, любили друг друга при свете.

Глава 33

Аморе обмахивалась веером в тщетной попытке спастись от духоты. Невыносимая жара затянулась вот уже на несколько недель. Ни единой капли дождя не выпало за это время. Минувшую ночь Аморе провела плохо из-за того, что прислуга не удосужилась проветрить дом за время ее отсутствия. Когда она наконец забылась беспокойным сном, подошло время вставать, чтобы без опозданий предстать пред очи короля в соответствующем случаю придворном наряде. Именно в это утро его величество угораздило отправиться на прогулку в парк Сент-Джеймс. Невыспавшиеся и не успевшие оправиться после вчерашнего возвращения в Лондон придворные в изнеможении семенили за ним.

Аморе предпочитала держаться в сторонке, не желая, чтобы король лицезрел ее утомленное лицо, и каждый шаг по пыльным дорожкам парка доставлял такие муки, что она возмечтала об отдыхе в собственной постели.

Трава поблекла и местами выгорела, на нее падала иссохшая, побуревшая листва, что придавало парку осенний вид.

Карл, по своему обыкновению, размашисто шагал, глядя перед собой, игнорируя таким образом просителей, подкарауливавших его на каждом шагу. Его брат герцог Йоркский и еще несколько придворных едва поспевали за монархом.

Внезапно в отдалении возникла мужская фигура. Некто целенаправленно приближался к королю. Аморе, прищурившись, попыталась разглядеть из-под руки этого смельчака, но не смогла. Однако что-то в этом человеке казалось ей знакомым — походка, осанка… Она не отрывала взора от приближавшегося пришельца. Боже! Да это никак Брендан! Да, сомнений быть не могло, он.

— Брендан! — невольно вырвалось у нее.

Это действительно был Брендан Макмагон. Он сильно изменился с их последней встречи. Теперь он предстал в платье дворянина, в сапогах для верховой езды, в шляпе с роскошным светлым пером, трепетавшим на ветерке. Некогда коротко остриженные темные волосы сейчас доходили ему до плеч. Словом, он мало чем напоминал Брендана, запечатлевшегося в воспоминаниях леди Сен-Клер.

Что привело его сюда? Внезапно до нее дошло, что бывший любовник направляется прямо к Карлу, и Аморе, невзирая на жару, почувствовала легкий озноб. Что он задумал? Ее нечистая совесть всколыхнулась — стоит Брендану увидеть ее здесь, в толпе придворных, как он поймет, что Аморе решилась вернуться ко двору и тем самым пополнила ряды фавориток Карла. Неужели ревность подвигла его выяснять отношения с самим королем? В том, что этот человек мог отважиться на подобный шаг, леди Сен-Клер не сомневалась ни минуты. Нет, этому непременно надо помешать!

Аморе энергично стала пробираться вперед через толпу придворных, но было уже поздно: Брендан, дойдя до короля, стащил с головы шляпу и, в полном соответствии с этикетом, чопорно поклонился монарху. Карл, чуть замедлив шаг, вопросительно посмотрел на незнакомца, дерзнувшего прервать королевский моцион.

— Прошу вас простить меня, ваше величество. Я только что прибыл из Франции, и мне поручено передать это письмо лично вам в руки.

Король, приняв у Брендана протянутое им послание, пробежал глазами по адресу отправителя. И тут же его лицо расплылось в улыбке.

— Да это от Minette![15] — радостно воскликнул король.

Макмагон удостоился благосклонного взгляда монарха — еще бы: столь неожиданный и приятный подарок — первое за четыре месяца письмо от любимой сестры Генриетты Анны.

— Пройдите ко мне в кабинет, сэр. Мне хотелось бы побеседовать с вами, — велел Карл и продолжил прогулку.

Аморе не верила глазам. Она с трудом подавляла в себе желание броситься Брендану на шею. Она была счастлива видеть его вновь, однако следовавшая за королем свита увлекла и ее за собой. Кроме того, надлежало принимать во внимание и присутствие некоторых особ. Леди Сен-Клер даже не могла сказать с определенностью, заметил ли ее Брендан; во всяком случае, он ни разу не взглянул в ее сторону. С явным разочарованием она смотрела вслед ирландцу, когда тот зашагал вдоль канала в направлении Уайтхолла.

Брендана сразу же провели в кабинет короля. Карл по такому случаю и к великой радости придворных решил сократить променад — ему не терпелось прочесть послание от Генриетты Анны.

Кроме посланника, в королевском кабинете никого не было — стало быть, не без удивления отметил ирландец, его величество решил даровать ему аудиенцию. Король с любопытством разглядывал молодого человека, неторопливо протягивая руку для поцелуя. Посланник из Парижа, помедлив самую малость, почтительно и в той же мере непринужденно-привычно припал устами к руке монарха, и у Карла отпали малейшие сомнения в воспитанности неизвестного пришельца.

— Моя сестра расхваливает ваши добродетели, мистер Макмагон, — начал король. — И рекомендует взять вас на службу. Должен признаться, что одним тем, что вы порадовали меня письмом от нее, вы уже заслужили мое расположение. Разумеется, я приму вас к себе. Вы хотели бы служить вашему королю, мистер Макмагон?

— Это было бы честью для меня, ваше величество, — с легким поклоном ответствовал ирландец.

— Хорошо, обратитесь на днях к милорду Арлингтону, — удовлетворенно произнес король. — Его сиятельство посвятит вас в круг ваших обязанностей. — Чувственные губы Карла сложились в чуть ироничную улыбку. — Можете удалиться, сэр. Поскольку вы прямо сейчас явились в Англию, наверняка у вас есть c кем встретиться и кого обрадовать своим появлением.

В карих глазах Карла читались откровенная насмешка и вызов.

«Выходит, он знает обо всем, — пронзила ирландца мысль. — Он знает, кто я! И несмотря ни на что, решил даровать мне аудиенцию — видимо, чтобы дать понять, что мне ничто не угрожает». Более убедительного доказательства тому, что, Аморе снова в его фаворитках, он и представить не мог! И что более всего удивляло, несмотря ни на что, король все-таки решил взять Брендана на службу. Судя по всему, он еще тот фрукт, этот Карл. Такого вокруг пальца не обведешь. Но каковы его намерения? Как мог монарх идти на риск, ожидая верности от того, чья горячо любимая женщина разделяла с ним ложе? Так что не стоит забывать: король не остановится ни перед чем ради сохранения своих позиций.

Аморе в отвратительном настроении решила вернуться к себе в покои. За час, если не дольше она обегала все коридоры дворца в поисках Брендана, но увидеть его так и не удалось — ирландец словно в воду канул. Может, каким-то образом узнал, что она снова в любовницах у короля, и, оскорбившись, не пожелал видеть?

Едва Аморе переступила порог личных покоев, как перед ней возникла служанка.

— Мадам, вас ожидают, — по-французски объявила Арман.

Вопросительно взглянув на девушку, Аморе вдруг поняла, кто это мог быть, и чуть ли не бегом устремилась в спальню. Брендан, стоя у камина, в упор глядел на нее. Без долгих церемоний леди Сен-Клер бросилась ему на шею. Молодой человек был так изумлен этим жестом, что в первое мгновение лишился дара речи.

— Как я счастлива, что ты снова здесь, — задыхаясь от радости, прошептала Аморе. — Я уж думала, мы никогда не увидимся!

Явно смущенный, Брендан неловко обнял ее и прижал к себе. Такой встречи и таких бурных проявлений чувств он не ожидал.

— Аморе… Милая моя Аморе, — шептал он, чувствуя, как радость переполняет его. Но постепенно на смену радости приходило горькое разочарование — она ведь изменила ему с королем! Отстранившись, он с укором посмотрел на нее. — Значит, ты снова при дворе… И в постели короля!

Леди Сен-Клер готова была расплакаться. Чувство стыда и раскаяния заставляло искать оправданий.

— Я думала, мы больше не увидимся. Я была уверена, что потеряла тебя навеки. Тебя ведь не было столько времени…

— И на сколько тебя хватило? — озлобленно воскликнул Брендан. — На месяц? На два? И сейчас примешься меня убеждать, что, мол, и сама не думала не гадала, что в один прекрасный день завалишься к нему в постель!

— Все не так, поверь! Что мне оставалось? Сидеть дома затворницей, дожидаясь того, кто уехал и не дает о себе знать? Ты ведь знаешь, я не переношу одиночества.

— Я тебе доверял! Никогда и мысли допустить не мог, что ты так легко и просто забудешь меня. Я все это время хранил тебе верность, наивно, конечно, с моей стороны было ожидать того же от тебя.

— Интересно, кто из нас более забывчив? — возмутилась Аморе. — К чему тогда уроки чтения и письма отца Блэкшо, если ты не удосужился за многие месяцы написать мне ни строчки. Хоть несколько слов! Чем ты был так занят, что у тебя не хватило времени на это?

Брендан с виноватым видом отвернулся.

— Готов признать, что виноват. Но ты ведь знаешь, как тяжело порой подобрать нужные слова. Я просто не знал, о чем тебе написать. Несколько раз пытался и, Бог тому свидетель, не мог, понимаешь, не мог! Письма выходили какими-то банальными, и я рвал их на клочки.

Аморе воздержалась от дальнейших упреков. Конечно, ей следовало бы это понимать, и, откровенно говоря, она все прекрасно понимала. Она решила вернуться ко двору, чтобы наказать Брендана за столь долгое отсутствие и за то, что он подозрительно быстро утешился, несмотря на разлуку с ней.

— Это письмо, которое ты привез королю, от кого оно? — полюбопытствовала Аморе, желая перевести разговор в иное русло и избежать ссоры.

— От его сестры принцессы Генриетты, — с готовностью ответил Брендан.

Аморе испытующе посмотрела на него.

— Насколько я понимаю, ты с ней знаком?

— Да, мы познакомились во дворце Коломб, куда я прибыл на аудиенцию к королю Людовику.

— Наверняка ты произвел на нее впечатление, раз уж она решила доверить тебе столь деликатную миссию.

— Мы просто немного побеседовали. Ей вдруг захотелось узнать побольше о моей родине. Я рассказал ей, что кромвелевцы убили моего отца. Она сказала, что в этом ее и моя судьбы совпадают.

Леди Сен-Клер не верила своим ушам. На лице у нее застыла обида.

— Ты рассказал принцессе о своей семье? Сколько я ни допытывалась, мне ты о них и словом не обмолвился. Молчал, будто воды в рот набрал. А с Генриеттой вмиг такая откровенность! Очень на тебя не похоже!

Брендан не понимал, с чего это Аморе так вдруг напустилась на него.

— Ее светлость просто проявила интерес к Ирландии. Почему я не мог ей рассказать? И вообще беседа была весьма непродолжительная. К тому же ей захотелось послушать ирландские песни.

Аморе даже подскочила на стуле:

— Что? Ты пел для нее? А ты, оказывается, поешь? Вот уж не подозревала за тобой таких талантов!

— Я не говорю, что я певец…

— Ну и что вы еще делали с этой… этой… — Аморе никак не приходило на ум подходящее оскорбление.

— Чего ты так возмущаешься? — недоумевал Брендан. Он и на самом деле не понимал, что это вдруг нашло на Аморе. Выходит, он виноват в том, что она была ему неверна. Да, женщинам надо отдать должное — они большие мастера повернуть все так, что они всегда правы, как бы ни поступали.

Рассердившись, Брендан поднялся, взял шляпу и сказал:

— Наверное, мне вовсе не следовало приходить!

Быстро прошагав к двери, он покинул покои леди Сен-Клер.

Аморе разрыдалась. Она понимала, что упреки ее ничего не стоили, были глупы и надуманны, но была до глубины души оскорблена, что он стал рассказывать о своей жизни первой попавшейся особе, делиться с ней тем, чем не счел нужным с ней, Аморе. Ее сжигала ревность, отдававшаяся мучительной болью в сердце.

Какое-то время она проплакала. Успокоившись, решилась еще раз встретиться и поговорить с Бренданом. Прикрыв следы расстройства пудрой, леди Сен-Клер покинула покои и отправилась на поиски ирландца. Но тут на беду ей попалась леди Каслмейн.

— Дорогая, у вас заплаканный вид. Что вас так расстроило? — поспешила узнать Барбара. Отношения двух фавориток короля в последнее время заметно охладились. По мнению Барбары, король слишком много внимания уделял ее сопернице, хоть их встречи отнюдь не всегда носили чисто интимный характер. — Уж не рассорились ли вы с Карлом? — осведомилась леди Каслмейн с надеждой в голосе.

— Нет, — отрезала Аморе и уже собралась уйти, но Барбара удержала ее.

— Вы слышали об ужасном преступлении, о котором говорит весь город? Муж убил свою беременную супругу, причем убил зверски. Разрезал ей живот и выпотрошил внутренности.

Аморе невольно вздрогнула.

— Какой ужас!

— Это одни лекарь с Патерностер-роу, как я слышала, — с наслаждением уточнила Барбара.

Аморе побелела как полотно, у нее закружилась голова, и она была вынуждена опереться о стенку, чтобы не упасть в обморок.

— Прошу простить меня, но мне пора, — с трудом выдавила она и удалилась в направлении конюшен.

Лекарь с Патерностер-роу? Совпадением это быть не могло. Но мастер Риджуэй не способен на подобное! Нет, надо все точно выяснить, иначе ей покоя не обрести.

В конюшнях она отыскала кучера и велела ему заложить карету. Вскоре она уже неслась во весь опор в центр Лондона.

Ставни на окнах дома мастера Риджуэя были закрыты, а двери на запоре. Аморе постучала, но никто не отозвался. Из окна соседнего дома высунулся жилец и сообщил ей, что мастер Риджуэй арестован.

— Где он находится?

— В тюрьме Ньюгейт.

Аморе в отчаянии закрыла лицо ладонями.

— Нет, нет, этого не может быть!

Не раздумывая, она велела кучеру отвезти ее на мост. В мастерской Хаббарта спросила доктора Фоконе. Поднявшись к нему, леди Сен-Клер, осторожно постучала. Иезуит был весьма удивлен визитом Аморе.

— Как такое могло произойти! — вместо приветствия воскликнула она. — Это правда, что мастер Риджуэй арестован и находится в Ньюгейтской тюрьме?

Иеремия предложил ей сесть.

— Успокойтесь, миледи! И выслушайте все по порядку.

Иеремия рассказал ей о недавних трагических событиях.

— Но это ужасно! Что я могу сделать для него? Я хочу помочь мастеру Риджуэю! Возможно, ему нужны деньги?

— Судья Трелони уже дал некоторую сумму, и она позволила Алену оплатить лучшие условия пребывания там. Пожалуй, сейчас вы ничем не сможете ему помочь, миледи. Но я непременно дам вам знать, если понадобится помощь. Так что возвращайтесь в Уайтхолл. У меня есть наметки, которые могут навести на след настоящего убийцы. И если нам повезет, Ален скоро вернется домой. Молитесь за него, дорогая.

Кивнув, Аморе повернулась, собираясь уйти.

— Я желаю вам успеха, святой отец. И прошу вас, держите меня в курсе событий.

Подавленная, леди Сен-Клер спустилась к экипажу и приказала ехать в Уайтхолл. Она, полная раздумий, шла по коридору, когда перед ней неожиданно возник Брендан.

— Что-нибудь случилось? — спросил он, видя озабоченность на лице леди Сен-Клер.

Она с расстроенным видом посмотрела на него.

— Мастер Риджуэй арестован. Его обвиняют в убийстве жены.

— Но это просто абсурд! — вырвалось у Брендана. — Мастер Риджуэй и мухи не обидит.

— Они бросили его в Ньюгейт.

Что-что, а условия пребывания заключенных в Ньюгейтской тюрьме были ему хорошо знакомы, причем не понаслышке — самому пришлось испытать их.

— Я весьма сожалею, — с сочувствием признался он. — Вот почему его дом был заперт.

— Ты заходил к нему?

— Да, а заодно и пастора Блэкшо повидать.

— Пастор Блэкшо больше там не живет. Теперь он проживает в доме мастера Хаббарта, того, который изготовляет разные медицинские инструменты на Лондонском мосту.

— Непременно разыщу его завтра же. Может, он что-нибудь знает о мастере Риджуэе, и я смогу хоть чем-то помочь.

Аморе отвела взор, словно опасаясь, что Брендан догадается обо всем, что произошло между нею и Аленом. Нет уж, вот об этом ему знать совершенно ни к чему.

Желая утешить леди Сен-Клер, Брендан обнял ее. Аморе, положив голову ему на плечо, облегченно вздохнула, втайне радуясь, что так не придется встречаться с ним взглядом.

Глава 34

— Что вам здесь надо? Как вы вообще осмелились явиться сюда? — разорялся мастер Лэкстон, когда в его лечебнице появился Иеремия.

— Мне необходимо поговорить с вами, — вежливо объяснил иезуит.

— С друзьями убийц я не разговариваю!

— Клянусь вам, мастер Риджуэй не убивал вашу дочь. Обе женщины пали от руки неизвестного убийцы, проникшего в дом.

— И я должен в это верить? — издевательским тоном вопросил лекарь. — Нет уж, убийца известен, и это мастер Риджуэй. Он хотел отделаться от Энн.

— Ален Риджуэй, возможно, и расторопен по женской части, но на убийство он не способен. А я просил бы вас ответить на несколько вопросов, — настаивал Иеремия. — Когда вы узнали об убийстве?

— Мартин рассказал. Но почему вам надо об этом знать?

— То есть слухи об этом сюда еще не добрались?

— Нет, конечно.

— Иными словами, Мартин узнал об этом, побывав в доме мастера Риджуэя?

— Думаю, да.

— А почему, как вы думаете, вашему сыну в столь ранний час понадобилось быть в доме на Патерностер-роу?

— Элизабет попросила его прийти. Она за день до случившегося была здесь и сказала ему, чтобы он утром пришел.

— Вы сами разговаривали с миссис Элизабет?

— Нет, я как раз обходил больных. Она с Мартином говорила.

— То есть вы знаете о ее приходе только со слов вашего сына?

— Вы хотите обвинить Мартина? — возмущенно пророкотал мастер Лэкстон.

— Я пока никого не обвиняю, — уклончиво ответил иезуит. — Еще один вопрос, сэр. Какие отношения были у Мартина с матерью? Конфликтов, ссор между ними не случалось?

— С матерью? Вы имеете в виду Маргарет? Так она ему не родная мать. Это мой сын от первой жены.

Иеремия изумился:

— Следовательно, Энн была сводной сестрой Мартина?

— Да, черт бы вас побрал, да! Мне надо к больному в лечебницу. Так что выкатывайтесь. Хватит с меня ваших расспросов.

Иеремия не стал спорить. Он и так узнал больше, чем ожидал. Если до сих пор версия о том, что убийца Мартин, и вызывала у него сомнения, то теперь, когда он узнал, что Маргарет была его мачехой, ситуация в корне менялась.

Однако Иеремии предстояло проверить еще один след. С утра он сходил к старьевщику и одолжил у него лохмотьев. После этого направился в дом на Патерностер-роу, отперев своим ключом дверь, вошел в дом, переоделся в лохмотья и в таком виде отправился на Смитфилдский рынок. Там перемешался с толпой нищих, для пущей убедительности даже постоял с протянутой рукой. Сотоварищам рассказал вымышленную историю жизни, упомянув, что, мол, когда-то был «близким другом» Полоумной Мэри и что хотел бы разыскать ее. Не сразу, но он все же сумел найти того, кто мог сообщить ему кое-что любопытное.

— Правда, я давно ее не видел, — признался один старик, потерявший ногу во время гражданской войны и передвигавшийся на самодельных костылях. — Может, Анни знает, где она обретается сейчас. Их ведь с Полоумной Мэри водой не разольешь.

— А как мне найти эту Анни?

— У церкви Святого Варфоломея.

Иеремия, не теряя времени, отправился туда, куда указал старик. Там он довольно быстро нашел Анни. Она была примерно ровесницей Мэри, но производила впечатление женщины неглупой и рассудительной. Поведав ей о том, что он якобы был когда-то дружен с Мэри, иезуит стал расспрашивать ее подругу, где Мэри может быть сейчас.

Анни сокрушенно покачала головой.

— Она будто в воду канула. С месяц, наверное, если не больше. Думаю, с ней что-то случилось.

— А ты ее давно знаешь? — спросил Иеремия.

— Да года два, пожалуй.

— Когда я видел ее в последний раз, она была в положении, — соврал Иеремия.

— Верно, месяца два назад она родила, — подтвердила Анни.

— Мальчика или девочку?

— Мальчика. Я была с ней, когда она рожала. Ох и настрадалась она с ним, бедняжка. Я тоже боялась, что она не переживет эти роды, сбегала за повитухой, и та не только помогла ей, но и денег не взяла ни пенса.

— А как звали ту повитуху?

— Маргарет Лэкстон.

— А куда ребенок делся?

— Испустил дух.

Иеремия пристально посмотрел на Анни.

— Тебе это точно известно?

— Да, пару дней пожил, а потом испустил дух. Чему удивляться, у Мэри ведь молока не было ни капельки, такая худышка — ни дать ни взять щепка. Но она не верила. Все бегала с мертвым ребенком на руках. Я тогда сказала этой повитухе, и та взяла у нее ребенка, чуть ли не силой отбирать пришлось — никак не хотела Мэри расстаться с ним, даже с мертвым. Маргарет Лэкстон пообещала похоронить его на церковном кладбище. Очень любезно с ее стороны, потому как откуда у нас деньги на это.

— И ты точно знаешь, что ребенок умер и повитуха забрала его у Мэри уже мертвого? — допытывался Иеремия.

— Да, и личико у него уже почернело. Жуть, да и только!

Иеремия бессильно привалился к стене церкви и закрыл глаза. Его догадки рассыпались в прах.

— Вид у вас такой, будто вы вернулись ни с чем, — отметил судья Трелони, заметив огорчение на лице Иеремии, когда иезуит вечером зашел к нему.

— Мои подозрения оказались беспочвенными. И теперь я топчусь на месте, — со вздохом сообщил пастор.

— И все-таки, будьте так добры, поделитесь со мной своими умозаключениями.

Иеремия с сомнением взглянул на сэра Орландо, но решил ничего не скрывать от него.

— У меня родилась довольно смелая идея. О том, что Маргарет Лэкстон могла продать ребенка Полоумной Мэри.

— Какой-нибудь бесплодной женщине?

— Именно.

— И кого вы подозревали?

— Темперанцию Форбс.

На лице судьи Трелони проступило удивление.

— Как так? Просто абсурдно предполагать подобное.

— Отнюдь. Миссис Форбс уже не раз теряла детей. А ее мужу необходим наследник.

— Но почему именно Форбсы? — недоумевал Трелони. — Ведь и кроме них в Лондоне полно бесплодных жен.

— Просто мне вспомнилось однажды сказанное мне служанкой дома Форбсов. Когда Темперанция рожала, Маргарет Лэкстон оставалась с ней наедине. И это, должен сказать, довольно необычно.

— Верно, необычно. Как правило, при родах присутствуют все женщины-родственницы, а нередко даже и соседки, — подтвердил судья.

— И это не так уж трудно объяснить. Присутствие при рождении ребенка множества свидетелей впоследствии не даст возможности всякого рода махинациям в правовой области.

— Но только на основе этого, согласитесь, трудно с определенностью утверждать, что Маргарет Лэкстон каким-то образом принесла ребенка Полоумной Мэри в дом Форбсов и за деньги подложила им. Что же в таком случае произошло с ее настоящим ребенком?

— Ребенок мог быть мертворожденным.

— Ну, знаете, ваша версия представляется мне слишком уж дерзкой, должен вас предупредить.

— Не исключено. И все-таки я продолжу идти в этом же направлении. Увы, но выяснилось, что Полоумная Мэри ненароком ввела нас в заблуждение. Маргарет Лэкстон действительно забрала у нее ребенка, но к тому времени он уже умер.

— И?..

— Мне предстоит продолжить поиски.

Когда Иеремия возвратился в дом мастера Хаббарта, выяснилось, что его дожидается гость. С любопытством он поднялся к себе и, распахнув двери, застыл от изумления:

— Брендан! Брендан Макмагон!

Иеремия и сам подивился радости от возвращения этого человека. Широко улыбаясь, он подошел и обнял ирландца.

— Значит, вы решили вернуться. Аморе будет так рада вам. Да вы присядьте, присядьте, — пригласил гостя Иеремия, указав на стул.

Брендан, тронутый таким проявлением внимания, уселся. Зная о том, как пастор Блэкшо относится к его роману с Аморе, он не рассчитывал на столь теплый прием. Но Иеремия был не в состоянии изменить свои взгляды. Каким бы сложным человеком ни был молодой ирландец, пастор успел привыкнуть к нему как к сыну, а сыну, как известно, прощается и не такое.

— Я кое-что привез вам, святой отец, — объявил Брендан, показывая на ящичек, стоявший на столике у стены. — Думаю, вам это пригодится.

Теперь настала очередь Иеремии смутиться от проявленного к нему внимания. Взяв ящичек в руки, он прикинул его вес и тут увидел еще один, поменьше.

— И вы ради меня тащили всего это с собой? Явно не стоило.

Иеремия был явно сконфужен.

— Стоило. Вы как-никак спасли мне тогда жизнь, святой отец.

Иеремия открыл сначала ящичек побольше, заглянул внутрь и оторопел.

— Чайник! Настоящий китайский чайник! — радостно воскликнул он, осторожно, словно драгоценность, извлекая содержимое. Грушевидной формы чайник был изготовлен из простой неглазированной керамики. Такие голландцы привозили из Китая в Европу, но в Англии они оставались редкостью.

— Это не только полезная, но и красивая вещь. Даже не знаю, смогу ли принять от вас такой подарок. Вы ввели меня в искушение, друг мой, — шутливо заметил Иеремия, берясь за второй ящичек. В нем оказался футляр, а внутри две небольшие изящные щеточки из конского волоса с длинными ручками из рога.

— А, я понял, для чего это! — догадался Иеремия. — Однажды мне приходилось видеть такие в Париже. Они предназначены для чистки зубов.

— Я подумал, что и они вам пригодятся.

— От души вам благодарен, Брендан. Вы умеете выбрать подарок.

Крепким рукопожатием Иеремия от души поблагодарил ирландца. Вдруг его взгляд упал на его ладонь. Несколько лет назад Брендана приговорили к клеймению по обвинению в убийстве, и палач выжег ему клеймо на ладони. Теперь на месте клейма остался лишь заживший шрам.

— Как я понимаю, вам удалили клеймо и теперь вы окончательно распрощались с прошлым, — заметил Иеремия.

— Да, один лекарь вырезал мне его.

— Неплохо выполнено. Стало быть, вы побывали в Париже. Не хотите рассказать, что вы там делали?

— Прилежно учился, святой отец, — уклонился от прямого ответа Брендан.

Иеремии этого было достаточно, дабы убедиться, что ирландец предпочитает молчать о своем пребывании во Франции, и иезуит не стал больше допытываться.

— Ладно, но в таком случае чем вы намерены заниматься в Англии? — решил иезуит зайти с другой стороны.

— Сестра короля, передавшая ему через меня письмо, предложила его величеству взять меня на службу. Видимо, я буду служить под непосредственным началом лорда Арлингтона.

— Помогать его светлости искоренять инакомыслие? Наслышан о том, что Арлингтон взял под наблюдение самых влиятельных наших сограждан из опасения, что они вступят в сговор с голландцами.

— Именно так мне и объясняли, — подтвердил Брендан.

— Вы уже успели побеседовать и с королем?

— Да, он принял меня у себя в кабинете. Как я понял из нашей с ним беседы, он все обо мне знает.

— И несмотря на это, все-таки принял вас на службу? — изумился Иеремия. — Должен признаться, я удивлен, если не сказать больше, что вы согласились, Брендан. Вы, как мне помнится, никогда не скрывали того, что не собираетесь обременять себя какими бы то ни было обязательствами перед нашим королем.

— Это служба. Не хуже и не лучше любой другой. Пока от меня не требуют того, что шло бы в ущерб моему народу, я буду поступать как мне велено. К тому же мне одинаково несимпатичны как инакомыслящие, так и голландцы. В сравнении с ними Стюарты для Ирландии куда меньшее зло.

— Ну а леди Сен-Клер наверняка была на седьмом небе от счастья, когда вновь встретилась с вами, — с улыбкой заметил Иеремия.

— Да, хотя без ссоры не обошлось, — ответил Брендан. — Святой отец, как вы допустили ее возвращение ко двору?

— Верьте мне, я перепробовал все, чтобы удержать ее от этого шага. Но в некоторых вещах мое мнение для нее просто не существует. Она очень страдала из-за того, что вы столько времени не давали о себе знать.

Брендан закусил губу.

— Конечно, это была моя вина, я готов это признать.

Ирландец глубоко вздохнул.

— Но — увы — мы с ней так пока и не поговорили серьезно. И потом, ее очень тревожит судьба мастера Риджуэя. Что ж, выходит, ему вполне могут предъявить обвинение в убийстве?

— Все возможно. Поэтому мы изо всех сил ищем настоящего убийцу.

— Святой отец, вы не стесняйтесь и обращайтесь ко мне. Может, я смогу чем-нибудь помочь, — предложил Брендан, поднимаясь со стула.

Иеремия кивнул.

— Я провожу вас до дверей. А как вы добрались сюда? На лодке?

— Да нет. Я купил себе лошадь на Смитфилдском рынке.

Иеремия, выйдя из дома, взглянул на черного жеребца, привязанного у стены, и оцепенел. Белая звездочка на лбу!

— Это ваша лошадь? — с недоверием спросил он.

— Моя, — подтвердил Брендан.

На лице Иеремии проступило возмущение, тут же перешедшее в ярость.

— Выхолит, это были вы! — выдохнул он. — Это вы подкараулили судью Трелони по пути домой! Это вы стреляли в него! Как вы могли! Неужели вы ничего не можете поделать с испепеляющей вашу душу ненавистью и готовы хладнокровно убить этого человека?

Брендан без тени раскаяния посмотрел иезуиту прямо в глаза.

— Имей я намерение убить его, он сейчас лежал бы в гробу. Нет, убивать его я не собирался. Просто мне хотелось, чтобы он почувствовал то, что в свое время пришлось испытать мне. Пусть и он заглянул бы смерти в лицо! Чтобы почувствовал то, что чувствовал я, стоя с петлей на шее, — неотвратимость смерти! Мне хотелось, чтобы он умолял меня сохранить ему жизнь! Он ведь с первого дня считал меня преступником только потому, что я ирландец. По его милости меня исполосовали плетьми — ведь он своим коллегам лгунам поверил, а мне нет. Хотя никаких, ровным счетом никаких доказательств моей вины у них не было. А когда меня обвинили в убийстве, ваш уважаемый судья без долгих раздумий отправил бы меня на виселицу, если бы не вы, кто сумел доказать, что я ни в чем не виновен. Вот за все это, за все, что мне пришлось из-за него вынести, я и возжаждал мести. Но только припугнуть как следует, да, черт возьми! Припугнуть! Но никак не убивать!

— Пресвятая Матерь Божья! Брендан, да вы точно не в своем уме! Вы стреляли в него!

— Уверяю вас, я намеренно стрелял мимо.

— Вы… вы могли выжечь ему глаза! Ослепить! Ведь попади ему в глаза щепки, что тогда?

Брендан промолчал.

— К своему величайшему сожалению, вынужден признать, что вы неспособны извлечь уроки из своего прошлого, — укоризненно произнес Иеремия. — Вы привыкли решать все проблемы, прибегая исключительно к силе, но не к разуму, дарованному вам Богом.

— И вы передадите судье, что это был я?

— Нет, разумеется, этого делать я не стану. Чего-чего, но чтобы вы оба вновь сцепились, мне как раз и не хочется. Ну хорошо, Брендан, акт отмщения свершился. А теперь настоятельно советую вам держаться от судьи Орландо Трелони подальше! Вы мне это обещаете?

— Да, я вам это обещаю, — ответил молодой человек и, ловко вскочив на лошадь, ускакал прочь.

Иеремия проводил его взглядом. Он не мог отделаться от чувства беспокойства за этого иногда совершенно непредсказуемого человека. Факт нападения на судью — достаточно серьезный проступок, едва ли не преступление. Но что же в таком случае ожидает Алена Риджуэя, если этот до крайности вспыльчивый ирландец узнает обо всем, что было у лекаря с леди Сен-Клер?

Глава 35

Обнажив клыки, пес злобно зарычал. Ален, не растерявшись, угрожающе звякнул цепями кандалов — в запасе оставался изрядный кусок цепи, чтобы в случае нужды использовать его как оружие. По пути в кабак на один из нижних этажей тюрьмы он и наткнулся на эту собаку, привязанную на темной лестнице. Впрочем, в кошмарном лабиринте Ньюгейта можно было увидеть не только собак. Здесь бродили свиньи, куры и даже отощалые коты. Последние вели непрестанную борьбу с собаками за крыс и мышей. Судя по всему, псу не раз преподавали урок, огрев цепями, так что, едва услышав знакомый перезвон, он, поджав хвост и повизгивая, убрался подальше.

Лекарь, вздохнув с облегчением, на ватных ногах продолжил путь. У входа в кабак Ален выложил положенную мзду — шиллинг и шесть пенсов, — велел подать вина по два шиллинга за бутыль и уселся за грубо сколоченный стол. Рядом сидели двое арестантов и резались в кости, за соседним столом дулись в карты, на полу валялся упившийся бородач, а вор, пользуясь случаем, в открытую опустошал его карманы. Ален приучил себя никак не реагировать на тюремное бытие. Одним из способов понизить уровень восприятия было вино, которым он потчевал себя с утра до вечера, — только в подпитии можно было вынести творившееся здесь, в стенах Ньюгейта.

Рядом с Аленом на скамью уселась какая-то особа, но он и не повернул к ней головы. Тюремщики допускали городских шлюх в Ньюгейт, где от клиентов отбоя не было, однако Риджуэй не поддался искушению, помня об уроке, преподанном ему однажды. Лишь когда женщина придвинулась вплотную и прижалась к нему бедром, он взглянул на нее. Чумазая физиономия, утратившие первоначальный цвет всклокоченные волосы. Улыбаясь, женщина обнажила ряд гнилых, почерневших зубов. Кандалы на руках говорили о том, что перед ним обитательница женского отделения Ньюгейта.

Мгновение спустя ее пальцы уже странствовали между ног у Риджуэя, и вскоре он почувствовал, как они беззастенчиво ощупывают его мужское достоинство.

— Ну и как тебе? — вполголоса осведомилась она. — Если пойдешь со мной, получишь все, что захочешь.

Слегка ошеломленный, Ален молчал. Но, похоже, невзирая на то что ей никак не удается расшевелить этого странного типа, девка оружие складывать не собиралась.

— Ну, чего мнешься? Кто и когда предложит это тебе задарма? Меня сюда уже в третий раз упекли за воровство. И теперь точно вздернут. А чтоб не вздернули, непременно надо, чтоб кто-нибудь меня обрюхатил!

Ален недоверчиво взглянул на нее. Чувствуя, как в нем вскипает похоть, он уже был готов уступить. Однако, присмотревшись как следует, Ален сказал себе решительное «нет» — уж слишком велико было отвращение, к которому примешивалась и изрядная доля страха. Сбросив ее руки с бедер, он поднялся из-за стола.

Шлюха взъерепенилась — не успел он повернуться и уйти, как схлопотал от нее затрещину.

— Вонючка несчастная! Свинья бессердечная! Хочешь, наверное, полюбоваться, как меня вздернут на виселице?! Ты этого хочешь? — завопила она, чуть не плача.

Ален поспешил покинуть кабак. Нет, ему никогда не привыкнуть к жизни в окружении подонков, больше похожих на зверей, чем на людей.

Спустя несколько дней к Алену в коридоре обратилась какая-то женщина.

— Мне тут одна из секты квакеров говорила, что вы вроде как лекарь. Роды принять сумеете?

Ален медлил с ответом. Он до сих пор не мог отделаться от кошмара воспоминаний, связанных с гибелью Энн. Однако, поразмыслив, кивнул в знак согласия.

