Наталья Нестерова

Стоянка запрещена (сборник)

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Н. Нестерова, 2016

Все права защищены

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Точки над «Ё»

Инне Кравченко, чья душевная щедрость безгранична

Часть первая

Радиопередача «Словарик»

Понедельник, третье ноября 2008 года

– Пришло время, ребята, ответа на вопрос, который я задала в начале радиопередачи. Итак, «бить в литавры» – значит радоваться, торжествовать, праздновать победу. Но что же это такое – литавры?

Я произношу номер телефона и надеваю наушники. Звукорежиссёр Костя через стекло показывает мне, что есть звонок.

– Алло! Здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста.

– Маша Колесникова, – пищит детский голос.

– Сколько вам лет, Маша?

– Одиннадцать.

– Что за инструмент литавры, Маша?

– Это такие большие тарелки железные.

– К сожалению, вы ошибаетесь. Всего доброго! Ещё звонок. Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста, и скажите, сколько вам лет.

– Двенадцать, я Игорь. А литавры – это как крышки круглые.

– Нет, не правильно.

– Но мне мама сказала! – упрямо настаивает мальчик. – В оркестре сзади стоят и бьют ими друг в друга.

– Ваша мама ошибается. Следующий звонок. Алло!

В том, что родители вместе с детьми слушают передачу, я не вижу ничего плохого. Конечно, взрослые подсказывают, часто – верно, иногда – садятся в лужу. Хотя есть время заглянуть в словарь, надеются на собственные знания.

Только пятый позвонивший ребёнок ответил правильно: литавра – это ударный музыкальный инструмент, барабан в виде полушария или котла, обтянутого кожей. Выигравший получит книгу стихов о Родине русских поэтов девятнадцатого века.

Костя щёлкнул на пульте, зазвучала песенка про алфавит, позывной нашей передачи. Вне эфира я по телефону объяснила победителю, как и когда получить приз.

Выхожу из студии – маленькой комнаты со звуконепроницаемыми стенами, из обстановки – стол, два стула, микрофоны на штативах. В стене, разделяющей студию и операторскую, – толстое стекло. Во время передачи мы с Костей обмениваемся жестами. Операторская тоже невелика, полкомнаты занимает пульт.

– Как? – спрашиваю я Костю о передаче.

– Классно. – Он показывает большой палец. – Ася, ударим по чашке кофе? Жду тебя в «Столовке»?

– Только в редакцию книжку отнесу.

В редакции – лабиринте письменных столов на площади пятьдесят квадратных метров, где сидят сотрудники радиостанции, – есть тележка вроде тех, с которыми покупатели раскатывают по магазинам самообслуживания. В тележку складывают призы после эфира разных передач, большей частью книги, но есть ещё билеты в театр, на выставки, абонементы фитнес-клубов – словом, всё то, что предоставляют рекламодатели.

Стихи русских поэтов я заталкиваю в пластиковый файл с запиской: «Панкратову Юре. Эфир 03.11.08» и кладу в тележку. Раздача призов по пятницам: помощник режиссёра выкатывает тележку к проходной, за пост охраны, и тем, кто приехал, вручает завоёванное. Мне очень интересно посмотреть на своих победителей или их родных, которые отправились на другой конец города за книгой для ребёнка. Нет ничего проще – пойти вместе с помрежа, понаблюдать. Но я этого никогда не делаю. Стесняюсь или боюсь разрушить незримый контакт со своей аудиторией.

«Столовка» находится в нашем громадном здании. В прежние времена все девять этажей занимал НИИ, разрабатывавший оптоволоконные кабели. НИИ поныне существует, но теснится на последнем этаже. На остальных – офисы. Каких только нет. От туристических фирм до нотариусов, от пластиковых окон до прорицательницы Анфисы – муравейник мелкого бизнеса в центре нашего областного города. Сотрудники муравейника – главные посетители «Столовки». Простые смертные входят в «Столовку» через дверь в торце дома. Мы проникаем через узкий коридорчик между охраной и складами с загадочным содержимым. В социалистическое время это была заурядная институтская столовая. В новую капиталистическую эру младший научный сотрудник Дима Столов ударился в ресторанный бизнес, открыл в нашем городе несколько кафе с пышными названиями, заодно приватизировал и пункт общепита в родном институте, который всегда называли «столовка». Теперь мы имеем в городе несколько приличных заведений с хорошей русской кухней, вроде столичных «Ёлок-Палок» или «Му-Му», и все они переименованы в «Столовки» – от фамилии владельца и в типично русской манере назвать пренебрежительно достойную вещь. С Димкой я училась в одном классе. Он был в меня влюблён всю третью четверть в восьмом классе. Димке я обязана приглашением работать на радио.

Костя сидит за облюбованным нами столиком у окна, под искусственной пальмой. Димка капитального ремонта столовой не делал, ограничился косметическим, без замены водопроводных и отопительных труб. Их рвёт по всему зданию – любимая тема стенаний арендаторов. Когда в родной «Столовке» очередное сантехническое соединение начинает фонтанировать, Димкины слесари обматывают место течи резиновым бинтом, поверх стягивают проволокой. Для маскировки ставится искусственная пальма или фикус. Если протечка на уровне полутора метров и выше, она закрывается гирляндами из ядрёно-зелёных пластиковых листьев. В отличие от остальных «Столовок», оформленных в смешанном русско-советском стиле, наша походит на островок, расчищенный в джунглях.

Перед Костей чашка кофе и стакан с водой. Мне он тоже взял кофе и три пирожных – заварную трубочку, корзинку с ягодами и кусок наполеона.

– Ох, как это вредно! Но так вкусно! – облизываюсь я. – Спасибо!

– На здоровье, Ася! Оно тебя не испортит.

– Дальше некуда? – Сахарная пудра, которой обсыпан наполеон, маленьким облачком взлетает у меня перед носом.