— Тогда пойдемте со мной, — попросила женщина. — Там в одном из отделений, что наверху, лежит женщина, вернее, девчонка еще совсем, а ей рожать приспичило. И как назло, ни одну повитуху сюда прийти не уговоришь. Я было сама ей попробовала помочь, но ребенок не идет ни в какую. Сдается, роды неправильные.

Ален последовал за ней на четвертый этаж тюрьмы. При мысли, что предстоит принимать еще одни роды, его в жар бросало, но разве мог он наплевать на врачебный долг? Как водится, на входе в женское отделение стражник потребовал с Алена положенные шесть пенсов мзды. Риджуэй гадливо протянул ему деньги. Оказалось, что он не единственный мужчина здесь: в углу кто-то из арестантов забавлялся с какой-то девкой, вопившей во всю глотку, причем явно не от избытка блаженства.

Спутница потащила Алена за рукав.

— Идемте, идемте, этой уж ничем не помочь — все с ведома тюремщиков. Что тут сделаешь? Разве что тумаков схлопочете. А вот ту бедняжку, что в углу, вы еще, может, и убережете.

Роженица лежала на нарах. Искаженное болью лицо ее взмокло от пота. Ален осторожно ощупал живот.

— Вы правы — родить ей будет непросто. Тазовое предлежание — вот как это называется.

Хотя Риджуэю уже не раз приходилось иметь дело с подобным осложнением, и роды проходили благополучно, он колебался. Перед глазами вновь возникла Энн и ее мертворожденное дитя. Их он тогда не спас. А здесь? Здесь под рукой не было ни горячей воды, ни чистых тряпок — вообще ничего. Критически оглядев свои замызганные руки, Ален пришел к выводу, что иного выхода нет. Кое-как ополоснув руки вином, предложенным женщиной, он склонился над роженицей.

В конце концов опыт и знание дела дали результат, и несколько часов спустя он вручил матери крохотное кричащее создание, которое та инстинктивно прижала к себе.

— А что будет с ребенком? — поинтересовалась женщина, которая привела его сюда.

— Если выживет, его отправят в работный дом[16] — там он и останется до повзросления. Но, как мне кажется, молоком его там вряд ли будут поить. А вот ее, поскольку она на самом деле родила в стенах тюрьмы, наверняка помилуют да сошлют в Америку, в колонии.

С чувством подавленности Ален покинул стены женского отделения и спустился на третий этаж. По пути к себе в камеру Риджуэю приходилось миновать кухню рядом с каморкой палача. Дверь была распахнута настежь, и Ален мельком заглянул внутрь. Там царило веселье. Картина, невольным свидетелем которой стал Риджуэй, потрясала до глубины души, и он замер на полушаге. Большую часть небольшой кухни занимал очаг, возле которого суетился помощник палача. Над огнем висел огромный котел, куда помощник засыпал не одну горсть соли и тмина, а затем стал бодро помешивать варево.

Но не это поразило Алена. Не в силах оторвать взора, он уставился на фрагменты человеческих тел. Это были бренные останки двух четвертованных вчера преступников, обвиненных в заговоре против короля. Больше всех надрывал глотку сам палач Джек Кетч, ему вторили и сотоварищи — закоренелые бандиты, перекатывавшие ногами отсеченные головы несчастных, явно соревнуясь, кто дальше. Один из них, схватив голову за волосы, швырнул к потолку, и когда она с леденящим душу глухим стуком шлепнулась на каменный пол, последовал новый взрыв хохота.

Переполненный отвращением Ален отвернулся. Его тошнило. Добравшись до отхожего места, он опорожнил желудок. Тело болело, кружилась голова, и он был вынужден сесть прямо на пол, чтобы не свалиться. Нет, если в ближайшее время его не вызволят отсюда, он непременно свихнется.

Когда приступ слабости миновал, он поднялся и, пошатываясь, побрел к себе в «господские покои». Там его поджидал Иеремия.

— Нет, я здесь кончусь! — в отчаянии пробормотал Ален. — Долго мне этого не вынести. Я знаю, что если…

— Вы не должны так говорить, — перебил его иезуит. — Поверьте, я делаю все, чтобы вытащить вас из этого ада!

Ален молча плюхнулся на кровать и закрыл лицо руками.

— Есть хоть какие-то результаты? — устало спросил он.

Иезуит явно не торопился с ответом.

— Я переговорил с мастером Лэкстоном, — наконец произнес он. — Он утверждает, что Элизабет, дескать, сама велела ему забежать к ним утром как можно раньше.

— И вы в это верите?

— Да нет, не верю, конечно.

Ален рассеянно провел руками по волосам, сальной гривой ниспадавшим на плечи.

— Знаете, я тут на досуге раздумывал об этом негодяе. И пришел к выводу, что он и только он мог изнасиловать Энн. Поэтому и поторопился отделаться от нее. И все здесь сходится. Он ведь считал ее своей собственностью, ему претила сама мысль о том, что мы с ней делим ложе. И на меня тогда набросился из чистой ревности. Помните, я говорил вам, что однажды застал его у себя в доме. Он явился туда, пока меня не было. Когда я спросил Элизабет, что ему понадобилось, она стала убеждать меня, что, дескать, он клянчил у них деньги. Но это было не так. Не деньги его интересовали тогда, а Энн. К ней он и приходил. Подумать только — надругаться над родной сестрой! И к тому же в стенах моего дома! Вот ведь свинья паршивая!

Иеремия кивнул.

— Думаю, вы рассуждаете верно. Возможно, Маргарет Лэкстон знала об этом и однажды пригрозила Мартину, что, мол, если он не оставит в покое Энн, она обо всем доложит отцу. А мастер Лэкстон хоть и грубиян, но человек строгих нравов. И не пощадил бы даже своего сына… кто знает, может, и вовсе выгнал бы его из дому. И еще: так как Маргарет Лэкстон не родная мать Мартина, а мачеха, я считаю вполне возможным, что именно он и убил ее, чтобы таким образом заставить замолчать.

— Да, но как это все доказать?

— Пока не знаю. Но не успокоюсь до тех пор, пока не вытащу вас отсюда.

Иеремия заметил, что Ален подозрительно часто прикладывает ладонь ко лбу и утомленно прикрывает глаза. Он с обеспокоенностью заметил, что лицо его друга горит.

— Голова болит? — осведомился он.

Ален в изнеможении кивнул:

— Просто раскалывается на части.

Дотронувшись до его лба, Иеремия невольно отдернул руку. На мгновение лицо его исказил ужас.

— Да у вас горячка… — сдавленно произнес он. — Вы подхватили тюремную горячку!

В ответ Ален лишь беспомощно улыбнулся.

— Я знаю. Знал еще тогда, когда вы спросили про вшей. Я и заразился от того самого бродяги — вы ведь не станете с этим спорить?

— Нет, не стану. Ничего, вы и ее одолеете!

Ален покачал головой:

— Где там, живым мне отсюда не выбраться.

Иеремия почувствовал, как страх железным обручем сдавил грудь. Схватив Алена за плечи, он посмотрел ему прямо в глаза:

— Я вас не оставлю. День и ночь буду за вами ухаживать, если потребуется, слышите? Умереть здесь я вам не дам! Обещайте, что и вы не сломитесь!

Слова иезуита растрогали Алена. Как он был благодарен ему за дружбу, невзирая на все их размолвки последних месяцев.

— Буду стараться, — пообещал он.

На следующий день Алену стало еще хуже. Он почти не спал, несмотря на усталость предыдущего дня. Боль во всем теле усилилась, став просто нестерпимой, а стоило ему попытаться встать на ноги, как все вокруг вихрем закружилось. Несчастного бил озноб, сменявшийся жаром. Ужасно хотелось пить, но аппетит отсутствовал — изнуренный рвотой желудок не принимал ничего.

Риджуэй апатично лежал на кровати. Приходилось беречь силы. Он отчетливо услышал шаги, замершие рядом, но не было сил даже открыть глаза. Когда чьи-то пальцы стали впиваться ему в горло, он и не пошевельнулся.

— Ну вот и до тебя очередь дошла, Риджуэй!

Голос Мартина вывел Алена из оцепенения. Раскрыв глаза, он увидел перед собой перекошенное ненавистью лицо заклятого врага. Но страха не было.

— Поздновато ты выбрался сюда, — негромко произнес он в ответ. — Тюремная горячка тебя опередила. Так что особенно не хватайся за меня, а не то сам подхватишь заразу.

Мартен Лэкстон отдернул руку будто от огня и с ужасом уставился на Алена.

— Скотина проклятая! — рявкнул он, — Жариться тебе в аду!

Заметив презрительную усмешку на растрескавшихся губах лекаря, Мартин в испуге бросился наутек. Выбегая, он столкнулся с Джорджем Греем, и тот, удивленно обернувшись, посмотрел ему вслед. С озабоченным видом квакер подошел к нарам, где лежал Ален.

— Как твои дела, друг? Все хорошо?

Риджуэй кивнул.

— Что нужно было от тебя этому человеку?

— Хотел убить меня! А потом вдруг до него дошло, что и сам смертен, вот и убежал.

Грей опустился на стоящий рядом табурет, Иеремия попросил его приглядеть за Аленом на время своего отсутствия, и за это квакеру пришлось выложить тюремщикам деньги за пропуск на «господскую сторону».

— Твой друг очень о тебе беспокоится, — сказал Джордж Грей. — Он добрый человек. Жаль только, что католик.

Иеремия, который как раз вернулся, расслышал последнюю фразу квакера.

— А не слишком ли узко вы на все смотрите? — спросил иезуит.

Квакер чуть виновато улыбнулся.

— Я не желал оскорбить тебя, — стал оправдываться он.

Пока Иеремия осматривал Алена, Грей вдруг воскликнул:

— Вспомнил! Когда два года назад я впервые попал сюда, ты здесь отправлял мессу вместе с соратниками по вере. Значит, ты пастор. Что же, это меня не удивляет.

Взгляд Иеремии был красноречивее слов, и квакер, словно обороняясь, выставил руки вперед.

— Можешь не опасаться — обещаю сохранить это в тайне. Хотя вообще-то тебе нечего бояться — король взял под защиту тебя и твоих братьев по вере, а вот нас подвергает жестоким преследованиям.

— А что, среди инакомыслящих, вступивших в сговор с голландцами и подстрекающих к восстанию против короля, тоже встречаются члены Общества друзей? — осведомился Иеремия.

— Увы, это так. Но их мало, и все они безумцы, обратившие взоры к дьяволу. Свет Христов пронизывает всякого человека, и поэтому всякая жизнь — священна и неприкосновенна, а всякое насилие есть грех.

— В этом мы с вами едины.

— И все же вероучения наши весьма различны. В твоем слишком уж много уделено обрядам. А мы не признаем ни причастия, ни крещения, поскольку веруем в то, что всякая часть жизни священна. Ее не поделишь на святую и мирскую. И воскресенье для нас — не Воскресение Христово, поскольку каждый день принадлежит ему. И мы не празднуем Рождество Христово в декабре по примеру вас и англиканцев, потому как Христос ежедневно рождается в наших сердцах. И как можем мы выделять Тайную вечерю, отмечать ее ритуалами, ежели всякая трапеза, разделяемая нами с нашими братьями и сестрами, есть напоминание нам о ней?

Иеремия с интересом прислушивался к доводам квакера. Какими бы еретическими ни казались ему они, все-таки в них имелось рациональное зерно. Хоть они и не вели прямиком в рай, однако те, кто им следовал, по крайней мере не способны были на насилие в отношении ближнего своего.

Ален тронул друга за локоть. Даже сквозь одежду Иеремия чувствовал исходивший от Риджуэя жар.

— Прошу вас, Иеремия, исповедуйте меня, — попросил он пастора.

— Ален, говорю вам, вы выкарабкаетесь! — ответил ему на это Иеремия.

— Прошу вас!

Иеремия, не в силах противостоять желанию друга, согласился, и Джордж Грей вышел, оставив их одних.

Брендан после непродолжительной встречи с лордом Арлингтоном уже направлялся в конюшни, и тут в коридоре Уайтхолла его остановила дама. Ирландец был поражен, узнав ее — лицо было хорошо знакомо по миниатюрам.

— Миледи Каслмейн! — поклонился он в знак приветствия.

Барбара, наградив Брендана улыбкой, оглядела его с головы до ног.

— Вполне понимаю миледи Сен-Клер, которая по уши влюблена в вас, — сообщила она, поигрывая веером. — Вы излучаете обаяние, мистер Макмагон.

Ирландец и бровью не повел. Его ничуть не удивило, что эта придворная дама знает, кто он такой. При дворе все обязаны были знать всех.

— Судя по всему, вы не из ревнивцев, сэр, если ваша возлюбленная делит ложе с королем, а вам хоть бы что, — с явной иронией продолжала леди Каслмейн.

Брендан ответил ей недоверчивым взглядом. Ему стало ясно, чего от него хочет собеседница.

— В каком-то смысле, вероятно, даже почетно иметь в соперниках короля, но не лекаря же… — помедлив, продолжила рассуждения леди Каслмейн.

Брендан невольно вздрогнул при этих словах.

— Простите, миледи, вы о чем?

— Может быть, это все сплетни, не более того, — принялась вкрадчиво объяснять Барбара Каслмейн. — Но этот лекарь был пару раз замечен входящим в дом миледи Сен-Клер. И даже оставался там на ночь…

Брендан застыл словно громом пораженный. Растерянность быстро сменялась яростью. Деревянно поклонившись, он поторопился распроститься с собеседницей:

— Прошу простить, миледи.

Та со злорадной усмешкой смотрела ему вслед.

Добравшись до конюшен, Брендан вскочил на лошадь, но не поехал, а некоторое время просто сидел, поглаживая упругий конский бок, чтобы хоть немного успокоиться. Он не знал, что и думать. Лекарь, ночевавший в доме Аморе? Мастер Риджуэй? Но откуда это известно придворной даме? Или она на ходу сочинила эту историю, чтобы возбудить в нем ревность? Да, но к чему? Вероятно, захотела уколоть Аморе — неудивительно, обе ведь соперницы, обе сражаются не на жизнь, а на смерть за монаршую благосклонность. И теперь леди Каслмейн решила использовать в качестве орудия против Аморе его, Брендана Макмагона! Мысль о том, что его используют, бесила ирландца, но услышанное не давало покоя. С другой стороны, каким образом могла знать придворная леди о каком-то там лекаришке с Патерностер-роу, если тот на самом деле не посещал дом миледи Сен-Клер? Но что его туда привело? Брендан вспомнил, что Аморе всегда симпатизировала лекарю. И вполне возможно, что за время его отсутствия в Лондоне симпатия миледи Сен-Клер перешла в пламенный роман. Вот они и сошлись. А может, они и… Нет, необходимо разузнать все!

По мере того как пылкое воображение ирландца живописало ему сцены любви, его охватило такое бешенство, что даже руки затряслись. Почувствовав, что хозяин взвинчен до предела, жеребец беспокойно завертел головой. Ирландец ласково провел ладонью по белой звездочке на лбу коня.

— Успокойся, Лепрекон, все хорошо.

Торговец лошадьми со Смитфилдского рынка утверждал, что этот жеребец годен разве что как производитель, но уж никак не на роль скакуна — мол, слишком своенравен и злобен. Но Брендан быстро освоился с ним, поняв, что лошадь просто была в плохих руках, отсюда и недоверие к людям. Он заплатил за жеребца хорошую цену и нарек его именем ирландского сказочного существа. И вскоре Лепрекон полюбил своего хозяина и спокойно ел из его рук.

Некоторое время Брендан стоял рядом с жеребцом, не зная, что делать. Мастер Риджуэй всегда был с ним любезен и добр. Он предоставил ему кров над головой, кроме того, всячески способствовал тому, чтобы встречи с Аморе продолжались даже вопреки воле пастора Блэкшо. Брендан не мог отрицать, что очень многим обязан лекарю. Но как бы то ни было, он вполне допускал, что за месяцы его отсутствия у них с миледи Сен-Клер мог завязаться роман. И выяснить это можно было лишь одним способом — в лоб спросить самого Риджуэя!

Оседлав Лепрекона, Брендан отправился в Ньюгейт. Увидев перед собой закопченные ворота, он остановил жеребца и спешился. Поблизости находились общественные конюшни, там он и оставил коня. Хотя Брендан сгорал от желания призвать Риджуэя к ответу, он не торопился переступать порог тюрьмы. Воспоминания, которые в нем пробудили стены Ньюгейта, были еще слишком свежи и ужасны. Не так давно ирландцу пришлось на собственной шкуре испытать всю мерзость застенков Ньюгейта. Там его посадили на цепь словно пса в самом глубоком из тюремных подвалов, ибо у него не было ни пенни за душой. Дважды Брендану пришлось прошагать к Тайберну:[17] в первый раз, чтобы подвергнуться наказанию плетью как заурядному воришке, во второй — уже как убийце, которому полагалась виселица. Тогда Брендан стал жертвой оговора, но отцу Блэкшо удалось избавить его от верной гибели, и он никогда не забудет этого. Да и мастер Риджуэй тогда здорово помог ему, и сейчас Брендану приходилось разрываться между благодарностью к лекарю и испепеляющей душу ревностью.

За мзду дежуривший у ворот тюремщик сообщил ему, где именно находится арестант по имени Риджуэй. Брендану, знавшему это узилище как свои пять пальцев, не составило труда отыскать лекаря. Он обнаружил Алена пластом лежащим на койке. Казалось, он спит. Кроме него, в камере не было никого — остальные лежанки так и стояли незанятыми. А может, его собратья по камере торчат, как водится, в тюремном кабаке? Брендан подошел ближе.

«Я выясню, выясню, как все было, — думал он. — Мне он лгать не станет. Не осмелится!»

Решительным движением Брендан выхватил из-за пояса кинжал, склонился над Аленом, приставив ему к горлу клинок. Он не собирался перерезать ему глотку, а хотел лишь напугать, развязать язычок.

— Риджуэй! — угрожающе прошипел ирландец. — Просыпайся!

Тот даже не пошевелился. Брендан был в явном замешательстве. Прислушавшись, он понял, что так спящий человек не дышит. Так дышит тяжелобольной.

— Что бы он тебе ни сделал, прости его, друг! — послышался голос за спиной Брендана.

Макмагон, резко повернувшись, увидел стоявшего в дверях заключенного в кандалах. Человек пристально смотрел на него, и взгляд незнакомца, казалось, доходил до самых темных закоулков души. Ирландец спрятал кинжал и приложил ладонь ко лбу Алена. Лоб горел.

— Что с ним? — осведомился он у пришельца.

— Тюремная горячка, — сообщил Джордж Грей и попытался отвлечь внимание вооруженного человека от хворого. — Он не слышит тебя, друг. Он в горячечном бреду, витает между реальностью и видениями. Может, и до завтра не дотянет. Так что прости ему все! Он больше не опасен для тебя.

В этот момент появился Иеремия. Иезуит сразу сообразил, в чем дело, однако вида не подал. Все-таки Брендану доложили! И теперь он явился сюда отомстить Алену!

— Ах, Брендан, как хорошо, что вы здесь, — с наигранным радушием произнес Иеремия. — Вот вы мне и поможете.

Жестом он дал Джорджу Грею понять, что желает пообщаться со своим знакомым наедине. Квакер нехотя удалился.

— Прошу вас сесть, — предложил иезуит. — Подержите ему голову, а я дам ему глотнуть немного вина.

Брендан без слов повиновался. Не мог он перечить тому, кто однажды спас ему жизнь. Иеремия откупорил принесенную с собой бутыль с вином, наполнил кружку и стал терпеливо поить Алена.

— Как его дела? — озадаченно осведомился ирландец.

— Да ничего хорошего. Он тяжело болен. И в любой момент может умереть. Я мало чем могу ему помочь. К счастью, леди Сен-Клер где-то раздобыла немного коры хинного дерева. По крайней мере удалось снять жар. Все, можете опустить голову на подушку.

Иеремия, подняв Алену сорочку, стал осматривать грудь — все тело, кроме лица, покрывала характерная сыпь: мелкие темно-красные прыщики высыпали на ногах, руках и даже ладонях.

— С чего это вы вдруг оказались здесь? — не глядя на ирландца, поинтересовался Иеремия.

Макмагон медлил с ответом, не решаясь признаться в том, что единственная причина — ревность.

— Просто хотел спросить, что было у них с Аморе.

— Вот оно что! И кто вас надоумил, позвольте полюбопытствовать?

— Некто из придворных рассказал мне, что мастер Риджуэй неоднократно проводил ночь в доме Аморе.

— И отсюда вы заключили, что у них роман. Впрочем, если даже и был роман, в данный момент это не имеет ровным счетом никакого значения.

— Стало быть, это все-таки правда.

— Вы и сами приложили к этому руку. Они никогда бы не сошлись, не исчезни вы без следа. Хоть бы дали ей о себе знать.

Брендан опустил голову. Он понимал, что пастор прав.

— Так и есть, — выдавил он, после чего, бросив взгляд на больного, направился к двери.

Иеремия с тяжелым сердцем поднялся — ему не хотелось оставлять Алена — и собрался к судье Орландо Трелони.

У дверей в дом сэра Орландо он едва не столкнулся с Джеймсом Дрейпером — тот как раз выходил от судьи. Молодой человек, на ходу поздоровавшись, поспешно удалился. Иеремия задумчиво посмотрел ему вслед.

Мэлори проводил иезуита в кабинет сэра Орландо.

— Есть что-нибудь новое, святой отец? — спросил судья, когда камердинер ушел. — Давненько вы не заходили.

Иеремия обессиленно опустился на стул.

— Мастер Риджуэй тяжело болен. У него тюремная горячка, и с каждым днем ему все хуже и хуже.

— Боже праведный! Мне весьма печально слышать об этом, святой отец. — Сэр Орландо озабоченно взглянул на осунувшееся лицо друга, понимая, каково тому сейчас приходится. — Вам, возможно, понадобятся деньги, и…

Иеремия покачал головой.

— Весьма великодушно с вашей стороны, милорд, но даже деньги не в силах сейчас помочь мастеру Риджуэю. Нам предстоит отыскать настоящего убийцу и вызволить Алена из этого ада. Я не могу обеспечить надлежащий уход за ним, пока он в Ньюгейте. А между тем ему в первую очередь необходим уход и еще раз уход.

— Сочувствую вам как могу, святой отец, и от всей души готов помочь. Сейчас уже поздно. Может, все-таки переночуете у нас?

— Благодарен вам, милорд, но мне не хотелось бы вновь злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Но вы хотя бы отужинаете с нами?

Иеремия с благодарностью согласился — внезапно он вспомнил, что во рту у него с утра маковой росинки не было.

Когда они садились за стол, иезуит сразу заметил произошедшие с леди Джейн перемены. Молодая женщина буквально излучала счастье и довольство жизнью. Не приходилось сомневаться, что давно желанное свершилось. И Иеремия вдруг осознал иронию судьбы. Брендан, будучи руководим чувством мести, совершил нападение на судью и против воли своей помог воцариться счастью в их доме.

— Я встретил вашего двоюродного брата Джеймса, он выходил от вас, миледи, — вдруг вспомнил Иеремия.

— Да, он забежал к нам ненадолго извиниться за свое поведение на свадьбе, — пояснила Джейн.

— И тут же стал просить денег, — язвительно уточнил сэр Орландо. — Наверняка проигрался в прах. Нет, он совершенно неисправим, этот никчемный человек.

— А что же, отец держит его в черном теле? — осведомился Иеремия, прожевывая бифштекс. — Или у Джорджа Дрейпера тоже возникли финансовые проблемы?

— И то и другое вполне может быть, — ответил судья.

Иеремия задумался.

— Милорд, вот о чем я хотел спросить вас: какова была бы судьба состояния Айзека Форбса в случае, если его сын Сэмюел так и умер бы, не оставив наследника? Кому бы оно отошло?

— Несомненно, Джорджу Дрейперу и его сыновьям! — без долгих раздумий ответил судья Трелони.

— Это на самом деле так?

— Именно так, поскольку у Айзека Форбса, насколько мне известно, больше нет близких родственников.

— Это весьма любопытно, вам не кажется?

Трелони кивнул.

— Вы правы. Любопытно. Как и, вероятно, то, что все эти странные происшествия в семействе Форбс — отнюдь не череда трагических случайностей. Дрейперы заинтересованы в том, чтобы Сэмюел до гробовой доски оставался бездетным. Но неужели вы всерьез верите, что кто-нибудь из них мог упросить эту повитуху… Как бишь ее?..

— Изабеллу Крейвен.

— Верно… Изабеллу Крейвен помочь новорожденному отправиться на небеса? Или что старик Форбс мог убить свою первую жену? Кстати, вы говорили с миссис Крейвен? Вы ведь, насколько помнится, собирались встретиться с ней, доктор?

— Все так, милорд. Но пока что мне так и не удалось ее разыскать, — с ноткой разочарования признался Иеремия.

— Мне уже приходилось где-то слышать это имя, — вдруг вмешалась Джейн.

И судья, и Иеремия удивленно взглянули на нее.

— Да, я точно вспомнила это имя — Изабелла Крейвен, — продолжала молодая женщина. — И кто-то говорил, что она умерла.

— Кто? Кто именно это вам говорил, миледи? Прошу вас, постарайтесь вспомнить, — настаивал Иеремия.

Джейн стала лихорадочно вспоминать.

— Как мне кажется, это был Джеймс. Когда кто-то упомянул об этой повитухе, он сказал, что она случайно погибла. Выпала из окна.

Иеремия и сэр Орландо переглянулись.

— Силы небесные! История с каждым днем становится все запутаннее! — воскликнул судья. — И как только в ней разобраться?

Иезуит задумчиво кивнул. И тут его осенило.

— Миледи, я должен спросить у вас нечто важное. Повитуха Маргарет Лэкстон внесла в книгу записей роды, которые принимала в доме вашего дядюшки, и сумму оплаты за услуги. Что вам об этом известно?

Джейн в явном смущении опустила голову.

— Я мало что могу сказать об этом, сэр. Мой дядя взял со всех нас слово, что мы никогда и ни с кем не станем обсуждать эту тему.

— Понимаю вас — вы не хотите утратить доверие в глазах семейства, миледи. Но на карту поставлена судьба и жизнь невиновного человека — ему вменяют в вину тяжкое преступление, которого он не совершал. И все, что вам известно об этих родах в стенах вашего дома, могло бы способствовать установлению истины. И спасению его от казни.

Джейн посмотрела на иезуита, и тот заметил в ее глазах страх.

— Мне очень жаль, я об этом ничего не знала! Естественно, что в данных обстоятельствах я… я не стану молчать. Что вы хотите знать, сэр?

— Кто была мать ребенка?

— Одна из наших служанок. Ее звали Лиз.

— И она, конечно же, была незамужней?

— Да, это так.

— От кого же она забеременела?

Последовал тяжкий вздох.

— От Джеймса.

— И ваш дядя узнал об этом?

— Все семейство знало.

— Что произошло с ребенком и его матерью, после того как она родила?

— Их куда-то тайком отправили из дома, не знаю куда. Дядя постарался, чтобы никто об этом не узнал. Он страшно боялся огласки и скандала.

Сэр Орландо гневно ударил кулаком по столу. Звякнули бокалы.

— Мы обязательно должны вновь поговорить с Джеймсом Дрейпером!

Иеремия согласился с ним. С чувством, что они сделали существенный шаг на пути расследования, он отправился домой. Добравшись до Лондонского моста, он долго лежал без сна, рассеянно слушая возгласы ночного сторожа, ходившего с фонарем по опустевшим улицам:

— Слушайте все! Часы пробили одиннадцать. Проследите за очагом, свечами и лампами, будьте добрее к беднякам и помолитесь за умерших!

Заканчивался вечер 1 сентября 1666 года.

Глава 36

Тревожный набат колоколов церкви Святой Маргариты на Фиш-Хилл-стрит вырвал Иеремию из сна. Протерев глаза, он понял, что проспал от силы пару часов. Еще не рассвело. Поднявшись, он в ночной рубашке подошел к окну и, распахнув его, выглянул на улицу. Справа вдалеке были видны клубы дыма над крышами домов и отсветы пламени в одном из ведущих от Истчипа к Темзе переулков. Пожар! Там бушевал пожар!

И хотя Иеремия понимал, что жители уже пытаются побороть огненную стихию, он решил отправиться туда. Кто знает, может, там не хватает людей? Спешно одевшись, иезуит прихватил немного денег и стал спускаться вниз. Кит, который с ареста мастера Риджуэя проживал у Хаббарта и помогал в мастерской, за что тот предоставил ему крышу над головой и пропитание, тоже поднимался с кровати.

— Что случилось, святой отец? — обеспокоенно спросил Кит. — Не голландцы ли напали?

— Нет, мальчик. Один из домов загорелся. Так что ложись и спи, еще рано. А я сбегаю посмотрю, как там дела. Может, понадобится моя помощь.

Иеремия дошел до конца моста, затем, пройдя через Фиш-Хилл-стрит, у церкви Святой Магдалины свернул к юдоли страданий на Темз-стрит. Тут как раз начинался переулок Паддинг-лейн, где и случился пожар. Жители домов высыпали на улицу — одни выносили скарб из жилищ, другие из близлежащей церкви тащили топоры, кожаные ведра и деревянные лестницы, хранившиеся там согласно закону города. Беда вот только, что снаряжение потихоньку разворовывали и никто не помышлял найти ему замену.

Иеремия увидел человека, который в припадке отчаяния рвал на себе волосы. Его лицо было перемазано копотью, а ночная рубашка, в которой он выскочил из дому, порвана. Это был королевский пекарь Томас Фэйрипер — судя по всему, именно с его загоревшейся пекарни и начался пожар.

— Нет-нет, я сам залил уголья водой, — бормотал он. — Огня в печи не было. Клянусь Богом, не было!

Кто-то из жителей переулка стал топором выламывать камни из мостовой в надежде добраться до подземного водопровода, сложенного из полых стволов вязов. Водяные колеса под двумя первыми арками северной части моста при приливах приводили в движение насосы, снабжавшие водой центральную часть города. Еще один удар топором, и дерево не выдержало — в трубе образовалась дыра. Люди стали черпать воду ведрами и кувшинами.

— Становитесь цепью! — крикнул Иеремия.

Схватив лежавшее на мостовой ведро, иезуит встал первым. Люди не торопились последовать его примеру — пламя, пожиравшее остатки пекарни, вздымалось все выше в темное ночное небо. Набежавший вдруг порыв ветра раздул огонь так, что он перекинулся на соседние дома.

В панике жители стали покидать свои жилища, хватая все, что попадет под руку, чтобы хоть что-то уберечь от стихии. Им уже было не до тушения пожара. Огонь мгновенно превращал дома в пылающие костры. Оглушительно трещала лопавшаяся в огне черепица, осыпая все вокруг градом раскаленных осколков. Едва образовавшаяся цепь распадалась — из-за страшного жара люди были вынуждены отходить подальше, — ветер поднимал вверх снопы искр, и они, попадая на крытые сухой соломой крыши домов, вызывали новые пожары. В одно мгновение занялся постоялый двор «Стар инн». Душераздирающее ржание заживо горевших лошадей сливалось с тревожным звоном церковных колоколов и ревом разбушевавшегося пламени. Рухнули стены и кровля догоревшего дома пекаря. Народ, поняв тщетность попыток противостоять огню, в панике разбегался. Иеремия побежал к постоялому двору, рассчитывая спасти еще живых лошадей. Перепуганные насмерть животные ржали, тщетно пытаясь сорваться с привязи. Один жеребец, в ужасе закатив глаза, бил копытом. Иеремия стал спешно отвязывать коня, потом другого… Ему удалось спасти трех жеребцов, которых он выгнал на Грэшиос-стрит, рассчитывая, что там кто-нибудь заберет их и отведет в безопасное место.

Между тем огонь успел добраться до церкви Святой Маргариты, куда жители окрестных улиц на время сволокли домашний скарб. Кучка смельчаков пыталась преградить путь огненной стихии, но стекла окон здания не выдержали жара, и огонь стал проникать внутрь, пожирая все на своем пути. Вскоре церковная башня уподобилась гигантскому факелу, а еще некоторое время спустя с грохотом обрушилась кровля. В клубах дыма остался чернеть лишь закопченный каменный остов храма.

Иеремия не верил глазам. Всего за час огонь успел уничтожить несколько переулков. Люди растерянно взирали на обугленные останки того, что еще совсем недавно служило им кровом. Вдруг Иеремия заметил карету, приближавшуюся со стороны Грэшиос-стрит. На углу Паддинг-лейн она остановилась, и из нее с недовольным видом вышел хорошо одетый господин. Иезуит узнал лорд-мэра сэра Томаса Бладуорта, чей сон праведника нарушил слуга, доложивший ему о пожаре. Брезгливо скривившись, глава лондонского муниципалитета созерцал пожиравший все вокруг огонь.

— И ради этого меня вытащили из постели? — с ноткой отвращения осведомился сэр Томас Бладуорт. — Баба усядется помочиться и мигом зальет этот ваш, с позволения сказать, пожар! Тьфу!

Резко повернувшись, лорд-мэр зашагал к карете.

Иеремия не верил ушам — ну как можно быть таким чванливым тупицей, не видящим дальше собственного носа?!

Тем временем огонь распространялся дальше на запад, к Темз-стрит. С ужасом Иеремия вспомнил, что именно там хранятся огнеопасные товары, принадлежавшие Айзеку Форбсу. Он должен предупредить своих прихожан! Не медля, иезуит свернул на Темз-стрит и стал обегать дома в лабиринте переулков, где обитали католики-прихожане. Их жалкие лачуги, кое-как сколоченные из сухих досок, воспламенятся как порох, стоит здесь упасть хоть искре. Иеремия молотил кулаками в двери, криками пытался предупредить людей о грозящей им смертельной опасности. Куда там! Никто не желал покидать жилищ — как-никак хоть убогая, но все крыша над головой. Тогда пастор, призвав себе в помощь авторитет духовного лица, буквально силой стал выталкивать своих подопечных на улицу, чего ранее не позволял себе никогда и ни при каких обстоятельствах.

Отсчет времени шел на минуты. Огонь уже добрался до складов — вовсю пылали крыши зданий. Наконец одна не выдержала и с грохотом обрушилась, взметая сноп искр, и тут же стали взрываться бочки с маслом, бренди и смолой.

Обезумевшие люди метались, не зная, что делать. Иеремия пытался было хоть как-то вразумить их и направить к реке.

Пожар, уподобившись огненному катку, двигался, охватывая новые и новые дома на Темз-стрит, отрезая путь в северную часть Лондона. Земля сотрясалась от взрывов бочек с порохом и смолой, во все стороны разлетались горящие остатки балок и черепичное крошево.

Иеремия все-таки сумел вывести группу прихожан на берег Темзы, уровень которой из-за затянувшейся жары значительно понизился — до воды пришлось шагать по широкой полосе чуть подсохшей тины.

— Святой отец, вы только взгляните! — вскричала одна ирландка, прижимая к груди плачущего ребенка. — Мост!

Повернувшись, Иеремия похолодел от ужаса. Огонь уже достиг начала моста и бушевал на крышах внешней цепочки домов, именно там, где располагалась мастерская Хаббарта. Ничто не могло остановить пожар!

— Пресвятая Мать Богородица! — в ужасе прошептал Иеремия. — Кит! Хаббарты!

Жертвой пожара пала и церковь Святого Магнуса Мученика, и доступ к мосту с севера был отрезан.

— Они наверняка сумели спастись, наверняка сумели, — бормотал про себя Иеремия. — Но книги, измерительный прибор…

И тут же пристыженно умолк, поняв, что человеческую жизнь нельзя ставить на одну ступеньку с вещами, пусть даже ценными и дорогими тебе. Он сам виноват в том, что поставил знания, почерпнутые из книг по медицине, выше своего духовного долга. Вот за это его и покарал Бог!

Аморе отпила чаю из чашки. Несмотря на поздний час, спать не хотелось. Ей не давала покоя болезнь мастера Риджуэя. Пастор Блэкшо сообщил, что лекарь совсем плох и что он опасается самого худшего. Пролежав несколько часов в постели без сна, леди Сен-Клер поднялась и, вызвав служанку, велела подать чай. Арман беспрекословно повиновалась, несмотря на усталость минувшего дня, выдавшегося для девушки нелегким.

Едва она отослала служанку, как послышался тихий стук в дверь ее комнаты — не стук, скорее, кто-то осторожно скребся. Удивившись, кто бы это мог быть в такое время, Аморе отперла. Перед ней стоял Уильям.

— Прошу простить, миледи, — взволнованно произнес он. — Но мне стало известно нечто такое, о чем вам обязательно следует знать. Один извозчик сообщил, что в городе бушует пожар.

— Пожар? Ничего удивительного — такая жара и сушь, — пожав плечами, ответила Аморе.

— Огонь уже уничтожил много домов, миледи. И движется к мосту.

— Пресвятая Дева Мария! Но ведь его пытаются погасить, не так ли?

— Пытаются, да толку мало — сильный ветер раздувает его. Если прикажете, я могу добраться до моста и попытаться разыскать там пастора Блэкшо.

Аморе кивнула.

— Да-да, Уильям, непременно поезжай туда. И прихвати с собой Джима. Как твоя нога? Не помешает?

— Я уже и позабыл о ней, миледи. Больше не болит.

Аморе вручила слуге кошель — на случай, если срочно потребуются деньги.

— Поторопись! И как вернешься, немедля сообщи мне обо всем.

Ни о каком сне и думать было нечего. Подойдя к окну спальни, леди Сен-Клер распахнула его. Поворот реки затруднял видимость, и все же она разглядела багровое зарево. Создавалось впечатление, что сумерки едва наступили.

— Пресвятая Матерь Божья! Охрани пастора Блэкшо! Я хочу видеть его в добром здравии, — прошептала она.

Едва рассвело, как Аморе велела служанке помочь одеться, после чего сразу же отправилась в королевский дворец — узнать от придворных последние новости. К сожалению, никто не мог сказать ничего определенного. Разочарованная и расстроенная, леди Сен-Клер хотела было возвратиться домой, но тут доложили о прибытии Сэмюела Пипса, хроникера и секретаря флота. Он явился к его величеству с подробным отчетом о масштабах лондонского пожара. Аморе поторопилась в кабинет короля, где Карл в присутствии своего брата, леди Каслмейн и некоторых других придворных принимал Сэмюела Пипса.

— Ужасно, — рассказывал хроникер флота. — Я наблюдал за пожаром из одной башни Тауэра. Сент-Магнус сгорела дотла; кроме того, еще несколько церквей, а также улицы Фиш-Хилл-стрит и Темз-стрит до самого «Старого лебедя». В настоящее время огонь добрался до сталелитейных мастерских.

— Как мост? — спросил король.

— Дома на северной стороне выгорели. Пришлось срочно снести ограждения на незастроенной части — это и остановило распространение огня. Пожар в конюшнях в Саутуорке так и не удалось потушить.

— А что делает лорд-мэр для борьбы с пожаром? — осведомился герцог Йоркский.

— Огонь можно сдержать лишь при условии, если снести часть домов, то есть создать пустое пространство, преграду, через которую огню уже не перекинуться. Но принятые бог весть когда законы города гласят, что тот, кто снес дом, обязан за свой счет возместить все расходы по возведению нового. Вот поэтому лорд-мэр не решается отдать соответствующее распоряжение. Ваше величество, лишь вы располагаете полномочиями освободить его от прежних обязательств. Поверьте, это единственный путь спасти город от полного уничтожения.

— Понимаю, мистер Пипс, понимаю, — проговорил Карл. — Отправляйтесь к лорд-мэру и передайте ему мой приказ — не щадить ни одного дома независимо от того, кто владелец. И начинать снос немедленно.

Отвесив глубокий поклон, Пипс удалился исполнять королевскую волю.

Аморе в ужасе слушала доклад хроникера флота. Значит, пожар не пощадил и дом, где проживал пастор Блэкшо. Но Пипс и словом не обмолвился о жертвах. Большинство лондонцев проснулись от набата церковных колоколов и успели покинуть дома до того, как пожар добрался до них. Она от души надеялась, что иезуиту удалось спастись.

Уильям и Джим до сих пор не возвратились. Тревога Аморе за судьбу пастора росла.

Иеремия оперся головой о надгробие за спиной. Он чувствовал себя вконец обессиленным. Всю ночь он вместе с прихожанами спасался от наступавшего пожара. Когда на его глазах огонь уничтожил дом мастера Хаббарта, он сосредоточился на том, как доставить своих прихожан католиков в безопасное место.

Небольшая группа людей сумела на берегу Темзы спастись от бушевавшего пламени, пожиравшего склады на Темз-стрит с хранившимися там товарами на десятки тысяч фунтов стерлингов. Давно превратился в пепел «Старый лебедь», и огонь неукротимо двигался на север вдоль берега реки. Люди покидали жилища, где оставались буквально до последних минут, отчаянно надеясь, что стихия не доберется до них. Спасали все, что можно, и вскоре лишившиеся крова погорельцы и их жалкий скарб заполонили берег Темзы.

Лодочники, тоже разбуженные звоном колоколов, быстро сообразили, что перед ними открылась возможность скорой наживы на горе людском — цены за переправу на другой берег возрастали ежеминутно и вскоре удвоились, а потом и утроились. Люди проклинали алчных, потерявших всякий стыд владельцев лодок, вздувавших цены, но у них не оставалось иного выхода, как платить, чтобы спасти хотя бы часть нажитого.

Иеремия договорился с одним лодочником переправить прихожан на противоположный берег, однако католики были в своем большинстве бедны, чтобы платить такие деньги, тем более что у лодочника отбою не было от желавших за любую сумму оказаться за рекой. Иеремия готов был отдать лодочнику последние шиллинги, чтобы спасти хотя бы детей, но матери боялись, что малыши потеряются. Так что оставалось брести по вонючей жиже до следующей переправы. Позади дымились остатки «Старого лебедя», Колд-Харбор и сталелитейные мастерские, где заправляли делами ганзейские купцы, до тех пор пока королева Елизавета не изгнала их из страны. У Доугейтского дока беженцы наконец почувствовали твердую почву под ногами и смешались с толпой других несчастных, тащивших пожитки на тележках или просто на плечах.

Иеремия привел группу католиков во двор церкви Святого Мартина, чтобы они могли хоть немного отдохнуть. Небольшая церковь была буквально забита товарами и домашним скарбом. Поскольку здание было выстроено из камня, люди рассчитывали уберечься в его стенах от огня. Но Иеремия видел, что произошло с церковью Магнуса, а ведь она по размерам была куда больше, чем эта, — огонь сровнял ее с землей. Если пожар не сумеют остановить, оставалось только бежать от него дальше.

Всеобщая апатия постепенно сменялась слепой яростью. Непременно надо было найти козла отпущения за пережитые беды. Какой-то всадник носился по узким переулкам, крича:

— К оружию! Голландцы высаживаются!

Другой вопил о том, что высаживаются французы, а некто третий орал во всю глотку:

— Это все паписты! Их рук дело! Это они подожгли Лондон!

Женщина, сидевшая рядом с Иеремией, хотела было перекреститься, но иезуит удержал ее. Так, чтобы другие не слышали, он сказал своим прихожанам:

— Не давайте им повода излить на вас ненависть и отчаяние. Иначе прольется кровь. И детям своим мои слова передайте. Сейчас не время и не место выставлять напоказ нашу веру.

Впрочем, дети не нуждались в наущениях. Они с малых лет хорошо уяснили, что молиться следует подальше от посторонних глаз. Маленькая группа католиков сбилась теснее и втуне взывала к Господу дать избавление их родному городу.

С рассветом Иеремия, оставив за себя одного могильщика, наказал прихожанам в случае приближения пожара покинуть церковный двор и отправляться дальше. Как только он возвратится, сразу найдет их. После этого иезуит отправился на поиски сэра Орландо.

Судья Трелони был несказанно рад видеть своего друга живым и здоровым.

— Душа была не на месте, когда я узнал, что пожар достиг моста, пастор.

Иеремия без сил опустился на стул — сказывалось недосыпание.

— Все произошло так быстро, что я даже не успел ничего уберечь, — пробормотал он. — В чем выбежал, в том и стою перед вами.

— Может, вам все-таки стоило бы немного отдохнуть? Сейчас я распоряжусь приготовить для вас комнату.

— Нет-нет, милорд, — запротестовал Иеремия. — Мне обязательно нужно побывать у мастера Риджуэя. Ему необходим уход.

— Понимаю вас. Но не отпущу голодным. Вам нужны деньги? Что может понадобиться вашему другу?

Иеремия благодарно кивнул.

— Пару бутылей пива или вина. И куриный или мясной бульон. Да и маковый отвар весь вышел.

— Я закажу для вас у аптекаря, — пообещал Орландо Трелони и немедленно дал лакею соответствующие указания.

— Спасибо вам за хлопоты. Но мне хотелось бы еще и просить вас послать кого-нибудь из прислуги ко двору, разыскать там леди Сен-Клер и передать ей, что у меня все хорошо. Она наверняка беспокоится.

— Конечно, конечно, святой отец.

Судья вручил иезуиту чистые салфетки, простыни и одеяло. Связав все в узел, Иеремия поспешил в Ньюгейт.

Джордж Грей всю ночь просидел у постели Алена, время от времени давая ему жидкого пива и охлаждая лоб смоченной в воде тряпицей. Иеремия, появившись, передал квакеру еду и одежду для его соратников по вере. Джордж, поблагодарив, устало улыбнулся и отправился к себе.

Ален лежал с полузакрытыми глазами. Когда иезуит вполголоса заговорил с ним, он попытался сесть, но сил не было. Ален с трудом выговаривал имя пастора, и Иеремия, желая успокоить друга, пожал ему руку. Ален, откинувшись на подушку, пробормотал что-то невнятное. Благодаря коре хинного дерева горячка спала — Иеремия периодически поил больного отваром из нее. Пятна на коже Алена потемнели и сливались друг с другом.

Напоив больного куриным бульоном, иезуит смочил салфетку в вине и тщательно протер ею тело Алена, после чего сменил ему простыню и одеяло. Покончив с этим, Иеремия дал больному успокоительное — отвар из мака, чтобы Риджуэй как следует выспался. Затем, почувствовав, что глаза у него слипаются, пастор улегся прямо на полу у кровати Алена и провалился в сон.

Проснувшись несколько часов спустя, Иеремия первым делом осмотрел Алена. Тот спал. Иезуит сменил покрывавшую лоб салфетку, положил на грудь больного свежую влажную салфетку побольше и подошел к окну. Вдали синее небо застили клубы густого черного дыма, гонимые сильным ветром на запад. Даже здесь, вдалеке, в воздухе стоял резкий и тревожный запах пепелища, от которого нестерпимо першило в горле.

Иеремия, убедившись, что состояние Алена особых опасений не внушает, решил оставить его на пару часов одного.

У Ньюгейта не было обычной толкотни, но по мере приближения огненной стихии близлежащие переулки заполнялись озабоченными людьми. У собора Святого Павла царила настоящая давка — бесчисленные тележки и телеги, доверху нагруженные домашним скарбом, тащились по Уотлинг-стрит. В разъедавшем глаза удушающем дыме люди казались призраками. Взрослые на плечах несли детей, чтобы не потерять их в толпе. Тут же визжали свиньи, мычали коровы, которых спешили увести из опасной части города. Лондонцы, готовясь покинуть жилища, выставляли вещи и мебель на улицу и препирались с извозчиками, заламывавшими неслыханные деньги.

Иеремия кое-как добрался до церкви Святого Мартина, где оставил своих подопечных. Пожар пока что не добрался до храма, но подошел к нему настолько близко, что католики вынуждены были уйти. В поисках их иезуит безуспешно обходил церковные дворы. Вероятно, его прихожане сочли необходимым все же покинуть центр города и отправились искать надежного убежища за городскими стенами.

На Кэннон-стрит Иеремия увидел лорд-мэра сэра Томаса Бладуорта. Глава муниципалитета оживленно о чем-то толковал с мужчиной, в котором пастор узнал хроникера британского флота. Проходя мимо, он краем уха услышал, как Пипс именем короля приказывал Бладуорту приступить к срочному сносу домов. Лорд-мэр, обвязавший рот платком, чтобы защититься от дыма, что-то промычал в ответ, из чего можно было понять, что он уже приступил к выполнению королевского указа, однако огонь распространяется настолько быстро, что они не успевают ставить преграды на его пути.

Иеремия без труда понял, отчего от сноса домов мало проку. Их-то разрушили крепкими длинными баграми, а вот руины убирать и вывезти никто не подумал, да и не на чем было. Подступавший огонь превращал их в огромные костры; кроме того, даже там, куда огонь не успел добраться, останки домов серьезно затрудняли проезд пожарных экипажей по узеньким переулкам. Тяжелые четырехколесные пожарные повозки всегда с трудом продвигались в переулках, а теперь и вовсе едва тащились, блуждая среди развалин. Они представляли собой телеги с укрепленными на них внушительных размеров латунными емкостями с длинными рычагами сверху, которые управлялись двумя пожарными. Третий пожарный манипулировал латунной трубой, из которой выливалась вода. Но остатки снесенных домов начисто исключали применение этой неуклюжей техники — пламя распространялось в мгновение ока, так что самим пожарным приходилось спасаться, бросая где попало повозки. Повсюду люди взламывали каменные мостовые и вскрывали проложенные под ними водопроводные трубы, но поскольку пожар уничтожил водяные колеса на северном конце Лондонского моста, вода из поврежденных труб еле сочилась.

Иеремия, поняв, что ничем не сумеет помочь, вернулся в Ньюгейт. Оставалось порадоваться хотя бы тому, что состояние Алена не ухудшалось.

Аморе старалась держаться поближе к королю, поэтому первой узнавала новости. Пришедший от сэра Орландо Трелони лакей сообщил ей, что с Иеремией все в порядке. Эта новость немного успокоила леди Сен-Клер. Вскоре служанка сообщила о благополучном возвращении Уильяма и Джима. Они повстречали на мосту ученика мастера Риджуэя — мальчик был хоть и напуган, но жив. Слуги решили доставить Кита в Хартфорд-Хаус. Что касается семейства Хаббарт, они устроились у друзей где-то в Саутуорке. Аморе собралась сообщить об этом пастору Блэкшо — он наверняка беспокоился о своих новых хозяевах и мальчике.

Услышав, что Карл вместе со своим братом Джеймсом собрались взглянуть на пожар, она решила отправиться с ними. Его величество прошествовал с группой придворных к парадной лодке. Чем ближе они подплывали к пожару, тем больше встречалось им на воде груженных скарбом лодок. На набережных южного берега Темзы высились горы спасенных от огня товаров, так что люди не знали, куда податься вместе с имуществом.

Парадная лодка короля причалила у «Трех кранов», после чего оба брата взобрались на башню церкви Святого Мартина, чтобы оттуда наблюдать за распространением огня. Несмотря на протесты Карла, с ними пошла и Аморе.

— Там наверху страшный ветер, дорогая! Обождите нас внизу в лодке вместе с остальными. Обещаю, что расскажу вам все в деталях.

Но леди Сен-Клер не дала уговорить себя, и король, обреченно вздохнув и подав ей руку, повел ее по узкой деревянной винтовой лестнице на платформу башни. Открывшаяся их взору панорама являла страшное зрелище. Вся восточная часть города до берега Темзы представляла собой сплошное море огня. Единственное, что уцелело, — Лондонский мост, но от домов на северной его стороне остались лишь почерневшие руины. Сильный восточный ветер гнал черный дым прямо на них. Едкий смрад раздирал горло. Карл, взяв Аморе под руку, повел ее вниз. Вернувшись в лодку, его величество повторил свое распоряжение о сносе домов, даже невзирая на протесты их владельцев.

— А что, если пожар так и не удастся остановить? — обеспокоенно спросила Аморе. — Если огонь доберется и да Уайтхолла?

— Нечто подобное просто немыслимо, дорогая, — успокоил ее король. — Туда ему ни за что не добраться.

С началом сумерек в Лондоне было светло как днем. Охваченное багровым заревом небо уподобилось печи. И в течение ночи огонь продвигался дальше, уничтожив и «Три крана», где еще днем швартовалась парадная лодка короля.

Глава 37

С рассветом Брендан покинул снятую им в Вестминстере небольшую квартирку и отправился в Уайтхолл. Подумав, он против воли все же решил навестить Аморе. Ему отворила Арман и провела в покои леди Сен-Клер, которая только что успела одеться.

Завидев Брендана, она радостно улыбнулась, но уже секунду спустя поняла: что-то не так — взгляд Макмагона был суровым, выражение лица ничего хорошего не предвещало. У Аморе сжалось сердце в предчувствии недоброго. Он обо всем знает! Он догадался, что у нее с Аленом роман! Она продолжала молча смотреть на ирландца.

Молчание нарушил Брендан, и говорить ему было нелегко. Он пришел сюда не затем, чтобы упрекать Аморе или искать повода для ссоры. Сейчас не время для раздоров!

— Просто зашел узнать, как там сейчас пастор Блэкшо. До меня дошли слухи, что его дом на Лондонском мосту сгорел, — замялся Макмагон.

— Нет-нет, все у него благополучно, — с явным облегчением ответила Аморе; слава Богу, ни слова о Риджуэе. — Сама я его еще не видела, но судья Трелони передал мне, что тревожиться не о чем.

— Где он сейчас?

— В Ньюгейте, с мастером Риджуэем, — помедлив, ответила Аморе.

При упоминании о лекаре по лицу ирландца пробежала тень.

— Как он? — спросил он, отчаянно пытаясь скрыть бушевавшие в нем чувства.

— Все еще не выздоровел.

Брендан, сузив глаза, посмотрел на нее, будто желая услышать еще что-то. Леди Сен-Клер безмолвствовала.

— Я сейчас иду к лорду Арлингтону, — сообщил он после паузы. — Столько дел и…

Не договорив и даже не попрощавшись, ирландец повернулся и пошел. Аморе с грустью смотрела ему вслед.

Слуга лорда Арлингтона препроводил Брендана мимо покоев господина в небольшой кабинет.

— Прошу обождать здесь, сэр. Его сиятельство сейчас беседует с его высочеством герцогом Йоркским, — сообщил слуга, перед тем как удалиться.

Некоторое время спустя открылась дверь в соседнюю комнату, и в кабинет вошел брат короля в сопровождении лорда Арлингтона.

— Решение его величества отстранить лорд-мэра от руководства пожарными работами и поддержания порядка на улицах, с тем чтобы поставить на его место вас, весьма мудрое, — с почтением произнес лорд Арлингтон. — И сделать это нужно было немедленно, пока пожар не распространился дальше и, не дай Бог, не охватил Уайтхолл. Я немедленно составлю перечень стратегических постов для борьбы с разбушевавшейся стихией, там должны находиться местные констебли с группой в сотню человек.

Джеймс одобрительно кивнул.

— И кроме того, позаботьтесь о том, чтобы на каждом посту стояли дополнительно еще три десятка солдат под командованием опытных офицеров. Распорядитесь о выдаче довольствия — хлеба, сыра и пива — на сумму, скажем, пять фунтов стерлингов на каждый пост. Также вам следует выделить две роты ополченцев для охраны от мародеров имущества погорельцев, находящихся на полях Линкольн-Инн, Грейс-Инн и Сент-Джайл.

Когда герцог повернулся, его взгляд упал на дожидавшегося лорда Арлингтона ирландца.

— Ах, так это вы недавно доставили королю письмо от моей сестры, сэр? — осведомился Джеймс, пристально глядя на Макмагона.

Тут же вмешался лорд Арлингтон:

— Да-да, именно этот человек, ваше высочество. Ныне мистер Макмагон согласно высочайшему повелению направлен в мое распоряжение.

— Как я понимаю, вы лично знакомы с Minette? — полюбопытствовал герцог.

— Да, ваше высочество, — вежливо ответил Макмагон.

— Надеюсь, она в добром здравии.

— Насколько помню, это так.

Джеймс с ног до головы окинул взором Брендана.

— Так вы, значит, ирландец.

— Да, ваше высочество.

— Католик?

Брендан кивнул.

— Ну, сэр, если вы ловко владеете шпагой и располагаете выносливой лошадью, я сумею подыскать вам поручение. Сопроводите меня в город и помогите восстановить там закон и порядок. Как мне сообщили, участились случаи нападения черни на ни в чем не повинных людей, в особенности на иностранцев. Народ ищет козла отпущения за пожар, который ниспослан на нас Господом Богом в наказание за грехи наши.

Брендан готов был пойти за братом короля в огонь и в воду. Первым делом Джеймс хотел знать, насколько далеко на запад Лондона распространился огонь за вторую половину дня. Между тем пламя пожирало уже склады у доков Куинхита, где были сосредоточены значительные запасы зерна.

Парадная лодка короля тем временем тоже прибыла к докам Куинхита — Карл пожелал лично инспектировать ход работ по возведению преград на пути огня. Но ветер, раздувая пламя, взметал целые снопы искр, от которых загорались все новые и новые здания, даже стоявшие несколькими улицами восточнее. Потерявшие от ужаса рассудок люди видели в этом знамение Божье; все чаще звучали призывы покончить с чужеземцами и папистами.

Герцог, не зная усталости, сновал из одного конца Лондона в другой, пытаясь восстановить хотя бы подобие порядка, не дать воцариться всеобщей панике и хаосу. Несколько раз ему удавалось буквально отбивать какого-нибудь безвестного голландца или француза у озверевшей черни и ради его же безопасности отправлять в тюрьму.

Между тем пожар подбирался к сердцу города — к Грэшиос-стрит, Ломбард-стрит и Корнхиллу, где проживали богатейшие люди столицы: купцы, ювелиры. Как и бедноте, им также пришлось покидать дома. Кое-кто успел прихватить с собой золото и ценные документы до того, как роскошные жилища стали добычей пожара. Здания гильдий — мелких речных судовладельцев, красильщиков, рыботорговцев, скорняков и других ремесленников — уже обратились в пепел и руины. Иногда не удавалось спасти от огня принадлежащие цехам дипломы, акты и другие документы, а также изделия из золота и серебра. За истекший понедельник сгорели здания гильдий торговцев шелком, лесом, оружейников, столяров и виноторговцев.

После того как огонь разрушил дома Корнхилла, он перекинулся на Королевскую биржу, и вскоре башня здания пылала как свеча. Падая из ниш, статуи королей разбивались о камень мостовой. Не прошло и нескольких минут, как место встреч купцов перестало существовать.

Герцог Йоркский с гвардейцами поскакал к Тауэру убедиться, не находится ли под угрозой главная крепость Лондона. Пожар неистовствовал всего в нескольких улицах от Тауэра, однако сильный восточный ветер пока что давал крепости шанс уцелеть.

Король возвратился с Куинхитских доков мрачнее тучи. Аморе, дожидавшаяся у причала, с тревогой посмотрела на него. В ответ Карл вымученно улыбнулся.

— Увы, у меня лишь плохие новости. Пожар продолжает распространяться, и ничто не в силах остановить его. Как ни тяжко в этом признаться, но мы бессильны перед проявлением гнева Божьего. — Взяв леди Сен-Клер под руку, он принялся убеждать ее: — Мне известно, что ваш дом пока что вне опасности, Аморе, однако дыхание ада доберется и до него. Я бы посоветовал вам позаботиться обо всем и попытаться уберечь что можно. Я намерен предпринять то же самое. — Аморе испуганно смотрела на короля. Она не могла поверить, что все настолько серьезно. — Переправьте имущество в Хэмптон-Корт. Я позабочусь, чтобы в ваше распоряжение предоставили грузовое судно.

Аморе лишь молча кивнула в ответ и немедленно отправилась к себе в Хартфорд-Хаус, где распорядилась, чтобы мебель готовили к срочному переезду.

— Всю мебель? — спросил пораженный Роланд.

— Да, всю! И не только мебель; книги, драпировку стен, посуду — словом, все, что есть в доме. И проследите, чтобы все было упаковано как полагается.

— Вы также намерены отправиться в Хэмптон-Корт, миледи?

— Нет, пока я останусь здесь.

Дворецкий беспомощно развел руками.

— Да, но где вы будете спать, миледи? На чем? И из чего есть?

— Ну, здесь можно оставить парочку складных кроватей, стол и самое необходимое из посуды. Если придется срочно уезжать, что ж, придется оставить это. Ах нет, обождите! — спохватилась Аморе. — Кровать, что в красной комнате, прошу оставить. Может, она еще пригодится. А теперь пришлите ко мне Уильяма. У меня есть к нему поручение.

Поклонившись, Роланд пошел исполнять распоряжение леди Сен-Клер.

Вскоре перед ней предстал Уильям.

— Как далеко успел распространиться огонь? — осведомилась Аморе.

— Говорят, уже сгорела Королевская биржа, — ответил слуга.

— А когда примерно он достигнет Патерностер-роу?

Слуга Уильям в раздумье наморщил лоб.

— Чего не знаю, миледи, того не знаю.

— Король рекомендовал мне переправить имущество в Хэмптон-Корт. Необходимо, чтобы вы с Джимом позаботились и об имуществе мастера Риджуэя. Я его захвачу вместе со своим в Хэмптон-Корт.

— Но дом заперт, миледи.

— Так взломай двери! — с оттенком раздражения бросила она. — Все, можешь идти.

Аморе решила сама проследить за тем, как прислуга упаковывает вещи и мебель. Уильям с Джимом возвратились довольно скоро. Вид у обоих был явно растерянный.

— Миледи, в городе невозможно найти даже тележки. А за повозку владельцы заламывают до двадцати фунтов.

— Проклятые кровопийцы! Впрочем, разве можно поставить им это в вину? Они вдруг почуяли, что в воздухе запахло легкими барышами. Только они, наверное, позабыли о том, что когда-нибудь Бог призовет их к ответу за алчность и бессердечие.

Покорившись судьбе, Аморе извлекла из шкафчика кожаный кошель с золотыми монетами и передала слугам.

Когда наконец они вернулись, доставив имущество Алена, Аморе сразу же отправила Уильяма к судье Трелони передать, что и он, в случае необходимости, может перевезти имущество в Хэмптон-Корт. Судья с благодарностью принял предложение леди Сен-Клер, тем более что уже почти все подготовил на случай срочного переезда, однако был в явном затруднении, ибо нигде не мог найти транспорт.

Во второй половине дня, когда к причалу у Хартфорд-Хауса прибыли суда, первая партия упакованного имущества была готова к отправке. Аморе поручила дворецкому и остальной прислуге проследить за погрузкой. В Хэмптон-Корт она решила отправить и своего сына вместе с кормилицей.

Иеремия провел ночь в Ньюгейте. Ален хоть и медленно, но шел на поправку — жар уменьшился, и лекарь уже мог спать, даже не прибегая к отвару из мака. Однако сознание его по-прежнему оставалось замутненным. Похоже, он не соображал, где находится, а иезуит не спешил с разъяснениями. Сейчас Риджуэю требовались лишь покой и сон.

Когда Джордж Грей сменил пастора Блэкшо у постели Алена, Иеремия тут же отправился на розыск своих прихожан. На узких переулках было народу не протолкнуться. У городских ворот царил невероятный хаос, толчея, нечего было и пытаться проехать. Те, кто, прихватив имущество, намеревался перебраться за городские стены, не могли разойтись в узких арках Ладгейта, Ньюгейта, Олдерсгейта, Криплгейта и остальных ворот с жителями окрестных деревень, спешившими в город на подмогу родне и знакомым. Убедившись в тщетности попыток остановить огонь, жители спешно покидали город. Лондон был отдан на откуп стихии, если, конечно, не произойдет чуда. Но безоблачное небо по-прежнему сияло лазурью.

Предшествовавшая бедствию жара стала сейчас нестерпимой. К огню нельзя было приблизиться даже на почтительное расстояние — разлетавшиеся на сотни ярдов искры обжигали кожу, оставляли дыры на одежде. Обращенные к огню фасады домов нагревались так, что начинали дымиться и из них сочилась смола. Почти сразу они воспламенялись, и вскоре на месте очередного дома оставались лишь головешки. Огонь успел уничтожить множество церквей. Жители с болью в сердце взирали на медленное умирание их города. Не было ни сил, ни средств сдержать натиск огня. Каменным зданиям приходилось немногим лучше, чем деревянным. Сначала плавился свинец оконных переплетов, затем, не выдержав перегрева, лопались стекла. Таял как воск и свинец крыш лондонских домов, раскаленными ручьями растекаясь по стенам.

В поисках прихожан Иеремия забрел и в собор Святого Павла, возвышавшийся над поверженным городом словно последний оплот. И здесь было не пройти от скопившихся товаров, домашнего скарба и сбившихся в кучу насмерть перепуганных людей. В глазах лондонцев застыли отчаяние и беспомощность. Одни рыдали, пытаясь в слезах утопить горе, другие, напротив, сидели неподвижно, словно в прострации — казалось, они не отдают себе отчета в происходящем. Иеремия понимал и сочувствовал этим несчастным. Пусть он и не был уроженцем Лондона, но за годы жизни здесь успел породниться с этим городом. Невыносимо было смотреть на его предсмертные корчи.

После долгих поисков Иеремия наконец обнаружил своих подопечных за городской стеной, на полях Мурфилд, где нашли прибежище сотни и тысячи лондонцев. Кое-кто соорудил нечто вроде палаток, у других не было с собой даже одеял, так что приходилось укладываться на голой земле. Отчаянно не хватало воды — водопровод был разрушен, иссякшие колодцы грозили пересохнуть. Большая часть городских запасов провианта также оказалась уничтожена огнем.

Паства Иеремии изнемогала от голода. Пастор ломал голову над тем, как раздобыть для них еды, чтобы хотя бы этим облегчить выпавшие на их долю страдания. Не оставалось иного выхода, как обратиться за помощью к леди Сен-Клер. Сначала прихожане не хотели отпускать его, но Иеремия, заверив их, что вскоре вернется, отправился на Стрэнд.

В Хартфорд-Хаусе царила суматоха — прислуга таскала мебель, посуду, ценные вещи спешно укладывали в объемистые сундуки, которые сразу куда-то уносили. Несколько слуг были заняты скатыванием ковров и драпировки. Иеремия не сразу смог отыскать Аморе. Леди Сен-Клер, увидев его, радостно улыбнулась и заключила в объятия, тут же устыдившись столь бурного выражения чувств — все-таки Иеремия был ее духовником.

— Как я рада видеть вас живым и здоровым! — сияя, объявила она. — Боже, как я беспокоилась за вас, узнав, что сгорел дом мастера Хаббарта.

— Но ведь судья Трелони наверняка передал вам, что со мной все в порядке?

— Да-да, конечно, но поймите, все-таки лучше убедиться в этом собственными глазами, а не полагаться на чьи-то заверения. Как мастер Риджуэй?

— Сейчас ему уже лучше. Думаю, худшее позади.

— И он выздоровеет?

— По крайней мере я уповаю на это.

— Как вы думаете, огонь доберется до Ньюгейта? — спросила Аморе.

В голосе леди Сен-Клер чувствовалась озабоченность.

— Ну, пока что не добрался. Но если тюрьма окажется под угрозой, надзиратели обязательно выведут всех заключенных.

Иеремия обвел грустным взором голые стены совсем еще недавно уютной гостиной.

— Весьма предусмотрительно с вашей стороны, миледи, что вы загодя позаботились об отправке имущества, пусть даже вашему дому пока ничто не грозит. Я ведь потерял все, все совершенно — книги, инструмент, облачения для литургии…

К своему удивлению, иезуит заметил, что леди Сен-Клер улыбается. Взяв под руку, Аморе повела его в другую комнату.

В помещении, служившем спальней для гостей, сгрудились сундуки и узлы. Иеремия узнал среди них и свой.

— Ваш инструмент и облачения для литургии, святой отец, — торжественно объявила она. — Что до книг, то их я велела погрузить на баржу для отправки в Хэмптон-Корт. Там с ними ничего не случится, заверяю вас.

Иеремия, все еще не придя в себя от изумления и радости, не мог вымолвить и слова.

— Но… но как вы… То есть, я хотел спросить, как вы сумели?.. — наконец вымолвил пастор.

Иезуит выглядел таким растерянным, что вид его вызывал у Аморе поистине детскую радость, и она едва сдерживала улыбку.

— Узнав, что огонь приближается к мосту, я отправила своих слуг на розыски вас. Вас они не застали, но вот сундук удалось спасти до того, как дом мастера Хаббарта загорелся. Они и Кита сюда привели, — пояснила она.

— Так мальчик жив? С ним все хорошо? — захлебываясь от волнения, спросил Иеремия.

— Все хорошо. Он тоже помогает мне упаковывать имущество.

— Хвала святой Деве Марии!

— Я распорядилась доставить сюда и имущество мастера Риджуэя, — добавила леди Сен-Клер.

— Бог ты мой, как же вы предусмотрительны, миледи. — Иезуит в знак благодарности крепко сжал ей пальцы. — Но у меня есть еще одна просьба к вам. Мои прихожане потеряли все до нитки и теперь обретаются на полях Мурфилд без еды и питья.

— У меня еще остались кое-какие припасы, так что смогу вас выручить. Кроме того, дам вам в помощь Уильяма и Джима.

В Мурфилд Иеремия вернулся в сопровождении слуги леди Сен-Клер. Разделив еду между прихожанами, он снова отправился в Ньюгейт справиться об Алене. Часть припасов досталась квакерам Джорджа Грея. Из-за пожара пропитание даже на «господской стороне» урезали, ибо родственники и друзья привилегированных узников сами оказались в незавидном положении, пытаясь спасти нажитое от огня.

Иеремия накормил Алена куриным бульоном, переданным Аморе, и обмыл тело вином. Пастор пробыл с больным до самого вечера, потом вновь отдал его под попечительство Джорджа Грея, а сам направил стопы в Мурфилд. Рассчитывая срезать путь, Иеремия обошел забитые беженцами проулки центральной части Лондона, свернул на Джилтспер-стрит, миновал Смитфилдский рынок, теперь тоже служивший прибежищем для лишившихся крова лондонцев, и двинулся дальше по Лонг-лейн. И здесь жильцы торопливо укладывали скарб и грузили на подводы. За последние дни эта картина стала настолько привычной, что уже не вызывала никаких эмоций. Но когда пастор проходил мимо одного из домов на углу Олдергейтс-стрит, внутренний голос заставил его замереть на полушаге. Внимание Иеремии привлек странный звук — скрип, будто внутри передвигали тяжелую мебель. Ничего необычного в этом, разумеется, не было — весь Лондон переселялся, но интуиция подсказывала ему, что здесь дело неладно. Пастор прислушался. Раздался звон разбитого стекла, затем на пол с грохотом упало что-то тяжелое.

Подняв голову, иезуит едва успел отскочить в сторону — через окно второго этажа на мостовую упал мольберт и разбился о камни. На нем было закреплено полотно незавершенной картины, изображавшей мадонну с младенцем. Иезуит непонимающе уставился на погибшую картину.

А наверху между тем послышалась возня, и в следующую секунду раздался душераздирающий крик. Какое-то время Иеремия стоял как вкопанный. Вдруг в дверях дома показался мужчина, которого преследовала группа разъяренных людей. Беглецу не удалось далеко убежать — уже в следующее мгновение его настигли, повалили наземь и принялись молотить кулаками и ногами.

— Ах ты, тварь эдакая! Дома поджигать надумал! Хватайте эту скотину и тащите вон туда! Ничего, мразь, сейчас мы тебя вздернем!

Гнев этих людей был понятен и объясним. Но противопоставить ему было нечего — толпа полностью утратила контроль над собой. И все же Иеремия, протолкнувшись к жертве, попытался образумить людей, оттащить их от жертвы, безмолвно и неподвижно лежавшей на камне мостовой.

— Прекратите, слышите! Господа Бога ради, отпустите его! — вопил иезуит.