– Тебя испортить невозможно, – великодушно говорит Костя, – как остановить полноводную реку, бросив в неё пару-тройку веток.

– Ага, – отпиваю кофе, тыкаю пальцем в оставшиеся пирожные. – Что нам калории. Тысячей больше, тысячей меньше. Зато какие сладкие!

– Правда? Ася, завидую тебе. Получать удовольствие от… извини…

– От жирного крема и пышного теста? Но это, правда, очень вкусно! Вот трубочка заварная, смотри, какая лакомая…

– Ешь, ешь! Когда ты пирожные поглощаешь… Ерунда, какие-то глупые мысли в голову лезут.

– Недостойные мысли надо искоренять, по себе знаю. Сорняки, прополка, оздоровление полезных растений. У тебя дачи или просто бабушки в деревне, при огороде, нет?

– Нет.

– Тогда сравнение отменяется. Уф! Смолотила два пирожных и не заметила. После передачи у меня всегда нервная вибрация. С химией в школе было неважно. Теперь могу сказать: лишний адреналин нейтрализуется сахаром.

– Ася, мне кажется, ты любишь Чехова. – Косте надоели рассуждения о калориях и пирожных.

– Угу, – киваю. – Более того, восхищаюсь умением с ходу, быстро ввести в курс дела, обрисовать героя со всей его биографией и сущностью, не растекаться с предысторией, а взять сюжет в узду. Вот, к примеру, рассказ «Страдальцы», начало: «Лизочка Кудринская, молоденькая дамочка, имеющая много поклонников, вдруг заболела, да так серьёзно, что муж её не пошёл на службу…» Рассказ «Нахлебники»: «Мещанин Михаил Петров Зотов, старик лет семидесяти, дряхлый и одинокий, проснулся от холода и старческой ломоты во всём теле». Рассказ «Неосторожность»: «Пётр Петрович Стрижин, племянник полковницы Ивановой, тот самый, у которого в прошлом году украли новые калоши, вернулся с крестин ровно в два часа ночи». Гениально! Максимум информации при минимуме слов.

– Ты что, по памяти цитируешь? – таращит Костя глаза. – Наизусть Чехова знаешь?

– Наизусть отрывки. Я девушка отрывков. Из Пушкина, Лермонтова и далее по ходу развития русской литературы: из Некрасова, Тургенева, Толстых – Алексея Константиновича и Льва, Горького, Чехова, поэтов Серебряного века… Стараюсь не давить окружающих цитатами. Моей заслуги, по большому счёту, нет – с генами досталась фотографическая память на тексты, которые мне нравятся.

– А формулу квадрата суммы ты помнишь? – неожиданно спрашивает Костя.

– Мужчина! – игриво задираю правую бровь. – Не требуйте от литературно подкованной женщины пошлых алгебраических мелочей.

– Извини!

– Да чего там, – милостиво прощаю я, принимаясь за последнее пирожное, – «а» квадрат, плюс два «а» «бэ», плюс «бэ» квадрат – ерунда. Между тем клубничка-то в корзинке несвежая. Надувают кондитеры Димку.

– Ася…

– Да?

Он почему-то не сразу формулирует вопрос. Костя – на всём белом свете единственный человек, с которым я не чувствую напряжённости общения. Природа моей вольности проста, но это объясню чуть позже.

– Ася…

– Бином Ньютона? Озвучить?

– На тебя сладкое действует как спиртное.

– Большая экономия финансов применительно к людям среднего достатка. О чём ты хотел спросить? – И вместо того, чтобы дождаться ответа, выпаливаю: – Передача была удачной!

– Отличной, – соглашается Костя. – Даже я понял разницу между причастиями и деепричастиями.

– Ты – не показатель. Ты умный и не дитя. Хотя, – поднимаю палец, – говорят, если ребёнок не выучил таблицу умножения до двенадцати лет, он никогда её не запомнит. Чем склонение прилагательных хуже таблицы умножения?

– Лучше во всех отношениях. Ася! Если бы ты оказалась героиней чеховского рассказа, как он начал бы его?

– С ума сошёл? За Чехова я не могу.

– Попробуй своими словами!

Мне кажется это забавным. После короткого смешка импровизирую:

– Ася Топоркова, девица двадцати пяти лет, окончившая институтский курс, имела монументальную фигуру и сентиментальную душу. Попытка выйти замуж за ушлого пройдоху была вовремя пресечена мудрыми родителями, но надолго травмировала её сердце. Необходимость зарабатывать на жизнь счастливым образом была реализована благодаря гимназистскому другу… Нет, нет, нет! У меня не получается даже приблизительно. Сам попытайся. Ты – глазами Чехова, – кручу ладонью в воздухе, мол: «давай-давай»!

Во время передач, когда я поднимаю взгляд от листков бумаги с заготовленным текстом и говорю не по сценарию, Костя делает то же самое – пропеллер из пальцев: «Хорошо импровизируешь, гони дальше!»

С Костей мы могли бы разговаривать только взглядами и жестами, доведись оказаться на бескислородном астероиде, в герметически закупоренных скафандрах. И перед физиономией – толстое стекло, как между студией и операторской.

– Давай-давай, – подбадриваю я.

– Константин Аверин был рождён недоношенным, на седьмом месяце и полутора килограммов. Исключительно благодаря хорошему доктору смог выжить. Стараниями самоотверженной мамы вырос в здоровую особь. Папа не участвовал. Папа сделал лыжи на том самом седьмом месяце…

«Не чеховский стиль изложения, – подумала я. – Но столько скрытой экспрессии! Антон Павлович не возражал бы…»

– Из недоноска, – продолжал Костя, – получился интеллектуально удовлетворительный результат. ВГИК окончил и прочая. Вернулся на историческую родину и востребован… – Костя провёл рукой над головой, – выше чердака. Тут тебе и театры – два областных: драматический и оперы-балета, и радиостанции опять-таки как грибы множатся, а со звуком никто работать не умеет. Однако вернёмся к герою. Костя Аверин на сегодняшний день – это мелкая собачка, вроде пекинеса, которая думает, что она грозный пёс.