Ему каким-то чудом удалось отбить несчастного. Иеремия попытался было поднять его, но тут к ним подскочил один из наиболее рьяных мародеров и нанес незнакомцу еще несколько ударов. Когда его наконец оставили в покое, Иеремия, опустившись на колени, попытался перевернуть пострадавшего на спину. Лицо человека представляло собой кровавое месиво, несколько зубов было выбито. Толпа тем временем, утратив интерес к своей жертве, всецело была поглощена разграблением его жилища.

— Вы меня слышите? — негромко произнес пастор, обращаясь к избитому мужчине.

Сначала тот никак не реагировал, но потом с отчаянием в глазах посмотрел на Иеремию.

— Да, плохи мои дела! — по-французски пробормотал он. — Я же… ни в чем… не виноват… Что я им… сделал?

Пастор, видя, что несчастный чужестранец при смерти, поторопился с объяснениями.

— Я пастор, друг мой, — тоже по-французски ответил он. — Ответьте мне, вы раскаиваетесь в своих грехах?

Умирающий, собрав последние силы, попытался что-то сказать, но вместо слов выходили хрип и бульканье. Француз закашлялся, из разбитых губ сочилась кровь.

Иеремия отпустил ему грехи. В потухших глазах умирающего промелькнула искра благодарности, потом взгляд остекленел, и вскоре француз закрыл глаза. Он был мертв. Иезуит осенил себя крестным знамением.

— Ах, так ты пастор-папист! Эй, слышите? К нам забрел проклятый Богом папист! — ненавистно возопил кто-то.

Мужчина, стоявший рядом с Иеремией, по тому, как иезуит перекрестился, мгновенно распознал в нем католика.

— Ну-ка все сюда! — злорадно поглядывая на пастора Блэкшо, заорал мужчина. — Так вот кто поджег наш город! Вот кто повинен в гибели наших жен и детей!

Недавние ремесленники, торговцы и законопослушные граждане, сжав кулаки, грозно надвигались на пастора. Глаза их горели злобой. Иеремия поднялся и, пытаясь сохранить самообладание, выпрямился.

— Повесить его! — раздался злобный вопль.

— Пусть этот негодяй дергается в петле!

— Давайте тащите сюда веревку!

Двое подбежали к Иеремии и потащили его за собой. Иезуит не сопротивлялся. Вдруг один из мародеров ударил его кулаком в лицо. Он покачнулся, но заставил себя устоять на ногах. Второй удар пришелся в живот. Со стоном Иеремия скрючился и упал на колени. Толпа, почуяв кровь, одурела — безропотно принимавшая муки жертва еще больше распаляла их. Два каких-то верзилы принялись без разбору бить пастора, олицетворявшего для них сейчас все зло мира, все ненавистное протестантам-англиканцам. Иеремия упал. Инстинктивно он попытался закрыть лицо и голову от ударов. Кто-то саданул его ногой в бок, и пастору показалось, что в сердце воткнули раскаленную пику. От боли он начинал терять сознание.

— Вот веревка! — захлебываясь от недоброго восторга, объявил мужской голос и поднял толстенный канат над головой, чтобы все видели.

Кто-то, подхватив Иеремию под мышки, куда-то потащил. Кровь из разбитого лба заливала лицо. Наконец его поставили на колени, и Иеремия почувствовал, как на шею ему надевают петлю из грубой толстой веревки. И в следующее мгновение полетел во тьму. Открыв глаза, пастор Блэкшо понял, что лежит на спине, а перед ним снуют злорадно улыбающиеся лица.

— Пусть он у вас хоть помолится, — насмешливо произнес молодой голос.

— Да, помолись-ка своим папистским идолам, ха-ха, только это тебе не поможет! — выкрикнул другой голос постарше.

Сложив руки для молитвы, Иеремия закрыл глаза.

«Боже, я не достоин принять мученическую смерть. Но раз Ты решил, что время мое пришло, прошу Тебя, не забудь в Своей безграничной милости Алена. Не дай ему умереть в застенках за преступление, которого он не совершал!»

Петля на шее затягивалась, и Иеремия инстинктивно попытался ослабить ее руками. Самозваные палачи поволокли пастора по мостовой мимо мастерской сапожника к соседнему дому. Над дверью колыхалась на ветру укрепленная на вбитой в стену кованой железной руке деревянная вывеска. И снова чьи-то свирепые лапищи подхватили его и поставили на ноги. Один из бандитов перебросил свободный конец веревки через железную руку. Двое других, ухватившись за пеньковый канат, стали тащить его на себя. Пастор почувствовал, как петля затянулась, не давая дышать, и в следующую секунду земля ушла у него из-под ног. Иеремия, отчаянно дергая ногами, попытался кричать, но крик застревал в передавленной веревкой глотке. Он чувствовал, как жаркой кровью налились вены на висках — казалось, они вот-вот лопнут, — перед глазами вспыхивали и гасли разноцветные круги, молнии. Что-то невыносимо громко затрещало; от этого треска болью сводило челюсти, он гремел в ушах…

И тут Иеремии почудилось, что он летит вниз. Ударившись о камень мостовой, он на мгновение лишился сознания.

Придя в себя и открыв глаза, иезуит сразу понял, что произошло. Рядом валялась вывеска. Проржавевшее железное крепление, не выдержав его веса, вылетело из стены. Словно издалека доносилась брань неудачливых палачей, которую заглушал цокот копыт. Он приближался…

Собрав последние силы, иезуит приподнялся на локте, а другой рукой ослабил удавку на шее. Он понимал, что особого смысла в этом нет, ибо милости от палачей ждать не приходилось. А вот виселицу попрочнее они наверняка отыщут. Но тут, на его удивление, они внезапно притихли, вмиг превратившись из самопровозглашенных «борцов с врагами», а попросту говоря, из опьяненных чувством безнаказанности убийц и мародеров в кучку перетрусивших ничтожеств. В чем же дело?

Только сейчас Иеремия заметил рядом с собой конские копыта. Подняв взор, он увидел Брендана Макмагона верхом на вороном жеребце. Шпага ирландца уперлась в грудь стоявшего ближе остальных человека.

— Что здесь происходит? — раздался властный голос.

Повернув голову, пастор Блэкшо разглядел герцога Йоркского и группу сопровождавших его гвардейцев.

— В чем виновен этот человек?

— Он пастор-папист! — крикнул в ответ один из мародеров. — Он поджигает дома!

— Никто здесь ничего не поджигает! — громовым голосом проговорил Джеймс. — Пожар — проявление гнева Божьего! И у вас нет права самочинно наказывать кого бы то ни было. Немедленно снять с этого человека петлю!

Ворча, точно побитые псы, мародеры нехотя подчинились. Брендан, вложив шпагу в ножны, направил Лепрекона к лежавшему на мостовой Иеремии.

— Ваше высочество, мне знаком этот человек. И он не способен на неправедные поступки.

Брат короля кивнул:

— Да-да, я тоже его знаю.

И Иеремия вспомнил, как они однажды с сэром Орландо Трелони встретились с Джеймсом в Гринвиче.

— Доставьте его в дом судьи Трелони, мистер Макмагон. Там он будет в безопасности.

Поклонившись, Брендан повернулся к Иеремии и подал руку, помогая встать и взобраться на лошадь. Пастору казалось, что он одолевает гору, усаживаясь на вороного жеребца ирландца. От пронзившей грудь боли он невольно застонал.

— Вы ранены, святой отец? — озабоченно осведомился Макмагон.

— Да, кажется, мне сломали ребро. Но все могло кончиться куда хуже.

— Вам немедленно нужно к врачу!

— Нет-нет, лучше отвезите меня к Трелони. Там меня и перевяжут.

Пастор, ухватившись за камзол ирландца, сморщился от боли, устраиваясь поудобнее в седле. Макмагон пришпорил коня, и они шагом поехали к дому королевского судьи.

— Брендан, вы только что спасли мне жизнь. Я вам от всего сердца благодарен за это, — взволнованно произнес пастор.

Чуть повернув голову, ирландец взглянул на него.

— Всегда к вашим услугам, — скромно ответствовал он. У дома на Чэнсери-лейн Брендан остановил коня и помог Иеремии слезть.

— Сами дойдете, святой отец? Вам больше ничего не нужно? — вновь осведомился Макмагон.

Иезуит пожал ему руку на прощание.

— Нет-нет, все в порядке, мальчик мой, не тревожьтесь за меня.

Но по искаженному болью лицу пастора Блэкшо, по нетвердой походке Брендан видел, что отнюдь не все в порядке. Ирландец дождался, пока гостю отворят, и лишь потом направил Лепрекона в город.

Сэр Орландо, заслышав стук копыт, выглянул в окно второго этажа узнать, кто пожаловал. Узнав пастора, он поспешил вниз и сам встретил его у дверей. Заметив кровь на лице Иеремии, судья Трелони побелел как полотно.

— Вы ранены! — воскликнул он. — Ну-ка входите и, прошу вас, обопритесь на меня. Что с вами случилось?

— Люди… они совершенно потеряли разум… — простонал в ответ иезуит. — Они до смерти забивают невинных людей. Им, видите ли, понадобился тот, на кого можно, не утруждая себя поисками доказательств, взвалить вину за пожар.

— А вы, как всегда, не могли не вмешаться!

Сокрушенно качая головой, судья помог Иеремии взойти по лестнице наверх. На полпути их встретила Джейн. Увидев кровь на лице пастора Блэкшо, она всплеснула руками.

— Прошу тебя, дорогая, принеси вина и чистых салфеток, — попросил жену сэр Орландо.

Кивнув, Джейн побежала в кухню. Когда добрались до спальни, судья Трелони уложил Иеремию на кровать.

— Все остальные комнаты пусты, — пояснил он. — Леди Сен-Клер любезно предложила мне отправить наше имущество в Хэмптон-Корт, но мы с Джейн останемся здесь до последней минуты.

Снимая с Иеремии верхнюю одежду, судья заметил багровый след веревки на шее пастора. Сэр Трелони окаменел, поняв, что его друг уцелел чудом.

— Что? Они хотели повесить вас?.. — ошеломленно спросил он.

— Да, и тем, что я сейчас здесь, я обязан проржавевшей железной руке, на которой держалась вывеска сапожной мастерской, — смущенно и чуть меланхолично ответил Иеремия. — Оглядев себя, он сконфузился еще больше. — Вы уж простите мой вид, и… бриджи… Я ведь не знал, что…

Сэр Орландо энергично махнул рукой, давая понять, что не это сейчас важно.

— Я распоряжусь, чтобы вашу одежду привели в порядок. А вы расскажите мне, как вам удалось избежать самочинной расправы распоясавшегося сброда. Эти негодяи ведь явно не собирались отпускать вас с миром, не так ли?

— Нет, разумеется. Его высочество герцог Йоркский с отрядом гвардейцев подоспел как раз вовремя. Он и призвал толпу к порядку.

— А кто это ссаживал вас с лошади у моих дверей?

Помедлив, Иеремия решил все же признаться.

— Мистер Макмагон. Это он первым подъехал ко мне. И тем самым спас мне жизнь! — убежденно произнес Иеремия.

— Понятно… Значит, этот субъект снова в Лондоне, — озабоченным тоном произнес судья Трелони. — И говорите, он на службе у герцога Йоркского? Должен признаться, я сражен наповал.

Когда Иеремия с помощью сэра Орландо стащил с себя превращенный едва ли не в лохмотья сюртук, из потайного нагрудного кармана выскользнули четки и упали на пол. Как раз в этот момент в спальню входила Джейн с тазиком, бутылью вина, чистыми салфетками и льняными бинтами. Заметив на коврике у кровати нитку жемчуга, она нагнулась было поднять упавшие четки, но судья опередил ее.

— Думаю, тебе лучше уйти, дорогая. Подобное зрелище не для тебя, — ласково, но настойчиво сказал он Джейн.

Супруга с удивлением взглянула на него, но без слов вышла.

Иеремия почувствовал себя не в своей тарелке. Он хотел было что-то возразить, но сэр Орландо поднял руку.

— Только, прошу вас, не говорите, что вам на все это больно смотреть, святой отец. Что поделаешь, в семейной жизни такое случается иногда, этого просто не избежать. Не тревожьтесь, я потом ей все объясню. Что до секретности — поверьте, Джейн, как и я, умеет молчать о чужих тайнах.

Снятую с Иеремии одежду забрал Мэлори. Сэр Орландо обратил внимание на огромный кровоподтек на левой стороне груди пастора Блэкшо.

— Выглядит далеко не безобидно, — пробормотал судья.

Иезуит осторожно ощупал ребра.

— К счастью, лишь одно сломано.

— Это точно?

— Неужто, милорд, вы забыли, что я все-таки лекарь? — чуть насмешливо произнес Иеремия, явно чтобы подбодрить себя.

Далее пастор Блэкшо ощупал и кровоподтеки в области живота, однако следов повреждения внутренних органов не обнаружил. Что его беспокоило всерьез, так это нестерпимая, гудящая головная боль и непрекращающееся кровотечение из раны на лбу. Он уже не помнил, чем его огрели по черепу — то ли кулаком, то ли ногой, и опасался, как бы эти травмы не уложили его в постель на ближайшие дни.

Сэр Орландо с воистину трогательной заботой приступил к промыванию ран вином, после чего не очень умело, но добросовестно перевязал их, не забыв туго перебинтовать и грудь раненого.

— Ночь вы проведете здесь, и прошу не спорить, — не терпящим возражений тоном изрек судья Трелони.

Иеремия возражать не стал, однако настоял на том, что будет спать на складной кровати в соседней комнате. Ему не хотелось стеснять молодоженов, каковыми считал супругов Трелони. Едва очутившись под одеялом на немудреном ложе, пастор закрыл глаза и заснул.

Глава 38

Едва рассвело, как лондонцы, заметив на небе огромное облако, усмотрели в нем знак избавления. Но то были не грозовые тучи, обещавшие благодатный ливень, а застилавший небо дым пожарищ.

Огонь добрался и до Чипсайда, улицы богачей — золотых и серебряных дел мастеров. Прежде чем огненный шквал сровнял с землей роскошные дома этой части города, все ценное успели перевезти в Тауэр. Вдоль берега Темзы пожар неукротимо продвигался дальше на запад; не устояла перед стихией даже такая твердыня, как замок Бэйнард-Касл, не говоря уж об исправительном доме Брайдуэлл. Бушевавшее в северной части города пламя продолжало уничтожать здания гильдий ремесленников, десятки церквей и даже городскую ратушу. Тем временем ураганный ветер с востока и не думал утихать.

Когда Иеремия проснулся на следующий день с гудящей от боли головой и тяжестью в желудке, близился полдень. Вызвав Мэлори, он велел ему принести одежду.

— Почему его светлость не разбудил меня? — недовольным тоном осведомился пастор, пока слуга судьи Трелони помогал ему одеться.

— Поверьте, он пытался. Но вы так сладко спали, что он оставил свои попытки, — извиняющимся тоном защищал хозяина Мэлори.

Услышав голоса и поняв, что Иеремия проснулся, судья Трелони поспешил к нему.

— Вам необходимо лежать, — наставительно произнес судья. — Вы еще не оправились после вчерашнего.

— Нет-нет, я должен быть у мастера Риджуэя, — запротестовал Иеремия. — Он идет на поправку, но по-прежнему нуждается в уходе. Его нельзя оставлять без присмотра.

— Вы ведь минувшим днем на собственной шкуре испытали, что делается на улицах Лондона, святой отец.

— Я понимаю это, но не могу забросить свои первейшие обязанности.

Трелони испустил обреченный вздох. Он уже потерял надежду образумить неугомонного друга.

— Хорошо, но я по крайней мере велю заложить для вас карету.

Подумав, Иеремия согласился, но только потому, что все еще с трудом переставлял ноги, а силы следовало приберечь — они еще понадобятся для ухода за Аленом.

Джордж Грей, который провел ночь в камере Алена, не дождавшись пастора рано утром, стал тревожиться. И когда Иеремия наконец появился, квакер со вздохом облегчения поднялся с табурета, на котором просидел всю ночь, не смыкая глаз. Заметив характерной формы кровоподтек на шее пастора Блэкшо, Джордж Грей невольно перекрестился.

— Прошу у тебя прощения, друг. Мне рассказали, что твоих братьев по вере в открытую избивают на улицах. Несмотря на то что вы официально находитесь под защитой короля, вы, как и мы, не избавлены от травли и преследовании. Горько сознавать, что я сразу не удосужился разобраться в этом.

Когда квакер ушел к себе, иезуит хотел заняться Аленом, который все еще был очень слаб. Но, увидев, что мастер Риджуэй безмятежно спит, пастор Блэкшо все же решил ненадолго оставить его и повидать своих прихожан. Он рассчитывал обернуться быстро, но из-за царившей на лондонских улицах толчеи добирался до них куда дольше и прибыл в Мурфилд вконец измотанным. А там его ждали и вовсе дурные вести — беженцев на полях скопилось столько, что на всех не хватало ни воды, ни провизии.

Усевшись, Иеремия заговорил с ними, пытаясь хоть немного приободрить, хотя сам едва мог даже сидеть. Голова болела страшно, ныла каждая мышца, каждый нерв болью напоминал о вчерашней едва не свершившейся трагедии. В конце концов иезуит закрыл глаза и без сил привалился спиной к дереву, решив хоть на несколько минут прикорнуть.

Человеческие голоса сливались в сплошной неумолчный гул: «…все, все потеряли, что имели — дом, мебель, посуду, — все… Сгорело, обратилось в пепел… Дети… где они теперь, бедные… не иначе как пропали в этом бедламе… Нет, здание гильдии полыхало как свеча… ну что вы… А у этого ювелира тоже все сгорело… Патерностер-роу больше нет, одно сплошное пожарище… Собор Святого Петра с трех сторон объят огнем… Скоро и ему конец… Куда там — даже стены города, и те не помогли… Церковь Христа тоже сгорела… Там, в центре, еще людей полно, им оттуда ни за что не выбраться… Конец им всем придет… Огонь уже добрался до последних ворот…»

Иеремия открыл глаза. Тело по-прежнему ныло, и потребовалось время, чтобы прийти в себя. Он что, заснул? Подняв взор к небу, Иеремия попытался по солнцу определить, который час, но не увидел его за непроницаемой пеленой дыма.

— Сколько сейчас времени? — оторопело спросил он у ирландки, сидевшей рядом с ним с ребенком на руках.

— Не знаю точно, — пожала плечами женщина. — Дело уже к вечеру. Вы вон сколько проспали. Я попробовала растолкать вас, да куда там.

Иеремия сосредоточенно потер лоб. Головная боль почти унялась, но вот грудь ломило ужасно. Он попытался вспомнить обрывки фраз, услышанных им незадолго до пробуждения. Что? Патерностер-роу выгорела? Так, значит, и дом Алена тоже! Постойте-постойте, выходит, огонь уже у самого Ньюгейта?!

Иеремия почувствовал, будто тонкая игла пронзила сердце.

— Тут вроде говорили, что огонь подобрался к последним воротам. Что значит — к последним? К каким именно воротам? — спросил он у сидевших вокруг католиков.

— К Ньюгейту, — пояснила ирландка. — Люди, которые только что пришли оттуда, рассказывают, что пожар смел весь Ньюгейтский рынок и вот-вот доберется и до самих ворот.

Иеремия окаменел, не сразу уразумев, что это означает. А поняв, вскочил, но вынужден был ухватиться за дерево — в глазах потемнело, голова шла кругом. Сделав несколько глубоких вдохов, он заставил тело повиноваться. Не сказав ни слова, иезуит, подстегиваемый страхом за Алена, стал пробираться между сидевшими впритык людьми туда, где стоял Ньюгейт.

С рассветом после недолгого сна Брендан вновь вместе с гвардейцами отправился сопровождать брата короля. Согласно высочайшему повелению, из соседних графств пригнали рабочий люд с лопатами — необходимо было срочно соорудить на берегу Флита заслон для огня. Герцог Йоркский лично следил за ходом работ, подбадривал людей и даже пытался им помогать, что повергло всех в изумление. Моряки и рабочие доков прикатили бочки с порохом и по приказу короля приступили к подрыву строений. Но окаянный восточный ветер лишь подхватывал искры и нес их к близлежащим домам.

Спешившись, Брендан встал в ряд с солдатами, рабочими и простыми горожанами, по цепи передававшими ведра с водой. Надо было во что бы то ни стало остановить распространение огня. Принимая ведро от соседа по цепи, Макмагон вдруг узнал в нем короля Карла. Лицо монарха было перемазано в копоти.

— Не ожидали увидеть вашего короля за таким вот достойным черни занятием? — весело улыбнувшись, осведомился Карл и добавил: — Поймите, сейчас необходимо вдохновить парод личным примером.

Слова короля поразили Брендана, и он даже не нашелся что ответить. До сих пор ирландец втихомолку презирал этого помешанного на наслаждениях сибарита из рода Стюартов, но, услышав такое, проникся искренним уважением к властителю Британии. Личное участие монарха должно было означать, что на самом деле властями принимаются все возможные меры, чтобы спасти от огня хотя бы часть столицы. Да и сам Брендан вдруг ощутил потребность внести свою лепту в дело защиты этого доставившего ему столько бед города и, в сущности, ничего общего с его родиной не имевшего.

После того как огонь на этом участке был потушен, Карл вскочил на лошадь и, ловко маневрируя между рабочими, стал объезжать обретавший очертания заслон, раздавая из висевшей у него на плече кожаной сумы золотые монеты. Брендан почтительным взглядом проводил его, после чего взобрался на своего Лепрекона, намереваясь вернуться к герцогу Йоркскому.

Работы по сооружению заслона, протянувшегося от Темзы и до Холборнского моста, близились к завершению. Но вдруг кто-то принес известие о том, что огонь охватил множество домов на улицах поблизости от Солсбери-Корт. В считанные минуты брат короля и его гвардейцы вынуждены были спешно отойти. Верхом на взмыленных и насмерть перепуганных лошадях они торопились к Флит-стрит, туда, где она пересекалась с Феттер-лейн.

— Еще немного, и все было бы кончено! — объявил Джеймс. — Окаянный восточный ветер! Все ему нипочем: будь заграждения хоть в милю шириной — разносит себе искры куда заблагорассудится.

Они заметили направлявшегося к ним со стороны Холборнского моста лорда Крейвена.

— Как обстановка в северной части города? — осведомился у него брат короля.

— Пожар по-прежнему распространяется, и нет никаких способов остановить его, ваше высочество, — ответил Крейвен. — Огонь уже охватил дома, находящиеся в непосредственной близости от Ньюгейта, и вскоре доберется до Холборнского моста. Если он преодолеет Флит, не знаю, как и чем мы его остановим!

— Так подумайте, милорд, как и чем остановить его! — бросил в ответ Джеймс. — Заставьте ваших людей работать до упаду. Нам во что бы то ни стало надо преградить путь огню, слышите? Иначе Уайтхоллу конец! Вы поняли меня?

Лорд Крейвен, кивнув, отправился на свой пост к Холборнскому мосту.

— Что с вами, сэр? Вы побелели как мертвец! — обратился герцог Йоркский к Брендану.

— Ньюгейт… — пробормотал в ответ ирландец. — Простите меня, ваше высочество, но мне непременно нужно быть там!

Не дожидаясь ответа Джеймса, Брендан рванул с места на своем жеребце. Чем ближе он подъезжал к городской стене, тем труднее было проехать. Повозки, телеги, подводы, толпы беженцев заполонили все близлежащие улицы и переулки. Но ирландец, не обращая на них внимания, оттеснял их в сторону и пробивался вперед. Лишь в конце Сноу-Хилл-стрит стало чуть свободнее. Прямо перед Бренданом возвышались окруженные морем огня ворота Ньюгейт. Медно-красное пламя с воем вырывалось из окон верхних этажей, блики его плясали на зубцах обеих шестигранных башен.

Секунду или две Брендан стоял словно громом пораженный. Не успел! Сердце в груди заколотилось. Соскочив с лошади, он схватил за локоть пробегавшего мимо мальчишку.

— Что с арестантами?! — выкрикнул он прямо в ухо вырывавшемуся парню. — Их успели вывести?

— Пытались, их хотели переправить в Клинк. Да только они почти все дали деру.

— А больные, те, кто не мог идти? Что с ними? — допытывался Брендан.

— А вы что, не чуете запах горелого мяса? — язвительно вопросил молодой человек. — Они там заживо поджариваются!

Брендан отпустил его, и тот, явно обрадованный, бросился прочь. Ирландец в ужасе взирал на пылающую надвратную башню. Неужели и мастер Риджуэй сейчас там? Лежит в бреду, не в силах спастись от бушующего пламени, обреченный на мучительную смерть?

Брендан, натянув поводья, заставил Лепрекона приблизиться к охваченным огнем воротам. Они были распахнуты настежь. Может, огонь проник еще не на все этажи? Может, оставался хоть крохотный шанс вытащить отсюда мастера Риджуэя? Но исходивший от ворот жар становился нестерпимым — он обжигал лицо, еще немного, и начнет тлеть одежда. Дышать и то было трудно. Лепрекон мотнул головой и воспротивился воле хозяина. Рванув на себя поводья так, что конь едва устоял на ногах, ирландец стал оттаскивать его прочь от огня. Бессмысленно пытаться что-либо сделать! К дыму примешивался тошнотворный смрад горящей плоти, и Брендан, почувствовав, что его нутро бунтует, отскочил в сторону и опорожнил желудок.

Довольно долго стоял он, апатично глядя на вырывавшееся из окон пламя. Он не мог заставить себя уехать отсюда. Да, он ревновал Риджуэя, ревновал до лютой ненависти, однако смерти, тем более такой, никогда ему не желал. Даже в мыслях.

При воспоминании об Аморе сердце Брендана сжалось. Каким это будет ударом, когда она обо всем узнает! Нет, лучше уж она узнает это от него, нежели от кого-нибудь из своих слуг! Вскочив на Лепрекона, Брендан уселся поудобнее и взял в руки поводья. Жеребец был несказанно рад покинуть проклятое место и с места рванул в галоп.

Попасть в Хартфорд-Хаус можно было лишь сделав большой крюк, и когда Брендан наконец добрался туда, его встретил конюх леди Сен-Клер. Спешившись и вручив ему поводья, ирландец направился в дом. У входа он остановился в нерешительности — как все-таки тяжело выступать в роли дурного вестника! Но иного выхода у него не было.

Он обнаружил Аморе в будуаре. Женщина стояла у окна, обозревая поднимавшееся над горизонтом багровое зарево.

— Аморе! — вполголоса произнес Брендан.

Повернувшись к нему, леди Сен-Клер улыбнулась.

— Я уж и не надеялась, что ты выберешься ко мне. — Нерешительно подойдя ближе, она произнесла: — Я не хотела причинять тебе боль, Брендан. Прости меня, если можешь.

Взяв ее руки в свои, он некоторое время, не говоря ни слова, смотрел на нее. Чуткое женское сердце заподозрило худшее, и это подтверждал его полный печали взгляд.

— Что случилось?

Набрав полную грудь воздуха, Брендан ответил:

— Аморе, поверь, мне очень нелегко об этом говорить, но… Ньюгейт… сгорел дотла.

Лицо леди Сен-Клер исказила гримаса ужаса.

— Что? Сгорел? Но ведь арестантов успели вывести, да? Или нет?

Ирландец отрицательно покачал головой.

— Лишь меньшую их часть. Тех, кто мог самостоятельно передвигаться. Есть основания предполагать самое худшее. Думаю, что мастера Риджуэя среди них не было.

— Нет! Нет! Этого не может быть! — выдохнула Аморе и умолкла, не в силах произнести ни слова, и в следующее мгновение разрыдалась.

Брендан погрузился в молчание, не зная, что делать. Ему было больно видеть, как она оплакивает его соперника, но ни радости, ни даже удовлетворения от гибели мастера Риджуэя ирландец не ощущал. Подойдя к Аморе, он ласково обнял ее. Женщина продолжала рыдать. Прошло немало времени, прежде чем леди Сен-Клер успокоилась.

Подняв голову, она посмотрела ирландцу прямо в глаза.

— А что с пастором Блэкшо?

Брендан недоуменно наморщил лоб.

— Пастор Блэкшо все время находился с мастером Риджуэем, — продолжала Аморе. — Он не оставлял его ни на минуту и не допустил бы, чтобы с ним что-нибудь произошло. Наверняка он нашел способ вытащить его оттуда до того, как тюрьма загорелась.

— Наверное, ты права, — помолчав, согласился ирландец. Он хотел было рассказать ей о том, что произошло с иезуитом, но не смог.

— Как же отыскать их? Куда они могли пойти?

Высвободившись из объятий Брендана, Аморе посмотрела ему в глаза. Взгляд ее был полон решимости.

— Мы обязаны найти их! — заявила она и, повернувшись к двери, хотела идти, однако Брендан удержал ее.

— Выгляни в окно! Уже смеркается, и скоро станет совсем темно. Как ты собираешься их искать? И где?

— Брендан, ты позабыл о том, что несколько последних ночей в Лондоне было светло как днем, — взволнованно произнесла леди Сен-Клер. — Пожирающий город огонь освещает его подобно адскому пламени! Прошу тебя, помоги мне разыскать пастора Блэкшо и мастера Риджуэя. Они определенно сумели спастись и находятся где-нибудь неподалеку от Ньюгейта. Я знаю, я чувствую это!

— Я помогу тебе. Завтра утром! Будь благоразумна, прошу тебя. Пойми, сегодня это бессмысленно.

— Мало ли что может с ними случиться. Может, они ранены и нуждаются в нашей помощи?

Но Брендану, хоть и не сразу, все-таки удалось уговорить леди Сен-Клер дождаться следующего дня.

— Приляг, отдохни, умоляю тебя, — просил он. — Я разбужу тебя, как только рассветет.

Когда Иеремия, запыхавшись, все-таки добрался до Ньюгейта, языки пламени уже лизали наружные стены надвратной башни. Прикрыв глаза, он прислонился к стене, пытаясь отдышаться.

У ворот что-то оживленно обсуждали начальник тюрьмы и несколько надзирателей.

Не отдышавшись как следует, иезуит приблизился к ним и обратился к одному из стражников:

— Там еще остались арестанты?

Излишним было спрашивать об этом. Из подвалов отчетливо доносились крики заключенных, их не мог заглушить даже рев огня.

— И вы бросаете этих людей на произвол судьбы! — в ужасе воскликнул Иеремия.

— Часть мы отправили в Клинк, — нимало не смущаясь, ответил тюремщик. — И несколько этих негодяев сумели-таки удрать. Сейчас ждем, пока не прибудут гвардейцы для их конвоя.

Иеремия не верил ушам.

— Вы что, не видите, огонь подбирается к окнам! Немедленно выпустите несчастных, иначе будет поздно!

В ответ надзиратель лишь пожал плечами. Иеремия понял, что пытаться взывать к его рассудку все равно что биться головой о каменную стену. Он стал высматривать среди стоявших начальника тюрьмы. Один из мужчин, одетый богаче и приличнее других, нервно поигрывал связкой ключей.

— Вы начальник тюрьмы? — без долгих предисловий обратился к нему Иеремия.

— Допустим. А вам что здесь нужно?

— Если вы сию же минуту не выпустите их оттуда, ваша тюрьма станет для них могилой!

— Ничего знать не желаю. Нам велено дождаться гвардейцев.

— Гвардейцы сюда не доберутся! — выкрикнул ему в лицо Иеремия. Иезуит начинал терять терпение. — Если эти люди погибнут, знайте, их смерть останется на вашей совести. Отпирайте двери!

— Вы что, спятили? — вскипел начальник тюрьмы. — Это сплошь жулье да отъявленные бандиты. Их не удержать. Они и нас с вами прикончат!

— Сколько среди них настоящих преступников? Как вы можете огульно обвинять этих людей — ведь они здесь не по приговору суда! Если они по вашей милости погибнут в огне, тогда вы убийца и вам по делам вашим воздастся на Страшном суде!

Начальника тюрьмы, похоже, проняло после слов Иеремии. Он стал неуверенно оглядываться, словно из-за угла должны вот-вот появиться долгожданные гвардейцы. Но они не появились.

— Так уж и быть — выпущу этот сброд. Но преступники останутся там! И не просите за них!

Подойдя к дверям башни, он отпер замок. Иеремия бросился на другую сторону.

И тут же арестанты толпой устремились наружу, едва не сбив с ног Иеремию, начальника тюрьмы и остальных стражников. Кое-кто из узников, пробегая мимо, норовил садануть своих мучителей локтем в бок или дать пинка под зад.

Иеремия стоял, прижавшись к стене, чтобы толпа не увлекла его за собой подобно бурной горной речке. С трудом ему удалось пробраться ко входу в подвал, где находились квакеры. Он увидел, как Джордж Грей вместе со своими братьями по вере, отчаянно работая локтями, силится протолкнуться к выходу. Завидев пастора, квакер ухватил его за рукав.

— Я знал, что ты придешь за своим другом! — радостно воскликнул он.

— Скорее! Скорее! Немедленно выводи отсюда своих! — настаивал Иеремия. — Сейчас вас никто не задержит. Вы на свободе! Я позабочусь об Алене. А вы давайте прочь отсюда. Спасибо тебе за все!

— Тебе спасибо! Если бы не твое великодушие, нас бы давно уморили голодом.

— Давайте идите! — бросил на прощание Иеремия, продвигаясь к лестнице.

По ней, наполняя воздух грохотом цепей кандалов, тяжело топали заключенные изо всех отделений верхних этажей. Иезуит вынужден был дожидаться, пока не иссякнет людской поток, но не выдержав, стал протискиваться против толпы. Второй этаж… третий…

Ален полулежал на постели, безучастно уставившись перед собой. Видимо, он спал и был разбужен охватившей тюрьму суматохой, однако не понимал, что происходит. Иеремия тут же бросился к нему и принялся поднимать.

— Ален, вы слышите меня? — взволнованно обратился он к лекарю. — Нам нужно немедленно уходить отсюда!

Риджуэй поднял глаза на пастора Блэкшо, но тут же вновь уставился в пол.

— Иеремия… — едва разборчиво пролепетал он.

— Прошу вас, попытайтесь встать, — умолял иезуит.

Обхватив исхудавшее тело Алена, Иеремия попытался поднять друга и поставить на ноги, но ноги не держали его. Ален ослаб настолько, что не мог даже стоять, не говоря о том, чтобы самостоятельно передвигаться. Пастору ничего не оставалось, как взять Риджуэя на руки.

Рев пламени ощутимо нарастал. Языки его уже лизали железные решетки окон. От сыпавшихся отовсюду искр задымилось одеяло на соседней кровати.

Наполнивший тюремную каморку жар показался Иеремии зловещим дыханием преисподней. Чтобы Ален не пострадал от искр, пастор накинул на него одеяло, после чего, собрав все силы, поднял лекаря. Руки и ноги Алена болтались словно у тряпичной куклы. Дойдя до лестницы, пастор, хватаясь за горячие поручни, стал осторожно спускаться.

Хотя Риджуэй за время пребывания в Ньюгейте заметно убавил в весе, тело лекаря оказалось непосильной ношей для еще не успевшего оправиться от побоев Иеремии. Пару раз иезуит едва не упал на лестнице. Постепенно тюрьму заполнял едкий, разъедающий глаза дым. Сломанное ребро напоминало о себе страшной болью в боку. Ноги дрожали от непомерной нагрузки.

Дойдя до второго этажа, пастор вынужден был остановиться и усадить Алена на ступеньки. Перед глазами плясали красные круги.

«Ничего не выйдет, — обреченно думал Иеремия. — Снова эта тьма, будто на тебя опустили черный балдахин. Нет, оставаться здесь означает обрекать себя на верную гибель». Тряхнув головой, пастор решительно поднялся, изо всех сил стараясь удержаться на ногах и не свалиться без чувств. Но…

— Ален, мне очень жаль, однако…

И тут он заметил молящий взор друга. Ален, казалось, заклинал его спасаться самому, бежать прочь и оставить его. Но Иеремия упрямо замотал головой.

— Нет, нет! Лучше мне принять смерть здесь, вместе с вами…

Стиснув зубы, пастор вновь взвалил на себя обмякшее тело друга, но, пройдя от силы десяток шагов, почувствовал, что ему вновь необходим отдых.