Он говорил насмешливо и без напрашивания на деликатный протест. Хотя в его глазах всё-таки я уловила смутный вопрос.

Только и успела сказать:

– Самоирония – признак исключительно сильного мужчины.

– Ася, привет!

Как с неба упал, на самом деле просто подошёл Дима Столов, наклонился, звонко поцеловал меня в щёку. Он всегда целовался взаправду, с чувством, не признавал ритуального чмокания воздуха, перенятого у западников. С особым хозяйским чувством прикладывался к дамам, в которых был когда-то влюблён. Подарил им милость, должны благодарить до конца дней. Дима относится к тем людям, которые чужую доброту воспринимают как естественное явление, вроде солнечного света. Свои же благодеяния никогда не забывают, вечно помнят о подвиге. В школе Димка мог одолжить ластик, а потом потребовать решить за него контрольную. Я была в долгу перед Димкой аж по двум статьям: влюблённость в третьей четверти восьмого класса, плюс замолвленное продюсеру радиостанции слово. Уверена, что дело обстояло так: краем уха Димка услышал разговор обедавшего продюсера, мол, надо найти ведущую для детской передачи, посвящённой русскому языку, и предложил меня. Небрежно сказал: «У меня есть одна знакомая. Ничего особенного, но голосок приятный. Хочешь посмотреть?» Как бы то ни было, благодаря Димке моя жизнь счастливо перевернулась в момент глубочайшей депрессии.

– Цветёшь-полнеешь, – не то похвалил, не то обругал меня Дима.

– Стараюсь, – хихикнула я почти подобострастно.

Костя мгновенно посуровел, поджал губы и смотрел на Димку с откровенной неприязнью.

– Присядь, Дима, – попросила я, хлопая по пустому стулу. – На минутку. Знаешь, у Лены Осиповой ребёнок болен, очень тяжело.

– Осипова? Не помню.

– У нас только в девятом классе училась, отец военный, уехали, потом она приехала, – сбивчиво говорила я. – На первой парте сидела, косы с бантиками старорежимные.

– Что-то вроде… отстойная девица.

– Дима! Её ребёнку нужно сделать операцию, деньги нужны. Мы решили скинуться.

– Мы – это ты про себя?

Диме надо покуражиться, показать свою значимость, распустить хвост, побряцать доспехами, но потом, при достойной реакции публики, он способен на благородные жесты. Публика подкачала: Костя волком смотрит, а мое лебезение не в счёт.

Димка отмахнулся от просьбы, даже не потрудившись объяснить свои мотивы. Заговорил о том, что прикроет нашу «Столовку» – надоело дыры латать, да и прибыль копеечная. Это была его любимая тема – угроза закрыть «Столовку». Народ мгновенно принимался уговаривать потерпеть, не закрывать, культовое место, можно сказать, мы тебе, Дима, страшно благодарны… Дима нехотя и милостиво соглашался: так и быть, потерплю ещё убытки.

– Давно пора, – неожиданно заявил Костя. – В этих пластмассовых джунглях кормят как в богадельне, воняет кухней советских времён, клубника в пирожных тухлая, а кофе – жидкий.

Димка внимательно посмотрел на Костю: кто голос подаёт? Хозяев фирм и фирмешек, включая прорицательницу Анфису, Дима знал лично и использовал при надобности. Руководству института на юбилеи по символической цене устраивал банкеты, те расплачивались низкой арендной платой. Костя не входил в круг лиц, достойных Димкиного внимания, и ответа не заслуживал.

– Пока! – Димка снова громко чмокнул меня, поднялся и ушёл.

– Чего ты взъелся на него? – спросила я Костю.

– Не терплю нуворишей. Харя самодовольная, так и хочется по ней врезать.

– Это у них как вторичные половые признаки. Появились деньги – выросли самомнение и бахвальство.

– Ошибаешься. Среди богатых людей есть нормальные достойные люди. А те, кто был быдлом, быдлом и остался. Твой Дима – быдло. Скажешь, в детстве он ангелом порхал?

– Нет, – улыбнулась я, – Столов всегда был расчётливым нахалом. Да и бог с ним. Костя, меня в среду после передачи продюсер вызывает. Ты не знаешь, зачем?

– Знаю. Сеня хочет предложить тебе вести передачу, посвящённую книжным новинкам. У нас в городе есть несколько представительств крупных издательств, у них бюджеты на продвижение книг. Будут отваливать бабки, а ты расписывать достоинства нетленок.

Костя и продюсер Семён приятели. Они вместе начинали, создали радиостанцию. Когда прочно стали на ноги, пошла прибыль, Костя заскучал и ушёл на вольные хлеба, работает и там и сям. Как Сеня ни уговаривал, какую зарплату ни сулил, Костя мотал головой. Только на мою передачу, три раза в неделю, приходит. Без Кости, особенно на первых порах, я только блеяла бы в эфире.

– Ты меня рекомендовал? – спрашиваю.

– Какая разница.

– Но, Костенька, как я могу расхваливать книгу, если она мне самой не понравится?

– Легко. Если бы мы делали только то, что нравится, мы бы ходили в шкурах. А в журналистике и шоу-бизнесе это вообще правило, условие профессионализма – делать из дерьма конфетки. Утешая себя, конечно, всякими компромиссными доводами.

– Например, какими?

– Когда начинал, ещё в Москве, у меня был… наставник, учитель – глупо звучит по отношению к нестарому забулдыге. Он был гениальным звукорежиссёром, абсолютно гениальным. И вот как-то лепим мы диск одной певичке, у которой ни слуха, ни голоса, танцевала, правда, классно, эротично. На сцене под фанеру – милое дело: вихляется, бёдрами-сиськами трясёт, у мужиков слюнки текут. Но в студии хоть догола разденься – если данных музыкальных нет, то их нет. Намучались, но в итоге диск сделали – Монтсеррат Кабалье отдыхает. И говорю я своему учителю: «Какого хрена мы упираемся, дурим людей?» Тут он про шоу-бизнес и профессионализм сказал. И ещё: «У этой курицы щипаной будет своя аудитория, которая от восторга станет визжать и дуть в штаны. Так что мы людям сплошное удовольствие доставляем». Тебя, Ася, никто не потянет за язык говорить в эфире, что данная книга – вершина литературы. Но и обругать, конечно, нельзя. Компромисс: эта книга найдёт своего читателя. Или другое выражение… похожее… как называется?

– Синонимическое.

– Вот именно. Вся наша жизнь – синонимическое притворство. Пошли? Подвезти тебя? Домой или на свиданку намылилась?

– Домой. Только…

– Ладно, ладно, черепашьим ходом.

Машина у Кости супер-пупер, гоночная, низкая, похожая на леденец, который в тёплом виде лепили пальцами. Костя обожает быструю езду. Когда первый раз меня подвозил, включил музыку на полную громкость – оглушительно – и помчался. Я не чаяла остаться в живых. Возле моего дома Костя обнаружил на пассажирском сиденье моё тело, стёкшее и оплывшее, превратившееся в груду трепещущей от страха плоти. Мне понадобилось несколько минут, чтобы сердце из пяток вернулось на законное место, чтобы речь восстановилась на уровне произнесения междометий: ой! ух! ай! ох! Когда я охала и ухала, Костя смотрел на меня удивлённо. Наконец у меня получилось сказать рубленую фразу:

– Бла-бла-благодарю, что не убил! Но чтобы я ещё… когда-нибудь… села с тобой в машину…

С тех пор Костя, когда подвозит меня домой (практически после каждой передачи), ведёт машину на нормальной скорости.

В квартире пахнет чем-то потрясающе вкусным.

– У-р-р! – втягиваю я носом кухонные ароматы.

– Асенька? – выплывает в прихожую бабушка. – Пришла? Иди кушать. Борщик настоялся, к нему булочки с чесноком напекла. На второе пюре и рыба в кляре, а к компоту – ватрушки твои любимые.

В день передачи бабушка считает необходимым кормить меня по усиленной программе. Впрочем, в остальные дни мы тоже не постимся. Кто, скажите, после трёх калорийных пирожных способен ещё и полноценный обед шахтёра или металлурга поглотить? Я способна. У моей бабушки культ еды, и этому культу я служу исправно.

С бабушкой я живу практически с рождения. Мама и папа, бабушкин сын, живы-здоровы, но вырастила меня бабуля. В ней за центнер веса. Я такой же буду через несколько лет – очень полной, страдающей одышкой, с больными ногами, – жрицей храма чревоугодия.

Моя мама – полная противоположность бабушке. Мама следит за калориями, холестерином да и попросту не любит готовить. Когда родители поженились, за папу развернулась борьба между бабушкой и мамой. Свекровь говорила, что мужика надо кормить, а невестка твердила про диеты, сыроедение, про соки, заменяющие ужин. Потом родилась я, и враждующие стороны заключили перемирие. Бабушке отошла я, а маме – папа. Он иногда сбегает от мамы и трескает у нас за обе щёки. Но теперь всё реже. То ли аппетит уже не тот, то ли не хочется выслушивать мамины нотации.

Мама очень любит детей. Чужих. Она – заведующая детским садиком, в котором начинала воспитательницей. «Любит» – это без иронии. О своих воспитанниках может говорить часами, анализировать их поведение бесконечно, придумывать, искать новые формы развития дошколят, копаться в их проблемах, и детская психика для мамы – сокровищница, которая постоянно дарит открытия-бриллианты. Мама столь активно тратила душевные силы на чужих детей, что мне достались крохи. Недаром многие великие педагоги были бездетными.

От мамы ко мне перешла любовь к детям, от бабушки – гурманство (если не сказать – обжорство), от папы – увлечение литературой и языком. Собственных природных достоинств я пока в себе не обнаружила. Папа заведует кафедрой в нашем пединституте, куда я как поступила по его протекции, так и училась. Не потому, что знаний не хватает, а потому, что не умею сдавать экзамены, страх перед ними приводит меня в полуобморочное состояние. Кстати, мои родители познакомились, когда мама училась на вечернем отделении, а папа уже преподавал.

– Звонил Прохиндей и твоя мамочка, – сообщает бабушка, забирая суповую тарелку и ставя передо мной пюре с рыбой. – Мамочку наградили, присвоили звание отличника или как-то там народного образования.

– Прекрасно, что малышню, дошколят называют народом. – Моя рука с вилкой зависает, смотрю на бабушку строго.

У нас уговор – не поносить маму. Мне было лет десять, когда я это потребовала от бабушки. Она не послушалась, я пригрозила, что убегу. Редкий взрыв протеста – я действительно убежала. На чердак, где просидела минут тридцать. Бабушка носилась по двору и вопила: «Ася, девочка, вернись! Я больше не буду! Пусть эта кляча живёт, как хочет. Ася, где ты?» Я слышала бабулины крики, мне доставляло какое-то нехорошее удовольствие мучить её, наказывать. С чердака я спустилась, потому что испугалась шевеления в углу – вдруг крысы? – и в туалет захотелось.

От прежнего поношения осталось презрительное: «твоя мамочка». Вытравить невозможно.