«Господи милостивый, помоги мне!» — мысленно взывал он к Создателю.

Вдруг в дыму иезуит разобрал чей-то приближающийся силуэт, и он узнал в нем Джорджа Грея.

— Вы здесь так надолго застряли, что я не вытерпел и сказал себе: дай посмотрю — может, моя помощь пригодится тебе и твоему другу, — объявил квакер. — Понесем его вместе — ты бери за ноги, а я — под руки.

Иезуит, не в силах ответить, кивнул. Завернув Алена в одеяло, они подняли его и потащили вниз. Путь на нижний этаж оказался мучительным испытанием для обоих. Несколько раз Иеремия едва не упал, но все-таки устоял. Вскоре они оказались в холле, из которого было два шага и до выхода.

Когда они выбрались из ворот башни Ньюгейт, огонь уже лизал ее стены. Повернув голову, Иеремия заметил, как полыхает здание суда Олд-Бейли.

Иезуит вместе с квакером понесли больного Алена сначала по Джилтспер-стрит, потом, миновав Пай-Корнер, направились к рыночной площади Смитфилда. По пути они часто останавливались передохнуть — Иеремия едва держался на ногах.

Так они добрались до поросшего травой открытого пространства, где прежде продавали лошадей и скот, сейчас площадь стала прибежищем тех, кого пожар лишил крыши над головой. Отыскав свободное место — полоску в несколько квадратных футов, Иеремия и Грей осторожно уложили Алена. Иеремия постарался укрыть его одеялом, так чтобы никто не заметил сковывавших руки и ноги кандалов. После этого, ощутив смертельную усталость, пастор опустился на землю рядом с ним.

— Я от души благодарен вам за помощь, — сказал он, подавая руку Джорджу Грею.

Квакер крепко пожал ее.

— Для меня честь помогать тебе и твоему другу. Может, нам еще суждено встретиться в других, не столь ужасных обстоятельствах.

Махнув на прощание рукой, он исчез в толпе.

Глава 39

Брендан с грустью смотрел на спящую Аморе. Лишь глубокой ночью она наконец успокоилась и смогла заснуть. И сейчас, во сне женщина время от времени вздрагивала, тихо и жалобно стонала, словно перепуганный ребенок.

Ревность Брендана к Алену сменилась болью. Он сознавал, как сильно любит Аморе. Его переполняло желание сражаться за любимую, вернуть ее! Но как быть с тем, кого уже нет среди живых, кто уже не мог быть ему соперником, хотя сладостные воспоминания об этом человеке навеки поселились в сердце его возлюбленной?

Протянув руку, Брендан нежно провел пальцами по щеке молодой женщины. Вздрогнув, Аморе открыла глаза. Секунду или две она с радостной улыбкой смотрела на ирландца, но потом, припомнив печальные вести минувшего дня, омрачилась.

— Начинает светать, — произнес Брендан.

Кивнув, Аморе поднялась с раскладной кровати, на которой спала, и, не прибегая к помощи служанки, стала одеваться. Брендан помог ей застегнуть довольно безликое платье, которое обычно носили жены представителей городской знати.

Вечером Аморе послала одного из своих лакеев в дом сэра Орландо Трелони узнать, не у него ли доктор Фоконе. Судья пришел в ужас, когда узнал о том, что произошло с Ньюгейтской тюрьмой, и был страшно обеспокоен тем, что ему не было ничего известно ни о докторе Фоконе, ни об Алене Риджуэе.

— С нами пойдут Уильям и Джим, — решила Аморе. — Оба хорошо знают пастора Блэкшо и мастера Риджуэя.

— На экипаже нам не проехать, — предупредил ирландец. — Так что придется отправиться верхом.

— Но мастер Риджуэй слаб! Ему не удержаться на лошади.

Аморе раздумывала.

— Ладно, прихватим с собой паланкин — в нем и доставим сюда мастера Риджуэя.

Брендан не решался разуверять женщину. Она была несокрушимо уверена в том, что отыщет Алена Риджуэя и пастора Блэкшо, и отыщет живыми. Аморе просто-напросто не желала верить, что оба погибли.

Наскоро оседлали лошадей. Два лакея перекинули через плечо ремни крытых носилок. Брендан вскочил на Лепрекона, а Аморе прислуга помогла усесться в дамское седло кобылицы, на которой миледи обычно совершала прогулки верхом в парке Сент-Джеймс.

— Откуда начнем поиски? — неуверенным тоном осведомилась она у Брендана.

— Думаю, пастор Блэкшо направится в безопасное место, туда, куда огонь точно не доберется. Сейчас большинство погорельцев избрали местом временного постоя поля Сент-Джайл и Мурфилд.

— Но от Ньюгейта до них вон сколько добираться.

— Ты права — ближе всех к Ньюгейту Смитфилд. Так что оттуда и начнем! — решил Макмагон.

На рыночной площади скопилось столько народу, что Аморе и Брендан вынуждены были спешиться. Доверив лошадей лакеям, которые несли паланкин, они вместе с Джимом и Уильямом стали обходить пристанище бездомных.

Аморе пристально вглядывалась в людей, пробираясь среди них и прочитывая на десятках лиц одно и то же: скорбь, отчаяние, безысходность… Все пребывали словно в оцепенении, не в силах понять, отчего судьба обошлась с ними столь жестоко. Никто не взывал о помощи. Казалось, они утратили последнюю надежду и веру в избавление от выпавших на их долю страданий.

Иногда между ними попадались бездыханные тела — тех, у кого не хватило сил убежать от стихии. Они были не в счет, пребывая в мире ином. Дрожащими руками леди Сен-Клер приоткрывала мешковину или одеяло, которыми были накрыты умершие, и вглядывалась в их лица. Кого только среди них не было: и стар, и млад, и нищие, и почтенные горожане, и женщины, и мужчины. Сердце Аморе разрывалось от сострадания к этим людям!

Внезапно взор Аморе упал на двух мужчин, тесно прижавшихся друг к другу. Оба спали. Один, словно стремясь уберечь друга даже во сне, обнял его. Подойдя ближе, леди Сен-Клер пригляделась к ним. И в следующее мгновение камень спал с души — Иеремия и Ален!

Она стала энергично махать остальным, подзывая их, и опустилась на колени рядом с лежавшими иезуитом и мастером Риджуэем. Взяв пастора Блэкшо за плечо, легонько тряхнула его. Вздрогнув, Иеремия раскрыл глаза и испуганно посмотрел на нее.

— Мадам… Вы? Но как вы… — пробормотал пастор и тут же, не дожидаясь ответа, озабоченно повернулся к Алену, лежавшему с закрытыми глазами. Аморе обратила внимание, как дрожала рука пастора, когда он приложил ее к груди Риджуэя.

Облегченно вздохнув, Иеремия произнес:

— Хвала тебе, Дева Мария! Он жив!

— А как вы? — спросила Аморе, вглядываясь в дорогие сердцу черты. Пастор Блэкшо, казалось, за эти немногие дни постарел на десяток лет. — Вы не ранены?

Иеремия улыбнулся:

— Это не столь важно, мадам.

Брендан склонился над Иеремией и помог ему подняться. Пастор сморщился от боли.

— Давайте-давайте, обопритесь на меня, — решительно заявил ирландец.

Уильям и Джим подняли так и не пришедшего в сознание Алена и понесли к стоявшему поодаль паланкину. Усадив его, они привязали Риджуэя ремнями к спинке, чтобы ненароком не вывалился по пути.

Брендан помог пастору взобраться на Лепрекона и повел жеребца в поводу.

Так они отправились в путь к дому леди Сен-Клер.

Заметив багровую полосу на шее, она в ужасе спросила:

— Что с вами произошло?

Полуобернувшись, пастор махнул рукой.

— Брендан вам не рассказал? О том, как парочка чересчур ретивых горожан вознамерилась вздернуть меня? И о том, как он меня спас?

— Они избили вас? — прошептала потрясенная Аморе. — У вас все лицо в кровоподтеках!

— Ничего, миледи, как-нибудь переживу. Синяки да пара сломанных ребер. Все могло кончиться бог ведает как, поверьте.

Во внутреннем дворе Хартфорд-Хауса Брендан помог иезуиту слезть с лошади. Аморе следила, как слуги, отвязав Алена от спинки носилок, стали вносить его в дом.

— Несите его в красную спальню! — распорядилась она.

Уильям и Джим осторожно положили Риджуэя на постель, уже без балдахина, но застеленную чистым бельем. Аморе, оставляя кровать, как знала, что она понадобится.

Усевшись на краю постели, Иеремия принялся осматривать пострадавшего друга, а леди Сен-Клер приказала слуге побыстрее принести деревянную лохань и теплой воды.

— И еще захватите чистых салфеток! — крикнула она вслед уходящему лакею. — После этого, повернувшись к горничной, скомандовала: — А ты отправляйся на кухню и передай повару, чтобы он как можно скорее приготовил куриный бульон. Спроси, осталось ли у них молоко; если нет, принеси пива или вина.

С озабоченным видом Аморе подошла к пастору и пристально посмотрела на Алена. Лицо Риджуэя странно заострилось, его покрывала уже не щетина, а изрядно отросшая борода, глаза ввалились, под ними обозначились темные круги.

— Как он? Он так страшно исхудал, — с болью спросила Аморе.

— Все это последствия недуга, которым он страдал. Болезнь пожирает ткани организма. Но жар спал, и это добрый признак.

— Надо снять с него эти цепи. С ними его не вымыть.

Аморе послала Уильяма на конюшню за необходимым инструментом. Когда тот вернулся, Джим с Бренданом осторожно подняли Алена с кровати и положили на пол. Уильям поставил подле больного плоский камень, и слуги уже собрались было приступить к делу, когда раздался голос Брендана:

— Знаете, предоставьте это мне. Поверьте, мне не раз приходилось заниматься этим. — Ирландец невесело усмехнулся.

Брендан, действуя ловко и сноровисто, в считанные минуты покончил с кандалами. Аморе, презрев приличия, стала раздевать Алена. Взорам присутствующих предстал скелет, обтянутый кожей: впалый живот, выступающие ребра и кости — словом, ни унции жира; неравная борьба с хворью исчерпала все запасы организма. Аморе была потрясена до слез. Случайно они встретились глазами с ирландцем; тот смотрел на нее со смесью боли и гнева, но сейчас ей было не до переживаний Брендана.

Вымыв и насухо вытерев Алена, Уильям и Джим уложили лекаря в постель и накрыли одеялом. Арман было поручено по каплям вливать в рот больного куриный бульон. Иеремия сидел тут же на стуле и с озабоченностью следил за происходящим.

— Вам также нужен уход, святой отец, — обратилась к нему Аморе. — Необходима перевязка! — не терпящим возражений тоном заявила она. — Брендан, давай снимай с пастора платье! — велела она, прекрасно понимая, что пастор Блэкшо ни за что не позволит ей разоблачить его.

Ирландец проводил покорившегося Иеремию в смежную со спальней комнату, служившую леди Сен-Клер кабинетом. Раздев его, Брендан перевязал иезуиту грудь и после этого надел на него свежую ночную рубашку.

— Мне еще нужно разузнать, как там мои прихожане, — слабо протестовал пастор Блэкшо.

— Сейчас вам одно нужно: отдохнуть как следует, — иначе вы сляжете, — отмел его возражения Брендан. — Я схожу проведать ваших прихожан. И, мне думается, Аморе не будет против, если я приведу их сюда.

Иеремия уступил. На самом деле он сейчас желал лишь одного: поскорее лечь и закрыть глаза.

Утром следующего дня Аморе сидела у постели больного Алена, когда слуга Уильям сообщил о том, что к дому подъехал экипаж королевского судьи Трелони. Иеремия, услышав про это, стал спешно одеваться.

— Он приехал сюда явно для того, чтобы справиться обо мне, — бросил он, спускаясь в холл.

Слуга как раз впустил Трелони. Заметив спускавшегося по лестнице иезуита, сэр Орландо просиял:

— Слава Всевышнему! Вы живы! Я уже начинал предполагать самое худшее!

Иеремия проводил судью в гостиную.

— Я уцелел исключительно благодаря помощи квакера. Но как ваши дела, милорд? До меня дошли слухи, что огонь подступил к Феттер-лейн, которая лежит всего-то в двух кварталах от вас.

— Да-да, но пока что дальше он не распространяется. После того как вчера переменился ветер, пожар замедлил ход. Хотя какое-то время даже Тауэр был под угрозой, но когда подорвали несколько домов, пламя удалось остановить. И большая часть Темпла цела и невредима, и все благодаря герцогу Йоркскому, но вот беда — собор Святого Павла в развалинах! Лондона больше нет! — с горечью заключил судья. — Слава Всевышнему, удалось хотя бы накормить спасшихся от пожара несчастных — его величество распорядился раздать им хлеб из флотских запасов, а соседним графствам предписано в кратчайшие сроки направить в город подводы с провиантом, чтобы снять угрозу голода.

Сэр Орландо опустил голову.

— Мне так жаль, что с мастером Риджуэем так вышло, святой отец. Я слышал, что пожар охватил и Ньюгейт и все было кончено. Стало поздно что-то предпринимать, в противном случае я сделал бы все для его спасения.

— Не сомневаюсь в этом, милорд.

— Такой нелепый, несправедливый и трагический конец! Ведь он, по сути, оказался в тюрьме по оговору. Хочу вас заверить, что приложу все усилия для поимки истинного виновника. Доброе имя мастера Риджуэя останется незапятнанным!

Иеремия смущенно завертел головой. Ему не хотелось, чтобы судья знал, что Ален на свободе, ведь тем самым он ставил служителя закона в двусмысленное положение — ведь формально Ален Риджуэй должен сидеть за решеткой. И сейчас в Иеремии боролись нежелание лгать судье и боязнь за участь Алена. В конце концов он все же решил признаться.

— Дело в том, милорд, что Ален жив. Мне удалось спасти его, вызволив из застенков.

Опешивший сэр Орландо несколько секунд не в силах был вымолвить ни слова. Потом широко улыбнулся.

— Откровенно говоря, это для меня не такая уж неожиданность.

Иеремия вперил в судью полный мольбы взгляд.

— Милорд, я не могу утаивать этого от вас, ибо вы мой друг, и лгать вам превыше моих сил. Но умоляю, не бросайте мастера Риджуэя в тюрьму! Он очень болен и нуждается в заботливом уходе!

— Я все прекрасно понимаю, святой отец, — заверил его судья. — Кроме того, тюрьмы в западной части Лондона, которые пощадил пожар, и так переполнены. Так что, учитывая состояние мастера Риджуэя, опасность его бегства исключается. И посему я пока что сохраню в тайне факт, что он уцелел во время бедствия. Это дает нам возможность отыскать настоящего убийцу. У вас есть план, как нам действовать дальше?

Иеремия кивнул.

— Незадолго до катастрофы мы с вами говорили о Джеймсе Дрейпере, помните?

— Помню. Речь шла о родах, которые принимала Маргарет Лэкстон в доме Дрейперов — кстати сказать, от него еще во вторник ничего не осталось. И вообще вся Трогмортон-стрит выгорела. Я предложил родственникам пожить в моем имении в Эссексе. Так что, если желаете побеседовать с Джеймсом, поедемте со мной, милости прошу. Я как раз туда собираюсь.

В это время в гостиную приветствовать гостя спустилась Аморе. Видя, что пастор готов отправиться из дома, леди Сен-Клер помрачнела.

— Вы хотите уйти?

— Да, миледи, мне необходимо поговорить с одним человеком, который, возможно, сумеет помочь нам доказать невиновность мастера Риджуэя, — мягко произнес в ответ Иеремия.

— Обещайте мне, что сразу же вернетесь!

В голосе Аморе чувствовалась озабоченность Иезуит иронически улыбнулся.

— Раз уж вы решили предоставить кров моей пастве, мне беспокоиться не о чем.

— Не беспокойтесь понапрасну, миледи. Я привезу его в своей карете, — вмешался судья Трелони.

Леди Сен-Клер кивнула. С тяжелым сердцем она проводила взглядом отъезжавшую карету королевского судьи. Даже сэр Орландо не мог удержаться от улыбки.

— Она обожает вас! У нее это на лице написано! Нет, вам на самом деле необходимо прислушаться к советам этой женщины и поберечь себя, святой отец.

Иеремия беспомощно развел руками.

— Знаю. Но не могу позволить себе отдыхать, пока у меня куча дел одно важнее другого.

В доме судьи было тихо и спокойно. Трелони проводил гостя в кабинет и попросил слугу пригласить туда же и Джеймса Дрейпера. На сей раз молодой человек вел себя не столь развязно, как при первой их встрече. Сгоревший лондонский дом оказался для семьи сокрушительным ударом, хоть, разумеется, и не таким, как для подавляющего большинства жителей столицы, оказавшихся без гроша в кармане.

— Ну что у вас там еще? — не скрывая иронии, осведомился Джеймс, узнав пастора Блэкшо. — Все еще распутываете загадочное убийство той повитухи? Наверняка заурядное разбойничье нападение. Что касается меня, я все, что знал, уже рассказал.

— Тем не менее мне хотелось бы расспросить вас кое о чем еще, — задумчиво произнес Иеремия.

— Вам не надоело докучать своими расспросами порядочным людям?

— Отнюдь! Тем более что ранее я ничего, кроме лжи, от вас не слышал.

— То есть как?

— За это время нам удалось выяснить, что Маргарет Лэкстон действительно помогала разрешиться от бремени одной из ваших служанок, некой Лиз. Вы и сейчас станете это отрицать?

Джеймс возмущенно уставился на пастора Блэкшо и на сэра Орландо.

— Откуда вам?.. Кто?.. Впрочем, понимаю! Это Джейн вам наболтала. Следовало этого ожидать.

— Значит, вы признаете этот факт? — жестко спросил Трелони.

— Признаю, ничего другого мне не остается.

— Какова судьба служанки и ее ребенка? — осведомился Иеремия.

— Отец подыскал ей место в доме одного из своих друзей. Насколько мне известно, дела ее вполне в порядке.

— А ребенок?

— О нем позаботилась сама повитуха.

— Стало быть, вам все равно, что произойдет с вашим ребенком?

Джеймс покраснел как рак. Было видно, что он с трудом сдерживает себя.

— От ублюдков одни лишь проблемы. И вы это знаете лучше меня, милорд. В особенности когда его мать какая-то там служанка!

— Вы бессердечный человек! — вырвалось у Иеремии. — Вы хоть поинтересовались, кто у вас — сын или дочь?

Стиснув зубы от злости, Джеймс коротко бросил:

— Сын.

— Боже мой, может быть, ему уготована участь стать вашим единственным сыном! — воскликнул Иеремия.

— Вы так искренне осуждаете меня, словно я один произвел на свет внебрачного ребенка! — возмутился Джеймс. — Между тем даже у нашего праведника Айзека Форбса рыльце в пушку!

Иеремия и сэр Орландо невольно переглянулись.

— Айзек Форбс? Что вы имеете в виду? — недоуменно переспросил судья Трелони.

— Да-да, правда, об этом ни одна душа не знает, но все так и есть! Айзек Форбс заимел внебрачного ребенка с дочерью одного соседа. Мать умерла во время родов. Поскольку ее семья не могла вынести такого позора, историю искусно замяли — всем было объявлено, что девушка скончалась, мол, от оспы. Форбс взял ребенка к себе и отдал на воспитание одной из своих служанок.

— Дальше? — нетерпеливо произнес Иеремия. Пастор был явно заинтригован.

— Мальчишка, когда подрос, стал работать конюхом в имении Форбсов. А когда началась гражданская война, вместе с отцом и Сэмюелом пошел в армию парламентаристом и погиб под Нейсби.

— Если мне не изменяет память, в том же сражении был тяжело ранен и Сэмюел?

— Да.

— Как звали этого молодого человека?

— Аарон.

— Откуда вам об этом известно? Ведь старик Форбс постарался на славу, чтобы это не стало всеобщим достоянием. — В голосе судьи Орландо Трелони отчетливо слышалось недоверие.

— Сэмюел как-то мне поведал об этом — мы с ним тогда чуточку перебрали. Потом каялся и умолял нас с Дэвидом никому не рассказывать.

— Это все? — спросил судья.

Джеймс кивнул. Сэр Орландо, не удостоив его взглядом, тоже коротко кивнул, давая понять, что разговор окончен, и Дрейпер удалился.

— Ну, святой отец, что скажете об этой истории? У меня создается впечатление, что он пытается сбить нас со следа — иными словами, отвлечь наше внимание от своих делишек. Джеймс все силы приложил к тому, чтобы существование внебрачного ребенка оставалось тайной. Может, предлагал деньги Маргарет Лэкстон, чтобы она об этом не распространялась? — размышлял Трелони.

Иеремия опустился на стул в мучительном раздумье. Понимая, что сейчас другу не до него, судья тоже встал и положил руку ему на плечо.

— Святой отец, что с вами? — участливо спросил он.

Вздрогнув словно от испуга, Иеремия поднял голову.

— Думаю, мне следует наведаться к Форбсам. Их дом уцелел?

— Уцелеть-то уцелел, но что вы собрались там выведать?

— Необходимо еще раз переговорить со служанкой, с Ханной.

— Хотите, пойдем вместе?

— Нет, лучше не надо. Вы роялист, и ваше присутствие только раздразнит старика. Мне там доверяют, после того как я выходил их мальчика. Так что ничего удивительно в том, что лекарь наведался узнать, как чувствует себя ребенок.

— Тогда я доеду с вами до Лиденхолл-стрит, вы войдете в дом, а я останусь дожидаться в карете.

Иеремия согласился. И впоследствии не пожалел. Хотя пожар, уничтоживший большую часть города, уже был потушен, Лондон от Темпла на западе до Холборна и Криппл-гейта на севере и до Тауэра на востоке уподобился дымящейся черной пустыне. Деревянные домишки, построенные в прошлых столетиях, огонь в буквальном смысле сровнял с землей, а от некогда каменных церквей оставались лишь закопченные стены. Впервые с незапамятных времен с таких богатых улиц городского центра, как Чипсайд или Корн-хилл, открывался вид на юг, на Темзу.

Карета судьи, сделав крюк для объезда необозримого пепелища, миновала ворота Бишопс-гейт и свернула на Лиденхолл-стрит, располагавшуюся восточнее очага пожара и вследствие этого почти не пострадавшую.

Трелони помог выйти иезуиту и велел кучеру ждать. Иеремия постучал в двери. Отворил лакей и, узнав лекаря, незамедлительно впустил его.

— К сожалению, хозяина нет дома, доктор, — с сожалением сообщил лакей.

— А его сын?

— Они вместе поехали осмотреть склады и оценить убытки, нанесенные бедствием.

— Вообще-то я пришел справиться о здоровье внука сэра Айзека, — солгал Иеремия. — Так что доложите о моем приходе вашей госпоже.

Лакей проводил его в холл для гостей. Вскоре появилась Темперанция Форбс и от души приветствовала нежданного гостя.

— Я пришел справиться о вашем сыне, мадам, — вежливо произнес Иеремия. — Как он себя чувствует? Все в порядке?

— Да-да, доктор. Он подрастает и, хвала вашим заботам, вполне здоров, — заверила его Темперанция.

Иеремия направился вслед за хозяйкой дома в детскую. Мальчик крепко спал в кроватке под надзором кормилицы.

— Могу я предложить вам вина, доктор? — осведомилась Темперанция.

Иеремия с благодарностью согласился, и миссис Форбс вызвала Ханну.

В присутствии трех женщин пастор осмотрел ребенка, которому явно не хотелось просыпаться, о чем он и возвестил плачем.

— Да, как я посмотрю, мальчик крепенький. Видимо, молочко кормилицы ему пошло на пользу.

После непродолжительного обмена любезностями Темперанция велела Ханне проводить гостя. Иеремия, воспользовавшись ситуацией, с места в карьер стал расспрашивать служанку о том, помнит ли она их первый разговор, когда речь зашла о странных и трагических происшествиях в семье ее хозяев.

— Как я могла забыть; конечно, помню, сэр.

— Вы тогда говорили, что после гибели камердинера мистер Форбс уволил всю прислугу и вместо нее набрал новых работников. Скажите, а какова судьба прежних?

— Мистер Форбс всем обеспечил места в других домах.

— Где же?

— Чего не знаю, того не знаю, сэр. Как мне сдается, тогда из этого постарались сделать тайну.

— Может, вы помните кого-нибудь из них по имени? В этом случае я мог бы попытаться разыскать его.

— А к чему вам это? — удивилась служанка.

— К тому, что я считаю, что гибель камердинера не была случайной, — очень серьезно заявил Иеремия, глядя прямо в глаза Ханне. — Возможно, мне удастся разгадать загадку его гибели, поговорив с кем-нибудь из прежней прислуги.

Ханна раздумывала.

— Ну ладно, считайте, вам повезло. Как раз вчера приходил один из тех, кто в то время служил в имении конюхом.

— Как его имя?

— Генри Митчелл. Он много лет проработал в «Стар инн», но этот постоялый двор сгорел и он просил мистера Форбса подыскать ему местечко.

— А тот?

— Мистер Форбс дал ему немного денег и отослал с миром. Бедняга очень расстроился.

— Вы не знаете, где он может быть?

— Сожалею, сэр, но я правда не знаю.

Иеремия досадливо закусил губу. Женщина искренне все рассказала ему, но что с того? Вряд ли это могло серьезно продвинуть расследование. Явно огорченный пастор вернулся в карету Трелони.

— Как дела? Удалось вытянуть что-нибудь любопытное из этой Ханны? — с нетерпением в голосе осведомился судья Трелони.

Иеремия поведал ему о конюхе.

— Необходимо найти его! У меня такое чувство, что именно он вручит нам ключик к этой загадке.

— Как я понимаю, вы и на этот раз не собираетесь посвящать меня в свои догадки.

— Милорд, вы верно понимаете. Ведь это лишь предположения, не стоящие ничего без доказательств, которые может предоставить только разыскиваемый нами человек.

Сэр Орландо покорно вздохнул.

— Ну что ж, как знаете. Я отправлю кого-нибудь на этот выгоревший постоялый двор. Владелец его рано или поздно появится там. Может, и он окажется нам полезным в розысках этого Генри Митчелла. А до тех пор следует запастись терпением!

Глава 40

Открыв глаза, Ален увидел у своего изголовья Аморе и улыбнулся. Вскоре он вновь уснул, не проронив ни слова, и с этого момента можно было с уверенностью утверждать, что Риджуэй на пути к выздоровлению. Аморе и ее служанка Арман по очереди дежурили у постели лекаря, и Иеремия ощущал себя лишним. Понимая, что одно лишь присутствие этой женщины окажется для Алена полезнее и действеннее всяких снадобий, он предпочел не докучать им своим присутствием.

Проснувшись после долгого сна и снова обнаружив рядом леди Сен-Клер, Риджуэй слабым, неокрепшим голосом произнес:

— Как же мне хотелось видеть вас! Вот, думаю, открою глаза, и вы здесь.

Аморе нежно провела ладонью по его щеке.

— Здесь, в моем доме, вы в полной безопасности! Никому до вас не добраться. Как вы себя чувствуете?

— Ужасная слабость… Но… но как я оказался здесь?

Ален в изумлении огляделся и наморщил лоб, будто пытаясь вспомнить что-то.

— У нас еще будет время поговорить об этом, друг мой. А сейчас вам следует думать только об одном — о выздоровлении. Спите! Вам необходим полный покой.

И Ален заснул. Он почти все время спал, пробуждаясь лишь для того, чтобы поесть. Оглядев свои исхудалые руки, изучив тело, он был поражен и раздосадован. Однако Иеремия уверял его, что все позади, что теперь его состояние день ото дня будет улучшаться и скоро он встанет на ноги и заживет прежней жизнью.

Неделю спустя Ален уже больше бодрствовал, чем спал. К лекарю постепенно возвращалась память, хотя по-прежнему он был еще очень слаб. Однажды он услышал от кого-то о возвращении Брендана и решил поговорить начистоту с Аморе.

— Значит, между нами все кончено, дорогая Аморе. Могу лишь пожелать вам обоим счастья. Вы должны быть вместе!

Леди Сен-Клер опустила голову.

— Увы, но наши с Бренданом отношения далеко не безоблачны. Ему известно о нашей с вами связи.

— Мне больно слышать это. Но я могу понять его. Мне необходимо с ним поговорить! — взволнованно произнес Риджуэй.

Аморе с сомнением взглянула на него.

— Не думаю, что это будет разумно. Я бы вам не советовала.

Ален был неумолим:

— Пришлите его ко мне. А после нашего разговора сами с ним побеседуете. Поверьте, он простит вас.

Против воли Аморе во время одного из становившихся все более редкими визитов ирландца к ней передала Брендану просьбу Алена Риджуэя. И тот пришел, всем своим видом показывая, что хочет видеть лишь Риджуэя, отстраненно-вежливо приветствовав хозяйку дома. Аморе была в отчаянии, не зная, как поступить.

Сначала Брендан колебался, идти ли к постели больного Алена, но потом все же заставил себя. Лекарь сидел откинувшись на подушки. Он все еще был бледен и худ, но взор серых глаз излучал энергию. Подойдя к постели, Брендан стал рассматривать Алена. В ирландце бурлили противоречивые чувства. Ревность и ярость исчезли при виде изнуренного тяжкой хворью соперника, и, оказавшись с ним лицом к лицу, ирландец вдруг почувствовал себя безоружным.

Ален жестом пригласил его сесть на стул возле постели.

— Прошу вас, сядьте, Брендан!

— Я предпочел бы стоять!

— Как вам будет угодно. Просто для меня было бы удобнее разговаривать с вами, если бы вы сидели.

Подавляя вновь нахлынувшее раздражение, ирландец все же уступил и опустился на стул.

— О чем вы хотите со мной говорить? — недружелюбно осведомился он.

— Я хотел попросить у вас прощения, — стараясь говорить искренне, произнес Ален. — Я позволил себе вступить в интимные отношения с Аморе, заведомо зная, что вы ее любите, и что она любит вас, и что в один прекрасный день вы вновь окажетесь в Лондоне.

Брендан в явном замешательстве смотрел на Риджуэя, но так и не мог уяснить, что тот имеет в виду.

— Аморе всегда любила вас, Брендан. И никогда о вас не забывала. Она очень страдала все эти месяцы вашего отсутствия — страдала так, что чувствовала себя брошенной. Она вернулась ко двору, чтобы там обрести хоть какую-то опору в жизни, заполнить страшную пустоту в душе после вашего расставания. И ее отношения с королем и со мной никак нельзя воспринимать всерьез. Она не любит ни меня, ни короля — она любит вас и только вас!

Брендан молча слушал слова Риджуэя. Как и тогда, в Ньюгейтской тюрьме, он чувствовал себя бессильным в присутствии этого человека. И внезапно со всей отчетливостью понял, что ненависти к нему больше не испытывает. Ален был с ним откровенен. Он действительно хотел, чтобы он, Брендан, и Аморе вновь были вместе, чтобы снова обрели друг друга.

— А сейчас пойдите к ней, — настаивал лекарь. — Она страстно желает, мечтает о том, чтобы вы ее простили!

Ирландец без слов повернулся и вышел из спальни. Помедлив, он направился в будуар леди Сен-Клер, но, дойдя до двери, остановился. Потом, сделав над собой видимое усилие, легонько постучал.

Служанка Арман впустила его. В комнате царил беспорядок. Вывезенную мебель вновь вернули сюда из Хэмптон-Корта, но расставить не успели.

Леди Сен-Клер в тревожном ожидании смотрела на ирландца.

— Арман, сходи взгляни, может, мастеру Риджуэю чего-нибудь нужно, — тихо произнесла она.

Служанка, присев в книксене, беззвучно удалилась. Дождавшись, пока за ней закроется дверь, Брендан подошел к Аморе. Она продолжала испуганно смотреть на него.

— Ты говорил с Аленом? — спросила она, не в силах выдержать его молчание.

— Скорее он говорил со мной. Не пойму отчего, но стоит мне оказаться лицом к лицу с этим человеком, как у меня словно язык отрезают. — Слегка улыбнувшись, Брендан продолжал: — Он рассказал, что после моего отъезда ты была несчастна, что места себе не находила. Меня поражает, как ему удается столь хорошо понимать людей. Он очень чуткий человек. Сначала его слова пробудили во мне гнев — казалось, на этот разговор его подтолкнула нечистая совесть, но вскоре я убедился, что для него на самом деле важно видеть нас с тобой вместе и счастливыми. Я верю: Ален не прикоснулся бы к тебе, будь он уверен, что я в один прекрасный день вернусь сюда. Это я во всем виноват! Это я оставил тебя в неведении! — Взяв леди Сен-Клер за руки, Брендан нежно привлек ее к себе. — Обещаю, что больше никогда не покину тебя — если только ты сама этого не захочешь.

У Аморе на глаза навернулись слезы.

— Нет, я этого не захочу. Обними меня крепче! — попросила она, прижавшись к ирландцу.

Макмагон обнял ее и провел рукой по волосам. Так и стояли они, не размыкая объятий, до самого возвращения Арман, доложившей о прибытии сэра Орландо Трелони.

— Передай об этом пастору Блэкшо, — велела Аморе. — Может, у него есть новости о том самом конюхе.

Брендан последовал за Аморе в гостиную, где судья Трелони дожидался леди Сен-Клер. При виде ирландца сэр Орландо заметно стушевался, однако, взяв себя в руки, вновь принял непринужденный вид и, удостоив Макмагона вежливого, но весьма беглого приветствия, упорно стал делать вид, что тот здесь вовсе не присутствует. У Трелони еще была свежа в памяти их встрече полтора года назад. Тогда на виселице Тайберна Брендану уже надели петлю на шею — только Иеремия, которому в последний момент удалось убедить судью в его невиновности, спас ирландца от позорной гибели. С тех пор судья уверовал в то, что однажды этот ирландец непременно попытается отомстить ему. Так что сэру Орландо было явно не по себе в обществе Брендана Макмагона.

— Вы что-нибудь сумели выяснить? — поинтересовалась Аморе, не замечая напряженности между двумя мужчинами.

— Кое-что, миледи. Но где доктор Фоконе?

Не успела Аморе ответить, как в дверях появился Иеремия. Ему сейчас приходилось нелегко — он вынужден был разрываться между паствой и уходом за Аленом.

— Ах, вот и вы, доктор. Я пришел сообщить вам, что говорил с владельцем постоялого двора «Стар инн». По его словам, он после пожара виделся с Генри Митчеллом. На вопрос, каковы планы Митчелла теперь, тот ответил, что, мол, подыскивает работу где-нибудь в окрестностях Оксфорда. Больше он мне ничего не сказал.

— Тогда нам остается найти его, — решительно произнес Иеремия.

— И найдем, будьте покойны, — пообещал судья. — Я отправлю людей куда следует — пусть они разузнают о его местонахождении.

— Я тоже готов принять участие в розыске этого человека, — вмешался Брендан. — Рано или поздно мы его обнаружим.

Трелони, нервно пощипывая кружевной манжет, повернулся к Аморе:

— На случай, если нам не удастся разоблачить убийцу и таким образом доказать невиновность мастера Риджуэя… — Судья помедлил, потом продолжил: — Так вот, на этот случай я рекомендовал бы вам воспользоваться вашими связями при дворе, миледи, причем до того, как выяснится, что мастер Риджуэй жив и здоров. Сознаю, что это противоречит моему служебному статусу, но я воздержался бы от подобных рекомендаций, не будь я стопроцентно уверен в невиновности мастера Риджуэя.

— Я от души благодарна вам за совет, милорд, — растроганно ответила леди Сен-Клер. — И непременно им воспользуюсь.

— Хочется, однако, надеяться, что до этого не дойдет, — произнес Иеремия. — Иначе мастеру Риджуэю до конца дней своих придется скрываться от правосудия и жить в вечном ожидании ареста. Этого ему не вынести.

Сэр Орландо понимающе кивнул:

— Совершенно с вами согласен. Но, как говорится, всякое бывает!

Глава 41

— Святой отец, тут пришли двое мужчин и желают поговорить с вами, — объявила Арман. — Один из них — камердинер судьи Трелони.