Прохиндей – моя первая страстная любовь. Красавец парень, но бабушке активно не понравившийся, да и моим родителям тоже – редкое совпадение мнений, заставившее меня наступить на горло своему чувству. Прохиндей женился на моей подруге. Теперь у них ребёнок и бесконечные склоки. Он мне звонит – жалуется, она мне названивает – плачется. Оба подспудно меня обвиняют. Прохиндей – за то, что его бросила. Подруга – за то, что подсунула ей бракованный товар. Хотя, прояви Прохиндей в своё время чуть-чуть настырности, я не послушалась бы родных. А подруге я никого не подсовывала, она сама парня увела, позарилась на его внешние данные.

– Прохиндею я сказала, – продолжает бабушка, – чтобы больше сюда не звонил. Взял манеру! Мало тебе крови попил и снова голову морочит. Я ему прямым текстом: «Оставь Асю в покое. И своей жене скажи, чтоб не трезвонила. У вас своя семья, сами разбирайтесь».

Грубо, конечно. Но если бабушкин отлуп подействует, я буду только рада. Самой мне не хватает воли прервать чужое нытьё.

– Ватрушку не могу, не помещается, – отказываюсь от сдобы.

– Как же так, Асенька? Утрамбуем. Ватрушка свеженькая, с пылу с жару, творожок домашний, я на рынке покупала. Ты компотиком запивай, запивай.

Как водится, моё кровообращение спешно спасало организм от переедания. Мозгу и остальным органам – минимум снабжения, главное внимание – желудку. Неудержимо захотелось спать. То есть совершить очередной вредный для здоровья поступок, в результате которого новые жиры наслоятся на старые. Но голову тянуло к подушке, как железную болванку к магниту. Полчасика подремлю, а потом займусь подготовкой к очередной передаче. У меня есть интересные, прямо-таки революционные идеи…

Полчасика растянулись на три часа. Полдник я проспала, зато получила от бабушки вкусный обильный ужин.

Среда, пятое ноября 2008 года

– Здравствуйте, дорогие друзья! В эфире очередной выпуск передачи «Словарик» и её ведущая Ася Топоркова. Должна сразу предупредить взрослых, которые нас слушают, что сегодня я намерена рассказать детям о словах, которые вы менее всего желали бы слышать из детских уст. Речь пойдёт о бранной лексике. Не торопитесь выключать приёмники, нецензурных, грязных выражений вы не услышите. Хотим мы того или не хотим, но в жизни случаются глубоко эмоциональные ситуации, которые разрядить может острое слово. И пусть уж оно будет литературным, а не площадным.

А теперь мы отправимся в далёкий тысяча восемьсот двенадцатый год, на первую Отечественную войну…

Далее я рассказала про французов-оборванцев, которые клянчили у крестьян пропитание, обращаясь весьма культурно: «шер ами» – дорогой друг. И народ прозвал попрошаек шаромыжниками. Голодные французы питались и кониной, в том числе павшей. По-французски «лошадь» – шваль, отсюда, кстати, «шевалье» – всадник, рыцарь. Мы же стали называть швалью ничтожного человека или негодную вещь.

Я подняла голову от текста и взглядом спросила Костю: «Как?» Он показал мне два больших пальца – «отлично».

– Не все французы вернулись домой, – продолжала я. – Некоторых дворяне взяли к себе на службу. Гувернёрами, учителями или руководителями крепостных театров. И вот когда эти, скажем так, режиссёры набирали труппу из крестьян, они отсеивали непригодных к пению и танцам, говоря: «шен тра па», то есть к пению не годен. Так в русском языке появилось слово «шантрапа» – никчёмный человек.

Я снова отрываюсь от текста, делаю страшные глаза, хватаюсь руками за голову.

Костя мгновенно давит на кнопку на пульте, звучит джингл – пятисекундная музыкальная перепевка с названием нашей радиостанции и её частоты. Переговоры вне эфира.

– Что? – быстро спрашивает Костя.

– Я забыла в начале передачи задать вопрос!

– Не страшно, задашь в конце, дам знак по времени. Обоснуешь тем, что вопрос, мол, простенький. Всё, погнали дальше!

Набираю воздух и говорю:

– Все вы знаете, что ветрянкой или другими инфекционными болезнями можно заразиться. И если кого-то называют «заразой», то это вовсе не комплимент – любезный, приятный отзыв о внешности и манерах человека. Напротив, «зараза» – оскорбительное слово. А вот в первой половине восемнадцатого века кавалер, желая польстить даме, вполне мог назвать ее заразой. «Заразить» было синонимом «сразить», то бишь покорить красотой и манерами, очаровать. И «зараза» в сегодняшнем варианте – «чаровница».

«Закругляйся», – показывает мне жестом Костя. Поднимает руки и начинает загибать пальцы. До того, как задать вопрос, у меня остаётся девять, восемь, семь, шесть секунд…

Я ещё хотела поведать про дурака, подлеца и кретина, но не успеваю. Точно рассчитать время не получается, заготавливаю материала не на получасовую передачу, а на двухчасовую.

– Пришло время задать вопрос. Правильно ответивший на него получит в подарок книгу русских народных сказок.

Что мне дают на призы, то я и предлагаю. Хотя сказки для десяти-тринадцатилетних детей – глупо.

– Итак. Есть слова, которые вне предложения не поддаются точному определению: что это за часть речи? Вот слово-загадка: «пила». Повторяю: «пила». Ждём ваших звонков по телефону…

Телефон молчит. «Повторяй», – делает мне знак Костя.

Первое время я никак не могла привыкнуть к специфике радио, к тому, что надо часто повторять одно и то же. Хотя это логично – люди включают приёмник в разное время и желают знать, о чём идёт разговор.

– К какой части речи может относиться слово «пила»? Придумайте два предложения, где «пила» будет представлять собой разные части речи.

Костя стучит пальцем по лбу: «сложный вопрос». «Ничего сложного», – мотаю я головой. Костя делает ладонью хватательные движения – «подсказывай» и широко разевает рот – «не молчи».

– Мы ждём ваших звонков, – холодею я от испуга, вдруг никто не позвонит, – а пока приведу вам пример с другим словом. «Рой». Вот два предложения. «Рой яму» и «Над головой пролетел рой пчёл». В первом предложении рой – это глагол, а во втором – существительное.

«Нет звонков», – мотает головой Костя.

– Или слово «жгут». Глагол в предложении «Жгут опавшую листву» и существительное в предложении «Тугой жгут стянул его руку».

Чью руку? Почему стянул? У меня паника. Передача кончается, а ни одного звонка.

«Спокойно!» – Костя показывает мне открытую ладонь. Потом прикладывает её к губам, как большой язык, и качает – «Говори, не останавливайся!», одновременно энергично пожимает плечами, мол: «Ты сожалеешь, что никто из детей не ответил, не позвонил». И вдруг его лицо напрягается, он прислушивается к звуку в наушниках, что-то быстро произносит и решительно тычет в меня указательным пальцем.

– У нас есть звонок! – Я едва сдерживаю ликование. – Здравствуйте, как вас зовут?

– Настя Петрова.

– Сколько вам лет, Настя Петрова?

– Двенадцать.

– Замечательно! – восклицаю я.

Будто двенадцать лет – это лучше, чем десять или тринадцать.

«Настя-спасительница, – мысленно молюсь я, – ответь правильно!»

– Итак, Настя, слово «пила». Ваши варианты.

– Я пила сок.

– Отлично. Здесь «пила»?..

– Глагол.

– Великолепно!

Костя делает жест, похожий на удары по баскетбольному мячу, – «поменьше пафоса».

– Второе предложение, Настя?

– Ржавая пила ходила по сердцу. Здесь «пила» существительное.

Господи, какая ржавая пила в сердце двенадцатилетнего ребёнка?

– Правильно. Настя, это цитата из книги?

– Нет, я сама придумала. Это про маму, когда папа от нас ушёл.

Костя подался вперёд, сделал копательное движение. Так, растопыренными пальцами моя бабушка достаёт со дна кадки, хранящейся на лоджии, квашеную капусту. Что-то новое в нашем общении жестами. Впрочем, мне было не до Кости. Голос у ребёнка, у Насти, умненькой девочки, был грустно-жестоким.

– Видишь ли, Настя, – сказала я, впервые отступив от своего правила называть детей на «вы», – у родителей, да и вообще у взрослых, могут быть сложности, трагедии, драмы. В том числе – ссоры и разводы. Но тебе важно знать, что папа и мама любят тебя, независимо от собственных отношений.

– Он не любит, – сказала девочка. – Папа меня не любит.

У меня сжалось сердце, а девочка говорила с отчаянной суровостью:

– Мой папа не шаромыжник… он настоящая шваль!

«Научила детей!» – с ужасом подумала я и призналась:

– Меньше всего мне хотелось, чтобы выражения, о которых сегодня шла речь, стали для вас привычными. Настя! Обозвать человека, тем более родного, – это не доблесть. Он не станет добрее, а злее – определённо. Да и самой тебе от грубых слов на душе лучше не будет, только грязнее.

– Вы не знаете всего.

– Незнание деталей не исключает верности человеческого опыта. Не очень сложно говорю? Закоренелые преступники, сидящие в тюрьме, хранят память о людях, доброе слово когда-то о них сказавших. Неужели у твоего папы нет ни одного замечательного поступка, подарка тебе, книжек, которые читал на ночь…

Мы безбожно перебирали хронометраж. В операторской, рядом с пультом, которым владел и не собирался сдавать Костя, уже стояли ведущая следующей передачи и её звукооператор. Они что-то требовали от Кости. Впрочем, понятно что. Мы залезли на их время. На радио такие вещи не прощаются. Это преступление хуже воровства. Это непрофессионализм, за который выметают поганой метлой. На радио подсчёт идёт на секунды. Десять секунд рекламы – это немалые деньги. Автору и ведущей передачи, милейшей женщине Кире, которая сейчас за стеклом кулаками грозит Косте, придётся на ходу перестраиваться, ужиматься, чтобы не вылезти за время, как это сделала я. И Костя. А как по-другому? На полуслове оборвать ребёнка, который говорит о своей боли?

– Настя! Можно замечать только плохое, что есть в людях, муссировать их недостатки, любой промах, каждое проявление слабоволия. А можно – прощать слабости, наслаждаться достоинствами, быть признательной за минуты интересного и весёлого общения…

Я торопилась, говорила сумбурно, но очень старалась поддержать девочку, вложить в интонации максимум доверительности.

– Тебе хочется любви. Это совершенно естественно! Правильно и нормально. Однако так сложилось, что тебе приходится взрослеть раньше срока. Как многим другим, у кого родители расстались. Настя, ты должна принять хотя бы во внимание ту истину, что желать любви и не дарить любовь не-воз-мож-но, – по слогам произнесла я.

Костя ребром ладони провёл по горлу, поднял руки и показал крест.

– Настя, оставайся, пожалуйста, на линии, не клади трубку! Дорогие друзья, мы заканчиваем нашу передачу, в которой вы узнали о словах, которые лучше не употреблять в речи.

Я сняла наушники. Почему, собственно, «не употреблять»? Пусть дети обзывают друг друга шаромыжниками, а не… сами знаете как.

Вылетев из студии, я бросилась к пульту. На этом большом агрегате с кнопочками, ползунками загадочного назначения в правом углу была утоплена обычная телефонная трубка. Принимая звонки, Костя щёлкал тумблером, и звук шёл в его наушники, но можно было поднять трубку, которую я и схватила.

– Настя? Ты здесь?

– Да.

– Секунду!

У ведущей Киры было две минуты, пока шла реклама, чтобы войти в студию, разложить сценарий, сообразить, как урезать текст.