Иеремия, сидевший у постели Алена, тут же вскочил.

— Благодарю вас, Арман, сейчас спущусь.

У дверей стояли Мэлори и мужчина средних лет, смущенно мявший залатанную шапку. Поздоровавшись, Иеремия вопросительно посмотрел на камердинера.

— Вот, решили прийти к вам, доктор Фоконе. Моего хозяина нет пока, а мистер Митчелл не захотел дожидаться, пока он возвратится, — пояснил Мэлори.

Иеремия пристально посмотрел на пришедшего с ним незнакомца.

— Так вы и есть мистер Митчелл?

— Верно, сэр. Мистер Томас, владелец «Стар инн», передал мне, что вы меня разыскиваете.

Лицо Иеремии озарилось радостью.

— Да-да, все так и есть! А теперь прошу за мной.

Отступив в сторону, он распахнул дверь в гостиную. Ничего страшного, Аморе не будет против, если простого конюха примут не на кухне, а в гостиной, — в конце концов, речь идет о жизни и смерти Алена Риджуэя!

— Усаживайтесь, мистер Митчелл! Мне хотелось бы расспросить вас кое о чем. Не беспокойтесь, вам это ничем не грозит.

Митчелл, которому раньше явно не доводилось оказываться в роскошных домах, с любопытством оглядывал просторное помещение. Ему явно нравилось, что его скромная персона вызывает столь живой интерес. Именно на это рассчитывал Иеремия. Мэлори остался стоять в отдалении.

— В свое время вы служили конюхом в имении мистера Айзека Форбса, не так ли? — спросил Иеремия.

— Тому уж двадцать два года будет, как мистер Форбс отпустил меня на все четыре стороны, — ответил Митчелл. — К тому времени я верно прослужил у него девять лет.

— Вы помните о том, как погиб камердинер мистер; Форбса?

— Слышать приходилось.

— Значит, вас в имении не было, когда это произошло?

— Нет, мистер Форбс разогнал всю прислугу. Всех, кроме мистера Паркера, своего камердинера.

Иеремия непонимающе уставился на конюха.

— То есть вы хотите сказать, что мистер Форбс рассчитал всех еще до гибели камердинера?

— Так все и было, сэр.

Иеремия был явно озадачен.

— Хорошо. Скажите, а вы помните парня по имени Аарон?

При упоминании этого имени узкие губы Митчелла скривились в еле заметной усмешке.

— Как не помнить, помню. Это был внебрачный сынок мистера Форбса.

— Так вы об этом знали? — еще больше удивился Иеремия.

— Еще бы! Хотя прямо нам об этом, конечно, никто не говорил, но мы знали. При таком-то сходстве. Аарон был вылитый мистер Форбс, только помоложе. И с Сэмюелом у него было сходство немалое. Жалко мне его — он погиб тогда под Нейзби. Хороший был парень.

Глаза Иеремии заблестели.

— Благодарю вас, мистер Митчелл. Вы очень помогли мне. Если вас не затруднит, хотелось бы просить вас еще об одном одолжении. Вы не пройдетесь со мной ненадолго до дома Форбсов?

Митчелл, опустив голову, стал мять засаленную шапку.

— Лучше бы мне не ходить туда, сэр!

— Не беспокойтесь, я щедро вознагражу вас, — решил подбодрить сдрейфившего конюха Иеремия.

Видя, что Митчелл колеблется, пастор отправился в красную спальню, где держал врученный ему леди Сен-Клер кошель с деньгами на нужды прихожан.

— Что-нибудь новенькое? — полюбопытствовал Ален, с интересом наблюдая за пастором.

— Думаю, на сей раз я на верном пути. Осталось перепроверить кое-какие мелочи.

— Куда вы собрались?

— К Форбсам.

— Не хотите дождаться прибытия Брендана и Аморе?

— Нет, я не могу ждать до вечера. Конюх, которого я хочу взять с собой, не желает ждать. Но прошу вас не тревожиться — мы будем действовать издали.

— Нет, Иеремия, я серьезно хочу вас предупредить…

Иезуит, не дослушав, улыбнулся другу на прощание, после чего поспешил в гостиную.

— Вот вам за помощь две серебряные кроны. И еще две вы получите, если сходите со мной к Форбсам, — предложил Иеремия конюху.

Нежданное богатство пересилило — Митчелл, махнув рукой, согласился.

— Спасибо тебе, Мэлори, что привел этого человека ко мне. Когда его светлость вернется, передай ему, что я узнал нечто важное и нынешним же вечером непременно разыщу его.

После того как камердинер ушел, Иеремия вместе с Митчеллом направились к причалу Хартфорд-Хаус в надежде найти лодочника. Увидев лодку, пастор выкрикнул:

— На восток?!

Лодочник кивнул и причалил к ним.

— Как теперь добираются до Лиденхолл-стрит? — осведомился у лодочника Иеремия.

— Если вам не улыбается шагать по развалинам «Старого лебедя», сойдите у Тауэра и уж сделайте крюк через Тауэр-Хилл — так будет надежнее, — посоветовал ему владелец лодки.

Иеремия согласился. Так они и добрались до Лиденхолл-стрит. В воздухе до сих пор ощущался запах гари, от нее першило в горле и слезились глаза. Когда добрались до дома Форбсов, иезуит, велев конюху подождать, вошел во внутренний двор и поинтересовался у молодого слуги, дома ли господин.

— Нет, сэр, мистер Форбс выехал некоторое время назад.

— А его сын?

— И сына нету. Тот тоже ускакал куда-то верхом уж часа два как. Но сказал, что к вечеру обязательно вернется.

Поблагодарив слугу, Иеремия вернулся к Митчеллу, нетерпеливо переступавшему с ноги на ногу неподалеку от дома.

— Будем ждать возвращения Сэмюела Форбса, — решительно заявил Иеремия.

День клонился к вечеру. Они прождали примерно час, когда во двор свернул всадник. Иеремия жестом велел своему спутнику следовать за ним. Когда всадник спешился, иезуит показал на него:

— Вот что, Митчелл, приглядитесь-ка хорошенько к этому человеку!

Конюх, прищурившись, посмотрел на прибывшего. И вдруг хлопнул себя по лбу, воскликнув:

— Ба! Так это же… Нет, не может быть!

— Вы его знаете?

— Ну конечно. Это он! Точно он — Аарон!

Иеремия пристально посмотрел на конюха.

— Вы в этом абсолютно уверены? Не ошибаетесь? Вы ведь сами говорили, что Аарон и Сэмюел очень похожи.

— Похожи, это так, но я работал на конюшне с Аароном и знаю его куда лучше, чем Сэмюела. Говорю вам, этот человек и есть Аарон!

Тем временем всадник, передав лошадь слуге, обратил внимание на двух пришельцев и с любопытством стал их рассматривать. И вдруг Иеремия заметил, как молодой Форбс изменился в лице, будто окаменел. Он узнал Генри Митчелла!

Помедлив, Форбс направился к иезуиту и конюху. Невнятно пробормотав что-то вроде: «Я уж лучше пойду!», Митчелл чуть ли не бегом бросился прочь и исчез из виду.

Молодой Форбс остановился возле Иеремии и вполголоса произнес:

— Значит, вы обо всем догадались, доктор Фоконе. — Иеремии показалось, что в голосе Сэмюела, то есть уже не Сэмюела, а Аарона, прозвучали нотки облегчения. — Боже, как мне опостылела эта комедия! Эта ложь! Вечная необходимость утаивать, скрывать…

— …в том числе и убийства, — добавил Иеремия.

Его собеседник побелел как мел. В глазах было отчаяние.

— Я не должен был молчать так долго! Но я боялся! И теперь боюсь! Мы все запуганы до смерти!

— Я верю, что не вы нагромоздили эту гору лжи. Но вы дали втянуть себя в преступную игру. И теперь советую попытаться хотя бы частично загладить свою вину. Больше такой возможности не будет.

Форбс кивнул.

— Я все вам объясню. Но не здесь. Пойдемте в дом — там мы можем говорить без помех. Отец обещал вернуться лишь поздним вечером.

Иеремия последовал за ним в кабинет на втором этаже. Прикрыв дверь, Форбс предложил гостю сесть, однако Иеремия предпочел стоять. Взгляд иезуита упал на кинжал на поясе Форбса. Более всего его поразила изогнутая в виде буквы S гарда оружия. Такая же оставила кровоподтек на теле убитого мальчика-факельщика.

Форбс, перехватив взгляд Иеремии, пояснил:

— Сейчас опасно даже средь бела дня передвигаться по городу невооруженным — повсюду бандиты и воры.

Иеремии было не по себе от вида этого кинжала, даже когда Форбс отстегнул его и положил на сундук, стоявший у двери. На мгновение иезуита обуял страх, хотя он не считал молодого Форбса способным на убийство. Лишь когда тот повернулся к Иеремии, страх исчез.

— Это ваш кинжал, сэр? — поинтересовался иезуит.

— Нет, он принадлежит отцу. Уезжая, я просто схватил первое, что подвернулось под руку, поскольку очень спешил.

Иеремия едва заметно кивнул. Он давно предполагал нечто в этом роде. Именно этим оружием старик Форбс заколол несчастного мальчишку, который по его наущению и завлек повитуху Маргарет Лэкстон вместе с ее дочерью в темный переулок.

— Стало быть, вы Аарон, внебрачный сын Айзека Форбса, — констатировал Иеремия. — И в битве при Нейзби пали не вы, а ваш сводный брат Сэмюел.

— Да-да, это так. Меня в той же битве ранили. И в той неразберихе солдаты спутали меня с Сэмюелом и принесли к отцу. Факт, что его законный сын Сэмюел погиб, а внебрачный выжил, оказался страшным ударом для него. Для отца не составило труда понять последствия гибели последнего из прямых наследников. И теперь в случае смерти все состояние должно было отойти его родне, состоявшей сплошь из роялистов, — ведь кто станет принимать во внимание существование какого-то там незаконнорожденного ублюдка? Вот он и решил выдать меня за моего сводного брата. Мы ведь с ним очень похожи, и это сходство убедило бы даже самых недоверчивых, в особенности тех, кто не знал Сэмюела достаточно близко. Но отец никого ко мне не подпускал, в первую очередь друзей Сэмюела, а потом отправил меня в загородный дом, где лично выхаживал после ранения. Прислугу, которая могла заподозрить обман, всю до единого человека, он рассчитал и отправил прочь. А новая прислуга состояла из тех, кто служил в его лондонском доме и слыхом не слыхивал о моем существовании.

— А почему он в таком случае решил оставить камердинера? — спросил Иеремия.

— Паркер с незапамятных пор служил отцу, и он полагал, что этот человек умеет держать язык за зубами. Не знаю, то ли отец однажды разоткровенничался с Паркером, то ли слуга сам докумекал, во всяком случае, он отказался принимать участие в этой бесчестной игре. Никогда не поверю, чтобы Паркер опустился до вульгарного шантажа, но мой отец перестал доверять ему и жил в постоянном страхе, что слуга возьмет да разоблачит его. Вот потому он и вытолкнул его из окна! Отец уж постарался выдать все за несчастный случай.

— И это ему вполне удалось, — со вздохом заметил Иеремия. — Но Бог покарал его, постоянно лишая законных наследников!

Аарон согласно кивнул.

— Верно, словно проклятие тяготело над нами. Моя первая супруга имела трое родов и все неудачные. Вероятность того, что она произведет на свет здорового наследника, была ничтожной.

— Но ведь ваша жена умерла.

— Да, умерла. Третьи неудачные роды якобы и свели ее в могилу. Она никогда ни на что не жаловалась. Но однажды в полдень я нашел ее в постели мертвой. Я твердо убежден, что к этому причастен отец. Полгода спустя он устроил мне женитьбу на Темперанции.

— Но и та не могла одарить вас наследником, — кивнул Иеремия. — Теперь я понимаю ее страх за жизнь, когда внезапно захворал малыш Ричард. Она, как и вы, убеждена, что ваш отец повинен в смерти вашей первой супруги.

— Да, она смертельно боялась, что с ребенком что-нибудь случится. Она не сомневалась, что тогда отец станет подыскивать для меня третью жену.

— Что стало с повитухой по имени Изабелла Крейвен? — спросил Иеремия.

— Она знала свое дело и сделала все, что могла, но так и не сумела спасти ни одного из моих детей, — с сожалением произнес в ответ Аарон. — Отец был вне себя. Мысль о том, что наследство отойдет Дрейперам, доводила его буквально до безумия. Вот тогда у него и родился план выдать за своего внука чужого ребенка. Он сделал Изабелле Крейвен весьма выгодное предложение: мол, пусть она раздобудет для него здоровое, крепкое дитя. Но женщина отказалась наотрез. Несколько дней спустя до меня дошли слухи о том, что она выпала из окна — как и Паркер, понимаете? Я ни на йоту не сомневаюсь, что отец убил ее, опасаясь, что повитуха рано или поздно расскажет об этом, и тогда скандала не миновать.

Иеремия слушал Форбса, задумчиво кивая.

— С Маргарет Лэкстон ему повезло куда больше, — отметил он.

— Да, эта особа без зазрения совести обстряпала все согласно пожеланиям отца. Он получил то, что хотел, — ему продали ребенка, никому не нужного, который так или иначе умер бы в каком-нибудь завшивленном приюте для бедноты. И когда у Темперанции в третий раз произошел выкидыш, она тайком доставила чужое новорожденное дитя сюда, а труп погибшего при родах моего ребенка забрала прочь.

— И ее дочь видела все это?

— Дочь была с ней только во время первого визита сюда, когда Маргарет Лэкстон осматривала Темперанцию после неудачных родов. Что касается подмены, то повитуха организовала все в одиночку. Такова была воля моего отца. Он заставил ее поклясться, что она ни слова никому не проронит об этой истории.

— Однако клятве не поверил, не так ли?

— Не поверил. Он исходил из того, что уж от своей дочери Маргарет никак этого не утаит.

— И срочно разыграл приступ подагры, чтобы подстраховать себя на случай, если вдруг на него падут подозрения, — заключил иезуит. — Вот почему он не позволил мне осмотреть его! Но ему здорово не повезло, что на пути его внезапно возник судья Трелони, случайно оказавшийся на месте преступления вместе со своим слугой и помешавший вашему отцу довести до конца задуманное — расправиться и с Энн, дочерью Маргарет Лэкстон. Факт, что его не призвали к ответу, свидетельствует о том, что девушка ничего не знала. Поэтому он и не предпринимал новых попыток избавиться от Энн. А мать уже никого не могла обвинить, так что ваш отец имел все основания чувствовать себя в безопасности.

— Но потом все пошло вкривь и вкось, — продолжал Аарон. — Однажды к нашему дому заявилась эта полоумная и стала требовать вернуть ей украденного ребенка, Отца в тот момент дома не оказалось, но его преданный слуга впустил эту несчастную в дом, а та все вопила и вопила. Вот он и связал ее, заткнул рот и запер в подвале. Узнав о том, что произошло, отец не на шутку разволновался. Он выведал у женщины все, что мог, а потом сказал мне, что, дескать, отправил ее подальше. Я ему не поверил. Ведь он и ее убил, верно?

— Да, именно так, — вздохнул Иеремия. — Он задушил ее и бросил тело в Темзу. Остается лишь предполагать, каким образом эта помешанная женщина сумела узнать, кому Маргарет Лэкстон сплавила ее ребенка. Ведь дочь повитухи понятия не имела о подмене, но все-таки оказалась втянутой в это дело, когда Полоумная Мэри — так прозвали эту несчастную — явилась и к ней и стала обвинять повитуху, что, дескать, та похитила у нее ребенка. Может быть, эта Мэри выследила Маргарет Лэкстон, когда та направилась к вам, чтобы, ну, не знаю, попытаться шантажировать вас? Но что самое ужасное во всей этой истории, так это то, что не Полоумная Мэри была настоящей матерью этого ребенка. И ваш отец прекрасно знал об этом, отчего и попросил меня тщательно осмотреть ребенка. Он хотел удостовериться, что сумасшествие не передалось ребенку.

— Говорите, не она была его мать? — недоверчиво переспросил Аарон Форбс.

— Нет. Но я предполагаю, кто его родители. Ваш отец совершил ужасное преступление, стремясь оборонить свое состояние от нежелательных наследников в лице столь не любимых им родственников. Что бы он сказал, узнав о том, что отец ребенка, которому предстоит унаследовать его состояние, судя по всему, не кто иной, как Джеймс Дрейпер?

Аарон Форбс изумленно смотрел на Иеремию. Он не сразу осознал только что услышанное, а осознав, Форбс-младший разразился гомерическим хохотом.

— Какая жестокая ирония судьбы! — вырвалось у него, когда он успокоился. На глаза Аарона навернулись слезы, но это были слезы отчаяния.

— Сэр, ваш отец убил еще двух женщин, попытавшихся шантажировать его, — сообщил Иеремия. — Вы об этом знали?

Аарон Форбс ухватился рукой за столешницу, будто боялся упасть.

— Да, знал. Дочь Маргарет Лэкстон послала ему записку, в которой сообщала, что обо всем знает, и требовала откуп за молчание. Так как отца дома не оказалось, в роли дурного вестника пришлось выступить мне. Я отдал записку отцу, когда он вернулся домой, и он успокоил меня, сказав, что обо всем позаботится.

— А за это преступление вынужден отвечать ни в чем не повинный человек, сэр! Его вздернут на виселице, вот что его ожидает. То есть речь идет сейчас о том, чтобы вы избавили его от чудовищного оговора. Прошу вас сейчас же отправиться вместе со мной к судье Трелони и в точности повторить ему то, что рассказали сейчас мне.

Аарон потерянно взглянул на иезуита и, помедлив, кивнул. Иеремия, вздохнув с облегчением, протянул было ему руку, но в этот момент лицо Форбса-младшего исказилось от страха.

— Нет… Не делай этого! — запинаясь, пролепетал он.

В следующую секунду прогремел выстрел. Аарон, конвульсивно вздрогнув, тяжело повалился на пол. В его груди, слева, где сердце, зияла рваная рана.

Глава 42

Иеремия вперил растерянный взор в только что бесшумно открывшуюся дверь. Айзек Форбс подслушивал, о чем беседуют его сын и пастор-иезуит. Иеремия и не подозревал, что человек, передвигающийся с помощью палки, может подкрасться бесшумно. Но старик Форбс прекрасно обходился без подпорок, лишь на людях симулируя хромоту.

Оправившись от шока, Иеремия опустился на колени рядом с неподвижно лежавшим Аароном узнать, жив ли тот. Форбс-младший, разумеется, был мертв — пуля прошла сквозь сердце. Как и у Маргарет Лэкстон!

— Вы убили своего сына! — горестно констатировал Иеремия. — Погубили свою плоть и кровь!

Айзек Форбс поспешно захлопнул дверь и повернул ключ в замке.

— Он собрался предать меня! — презрительно рявкнул он в ответ.

Поднявшись, Иеремия невольно попятился от наступавшего на него старика.

— Слуги в доме наверняка слышали выстрел. Как вы им объясните?

— Я им скажу, что вы убили моего сына за то, что он пригрозил выдать вас как служителя Сатаны, кем вы, собственно, и являетесь, будучи папистом и одним из тех преступников, которые подожгли наш город. Наш процветающий Лондон и оплот протестантизма!

Форбс, не скрывая ненависти, смотрел на опешившего Иеремию.

— Небось гадаете сейчас, как это мне удалось раскусить вас? Тогда, во время нашей случайной встречи, объяснение о цели вашего визита в квартал бедноты показалось мне, мягко говоря, неубедительным. Вот я и направил своего слугу проследить за вами. Но все выяснилось не сразу, потребовалось время. Впору позавидовать, ваши люди умеют держать язык за зубами!

Иеремия почувствовал, как кровь отхлынула от лица — он по собственной беспечности угодил в ловушку! Теперь придется за это расплачиваться. А все нетерпение. Ну почему он не стал дожидаться возвращения Трелони или Брендана?

Произнося эту тираду, Айзек Форбс неторопливо взялся за висевшую на поясе пороховницу и всыпал в ствол порох. После этого извлек из кожаного мешочка пулю и при помощи трости вогнал ее в ствол. Иеремия созерцал эти приготовления, и мысли в голове проносились, обгоняя друг друга. Еще несколько секунд, и Форбс выстрелит! Нет, надо бежать! Но как? Куда? Старик стоял у двери. Мелькнула шальная мысль броситься на Форбса, отпихнуть его в сторону, но глава семейства, похоже, разгадал его намерения и подошел поближе к сундуку, на котором лежал кинжал.

Форбс взвел курок и насыпал щепотку пороха на полку ствола. В этот момент Иеремия бросился к окну, распахнул его и выскочил наружу. Вслед прогремел выстрел, и мгновение спустя пастор почувствовал толчок в правую руку, отчего упал на выступающую над стеной часть крыши над боковым входом в дом. В отчаянии он попытался ухватиться здоровой рукой за черепицу, чтобы не соскользнуть вниз, но не смог и в следующее мгновение грохнулся на землю. Задыхаясь, Иеремия поднялся и стал оглядываться в поисках пути отхода. Казалось, пуля Форбса оторвала ему руку — такой ужасной была боль, от которой темнело в глазах. Пошатываясь, иезуит через незапертые ворота прошел в узкий переулок. Успело стемнеть, что было лишь на руку пастору, и он возблагодарил Деву Марию за помощь. Остановившись, Иеремия прислушался — шума погони не было. Но уповать на безопасность было преждевременно — Айзек Форбс не из тех, кто оставит его в покое.

Превозмогая боль в раненой руке, Иеремия зашагал по переулку. Надо как можно скорее добраться до Темзы и найти лодку! Переулок выходил на Сент-Мэри-Эйкс. Иеремия свернул направо и добежал до следующего угла. Теперь он был на Лиденхолл-стрит. Дом Форбсов стоял по правую сторону. Приглядевшись, иезуит понял, что в доме что-то происходит. До него донеслось лошадиное ржание. Значит, старик отправился в конюшню и велел оседлать коня. И, конечно же, рассказал прислуге о том, что, дескать, пастор-папист коварно убил его сына и что злодея следует поймать и подвергнуть заслуженному наказанию.

Иеремия сделал глубокий вдох. Быстро миновав Лиденхолл-стрит, он свернул на Лайм-стрит, которая вела к Темзе. Вскоре позади послышался цокот копыт. Охота началась!

Иеремия метнулся за ближайший угол в надежде, что преследователь его не заметил. С отчаянно бьющимся сердцем он проскользнул в первую попавшуюся дверь и очутился на лестнице дома. Пока ему везло — всадник проехал мимо. Напряженно вслушиваясь в темноту, Иеремия выжидал. Вдруг послышались голоса.

— Этот негодяй где-то здесь, он обязательно выйдет к реке! — Иеремия узнал голос Айзека Форбса. — Давайте идите вниз по Лайм-стрит к Тауэру и хорошенько осмотрите все там. А я пойду позову на подмогу соседей.

Слуги Форбса бросились выполнять распоряжение хозяина, а тот вскочил на коня и ускакал прочь.

Иеремия лихорадочно раздумывал, как поступить. Пути к реке были отрезаны, так что оставалось рассчитывать лишь на ноги. Он нерешительно посмотрел на запад. Куда ни кинь, повсюду руины и пепелища, которые предстояло преодолеть на пути к дому судьи Трелони на Чэнсери-лейн. Что касается особняка Аморе, он лежал далеко, на самом Стрэнде.

Удерживая раненую руку здоровой, Иеремия пошел узким переулком, лежащим параллельно Лиденхолл-стрит. Рукав пропитался кровью, сочившейся из свежей раны. Сколько еще он сумеет продержаться, пока не свалится без сил? Стиснув зубы, пастор тряхнул головой, отгоняя мысли об этом.

Рынок на Лиденхолл-стрит каким-то чудом уцелел, не будучи охвачен пожаром. Сразу же за его зданиями начиналась пустыня — обугленный кирпич, головешки, мусор. Кое-где вверх поднимались струйки дыма — тление продолжалось в подвалах сгоревших домов. Иеремия почувствовал исходивший от пепелищ жар. Вскоре он обливался потом.

Свернув на Грэшнос-стрит, которая теперь напоминала лесную тропу, лавируя между камнями и кусками обугленного дерева, Иеремия постоянно оборачивался, желая убедиться, что погони нет. Пока что было тихо, но преследователи могли появиться каждую минуту. Как только старик Форбс убедится, что Иеремия не пошел к реке, то тут же попытается перекрыть обходные пути. Так что успокаиваться рано. Если его схватят, никакое чудо не поможет.

Добравшись до перекрестка, иезуит свернул на Ломбард-стрит. Пройдя немного по этой улице, заметил по правую руку руины Королевской биржи на Корнхилл-стрит, тянувшейся параллельно Ломбард-стрит. Деловой центр Лондона обратился в груду щебня и головешек. Иеремия шел по некогда оживленным и богатым улицам, стараясь подальше уйти от злосчастной Лиденхолл-стрит и уже собрался перейти Чипсайд, как вдруг послышались топот копыт и голоса. Иезуит нырнул в развалины какого-то дома, пытаясь разглядеть преследователей в темноте. Их было довольно много, наверное, с десяток, если не больше. Одни ехали верхом, другие передвигались пешим порядком. Скорее всего это были слуги из дома Форбсов, каждый из них нес по факелу.

Ужас и отчаяние охватили Иеремию. Невольно застонав, он провел перепачканной в копоти ладонью по лицу. Как же все-таки уйти от них? Ведь они не оставят без внимания ничего, обыщут все щели, все потайные уголки. С другой стороны, такая основательность может сыграть против них, обернувшись потерей драгоценного времени! Сейчас у Иеремии солидная фора, и, если удержать ее, он сумеет добраться до дома судьи Орландо Трелони.

Иеремия стал торопливо пробираться по развалинам домов. Ничего не поделаешь — о том, чтобы передвигаться широкими улицами, нечего было и думать. Пастор осторожно перебирался через искореженные обугленные балки, через груды вспучившегося в огне кирпича и черепицы. Временами нога проваливалась, случайно оказавшись на прогнившей или подгоревшей доске; приходилось хвататься за что попало, чтобы не упасть. Копотью, казалось, был пропитан воздух: от нее слезились глаза, перехватывало дыхание. Однако висевшая над пепелищем мгла служила и укрытием — видимость была не более нескольких ярдов.

Лондонское пепелище сейчас, две недели спустя после того, как стихия отбушевала, уже не было безлюдным. Кое-кто возводил палатки на месте погибших жилищ или пытался из пригодных еще досок соорудить времянки. Иеремия был от души благодарен этим людям — без таких кое-как восстановленных признаков прошлого он, попросту говоря, безнадежно заплутал бы здесь. И все же пастор предпочитал не тешить себя иллюзиями. На этих людей нечего рассчитывать — окажись он в руках преследователей, погорельцы и пальцем не шевельнут, чтобы защитить его. Напротив, куда разумнее сейчас держаться от людей подальше, ибо среди них полным-полно всяческого отребья — бродяг и мародеров. Заметив случайного ночного прохожего, они не остановятся ни перед чем, чтобы облегчить его карманы на несколько пусть даже мелких монет.

Иеремия чувствовал, что силы оставляют его, и вынужден был часто останавливаться для отдыха. Он шел, держась параллельно Чипсайду, который вел прямо на запад, и постоянно оглядывался, чтобы не оказаться застигнутым врасплох преследователями.

Внезапно буквально в нескольких ярдах от Иеремии, на куче щебня, бывшей некогда церковью Святого Петра, возник человек с факелом в руке. Иезуит, вовремя отреагировав, пригнулся в поисках убежища. Рядом зияла темная дыра — вход в подвал. Он не долго думая бросился в кромешную тьму, но, споткнувшись обо что-то, упал. И весьма неудачно — как раз на раненую руку. Каким-то чудом ему удалось подавить вскрик. С трудом поднявшись, Иеремия ощупал то, обо что споткнулся, и с ужасом понял, что это тело человека. Преодолевая страх и отвращение, он ощупал лежащего. Тело было еще теплым. Рука, наткнувшись на округлость женской груди, замерла. Иеремия невольно отпрянул. И тут услышал шорох за спиной. Осторожно поднявшись, иезуит протянул руку. Каменная стена! Стараясь не шуметь, он стал на ощупь продвигаться вперед и вскоре завернул за угол.

Снаружи чей-то незнакомый голос осведомился:

— Может, возьмете факел, сэр?

Другой голос, Иеремии показалось, что он принадлежал одному из слуг дома Форбсов, недружелюбно ответил:

— Ты что, не видишь? У меня свой факел в руках и…

Внезапно он осекся и закряхтел. Подвал осветился — еще двое с факелами в руках метнулись вниз.

Иеремия, стараясь не дышать, вжался в стену. Свет факела доходил до угла, за которым он стоял, выхватив из темноты тело женщины. Иеремия понял, что она мертва. Бедняжке перерезали глотку и содрали с нее одежду. Та же участь минуту назад постигла и слугу дома Форбсов — скрывавшийся где-то неподалеку убийца полоснул его кишка-лом по горлу. Теперь оба — убийца и его сообщник — торопливо обшаривали карманы мертвеца, потом стянули с него ливрею.

Ужас парализовал Иеремию, но он стоял, не в силах отвести взора от жуткой сцены. К горлу подкатил отвратительный комок, и лишь последним усилием воли пастор сумел сдержать подступавшую рвоту. Каким-то образом ему удалось сохранять спокойствие, пока убийцы не закончили черное дело и не исчезли. Подвал снова погрузился во мрак. Прошло немало времени, пока Иеремия смог преодолеть охвативший его ужас и заставить себя покинуть временное убежище. Осторожно приблизившись к выходу, он выбрался наружу. Вокруг было тихо. Бандиты убрались.

Иеремия, шатаясь, побрел вперед, толком не понимая куда. Им двигало лишь желание как можно скорее покинуть это жуткое место. Только сейчас он оценил грозившую ему смертельную опасность. Постепенно Иеремия приходил в себя — силы возвращались, шаг становился тверже. На мгновение он замер, прислушиваясь и пытаясь сориентироваться. В отдалении на западе Иеремия разобрал начинавшуюся здесь Патерностер-роу. Облегченно вздохнув, он двинулся к знакомой улице, продолжая оглядываться по сторонам.

Вскоре Иеремия добрался до дома Алена — вернее, до того, что от него оставалось. Иезуит вдруг вспомнил, как в свое время, покидая это место, он думал, что больше не вернется сюда. Но разве мог он предположить, что подобная участь ожидает десятки тысяч лондонцев? Не в силах сдержать слезы, он торопливо шел дальше и свернул на Полс-Элли, которая вела прямиком к обугленному собору. Ступив на церковный двор, Иеремия вдруг заметил всадника, внимательно осматривавшего окрестности. Сердце в груди замерло, когда пастора осенила ужасная догадка. Айзек Форбс! Но ужас первого мгновения миновал так же быстро, как и появился.

Старик повернулся к нему спиной, и Иеремия бесшумно вскарабкался по куче щебня, нагроможденной у фасада собора, а затем юркнул в зиявшее пустотой окно. Он едва не поскользнулся на расплавленном стекле, буквально чудом удержавшись на ногах. Топот конских копыт приближался. Иеремия тем временем искал место, где спрятаться, но собор был разрушен до неузнаваемости. Расплавленный огнем свинец крыши, стекая вниз, образовал на полу храма огромные комки. Колонны обрушились, капители разбились об пол. Бушевавший здесь огонь не пощадил даже камня — он растрескался от жара, и обломки его, подобно ядрам, разлетелись во все стороны.

Продвигаясь через главный неф, Иеремия услышал подозрительный скрип. Сверху посыпалась пыль. Поняв, в чем дело, Иеремия резко отскочил в сторону. И вовремя — туда, где он только что стоял, обрушился изрядный кусок камня, отвалившийся от контрфорса, и с грохотом разбился. Бывший храм превратился в орудие убийства.

Все еще слыша топот копыт жеребца Айзека Форбса, иезуит направился к крипте,[18] также частично обрушившейся, и, стараясь ступать осторожно, стал подниматься по лестнице. Позади по каменным плитам пола гремели копыта. Неужели преследователь обнаружил его? Или просто желал убедиться, что здесь жертве негде спрятаться? Иеремия едва не терял сознание от ужаса и изнеможения. Его трясло как в лихорадке.

Внутри склеп освещался слабым мерцающим светом. Нищие в лохмотьях расположились прямо на надгробиях, тупо взирая на пришедшего. В воздухе стоял смрад немытых тел, гари и горелой плоти.

— За мной гонятся! Помогите мне, прошу вас! — прошептал Иеремия.

Позади под сапогами приближавшегося Форбса хрустели обломки камня.

Но нищие, похоже, не обратили внимания на иезуита, потому что тут же безучастно отвернулись. Иеремия уже был готов к самому худшему, как вдруг заметил, что седая старуха в углу машет ему. Он бросился к ней. Женщина молча указала на полуразрушенный саркофаг, о который облокотилась. Каменная плита его была разбита, выставив на обозрение скелет, наверняка принадлежавший почившему в бозе в незапамятные времена епископу. Иеремия без промедления сдвинул остававшийся кусок плиты в сторону, приподнял затянутый в окаменевшую кожу скелет и улегся под него. Старуха, взяв пригоршню пыли, чуть присыпала ею бренные останки.

Через трещину в плите Иеремия увидел факел в руке Айзека Форбса. Старик стал обходить склеп, тыча факелом в лица оборванцев, которые и ухом не повели. Впрочем, судя по всему, преследователь Иеремии не собирался задерживаться. Будучи убежден, что пастора здесь нет, он брезгливо отвернулся и стал подниматься по ступенькам. Вскоре донесся топот копыт, говоривший о том, что опасность миновала.

Иеремия воздал благодарность Господу и своей спасительнице, после чего, с трудом выбравшись из убежища, крепко пожал руку старухе и без сил опустился на каменные плиты пола. Нет, долго ему так не вынести. По телу разливалась отвратительная слабость, сердце готово было выскочить из груди. Только сейчас он заметил, что исходивший от пола жар проникает сквозь подошвы башмаков, обжигая ноги. Как осилить остававшийся отрезок пути, если преследователи подкарауливают его на каждом шагу? Оставалось лишь уповать на то, что все же удастся перехитрить их.

— Еще раз спасибо тебе за помощь, — поблагодарил он с любопытством разглядывавшую его старуху, сунув ей на прощание шиллинг. — И вот еще о чем я хочу попросить тебя. Продай мне твои лохмотья.

Женщина негодующе покачала головой.

Иеремия достал остававшиеся у него монеты и вложил деньги в ладонь нищей.

— Вот тебе за них!

И снова она возмущенно замотала головой.

— Клянусь, я верну их тебе!

Наконец нищая не выдержала, стянула с себя подобие плаща, с которым ей наверняка было нелегко расстаться, и протянула его Иеремии.

— Завтра ты получишь его обратно! — заверил ее пастор.

Набросив лохмотья на плечи, он натянул капюшон чуть ли не до подбородка. Преисполненный уверенности в том, что теперь-то преследователям будет куда труднее распознать в нем пастора-иезуита, Иеремия продолжил путь к Ладгейту. Сложенная из грубого камня надвратная башня изнутри выгорела, но устояла. Ворота превратились в уголья, висевшие на массивных завесах, так что Иеремии не составило труда пройти в центр. На мосту через Флит стоял один из слуг Форбса и оглядывал прохожих, и Иеремии пришлось добираться до Флит-лейн кружным путем. Имелся и еще один узенький мостик через Флит, и на нем старик выставил постового из своей челяди, но Иеремия, набравшись решимости, попытался проскользнуть через мост незамеченным, прикинув, что этот лакей явно не знает его в лицо. Во всяком случае, иезуит не помнил, что встречал его в доме Форбсов. Иеремии сопутствовала удача — лакей лишь сморщился при виде завшивленного бродяги. Удача придала сил, и Иеремия продолжил путь. И на другом берегу Флита лежали сплошные развалины, пробираться через которые было трудно до чрезвычайности. Когда иезуит все-таки дошел до Феттер-лейн — границы уничтоженной огнем части Лондона, — ему пришлось собрать в кулак всю выдержку: он был буквально в нескольких шагах от дома судьи Трелони!