Но Кира успела бросить мне гневно:

– За такие подставы канделябрами бьют!

Костя встал с крутящегося стула, уступил место Кириному звукооператору.

– Кого-то бьют? – спросила Настя.

– Не обращай внимания, – ответила я.

Разговаривать с девочкой было невозможно. Костя помотал головой – «Нельзя тут болтать». Мы не просто помешали бы очередной передаче, мы сорвали бы её окончательно. С другой стороны, просить ребёнка: «Перезвони мне по другому номеру»… – я же не детский психолог на телефоне доверия.

– Настя, ты выиграла книгу, приезжай получать, мы с тобой встретимся, договорим.

– Сказки? – насмешливо переспросил умный ребёнок. – У меня их полно, до школы читала.

– Я тебе подарю другую книгу, отличную. Сама выйду к тебе. Знаешь, я боюсь встречаться с детьми, которые звонят на передачу…

– Семь вечера, пятница, седьмого ноября, – выхватил у меня трубку Костя.

Диктуя Насте адрес, он жестами извинялся перед коллегой – «Такая петрушка, бывает, не обессудь…»

Мы шли по коридору. Костя быстро говорил:

– Убегаю, горю. Премьера в театре. Вот тебе билет. Не встречу, сама найдёшь место в первом ряду. Кретины, остолопы, шаромыжники, деньги получают, а микрофоны выставляют как придурки, техника времен первой Отечественной, от французов осталась, звук плоский…

– У тебя премьера, я и не знала…

– Никто не знает чернорабочих, которые за сценой пыхтят. Оставили эту тему. Сейчас ты будешь общаться с Сенькой. Идея моя на книжки тебя бросить, исполнение полностью его. У Сеньки нюх на деньги как у тренированных собак на наркотики. Молчи! Не перебивай! Времени нет. Первое, требуй зачисления в штат. Ты сейчас безработная, на тебе ездят как на…

– Дуре? У этого слова тоже интересная этимология…

– Потом расскажешь. Первое – запись в трудовую книжку. Второе – ставка. Проси нормальные деньги – на два умножь свой нынешний гонорар и дави на Сеню. За твой голос надо приплачивать. Пока! Упрись рогом.

«Рог» – одно из любимых слов Кости. Употребляет его во многих словосочетаниях: рогом в землю – и пахать; рогом в небо – и плевать; упереться рогом, рог ему в селезёнку, обломал рога, пошли рога винтом, рога скисли от такой пошлятины… Вряд ли Костя использовал бы «рога», будь женат. В его представлении виртуальный «рог» – нечто вроде антенны, приёмо-передающей настроение, и одновременно – боевое оружие, плюс рабочий инструмент, плюс символ ликования – «Тут я рога веером растопырил». Благодаря таким людям, как Костя, появляются и гуляют по свету новые идиоматические выражения, в которых слово приобретает значение, отличное от словарного. Раньше я задавалась вопросом, кто же первым сказал, например, «зарубить на носу»? «Рубить» и «нос» – слова, семантически не сочетаемые. Теперь я знаю, что фразеологизмы рождают люди, далёкие от филологии, ничего не смыслящие в частях речи, в падежных окончаниях и отглагольных существительных. Эти люди имеют лингвистический слух, вроде музыкального, только вместо семи нот – тысячи слов. Люди вроде Кости.

Возвращаясь к его «рогам», должна признать, что в значении: целеустремлённость, способность крушить препятствия, добиваться цели, превосходя чужую волю, – рога у меня отсутствуют. Не выросли.

Что же касается голоса, то он у меня необычный – высокий, с детскими обертонами, не мутировавший по ходу взросления. Мой голос не уникальный, такой изредка, но встречается у женщин. И до старости по телефону их спрашивают: «А взрослые дома есть?»

Когда я, трясясь осиновым листом, пришла на прослушивание, продюсер Сеня и звукорежиссёр Костя попросили меня что-нибудь из русского поведать. Я рассказала про чередование гласных в корне.

– В этом что-то есть, – размышлял Костя.

– Думаешь? – спросил Сеня. – Пискля при умных речах?

Они говорили обо мне, не обращая внимания на моё присутствие, как о вещи, которую им принесли на примерку.

– Рискнём, – принял решение Костя. – Голос-то нежный, душевный.

– Обязателен интерактив, – сомневался Сеня.

– Делов-то, попросим знакомых: пусть велят своим детям послушать, заранее ответы подскажем.

Потом они повернулись ко мне, сказали, что берут на несколько пилотных, то есть пробных, программ, объяснили, что за передача требуется. Для меня это была не просто мечта. О подобном я и грезить боялась, проглотила их полухамское поведение, не подавилась. Костя, добрая душа, взялся вести мои передачи.

После второй или третьей, когда я выползла из студии трепещущая от волнения, правда, уже несколько поднаторевшая, он сказал:

– Пропадают вздохи, но это неизбежно.

– Чего-чего? – не поняла я.

– Когда ты волнуешься, то подхватываешь воздух в неожиданных местах фразы. Вкупе с твоим голосом это создаёт потрясающий эффект. Услада!

– Для специалиста по звуку или для детей? – уточнила я.

– Для тех, кто имеет уши. Ася, у тебя мощный старт. Рейтинги ракетные, звонков больше, чем в коммуналке.

Под «коммуналкой» он имел в виду передачи, в которых чиновники объясняли, почему плата за жильё растёт с вечера на утро.

Продюсер Сеня, для простых смертных Семён Викторович, встретил меня осуждающим покачиванием головы:

– Что же вы, Ася? Четыре с половиной минуты перебора.

«Во время которых народ сделал звук погромче, – подумала я. – И капризное божество твое – рейтинг – подскочил».

– Извините, Семён Викторович, но вы ведь сами слышали, оборвать ребёнка на полуслове было невозможно.