У места, где переулок выходил на Чэнсери-лейн, Иеремия остановился передохнуть и сориентироваться. Дом сэра Орландо располагался на противоположной стороне, и до него еще оставалось несколько зданий. Пастор уже собрался перейти улицу, как вдруг заметил в отдалении огонек. Факел! Отпрянув, он прижался к стене дома и, помедлив не сколько мгновений, снова стал следить за огоньком. Сомнений не было — его ждут!

Сердце Иеремии упало. Этого следовало ожидать, подумал он. Старик Форбс был прекрасно осведомлен о том, что он в дружеских отношениях с судьей Трелони, и мог предположить с большой долей вероятности, что Иеремия направится именно к нему в дом. Как быть? Всеми правдами и неправдами он должен обойти этот пост! Но как?

Какое-то время Иеремия наблюдал за человеком с факелом. Похоже, и это один из слуг. Но знает ли он его в лицо? Иезуит не тешил себя надеждой на то, что лакей его не знает. Приглядевшись к нему, пастор заметил, что слуга нетерпеливо переступает с ноги на ногу. По-видимому, ему надоело торчать здесь без дела. Он заметил, как лакей прошел несколько шагов в противоположном от него направлении, видимо желая размять уставшие от долгого стояния на одном месте ноги. Иеремия, призвав на выручку остатки самообладания, стараясь действовать как можно незаметнее, стал пробираться по улице к дому судьи. Ему удалось подойти к цели ярдов на сто, но пришлось вновь остановиться — постовой вновь повернулся и теперь заметил его. Иеремия резко сменил тактику, разыграв из себя пьяного. Шатаясь и нечленораздельно бормоча, добрел до угла, потом нагнулся, разыграл приступ рвоты и неверной походкой побрел дальше. Лакей провожал его недоверчивым взглядом до самого дома судьи, однако не двигался с места.

— Эй, ну-ка подойди сюда! — вдруг крикнул лакей и быстро зашагал к пастору.

Иеремия бросился бегом прочь прямо к двери для прислуги — там ему отопрут быстрее, только на это приходилось уповать. У парадного входа, тем более в позднее время, лакей находится не всегда. Подбежав к дому, Иеремия, задыхаясь, стал что было сил молотить кулаками в дверь:

— Отоприте! Ради всех святых отоприте!

Лакей Форбса схватил его за плечи, но в этот момент служанка как раз открывала двери. Собрав все оставшиеся силы, иезуит бросился вперед, пытаясь вырваться из цепких лап слуги, но не устоял на ногах и упал. Перепуганная служанка, ничего не понимая, с ужасом следила за разыгравшейся у нее на глазах схваткой. Преследователь Иеремии отчаянно тянул пастора к себе, пытаясь вытащить его за порог, но тут подоспели два лакея Трелони и оттолкнули слугу Форбса.

Не прошло и минуты, как появился и сам хозяин дома.

— Черт побери, что здесь происходит? — возмутился сэр Орландо.

У Иеремии не было сил подняться с пола. Судье Трелони понадобилось время, чтобы узнать его.

— Боже праведный! Святой отец! На кого вы похожи? Что с вами стряслось?

Иезуит не отвечал, и судья, склонившись над ним, стал стаскивать с него лохмотья. Покончив с этим, он протянул Иеремии руку, помогая встать. Пастор, сморщившись от боли, застонал, и тут судья заметил окровавленный рукав рубашки.

— Да вы ранены! — воскликнул Трелони.

Судья растерянно смотрел то на Иеремию, то на лакея Форбса, которого удерживали слуги.

— Доктор, расскажите мне толком, что случилось, — уже спокойнее обратился он к иезуиту, подняв его на ноги.

— Форбс… Айзек Форбс… Он убил своего сына, — заплетающимся языком пробормотал пастор, с трудом переводя дух. — А потом пытался застрелить меня.

— Старик Форбс убил Сэмюела? — недоверчиво переспросил Трелони.

Иеремия покачал головой:

— Не Сэмюела. Это был Аарон! Сэмюел погиб во время Гражданской войны. Аарон занял его место… Форбс не хотел допустить, чтобы его состояние унаследовали Дрейперы. Вот потому-то он и разогнал всю прислугу и убил камердинера — чтобы скрыть факт подмены… А внука все не было и не было… Тогда Форбс подкупил Маргарет Лэкстон, та устроила ему подмену мертворожденного ребенка на живого — чужого… Он и ее убил, чтобы замести следы…

Судье Орландо Трелони не составило труда уловить суть сбивчивого рассказа Иеремии.

— Ну скажите, как вы могли ввязаться в столь опасное дело в одиночку? — укоризненно вопросил судья. — Почему не дождались меня?

— Милорд, что делать с этим? — вмешался один из лакеев дома Трелони, указывая на слугу Форбсов.

— Кто этот субъект?

— Он служит у Форбсов, — пояснил Иеремия. — Старик организовал погоню за мной через весь город.

— Чудо, что вам удалось уйти!

По распоряжению сэра Орландо лакея Форбсов связали и заперли в подвальном чулане, выставив охрану, а Иеремию пришлось вести в спальню на втором этаже.

— Одна вылазка лучше другой! — корил судья Трелони друга, усаживая на постель и снимая с него окровавленную рубашку.

Джейн принесла вина и холщовые бинты для перевязки — служанка передала ей, что в доме нежданный гость и гость этот не кто иной, как пастор Блэкшо. Сэр Орландо принялся промывать рану на правой руке Иеремии.

— Пуля застряла в мышце предплечья. На ваше счастье, кровотечение не такое уж сильное.

— Вы только перевяжите меня, пока этого достаточно, — попросил Иеремия. — А мастер Риджуэй уж как-нибудь вытащит пулю.

— Как знаете.

Вошел Мэлори с кружкой жидкого пива — иезуит изнемогал от жажды.

— Стало быть, вы и эту загадку сумели распутать, — уважительно отметил Трелони. — Я всегда считал старика Форбса большим упрямцем и грубияном, но чтобы он дошел до такого — нет, ничего подобного я от него не ожидал.

— Я, может быть, и нашел убийцу, милорд, но все равно не смогу доказать, что это он убил и жену мастера Риджуэя. Потому что единственный свидетель, который смог бы это подтвердить, мертв!

— Да-да, дело не упростилось. Но ничего, мы еще найдем способ привлечь к ответственности Айзека Форбса, пастор. А теперь — отдыхать! Вы столько испытали!

В этот момент в комнату вбежала побледневшая леди Джейн.

— Прошу вас, идите скорее! — обратилась она к супругу.

Сэр Орландо и Иеремия переглянулись.

— Я сейчас же вернусь, — пообещал сэр Орландо Трелони и обратился к Джейн: — Что случилось?

— Перед домом собираются люди с факелами. Боюсь, у них недобрые намерения.

В том, что их намерения самые недобрые, Трелони ни на минуту не сомневался. Войдя в гостиную, он подошел к окну, выходившему на Чэнсери-лейн, и распахнул его. Перед домом собралась толпа: лакеи дома Форбсов в красных ливреях, прислуга других домов, несколько горожан верхом на лошадях — скорее всего соседи Форбсов — и лондонские погорельцы, оставшиеся после пожара ни с чем, озлобленные и жаждавшие отмщения. В центре на лошади грозно восседал сам Айзек Форбс. За поясом у него судья Трелони разглядел пару пистолетов. Пока что толпа не буйствовала, явно в соответствии с указаниями предводителя, который, заметив королевского судью, громогласно обратился к нему:

— Милорд, прошу простить это сборище в столь позднее время. Но у меня есть основания предполагать, что к вам в дом без вашего ведома проник злоумышленник. Позвольте мне и моим людям разыскать его и арестовать.

— Вы требуете, чтобы я впустил к себе в дом ваших вооруженных до зубов молодчиков? Поверьте, я пока что в здравом рассудке!

— Милорд, речь идет о преступнике, на моих глазах убившем моего сына и сбежавшем. Я вместе с моими людьми преследовал его до самого вашего дома. И он скрывается в ваших стенах. Так что лучше позвольте нам довести дело до конца, пока он не убил кого-нибудь еще.

— Ни в коем случае!

— Прошу вас, милорд, обдумайте хорошенько мое предложение. Этот человек не только хладнокровный убийца, но и пастор-папист, на котором лежит вина за сгоревший город!

Сэр Орландо скрипнул зубами. То, что Форбс знал о принадлежности Иеремии к католикам, серьезно осложняло ситуацию.

— Дела, похоже, не ахти как хороши? — осведомился Иеремия, который последовал за судьей в гостиную.

Трелони, повернувшись к нему, прошипел:

— Не подходите к окну!

— Каково же ваше решение, милорд? — нетерпеливо продолжал Форбс. — Выдадите нам негодяя или впустите меня, чтобы я сам мог взять его?

— Вы не наделены законными полномочиями задерживать или арестовывать кого бы то ни было, сэр, — невозмутимо парировал королевский судья. — А сейчас советую велеть вашим людям разойтись подобру-поздорову, в противном случае я буду вынужден сообщить его величеству о вашем поведении!

Форбс лишь цинично ухмыльнулся при этих словах.

— Ваш король далеко, милорд. До него еще нужно добраться. И любая ваша попытка послать слугу в Уайтхолл будет немедленно пресечена. И он, и вы горько пожалеете об этом!

— А ведь он прав, — подавленно заметил Иеремия. — Они осадили дом и не пропустят никого.

— Говорю вам, держитесь подальше от окна, святой отец! — раздраженно бросил сэр Орландо, видя, что пастор Блэкшо пытается посмотреть наружу.

Иеремия повиновался, но не ушел из гостиной, поскольку хотел следить за ходом перепалки между судьей и стариком Форбсом.

Судья жестом подозвал к себе Джейн:

— Вели слугам запереть все двери первого этажа крепко-накрепко и закрыть ставни на окнах!

Та молча торопливо вышла из гостиной.

— Милорд, вы думаете, это их удержит? — в ужасе воскликнул Иеремия.

Сэр Орландо мрачно взглянул на него.

— Нет, как раз этого я не думаю!

— Но это безумие!

— Этот человек — самый настоящий безумец, святой отец! Неужели вы до сих пор не поняли? Он не уймется до тех пор, пока не перережет вам глотку, чтобы заставить замолчать навек. И он прекрасно понимает, на что идет. Ему терять нечего.

И снова снаружи донесся голос Айзека Форбса. Теперь напускное спокойствие сменилось яростью.

— Милорд! Моему терпению приходит конец! Сию же минуту выдайте мне пастора! Иначе я буду считать и вас папистом и предателем нашего народа!

— Я уже ясно сказал вам, что не ваше дело арестовывать подозреваемых! — не уступал судья Трелони. — Если я вам его выдам, вы прикажете своим людям убить его без суда и следствия. А этого я допустить не могу.

Форбс холодно улыбнулся.

— Клянусь вам, милорд, что желаю лишь одного — чтобы восторжествовала справедливость. С его головы не упадет ни один волос. Мы просто передадим его в руки мирового судьи, который отправит его в тюрьму.

Трелони отошел от окна и повернулся к Иеремии:

— Он лжет! В этом не может быть никаких сомнений. Стоит вам оказаться у него в руках, вы, считай, на том свете!

Иеремия испустил тяжкий вздох:

— Мне не следовало приходить к вам. От этого только лишние неприятности.

— Не мелите вздор, святой отец! Именно я подверг вас опасности, попросив помочь разобраться в деле об убийстве этой повитухи. И впредь это будет мне уроком.

Судья послал заслугой Мэлори. Когда камердинер явился, Трелони распорядился:

— Отправляйся в конюшню и седлай двух лошадей. Прихвати заряженный пистолет. Будешь сопровождать доктора Фоконе в Хартфорд-Хаус.

Иеремия вопросительно посмотрел на сэра Орландо.

— Если озверевшая толпа пойдет на штурм дома, как вы сами понимаете, я не могу гарантировать вам личную безопасность, — пояснил сэр Орландо. — В доме леди Сен-Клер куда спокойнее. У нее больше прислуги, чем здесь у меня. И даже если предположить наихудший вариант, там есть чем отбиться! Интересно, этот ирландец сейчас у нее?

— Думаю, что да.

— Вот и прекрасно! Он как-никак человек военный, был в солдатах и знает, что и как предпринять.

— Милорд, я не желал и не желаю кровопролития! — упавшим голосом произнес пастор.

— Будем уповать на то, что до него дело не дойдет. Этот старик пуританин дважды подумает, прежде чем отважиться на штурм дома фаворитки короля.

— Но как мне выбраться отсюда незамеченным?

— От конюшен узкая дорожка ведет прямо на поля Линкольн-Инн. Лошадь провести можно. Так что идите, пока толпа ничего не заподозрила. А я, как смогу, буду тянуть время.

Ответив судье благодарным взглядом, Иеремия последовал за Мэлори в конюшни. Их дожидались уже оседланные лошади. Камердинер, взяв под уздцы жеребца, пошел первым. Миновав низкие воротца, они поехали по узкой, всадникам не разъехаться, тропинке, которая вывела их на поле. Пожар его не затронул, и многие лондонские погорельцы обрели здесь пристанище, разбив лагеря. Но сейчас поля вновь опустели — одни люди предпочли вернуться на родное пепелище и начать отстраиваться заново. Другие покинули Лондон, перебравшись к родственникам в другие города.

Мэлори помог иезуиту сесть на лошадь, после чего оседлал свою. Всадники пустили лошадей в галоп. Пастор взывал к Всевышнему, чтобы лошади не угодили ненароком ногой в кроличью нору — стояла тьма, дорога едва освещалась серпом луны да звездами. Они добрались почти до конца поля, когда позади раздались голоса. Обернувшись, Иеремия обеспокоенно посмотрел назад. Вдалеке мелькали факелы. Их бегство не осталось незамеченным.

Глава 43

Сэр Орландо подошел к распахнутому окну и посмотрел на собравшуюся у его дома толпу. Необходимо заговорить их, пока они не заподозрили неладное! Может, кто-нибудь из соседей догадается отправить своих людей в Уайтхолл сообщить о случившемся? Впрочем, и осадившие его дом вполне могли рассчитывать на поддержку, умело сыграв на людских чувствах — в первую очередь на ненависти к католикам, ведь именно их винили в поджоге Лондона. Разве кто-нибудь из черни упустит возможность всласть поглумиться над пастором-католиком, избрав его козлом отпущения?

Сэр Орландо Трелони был неприятно удивлен тем, что увидел: старик Форбс о чем-то совещался со своими людьми. Вскоре несколько человек из свиты Форбса, вскочив на лошадей, поспешно удалились. Чтобы отвлечь старика, сэр Орландо обратился к нему:

— Каких гарантий мне ждать от вас, что пленнику не угрожает расправа?

— Решительно никаких! — непреклонным тоном заявил Форбс. — Просто вы должны довериться мне, сэр. Может, вы сомневаетесь в моей порядочности, милорд? Ежели так, то я счел бы себя оскорбленным до глубины души!

— Прошу вас дать мне время все как следует обдумать, сэр. Мне необходимо знать правовую сторону и…

— У вас было в избытке времени, милорд! — оборвал его на полуслове Форбс. Было видно, что терпение старика вот-вот иссякнет. — Выдайте мне убийцу моего сына, или я прикажу штурмовать дом!

В этот момент вернулся один из всадников.

— Он сбежал! Эта скотина сбежала! — во весь голос объявил он, тыча хлыстом на юго-запад. — Он пытается уйти через Линкольн-Инн!

Толпа недовольно зароптала. Айзек Форбс погрозил судье кулаком:

— Решили одурачить меня! Только с этого мало толку. Я все равно изловлю этого ублюдка! И вздерну на ближайшем суке!

Трелони стало не по себе при виде искаженных злобой лиц. Раздался выстрел. Судья инстинктивно отпрянул от окна. И вовремя — пуля просвистела в нескольких дюймах от его головы. Молниеносно упав на пол, он стал отползать от окна. В этот момент в гостиную вбежала испуганная Джейн.

— Орландо, вы не ранены?

— Немедленно на пол! — умоляюще произнес он.

Супруга повиновалась и стала медленно продвигаться к мужу. Добравшись до лежавшего сэра Орландо, она обняла его. Судья, поцеловав жену, велел ей отползать из гостиной. Позади со звоном разбивалось стекло, свистели пули, на пол падали брошенные из толпы камни. Когда они выбрались, судья Трелони притворил дверь и помог жене встать.

— Что творится с людьми? — прошептала потрясенная Джейн. Ее трясло, и сэр Орландо, желая успокоить жену, крепко прижал ее к себе.

Иеремия и Мэлори неслись на лошадях по переулкам поблизости от Стрэнда. Выехав на широкую улицу, они пронеслись мимо Эрандел-Хауса, Соммерсет-Хауса и взнуздали взмыленных жеребцов лишь у въезда в Хартфорд-Хаус. Ворота были на запоре — неудивительно, время близилось к полуночи. Мэлори, спешившись, принялся колотить в дверь, но, казалось, миновала вечность, пока заспанный слуга отворил им.

Мэлори, взяв лошадь под уздцы, провел ее во двор. За ним последовал и Иеремия, по-прежнему верхом на лошади. Он едва удерживался в седле. Рана вновь кровоточила и страшно разболелась — наверняка виной тому была немилосердная тряска.

— Запирай ворота! — тяжело дыша, велел Мэлори. — И никого не впускай!

Камердинер повернулся к Иеремии и хотел было помочь ему слезть с лошади, но тут во дворе показался Брендан Макмагон.

— Что происходит? — спросил ирландец.

В следующую секунду он, узнав всадника, едва успел поймать его — Иеремия, потеряв сознание, падал из седла.

— Он ранен, — пояснил Мэлори. — За нами гонятся. Поэтому заприте все двери и захлопните ставни на окнах.

Брендан не стал расспрашивать. Вместе с Мэлори они отнесли так и не пришедшего в сознание Иеремию в дом. В холле к ним выбежала Аморе.

— Пресвятая Дева Мария, что с ним? — в ужасе всплеснув руками, воскликнула леди Сен-Клер.

— Он ранен в руку и истекает кровью, — ответил Брендан. — Давайте отнесем его к мастеру Риджуэю.

Ален, лежа в постели, болтал с Арман. При виде вошедших он, усевшись в подушках, непонимающе уставился на них.

— У него пуля в предплечье, — пояснил Мэлори.

Ален побледнел.

Арман засуетилась вокруг раненого и, сообразив, в чем дело, побежала за хирургическими инструментами, бренди и перевязочным материалом, а Аморе тем временем вместе с Аленом осторожно снимала рубашку с иезуита и набрякшую от крови повязку.

Брендан отвел в сторону Мэлори:

— Говоришь, за вами гнались?

— Да, Айзек Форбс стрелял в доктора Фоконе, когда тот разузнал о том, что это он, Форбс, и есть убийца повитухи. И преследовал его до самого дома его светлости, а потом требовал чтобы господин судья его выдал. Мистер Форбс явился туда с целой толпой, все они вооружены до зубов. Боюсь, как бы они не добрались сюда!

— Айзек Форбс? Тот, у которого дом на Лиденхолл-стрит? — задумчиво переспросил ирландец.

— Да, сэр.

Брендан сразу понял, как действовать. Он отдал распоряжение дворецкому Роуленду проследить за тем, чтобы ставни окон первого этажа и двери в дом были захлопнуты и запоры задвинуты.

— Есть в доме оружие? — спросил ирландец.

Роуленд кивнул.

— Парочка мушкетов, несколько пистолетов, а кроме того, шпаги и даже древние мечи.

— Ладно, вели принести все это на первый этаж. И не позабудь о шомполах, порохе и пулях!

Брендан вернулся в покои, где лежал мастер Риджуэй, и подошел к стоявшей у постели раненого пастора Аморе. Леди Сен-Клер с обеспокоенным видом следила за тем, как Риджуэй осторожно извлекает пулю из предплечья Иеремии.

— Аморе, нам предстоит подготовиться к обороне, — сообщил Макмагон. — Мэлори рассказал мне, что за пастором охотится вооруженная толпа. Они грозились взять штурмом дом судьи Трелони и вполне могут явиться с подобным требованием сюда.

Аморе недоверчиво посмотрела на него.

— Ты на самом деле так думаешь? Да они никогда не осмелятся!

— От души надеюсь, что нет, и все же нам необходимо быть к этому готовыми! Я распорядился запереть все двери и закрыть ставни на окнах, кроме того…

— Миледи! Они уже здесь! — прокричал из-за дверей Роуленд.

Аморе, бросив обеспокоенный взгляд на раненого Иеремию, с решимостью ответила:

— Сейчас иду!

Брендан последовал с ней в столовую, окна которой выходили на Стрэнд. Подле дома собралась толпа с факелами, исключительно мужчины, среди них несколько всадников.

— Они и на самом деле недурно вооружены, — мрачно отметил Брендан. — А вон тот седой на лошади и есть Айзек Форбс!

Аморе изумленно взглянула на него:

— Ты его знаешь?

— Лорд Арлингтон подозревает его в связях с голландцами.

Тем временем Форбс, высокомерно задрав подбородок, смотрел на окно, у которого они стояли.

— Миледи Сен-Клер! Мне необходимо поговорить с вами!

Аморе, открыв окно, наградила его ледяным взглядом:

— Говорите!

— Мне стало известно, что судья Трелони отправил к вам человека, с тем чтобы избавить его от заслуженного наказания. Этот человек — вероломный убийца. Он убил моего сына. Я требую, чтобы вы передали его в мои руки.

— Вы заблуждаетесь, сэр. Мой дом не тайное убежище для преступников. Так что ступайте прочь.

— Отрицать что-либо бессмысленно, миледи! Один из моих слуг видел, как разыскиваемый въехал верхом на лошади во двор вашего дома. Отчего вы так упорствуете и пытаетесь защитить этого негодяя?

— Я уже сказала вам, что мой дом не прибежище для разного рода негодяев, как вы изволили выразиться. Так что сию минуту покиньте частное владение, иначе я буду вынуждена доложить королю о вашем бесстыдном поведении!

— Я знаю, что этот человек — пастор-папист, миледи. И вы, вероятно, готовы предоставить ему убежище, поскольку вы сами — католичка. Но, клянусь, вы горько в этом раскаетесь!

Аморе, не удостоив Форбса ответом, захлопнула окно и повернулась к Брендану.

— Ничего он нам не сделает, — бросила она, пренебрежительно пожав плечами.

— Разве что подожжет дом! — не без сарказма ответил ирландец. — Ты должна немедленно оповестить короля. Он прикажет прислать сюда гвардейцев.

— А если Форбс поделится с Карлом своими подозрениями насчет пастора Блэкшо? Если его потом обвинят в убийстве, я этого не перенесу!

— Поверь, это единственный выход! Этот человек фанатично ненавидит католиков и предпримет все, чтобы заполучить пастора Блэкшо. Нет, ты непременно должна сообщить обо всем королю! Пошли к нему кого-нибудь!

Убежденность, с которой говорил Брендан, поколебала уверенность Аморе. В конце концов она кивнула в знак согласия.

— Хорошо. Роуленд, принеси мне бумагу, перо и чернила и пришли сюда Уильяма и Джима.

Набросав на листе бумаги несколько строк, Аморе передала его Уильяму.

— Переоденьтесь в неброскую одежду и прихватите пистолеты. Через заднюю дверь выйдите в сад, пройдите через него к реке и у причала возьмите лодку. Передайте это королю или герцогу Йоркскому. Давайте действуйте — время не ждет!

Оба слуги тут же бросились исполнять распоряжение госпожи.

— Схожу еще раз проверю, все ли на запоре, — сказал Брендан с озабоченным видом.

Аморе направилась в красную комнату к Иеремии. Пастор пришел в сознание. Ален промыл и продезинфицировал рану в предплечье и наложил повязку.

— Как там дела? — слабым голосом осведомился пастор.

Аморе силилась сохранить самообладание.

— Айзек Форбс со своими людьми у дома. Я уже отправила послание королю. Скоро сюда прибудут гвардейцы!

— Форбс поклялся, что добьется, чтобы меня повесили.

— Этому не бывать! — решительно заявила Аморе. — Ален, проследите за ним.

Аморе вышла, и в это мгновение снаружи прогремел выстрел. Встревоженная, она замерла на месте и прислушалась, пытаясь определить, откуда стреляют. Вскоре раздался второй выстрел. На этот раз Аморе не сомневалась — стреляли где-то у реки. Обеспокоенная, она прошла в кабинет, окна которого выходили в сад. Как ни вглядывалась она в темноту, ничего разобрать не смогла. Но тут на реке показались две освещенные лодки. Недоброе предчувствие охватило леди Сен-Клер.

Она вернулась в столовую, где нашла Брендана. Открыв окно, ирландец разглядывал толпу.

— Что происходит? — спросила Аморе, заметив мрачное выражение лица Макмагона.

Ирландец жестом велел ей не подходить к окну, но Аморе все же подошла. Со стороны Стрэнда к дому приближался человек, ведя лошадь под уздцы. Через спину ее было переброшено бездыханное тело. По знаку Форбса двое его прислужников стащили с лошади труп и уложили на мостовую у въезда так, чтобы он был хорошо виден из окон дома.

Поняв, что это ее убитый слуга Джим, Аморе горестно вплеснула руками.

— Негодяи! Какие негодяи! — со слезами в голосе воскликнула она и стала оглядываться. — А где Уильям?

Брендан показал в окно. В это время появился второй всадник, выехавший из бокового проулка. Ведя лошадь под уздцы, он с пистолетом в руке конвоировал плененного Уильяма.

— Они знали, что мы отправим кого-нибудь в Уайтхолл, — скрипнув зубами, процедил Брендан. — Вероятно, их поджидали у причала.

— Миледи! — торжествующе выкрикнул Айзек Форбс. — Как вы могли убедиться, ваши намерения призвать себе и помощники короля пошло прахом — ваш слуга мертв. А другой исполнит все, что я ему прикажу!

— Я выйду к ним! — произнес Иеремия.

Аморе и Брендан разом повернулись к нему. Правая рука иезуита была на перевязи. Вид у пастора был ужасный — бледный как покойник, с ввалившимися, но излучающими непоколебимую решимость глазами.

Аморе отрицательно покачала головой:

— Нет, этого я не допущу!

— Будьте благоразумны, миледи. Они не пощадили Джима, не пощадят и Уильяма. А я не могу взвалить на свои плечи такое бремя.

— Они убьют вас! — попытался вразумить пастора Брендан.

— Но мистер Форбс пообещал передать меня в руки мирового судьи. И я ему верю, — солгал Иеремия.

Брендан, подойдя к нему, заклинающим тоном произнес:

— Форбс — пуританин! Святой отец, я своими глазами видел, что творили пуритане в Ирландии при Кромвеле. Они охотились на наших пасторов как на дикое зверье, подлежащее отстрелу, и хладнокровно убивали их. Стоит вам оказаться в их руках, и вы на том свете!

— Ну так решайте, миледи! — нетерпеливо призывал Форбс. — Если вы сами не в состоянии решить, вероятно, придется вам помочь!

— Миледи, поверьте, он не шутит, — предупредил Иеремия. — Так что лучше уж мне выйти к ним.

— Нет! — вырвалось у Аморе. — Никогда и ни за что!

Грохот выстрела заставил всех вздрогнуть. Аморе в ужасе бросилась к окну и выглянула наружу. Уильям с перекошенным от боли лицом скрючился на земле, прижав ладони к простреленному бедру.

Иеремия, встав рядом с Аморе, крикнул:

— Я выхожу! Отпустите слугу!

Аморе ощутила накатившую на нее ледяную волну страха и в отчаянии вцепилась в рукав пастора.

— Не допущу, чтобы вы принесли себя им в жертву! — кричала она. — Клянусь, я буду защищать вас до последней капли крови!

— Я не сомневаюсь, что будете, миледи. Но разве мы с вами одни в этом доме? Я не желаю, чтобы из-за меня кого-нибудь ранили или убили. С этим в душе я жить не смогу!

Аморе разразилась рыданиями.

— Я не могу… не могу позволить вам покинуть стены этого дома…

Подошел Брендан и обнял ее:

— Пусть он выйдет. А я пойду с ним.

— Нет, я не переживу, если потеряю вас обоих!

Брендан мягко отвел ее в сторону.

— Поверь мне! Я сумею постоять за него, — тихо проговорил он, глядя ей в глаза.

Леди Сен-Клер молчала. Было видно, что она покорилась судьбе.

— Пойдемте, святой отец, — обратился Брендан к Иеремии.

— Нет, друг мой, я пойду один, — не согласился иезуит.

— Хорошо, будь по-вашему. Но позвольте мне хотя бы проводить вас до дверей, чтобы я мог принять у них Уильяма.

И, не дожидаясь ответа Иеремии, он пошел вперед. Когда они вышли из столовой, ирландец остановился и повернулся к иезуиту. Прежде чем тот сообразил, в чем дело, Брендан схватил его за плечи, втолкнул в смежную комнату, оказавшуюся небольшим кабинетом, захлопнул дверь и повернул ключ в замке.

— Нет! — кричал Иеремия. — Как вы можете так поступать?! Выпустите меня немедленно! Брендан, умоляю вас!

Никакого ответа. Иеремия в отчаянии стал дергать ручку двери, но тщетно. В конце концов поняв, что протестовать и уговаривать ирландца бесполезно, он в темноте на ощупь двинулся туда, где должен был находиться стол. Пошарив рукой по столешнице, наткнулся на огниво и свечу, и вскоре кабинет осветился мерцающим светом. Как же все-таки выбраться отсюда? Ведь если он будет сидеть здесь взаперти, вместо него погибнет невинный человек! Этого Иеремия допустить не мог.

Заметив сбоку узенькую дверь для прислуги, иезуит воодушевился. Она оказалась не заперта. Иеремия тихо отворил ее и со свечой в руке прошел через соседнее помещение. Через вторую дверь он проник на узкую лестницу, ведущую в кухню на первом этаже. Пройдя несколько ступенек вниз, очутился в комнате, где готовили блюда к подаче на стол. Здесь наверняка должна быть дверь, ведущая наружу. Иеремия решительно продвигался дальше, но, едва свернув за угол, наткнулся на чей-то кулак.

Алену наскучило лежать в постели и терпеливо дожидаться развязки. Вопли толпы на улице становились все громче. Но, попытавшись встать, лекарь понял, что из-за слабости передвигаться самостоятельно не может, и снова уселся на постель. Оставалось лишь молиться Всевышнему за благополучный исход противостояния.

Вдруг дверь в его спальню распахнулась — Ален вздрогнул от неожиданности. В ужасе он наблюдал, как на пороге появился Брендан с перекинутым через плечо бездыханным телом. Иеремия!

— Пресвятая Дева Мария, что с ним? Он ранен? Или без сознания? — обеспокоенно спросил Риджуэй.

Брендан осторожно опустил Иеремию на кровать.

— Да нет, ничего страшного. Просто пришлось успокоить его ударом кулака. Если бы не это, он бы выскочил наружу.

— Что за безрассудное желание?

— Он твердо убежден, что обязан принести себя в жертву, с тем чтобы из-за него не пострадали другие, — устало пояснил Макмагон. — А я ничего подобного допустить не могу! — уже громче добавил он.

Со смешанным чувством Ален смотрел, как Брендан разматывает бинт. Размотав, ирландец деловито связал им сначала руки, а потом ноги пастора.

— Без этого и в самом деле не обойтись? — скорее для очистки совести спросил Риджуэй. — У него рана может открыться.

— Речь идет не о его ране, а о его жизни! — лаконично пояснил ирландец. Было видно, что слова и реакция Алена задели его за живое. — Заклинаю вас, Ален, если вам действительно дорог этот человек, не поддавайтесь его уговорам и не развязывайте его!

— Не стану! Можете на меня положиться! — пообещал Риджуэй. — Но как и чем вы собираетесь сражаться с теми, кто собрался на улице?

— Это уж предоставьте мне.

У Брендана возник некий план, и он быстро вернулся в столовую.

— Где пастор Блэкшо?

— Я запер его на замок, — коротко бросил Макмагон, не вдаваясь в объяснения.

Аморе удивленно смотрела, как он взял перо, обмакнул в чернильницу и быстро написал несколько слов на листке бумаги.

— Что ты замышляешь?

— Это я тебе объясню потом.

Взяв из вазы на столе апельсин, ирландец вытащил булавку из платья Аморе и приколол ею к апельсину сложенную вчетверо записку.

На улице разорялся Айзек Форбс.

— Мое терпение исчерпано, миледи! — грозно возвещал он. — Если вам не дорога жизнь вашего слуги…

— Подождите! — распахнув окно, выкрикнул Брендан.

Айзек Форбс приставил дуло пистолета со взведенным курком к виску раненого Уильяма. Услышав призыв ирландца, он недовольно поднял голову.

— Прочтите это, мистер Форбс!

С этими словами Брендан бросил ему апельсин с посланием.

Один из стоявших ловко поймал его и передал Форбсу. Тот, заткнув пистолет за пояс, развернул записку и стал читать, но уже в следующую секунду лицо его исказилось гневом. Скомкав записку, он не выбросил ее, а сунул в карман.

После этого уселся на лошадь и, натянув поводья, галопом бросился прочь, сопровождаемый недоуменными взглядами сообщников.

— Роуленд, неси скорее мушкет! — велел Брендан.

Дворецкий вручил ему оружие, и ирландец прицелился. Лишившаяся лидера толпа была в явном замешательстве. Никто не понимал, что произошло и почему их предводитель, не сказав ни слова, столь постыдно бежал с поля битвы. Никто не знал, то ли следовать за ним, то ли продолжать осаду пастора. Кое-кому, кто поумнее, пришло в голову, что власти поступят с ними как с бунтарями, то есть как с обычными преступниками — просто-напросто вздернут на виселице, стоит гвардейцам короля оказаться здесь. И посему куда разумнее тихо отчалить отсюда и вести себя так, будто ничего не было. В конце концов, какое им дело до личных мотивов сэра Айзека Форбса?

Толпа храбрецов на глазах редела, рассасывалась, люди исчезали во тьме близлежащих переулков, отправляясь восвояси. Осталась лишь кучка «непримиримых», да и те, не зная, как быть, молча стояли у дома фаворитки короля. Но Уильям по-прежнему оставался их пленником. Раненая нога лишала его возможности спастись бегством. Стоило одному из нападавших приблизиться к слуге леди Сен-Клер с оружием, как раздался предостерегающий окрик Брендана:

— Первый, кто в него выстрелит, — мертвец!

Тот, к кому обращались, предпочел ретироваться, но ирландец краем глаза заметил, как другой бандит поднял пистолет и прицелился в лежавшего Уильяма. Брендан спустил курок. Пуля выбила оружие из рук нападавшего. С криком тот схватился на запястье. Отдав Роуленду оружие, Брендан получил еще один заряженный мушкет. Взведя курок, приставил приклад к плечу, но, похоже, не было желающих последовать примеру незадачливого стрелка, продолжавшего вопить и браниться.

— Умеете стрелять? — обратился Брендан к дворецкому.

— Да, сэр.

— Тогда берите мушкет да прикройте меня, а я пойду заберу Уильяма!

Один из лакеев, друг Уильяма, вызвался пойти вместе с ирландцем. С двумя пистолетами наготове Брендан с лакеем осторожно вышли на улицу через вход для прислуги.

Толпа продолжала расходиться, и они смогли беспрепятственно приблизиться к раненому.

— Тащи его в дом! — велел лакею Брендан.

Тот, подхватив приятеля под мышки, поволок его к дверям. В это время раздался громкий топот копыт, и уже несколько мгновений спустя к дому подъезжали конные гвардейцы короля. Обнажив шпаги, солдаты быстро разогнали остатки толпы. Никто из нападавших не оказал сопротивления — напротив, все разбежались кто куда. Вскоре о разыгравшейся здесь драме напоминало лишь тело убитого слуги леди Сен-Клер.

Брендан, перебросив руку Уильяма себе за шею, повел слугу вверх по лестнице на второй этаж, где их встретила Аморе.

— Это серьезно? — спросила она, побледнев при виде крови. — Мастер Риджуэй сейчас займется им, — заверила их Аморе и повела в красную комнату.

Тем временем Иеремия, оправившись от шока, стал уговаривать Алена развязать его, но тот и слышать ничего не хотел. Убедившись, что слуга Уильям вне опасности, он замолчал, ища глазами ирландца.

Пока Брендан усаживал Уильяма на кровать, Аморе развязала путы на ногах и руках пастора, а потом, едва сдерживая слезы, бросилась его обнимать.

— Никуда бы я вас не выпустила! Ни за что на свете! — дрожащим голосом произнесла леди Сен-Клер. — Я сразу поняла, что Брендан сумеет удержать вас от подобного безрассудства.

Иеремия был явно растроган таким проявлением чувств. Осторожно высвободившись из объятий, он попросил:

— Миледи, позвольте мне все же помочь Алену. У нас будет еще время поговорить об этом.

Лекарь уже успел наложить повязку на бедро, чтобы остановить обильное кровотечение, и теперь разрезал сапог, чтобы обеспечить себе доступ к ране. Арман принесла бренди и целый ворох чистых салфеток.

Проведя ладонью по еще болевшему подбородку, Иеремия не без сарказма заметил:

— Брендан, у вас кулаки — ни дать ни взять кузнечный молот! Мне приходилось видеть, как вы орудуете ими. Вот и на себе испытать пришлось.

— Простите, святой отец, но у меня не было выхода, — ответил явно смущенный ирландец. — Наивно было полагать, что в кабинете нет второй двери, но я вовремя вспомнил об этом и сразу кинулся в подвал.

— Как вам удалось вызволить из их лап Уильяма?

— Помните, я говорил вам о подозрениях лорда Арлингтона, считавшего, что кое-кто из купцов вступил в сговор с голландцами и замышляет восстание против короля. И лорд отдал распоряжение проследить за ними. Мне достался Айзек Форбс. Я установил, что в доме этого самого Форбса неоднократно бывали связные голландцев. Кроме того, я выяснил, что в этом доме нашел прибежище и пастор-пуританин, отправлявший там ритуалы. Благодаря вам я собрал достаточно сведений! Вот и решил сообщить Форбсу о том, что лорд Арлингтон намерен на рассвете арестовать этого пастора. А Форбс, поняв, что его песенка спета, не стал терять времени и помчался домой предупредить своего тайного гостя.

Иеремия благодарно посмотрел на ирландца:

— Как я посмотрю, ваша сила не только в крепких кулаках. Вы ведь уже во второй раз спасаете мне жизнь. И как только мне отблагодарить вас!

Зардевшись, Брендан смущенно отвел взор:

— Простите меня. Я должен немедля ехать к лорду Арлингтону и сообщить ему о случившемся. Необходимо арестовать Айзека Форбса, прежде чем тот успеет скрыться.

Едва ирландец отбыл, как дворецкий Роуленд объявил о приезде сэра Орландо Трелони. Как только толпа двинулась в Хартфорд-Хаус, судья велел спешно заложить карету и помчался в Уайтхолл известить короля о случившемся. Карл немедленно послал гвардейцев к дому леди Сен-Клер.

Убедившись, что Иеремия вне опасности, судья не скрывал облегчения. Иезуит рассказал ему о том, что здесь произошло.

— Необходимо дождаться, пока мистер Макмагон привезет известие от лорда Арлингтона.

Судья был того же мнения.

— Хоть этот ирландец мне и не по душе, вынужден признать, что он блестяще обвел вокруг пальца старика Форбса и тем самым спас вас от верной смерти! Только на это я и уповал.

Вскоре сэр Орландо распрощался, объясняя свой отъезд тем, что не может оставлять надолго молодую супругу, и попросил немедленно поставить его в известность о том, как будут развиваться события. После этого королевский судья в сопровождении Мэлори уселся в карету и отправился домой.

Глава 44

Брендан вернулся лишь на следующий день около полудня. Судя по выражению лица, хороших новостей ожидать не приходилось.

— Айзек Форбс убит, — сообщил он. — При аресте он оказал сопротивление и был застрелен одним из посланных лордом Арлингтоном гвардейцев.

— Это меня не удивляет, — заметил Иеремия. — Старик Форбс понимал, что, если он будет осужден, все его состояние перейдет королю. Такой исход был для него неприемлем!

— Да, но как это отразится на участи мастера Риджуэя? — вслух размышляла Аморе. — Ведь без доказательств того, что Форбс — убийца его жены Энн, вина с него так и не будет снята.

— Верно, и мне предстоит немедленно обсудить это с его сиятельством, — решил Иеремия.

— Я поеду с вами! — чуть ли не в один голос отозвались Аморе и Брендан.

И леди Сен-Клер, и ирландец поклялись никуда не отпускать пастора одного, пока остается угроза для его жизни.

В карете Аморе все отправились на Чэнсери-лейн. Сэр Орландо со смешанным чувством встретил гостей — ведь среди них был и Брендан. И хотя королевский судья был благодарен Макмагону за то, что тот, рискуя жизнью, защищал доктора Фоконе, все же предпочел бы не видеть этого человека в стенах своего дома. Со стыдом Трелони вынужден был признаться себе, что побаивается молодого человека.

Когда все собрались в гостиной, к ним вышла и леди Джейн. За последние недели ей не раз выпадало быть свидетельницей бесед между доктором Фоконе и мужем, так что и она, как и все здесь присутствующие, с нетерпением ждала развязки запутанного дела об убийстве.

— Значит, Айзек Форбс мертв, — разочарованно отметил сэр Орландо, выслушав Иеремию. — Вот досада! Он был единственным, кто мог снять вину с мастера Риджуэя. Конечно, у нас еще остается Митчелл — ведь именно благодаря ему мы знаем, что Сэмюел Форбс был на самом деле Аароном, внебрачным сыном старика. Однако это не доказывает, что именно Форбс — убийца Энн и ее тетки. Стало быть, мы вернулись туда, откуда пришли.

Наступило гнетущее молчание. Джейн изучающе смотрела на лица присутствующих. Ее поражало единство дум и помыслов этих столь разных людей. И факт, что ее супруга, приверженца англиканской веры и королевского судью, связывают узы дружбы с пастором-иезуитом, а также и то, что оба приложили столько усилий для избавления невиновного от виселицы, произвели на нее глубокое впечатление. Джейн была поражена и тем, что любовница короля, придворная дама, рисковала ради спасения какого-то безвестного лондонского лекаря. Джейн невольно завидовала этому человеку в том, что у него столько верных друзей, готовых ради него на все. И ей страстно захотелось принадлежать к их числу, внести и свой посильный вклад для его спасения.

Эта мысль так взволновала Джейн, что она едва не упустила одну весьма важную деталь, а ведь та могла помочь следствию.

— Возможно, нам поможет Темперанция? Ведь она осведомлена о преступлениях, творимых ее свекром.

Присутствующие недоуменно уставились на хозяйку дома.

— Я ее близко знаю, — горячо продолжала Джейн. — Мы несколько раз встречались у Королевской биржи, когда приезжали туда за покупками, и много беседовали.

Иеремия взглянул на сэра Орландо.

— А собственно, почему бы и нет? Полагаю, игра стоит свеч. Естественно, если вы не будете против, милорд.

Судья кивнул:

— Я согласен.

Аморе поднялась.

— В таком случае не стоит терять время. Я отвезу вас в своей карете к дому Форбсов, миледи.

Сэр Орландо запротестовал и вызвался сам сопровождать супругу, однако Джейн предположила, что с глазу на глаз ей будет куда легче беседовать с Темперанцией Форбс. Крайне неохотно королевский судья уступил, и вскоре Джейн и леди Сен-Клер уехали.

Сидя в карете, жена сэра Орландо искоса поглядывала на фаворитку короля. До сих пор ей не приходилось вблизи видеть леди Сен-Клер, и она находила эту женщину настоящей красавицей. Преодолев смущение, она спросила Аморе:

— Не хочу показаться вам любопытной, миледи, но отчего вас столь взволновала участь мастера Риджуэя?

Вопрос вызвал улыбку Аморе.

— Вас удивляет, что дочь графа проявила интерес к какому-то заштатному лекарю? Мастер Риджуэй — чудесный, отзывчивый человек, искренний и добросердечный. Нас с ними связывает дружба. И я сделаю все ради того, чтобы избавить его от угрозы незаслуженного наказания.

— Как бы мне хотелось иметь таких друзей, — со вздохом произнесла Джейн и смущенно опустила голову.

— Но у вас уже есть верный друг — ваш муж и уважаемый королевский судья. Разве не так, миледи? — мягко успокоила ее Аморе. — Он очень хороший человек.

— Да-да, это так, — ответила Джейн, зардевшись. — И он больше всего на свете хочет иметь детей.

— Мне это известно.

— Не могу с уверенностью сказать, но, видимо, в скором будущем его желание исполнится.

Аморе с улыбкой посмотрела на нее.

— Представляю, как счастлив будет узнать об этом сэр Орландо Трелони. Вы ему уже сказали?

— Нет, не сказала. Все еще не решаюсь — думаю, следует обождать немного, очень не хочется его разочаровывать. Ведь это у меня впервые.

Аморе заметила, как сияют глаза молодой женщины, и от души пожелала, чтобы надежды ее сбылись.

У дома на Лиденхолл-стрит Джейн вышла, Аморе осталась в карете дожидаться ее. Миновал час, и, когда двери дома распахнулись, леди Сен-Клер увидела четырех женщин.

— Миледи, я предложила миссис Форбс побыть нашей гостьей. Мой супруг не будет против, — пояснила Джейн. — Так как большинство прислуги весьма предано ее ныне покойному свекру, миссис Форбс не чувствует себя в безопасности в этом доме.

Аморе помогла Темперанции Форбс сесть в карету, за ней последовали Джейн, кормилица и служанка Ханна. По пути к дому судьи Джейн сказала:

— Темперанция готова под присягой дать показания о том, что ей известно об убийстве Энн Риджуэй и ее тетки.

— А что именно вам известно, мадам? — с нетерпением в голосе спросила Аморе.

Темперанция качала маленького Ричарда, спавшего у нее на руках.

— В день убийства я видела дочь убитой повитухи, — ответила она. — Энн Риджуэй пришла к нам в дом и через слугу велела передать записку моему свекру. Я как раз проходила через холл и сразу узнала ее. Слуга сделал, как было велено, но передал записку не свекру — тот куда-то выехал, — а моему мужу. Когда я спросила у Аарона…

— Так вы знали, что ваш муж вовсе не Сэмюел? — не дала ей договорить Аморе.

— Да, знала, — со вздохом призналась леди Форбс. — Муж рассказал мне обо всем. Его очень угнетало, что всю оставшуюся жизнь ему придется жить под чужим именем. Ему нужно было кому-то во всем признаться, с кем-то поделиться. Я очень сочувствовала ему, и его гибель стала для меня ударом, который еще предстоит пережить. Он был порядочным человеком, которого не ожесточили ни удары судьбы, ни безумный тиран-отец.

— Ваш супруг рассказал вам, что было в той записке? — продолжала спрашивать Аморе.

— Да, рассказал. Как выяснилось, дочери этой повитухи каким-то образом удалось узнать, что я потеряла собственного ребенка и что ее мать предложила мне чужого. Она требовала денег за молчание. Не очень много, но Аарон был этим весьма обеспокоен, потому что чувствовал, что рано или поздно она разболтает об этом. И против желания отдал записку отцу. Вечером Айзек Форбс уехал из дому, один и верхом. Я сама видела в окно, как он садился на лошадь. А позже узнала об этих убийствах. Сначала я не поняла, что убита та самая девушка, но Аарон мне все объяснил. Никто не нашел в себе мужества открыто заговорить об этом с моим свекром — так он нас запугал. Ведь ему ничего не стоило обойтись подобным образом и с нами. Какое облегчение, что все позади!

— Вы готовы заявить об этом под присягой мировому судье, мадам? — напрямик спросила Аморе.

— Да, миледи, готова. Как это ни тяжело, но я не хочу, чтобы за преступления моего свекра расплачивался невиновный!

Аморе страстно захотелось обнять эту тихую, незаметную женщину. Ее заявления судье было вполне достаточно, чтобы с Алена сняли все подозрения. И тогда, оправившись после болезни, он сможет начать новую жизнь, не опасаясь преследований со стороны властей.

Когда карета остановилась у дома судьи Трелони, Аморе первой поспешила в гостиную, чтобы порадовать присутствующих доброй новостью.

Глава 45

В один из ненастных понедельников октября того же года, в день Симеона Богоприимца, карета сэра Орландо остановилась у дома леди Сен-Клер. Судья велел лакею доложить о его прибытии доктору Фоконе. Лакей провел сэра Орландо в гостиную.

Иеремия как раз беседовал с Аморе. Завидев в дверях королевского судью, он поднялся. Вид у сэра Орландо Трелони был подавленный.

— Милорд, вы только что с судебного заседания? — осведомился иезуит, жестом предлагая гостю сесть.

— Да, и все было просто ужасно! — сокрушался Трелони, усевшись в услужливо подвинутое кресло. — Чернь потеряла разум. Тело повешенного буквально разорвали на куски, едва палач вытащил его из петли.

Вмешалась Аморе:

— Речь идет о том казненном французе? О Робере Юбере, часовщике?

— Да-да, миледи, именно о нем. Сегодня на рассвете его повесили, — подтвердил сэр Орландо. — Для меня непостижимо, отчего он признался в якобы совершенном им поджоге дома пекаря Томаса Фэйринера. В его показаниях столько противоречий, что ему никто не поверил.

— Но суд тем не менее признал его виновным, милорд, — вставила Аморе.

— Это меня и поражает больше всего. Председательствовал сэр Джон Килинг. Юбер сознался и тем самым принял на себя роль козла отпущения. И конечно же, пекарь не стал упускать возможности именно француза выдать за виновного, с тем чтобы самому оказаться чистеньким. Но я не верю, что часовщик совершил поджог. Последнему глупцу было ясно, что он не в себе. Кроме того, он убогий, калека, который и ноги-то переставляет с трудом.

— Может, именно убогость и заставила его признаться в том, чего не совершал, и все ради того, чтобы обрести известность? — предположила Аморе.

— Нам этого уже не суждено узнать! — подытожил Иеремия.

Минуту или две царило молчание, но потом судья внезапно просветлел и с улыбкой объявил:

— Да, совершенно запамятовал сообщить вам: Джейн вчера сказала мне, что ждет ребенка!

Иеремия был так счастлив слышать это, что даже невольно вскочил и стал трясти руку друга. Аморе лишь усмехнулась про себя.

— Как я рад! Поверьте, милорд, от всей души рад за вас! — восторженно повторял пастор. — Боже праведный — хоть одна добрая весть!

Судья даже покраснел и смущенно откашлялся.

— Как дела у мастера Риджуэя? Собирается ли он открыть новую лечебницу, как только встанет на ноги? Ведь после показаний Темперанции Форбс его доброе имя восстановлено, так что ему ничто больше не препятствует.

Иеремия кивнул.

— Сейчас он подыскивает подходящий дом. Ведь после пожара владельцы домов дерут втридорога. Возможно, он какое-то время проработает в больнице Святого Варфоломея. С тех пор как флот вернулся домой, он постоянно ищет среди раненых Николаса, своего подмастерья. И мистер Ивлин уже предложил ему место.

— Хочется надеяться, он знает, на что идет, — ответил на это Трелони. — Ведь на лечение раненых моряков не хватает средств, не говоря уже о том, чтобы подготовить флот к новому выходу в море до начала зимы. А иначе нам голландцев не одолеть!

Появившийся лакей объявил о возвращении мастера Риджуэя, и вскоре все увидели Алена в сопровождении молодого человека на костылях, с ампутированной стопой левой ноги.

Иеремия подошел к ним и похлопал Николаса по плечу:

— Рад вновь видеть тебя живым, мальчик!

— Я предложил ему опять пойти ко мне в подмастерья, как только открою лечебницу, — сообщил Ален. — И мне потребовалось призвать на помощь все красноречие — он, видите ли, никак не желал понять, что для лекаря перво-наперво важны руки, а никак не ноги. — Ален устремил на Аморе полный мольбы взгляд. — А вы не возражаете, если и он поживет здесь немного, миледи? А то ему совершенно некуда податься в Лондоне.

— Разумеется, пусть остается. Как и вы, Ален. Оставайтесь у меня столько, сколько пожелаете. Вы ведь знаете, что на меня благотворно действует ваше присутствие здесь. Как и ваше, — с улыбкой обратилась леди Сен-Клер к пастору Блэкшо. — И тут же сделала знак лакею: — Проводи гостя на кухню и позаботься о том, чтобы его как следует накормили. И еще — передай Роу, чтобы он проводил гостя в его комнату.

— Брендан здесь? — спросил Ален, когда лакей и Николас ушли.

— Да, сейчас он решил сходить в конюшню проведать Лепрекона, — ответила Аморе. — А почему вы спросили?

— Просто я еще раз хотел поблагодарить его за все. Когда сегодня утром я шел в больницу Святого Варфоломея, мы случайно встретились у дома. Он садился на жеребца. Только расстались, как мне попался Мартин Лэкстон!

Аморе ошарашенно посмотрела на него.

— Так этот тип никак не оставит вас в покое? Как он вас отыскал, хотелось бы знать?

— Вероятнее всего, случайно увидел меня у больницы — ведь дом его отца стоит неподалеку, — а потом стал за мной следить. Вот утром и подкараулил.

Ален горько усмехнулся.

— У меня глаза на лоб полезли, когда он вырос передо мной. Толкнул меня в какой-то дворик и схватил за горло. Но тут подоспел Брендан. Он наблюдал за нами издали и в нужный момент подоспел на помощь. Приставив шпагу к горлу Лэкстона, Брендан посмотрел ему в глаза и произнес следующее: «Еще раз увижу тебя, и ты, считай, отжил свое!» Тот побелел как мел. Он сразу уразумел, что это не простая угроза. Стоило Брендану опустить шпагу, как Мартин Лэкстон задал такого стрекача, что и сам дьявол за ним не угнался бы. Думаю, теперь он меня за милю обходить будет.

Аморе презрительно сморщилась.

— Этот отъявленный негодяй еще бродит на свободе. Жаль, что его уже не удастся привлечь к ответственности за надругательство над родной сестрой!

— Да, невыносимо сознавать это! — скрипнув зубами от бессилия, проговорил Ален. — Энн мертва, и теперь ничего не докажешь.

Лекарь уже собрался уйти, но Аморе удержала его:

— Ален, вы знаете, как я к вам отношусь, поэтому прошу вас дать мне одно обещание.

Риджуэй улыбнулся во весь рот.

— Клянусь никогда в жизни не связываться с девственницами! Исключительно с замужними особами.

Аморе с деланным возмущением ущипнула его за руку:

— Нет, вы неисправимы!

Лукаво улыбнувшись ей, Ален отправился в конюшню поблагодарить Брендана. Аморе со смешанным чувством смотрела ему вслед. Все тот же Ален, ненасытный жизнелюб Риджуэй, жаждавший удовольствий, вечно в поисках очередного мимолетного романа, и которому невдомек, что такая жизнь чревата неприятностями. Урок ему не впрок, так что за ним нужен глаз да глаз. Она перевела взгляд на пастора Блэкшо, продолжавшего оживленно беседовать с королевским судьей. В чем-то Ален Риджуэй и пастор-иезуит схожи. Обоим выпало пережить ужасы, но ни тот ни другой не утратили мужества. И если все лондонцы найдут в себе хотя бы часть мужества, проявленного этими людьми, их город скоро воссияет вновь подобно возродившемуся из пепла фениксу.

Послесловие автора

Наряду с эпидемией моровой язвы 1665 года Большой лондонский пожар 1666 года явился самым опустошительным бедствием, свалившимся на город в XVII веке. В четыре дня средневековый Лондон выгорел почти полностью. Огонь уничтожил около 13 200 домов, 87 церквей, 52 здания гильдий ремесленников, ратушу, здание суда, большую часть городских тюрем и самые крупные продуктовые рынки. Сколько человеческих жизней унесла катастрофа, доподлинно неизвестно, ибо списки погибших не сохранились (Густав Милн. Большой пожар Лондона, 1986, с. 77). Для восстановления Лондона потребовалось не одно десятилетие. Новый собор Святого Павла, каким мы видим его сегодня, сооруженный по проекту сэра Кристофера Рена, был завершен в 1711 году. Вряд ли кому-нибудь из героев романа посчастливилось дожить до этой даты, но имеется множество дошедших до нас подробных свидетельств очевидцев о пожаре города. Самым известным и авторитетным из таких источников, бесспорно, являются дневники Сэмюела Пипса и Джона Ивлина — эти реально существовавшие лица появляются на страницах романа. Особую ценность для нас представляет интимный дневник упомянутого Сэмюела Пипса, где мы обнаруживаем множество ценных сведений о повседневной жизни лондонцев в XVII веке. Вряд ли сегодня есть историки, которые не опирались бы на данный первоисточник.

Во время пожара и после него король Карл II, за которым закрепилась прочная репутация помешанного на чувственных наслаждениях сибарита, проявил незаурядное личное мужество и самоотверженность, хотя в последующие годы правления ничего подобного уже не происходило. Он вместе со своим братом герцогом Йоркским не только лично возглавил работы по ликвидации последствий катастрофы, но и позаботился о том, чтобы погорельцам в кратчайшие сроки было предоставлено пропитание, а также возможность защитить от мародеров нажитое.

Хотя совет короны в ходе начатого сразу же после пожара расследования пришел к заключению, что пожар явился следствием промысла Божьего (иными словами, возник по чистой случайности), но не заговора, многие возложили вину за него на католиков. И когда антикатолические настроения в Англии достигли своего пика в 1679 году, лорд-мэр распорядился высечь на цоколе монумента в память о жертвах пожара (сохранившегося и по сей день) слова о том, что город был подожжен «папистами», стремившимися уничтожить протестантизм. После восшествия на престол короля-католика Якова II эти слова были удалены, но уже три года спустя, когда на троне оказался приверженец кальвинизма Вильгельм III, они появились снова. Лишь в 1831 году, когда католицизм обрел статус равноправного направления в христианстве, эти слова были удалены и на сей раз безвозвратно.

История католицизма в Англии принадлежит к числу не только наиболее драматичных глав, но — увы! — и недостаточно освещенных. Преследование инаковерующих инквизицией в таких странах, как Испания или Франция, — общеизвестный факт. Читатель, лишь поверхностно знакомый с историей Англии, вероятно, будет весьма удивлен, узнав о том, что и в Англии имело место преследование на религиозной почве. Острие этой борьбы было нацелено в первую очередь против пуритан, квакеров, а также католиков. Начиная с периода правления королевы Елизаветы I в Англии ужесточались законы, целью которых было искоренение католицизма или, как его тогда называли, «папизма». Вследствие данного ими обета верности и послушания папе римскому католики считались людьми опасными и потенциальными заговорщиками против британской короны. Католики же в свою очередь пытались убедить протестантов в том, что их обет верности папе римскому распространяется исключительно на область религии, что они готовы защищать корону Англии в случае угрозы вторжения извне. Но слишком уж силен был страх перед тем, что католические державы Европы (Испания, а позже и Франция периода царствования Людовика XIV) в результате интервенции захватят Англию, что означало бы конец протестантизма на относительно небольшом острове. Так что ни о какой веротерпимости говорить не приходилось. И антикатолицизм по политическим причинам превратился в Англии в традицию. Любое отправление католических обрядов подвергалось наказанию; сюда же относилось участие в мессе и даже просто владение предметами католического культа — четками или распятиями. Наказание предусматривало тюремное заключение, весьма высокие денежные штрафы, а также конфискацию имущества осужденного. Вскоре преследование католиков вылилось в ограбление религиозного меньшинства, ибо это являлось делом выгодным в силу принадлежности к католицизму большого числа состоятельных дворянских фамилий Англии. Многие из католиков, лишившихся состояния по причине наложенных на них огромных штрафов, из конформистских соображений отреклись от католической веры, другие же, по тем же мотивам, предпочли скрывать свою принадлежность к «папистской» церкви, выдавая себя за рьяных приверженцев англиканской церкви. И лишь малая часть католиков, не поступившись убеждениями, открыто противопоставила себя протестантам. Однако без миссионеров, подготовленных на континенте и потом тайно переправленных на острова, католицизм в Англии долго не просуществовал бы. Именно поэтому власть короны с железной непримиримостью выступала против пасторов-католиков. Согласно английским законам, любой англичанин, рукоположенный на континенте в католические пасторы и после этого прибывший на острова, считался заговорщиком против короны, даже не совершив соответствующих противоправных шагов. Так выглядело на бумаге. Однако на практике юриспруденция тех времен не представляла собой нечто застывшее, как ныне, и законы составлялись без учета слепого следования их букве. Законы той поры представляли собой достаточно гибкие инструменты устрашения тех, кто мог вознамериться замахнуться на корону. В большинстве случаев правосудие сознательно уклонялось от их применения. Правительству Англии очень не хотелось выглядеть в глазах народов Европы неким монстром, обрекавшим на гибель людей по причине их вероисповедания, приняв роль второй инквизиции.

С восшествием на трон Карла II некоторое время антикатолические законы вовсе не применялись, сохраняя при этом юридическую силу. Король Карл II помнил уроки гражданской войны, когда многие католики считали себя его подданными, хотя в вопросах сакральных руководствовались авторитетом римско-католической церкви. Именно католики спасли жизнь Карлу, когда он вынужден был скрываться от солдатни Кромвеля после проигранной битвы при Ворчестере, в то время как часть дворян-англиканцев предпочла в те трудные времена благоразумно самоустраниться от него. Карл не позабыл верность ему подданных-католиков и готов был вознаградить их, отменив драконовские уложения. Однако как монарх он не был всесильным и не мог противопоставить себя парламенту, яростно защищавшему упомянутые законы, не поставив под угрозу свое пребывание на троне. Католические пасторы, жившие в Англии в период, описанный в романе, какое-то время могли считать себя в безопасности, но безопасность эта была хрупкой, ибо в любой момент они вновь могли оказаться в роли гонимых — например, в случае серьезного кризиса верховной власти. Что и произошло несколько лет спустя.

Среди пасторов-католиков особое место занимали иезуиты. Даже в католических странах репутация у них малозавидная — и властолюбивы, и бесчестны, и не стесняются в выборе средств. В значительной степени их дурная репутация объясняется элементарной завистью, с одной стороны, и закрытостью, отличающей орден иезуитов, которым склонны приписывать как чудовищные по своему вероломству преступления, так и безграничное влияние на монархов ряда стран, — с другой. В Англии не составило труда превратить их в пугало. Но в эту островную державу иезуиты прибывали лишь в роли пастырей, духовников. Им воспрещалось всякое вмешательство в политику. Современная историческая наука не подвергает сомнению тот факт, что подавляющее большинство иезуитов верно следовали принципу невмешательства в политическую жизнь страны.

Европейская (академическая) медицина находилась в XVII веке в полном упадке. Полнейшая безграмотность по части гигиены, характерная для большинства лекарей и повивальных бабок того времени, зачастую имела фатальные последствия — смертельно опасные инфекции, бесполезные и даже вредные процедуры вроде кровопусканий или лечение лошадиными дозами сомнительных медикаментов, причем как больных, так и здоровых в, так сказать, профилактических целях. Сотни лет медицина догматично следовала известным еще с античных времен концепциям о гуморах и гуморальной патологии[19] Гиппократа и Галена. Согласно приведенным теориям, болезнь возникала из-за нарушения равновесия (дискразии) четырех сред организма вследствие отравлений ядами. В качестве профилактики и лечения заболеваний предлагались следующие методы: кровопускание, прием слабительных, потогонных, рвотных средств и даже чихательных. Данная концепция не лишена была логики и благополучно просуществовала до XIX столетия. Считалось, что слизь скапливается в мозге человека и удаляется при чихании.

Медицина других стран, в частности арабских и азиатских, считалась более прогрессивной, хотя и там начиная с периода Средневековья отмечался упадок. Тем не менее следует отдать ей должное — арабы и азиаты не пренебрегали гигиеной.

На заре нового времени очень многие женщины страдали бесплодием. Источники того периода сообщают нам о том, что нередко супружеские пары годами дожидались появления на свет продолжателя рода или наследника. Иногда даже зачатие выливалось в проблему. Различные родовые осложнения пагубно отражались на женских репродуктивных органах, в конечном итоге приводя к бесплодию. Играли свою негативную роль и недостаточное питание, и длительное грудное вскармливание ребенка (Лоуренс Стоун. Семья, половые и брачные отношения в Англии 1500–1800 гг. Хармондсуорт, 1982, с. 52, 85). Высокая детская смертность в сочетании с низкой рождаемостью приводила к тому, что отдельные фамилии уже через несколько поколений просто исчезали. Самым известным является пример Анны, второй дочери Якова, герцога Йоркского, и королевы Англии в 1702–1714 гг. Она произвела на свет семнадцать детей, и все они умерли еще в детском возрасте.

В тогдашних тюрьмах такие заболевания, как тиф (называемый в те времена тюремной лихорадкой), были повсеместным явлением и уносили сотни и тысячи жизней. Данная болезнь вызывается укусами вшей-бациллоносителей, обильно размножающихся в условиях, когда люди лишены возможности соблюдения элементарной личной гигиены или же пренебрегают ею (тюрьмы, полевые лагеря и т. п.). В значительной мере возникновению и распространению данной болезни способствует и недостаточное питание. Вплоть до XVIII века условия содержания заключенных в тюрьмах были без преувеличения катастрофическими. Время от времени судьи, присяжные, адвокаты и другие лица, участвовавшие в судебных заседаниях, заражались смертельно опасными болезнями от подсудимых.

До 1750 года Лондонский мост оставался единственным в городе мостом через Темзу. Первый деревянный мост через реку был возведен еще римлянами в первом столетии. Работы по сооружению первого каменного моста начались в 1176 году, а в 1201-м мы находим первое упоминание о выстроенных на мосту жилых домах. Мост этот неоднократно подвергался разрушениям вследствие пожаров или наводнений, но всегда восстанавливался. В целях улучшения условий речной навигации на Темзе в середине XVIII века дома на мосту были снесены. В 20-х годах XIX века был сооружен каменный мост новой конструкции, а в 1967 году, то есть в прошлом столетии, «Маккалох ойл корпорейшн» приобрела этот мост, намереваясь сначала разобрать его на части, а потом, перевезя в США, вновь собрать в одном из городков Аризоны. Нынешний Лондонский мост открыт в 1973 году королевой Елизаветой (Бен Уайнреб; Кристофер Хибберт. Энциклопедия Лондона. Л., 1983, с. 481 и далее).

Король Карл II Стюарт, его брат Яков, их мать Генриетта Мария и их сестра Генриетта Анна, королева Екатерина, аббат Монтегю, лорд Арлингтон, лорд — главный судья сэр Джон Килинг, а также лорд-мэр сэр Томас Бладуорт — презрительное высказывание которого о лондонском пожаре вошло в анналы истории — реально существовавшие лица.

Карл II, если верить слухам, имел массу фавориток. Барбара Палмер, леди Каслмейн и Франсис Стюарт — реально существовавшие личности. К ним автор решил добавить свой образ — Аморе, леди Сен-Клер, которая, несомненно, вызовет у читателя симпатию.

Что же касается Барбары Палмер, эта особа сумела утвердиться в роли первой фаворитки короля и впоследствии обрести определенную независимость, что для женщины тех времен было редкостью. Кроме Карла, у нее было множество любовников, среди которых и актер театра, и даже канатоходец. Ей удалось склонить короля признать отцовство пятерых детей. Однажды она даже отважилась на неприкрытый шантаж монарха — поклялась разбить ребенку голову о стену, если Карл не согласится сделать это. (Грэм Хопкинс. Нескончаемые наслаждения. Очерки о жизни Англии периода Реставрации. Л., 2002, с. 87.) Впоследствии она была свергнута с пьедестала Луизой Керуаль, явившейся в 1670 году в Англию из Франции.

Персонажи романа: хронист королевского флота Сэмюел Пипс, Джон Ивлин, Томас Калвли, глава гильдии цирюльников и костоправов, а также палач из тюрьмы Ньюгейт Джек Кетч, семейства Дрейпер и Форбс, Лэкстон и Хаббарт, а также квакер Джордж Грей — авторский вымысел.

Примечания

1

Английская республика (существовала с 1649 по 1653 г. и с 1659 по 1660 г.) во время Английской буржуазной революции. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Криббидж — азартная карточная игра, для двух игроков; карты сбрасываются на особую доску с колышками.

3

Общество друзей — самоназвание квакеров, членов религиозной христианской общины, основанной в середине XVII в. в Англии. Квакеры отвергают институт священников, церковного таинства, проповедуют пацифизм, занимаются благотворительностью.

4

Крестоцвет — архитектурный элемент на верхушке готического шпиля.

5

Фиала — остроконечная готическая башенка на наружном контрфорсе.

6

Рен, Кристофер (1632–1723) — английский архитектор, математик и астроном. Представитель классицизма. Гармонично связывал разнообразные по формам здания с пейзажем и городской средой (план реконструкции Лондона, 1666 г.; собор Святого Павла в Лондоне, 1675–1710 гг.).

7

Фахверк — тип конструкции малоэтажных зданий, распространенный в некоторых странах Западной Европы, главным образом в Германии, Австрии и Швейцарии; каркас здания образован системой горизонтальных и вертикальных элементов и раскосов из деревянного бруса, промежутки заполнены камнем и др. материалами.

8

Джойс, Иниго (1573–1652) — английский архитектор, представитель палладианства (направление в европейской архитектуре XVII–XVIII вв., ветвь классицизма. Палладианство в Англии, Германии, России (Ч. Камерон, Дж. Кваренги, Н.А. Львов) следовало созданным А. Палладио типам городского дворца, виллы, церкви, строгой закономерности и гибкости его композиционных приемов); утверждал в английской архитектуре ясность композиции и благородство пропорций классического зодчества (вилла королевы в Гринвиче, 1616–1635 гг.).

9

Крона — старинная английская серебряная монета достоинством в 25 пенсов (5 шиллингов).

10

Лорд — главный судья — председатель отделения королевской скамьи Высокого суда правосудия; первый по старшинству судья после лорд-канцлера.

11

Гален (ок. 130 — ок. 200) — древнеримский врач. В классическом труде «О частях человеческого тела» дал первое анатомо-физиологическое описание целостного организма. Ввел в медицину вивисекционные эксперименты на животных. Показал, что анатомия и физиология — основа научной диагностики, лечения и профилактики. Обобщил представления античной медицины в виде единого учения, оказавшего большое влияние на развитие естествознания вплоть до XV–XVI вв. Учение Галена канонизировано церковью и господствовало в медицине в течение многих веков.

12

Битва при Нейзби (14 июня 1645 г.) — сражение в Нортгемптоншире, где войска Оливера Кромвеля наголову разбили силы принца Руперта.

13

«Пороховой заговор» 5 ноября 1605 г. был организован католиками с целью убийства короля Якова I; под здание парламента, куда ожидалось его прибытие, подложили бочки с порохом; заговор был раскрыт.

14

Посл. Иакова, 5.12.

15

Minette — киска, котик, лапочка (фр.).

16

Работные дома — английские приюты для бедняков в XVII–XIX вв. По закону о бедных 1834 г. в работные дома принудительно помещались все обращавшиеся за общественной помощью.

17

Тайберн — место публичной казни в Лондоне; существовало в течение шести столетий; использовалось до 1783 г.

18

Крипта — в средневековой западноевропейской архитектуре: часовня под храмом, обычно под алтарной частью, использовавшаяся как место для почетных погребений.

19

Гуморальная патология (от лат. humor — жидкость) — устаревшая теория, согласно которой основа болезней — ненормальное смешение жидких сред организма (по Гиппократу — крови, слизи, черной и желтой желчи).

Content

Сандра Лессман
«Тайна старой знахарки»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Послесловие автора

Примечания