– На первый раз прощаю, устное замечание без штрафных санкций. А может, нам запустить программку вроде телефона доверия? Звонят психи, выворачивают душу, им в прямом эфире советуют, как крышу на место поставить? Идея не нова, – рассуждал он вслух, – но нужен ведущий большого публичного авторитета. Ты не подходишь. Мы на «ты» переходили? – осёкся продюсер.

– Не переходили.

– Тогда извините. Ася! С риском для финансов и рейтингов я хочу предложить вам…

И он рассказал о передаче про книжные новинки, на которую хотят меня поставить. Потом, предваряя мои просьбы, то есть те требования, о которых говорил Костя, Семён Викторович поплакался на экономический кризис. В газетах, на телевидении и радио сокращения, урезания зарплаты. Скоро по улицам нашего города будут бродить толпы безработных журналистов. Взять меня в штат, когда других увольняют, в данной ситуации непорядочно и платить по высшей ставке невозможно. Я кивала, потому что это было правдой – и кризис, и сокращения. Хотя осознавала, что есть две правды: одна – для наёмных работников, другая – для владельцев.

Я даже могла бы дать определение каждому этапу обработки меня продюсером. Вот сейчас он надавил на сострадание, теперь жмёт на интеллигентскую благородность, вот радуется ответной реакции, вот цинично минусует гонорар. Мне было неловко и стыдно за продюсера и жалко его – неужели две-три тысячи рублей, при его доходах, стоят подобных усилий? Стыд и жалость – гремучая смесь эмоций, которая действует на меня парализующе. Правда, раньше такое случалось только на рынке. Вижу, понимаю, что торговец азартно обманывает меня. Для продавца эти лишние ворованные рубли – как орден на грудь. И мне становится стыдно и неловко, я покорно переплачиваю. Если человеку хочется ордена, пусть получит.

– Благодарю за доверие, Семён Викторович. Постараюсь, рассказывая о книгах, которые не стоят потраченных на них денег, найти обтекаемые выражения, вроде «у этого произведения будет свой читатель» и в таком духе. – (Костя, спасибо за подсказку!) – У меня есть только одно условие… просьба… предложение…

Наметившийся к вылезанию волевой «рог» опадал на корню, вял, и мне потребовалось собрать всё скудное мужество.

– Не понял. Ты о чём, Ася?

– Пожалуйста! Давайте сделаем передачу, помогающую больным детям, которым нужна дорогостоящая операция или лечение. Семьям, потерявшим кормильца, родителям, чьи дети показывают уникальные возможности в той или иной области, а средств отправить их на дальнейшее обучение нет. Откроем счета в банке, скажем: «Дайте хоть десять рублей, и они спасут пятилетнего малыша от рака крови. Хоть рубль – и ваше пожертвование откроет современному Ломоносову дорогу в науку. Отдав малое, вы навсегда оставите за собой…» и так далее. В эфире назовём имена жертвователей и перечисленные суммы.

– А что мы с этого будем иметь? – спросил продюсер.

Не меня спросил, а самого себя. Включил мысленно бизнес-калькулятор.

– Мы будем иметь славу и почёт людей, которые спасают детям жизнь или обеспечивают гениям будущее, – пламенно заверила я.

– Чего? А? – отвлёкся от своих подсчётов Семён Викторович. – Что вы сказали? Ерунда. Ася, извините, я ещё не достиг того возраста и того капитала, чтобы пускать бизнес под откос благотворительности. Но есть варианты. Передача, у которой анонсы в начале, в финале и через каждые пять минут: «При поддержке администрации области». Могут клюнуть, администрация по нынешним временам – завидная крыша. Опять-таки местным олигархам пропиариться возможность.

– Семён Викторович! – Я была готова броситься ему на шею.

– Ничего не обещаю! – продюсер поднял руки. – Надо обмозговать. С вами-то мы договорились? Вот и лады. Первые книжки уже доставили, спросите шеф-редактора.

Он поднялся из-за стола, протянул мне руку:

– Всего доброго, Ася! Дерзайте!

Я попрощалась и ушла.

По дороге домой я успокаивала себя: какая-никакая, а прибавка к жалованью. Две передачи – это уже солидно, тем более для внештатного сотрудника. Не догадалась намекнуть Семёну Викторовичу, что меня переманивают к конкурентам. Это был бы чистейшей воды шантаж, потому что от предложения другой радиостанции я решительно отказалась. Ведь там не будет Кости, а куда я без него? Продюсеру про мои отказы и мотивы знать и не обязательно. Однако для шантажа необходимо иметь здоровую долю нахальства, замешанного на умении врать. Подобными несимпатичными, но крайне полезными качествами я не обладаю.

Около своего подъезда я вспомнила, что собиралась навестить заболевших родителей. У мамы и папы грипп уже в незаразной форме. Желудок голодно свистнул – бабушка вкусный обед приготовила, а у родителей в лучшем случае меня угостят сиротским супчиком. Но если поднимусь домой, пообедаю, не успею к родителям и в театр. Вздохнув тяжело, я развернулась и пошла к автобусной остановке.

Мама и папа очень любят друг друга и свою работу. Меня, безусловно, тоже любят. За родную дочь пошли бы на плаху, отдали органы для пересадки и жизнь в целом. Но их взаимная любовь – глубоко внутренняя. Любовь ко мне – снаружи. Просто не хватило места внутри, душа у человека ведь не резиновая. Когда я засиживаюсь у них, предлагают заночевать, искренне предлагают. Но я знаю, что помешаю, создам лишние хлопоты, сломаю привычный ход вещей, поэтому отказываюсь и возвращаюсь домой ночью. Папа обязательно позвонит: благополучно ли добралась.

Родители встретили меня, поднявшись с кровати. Мама в халате, наброшенном на ночнушку, папа в пижаме.

– Не целуемся, – замахали руками и захлюпали носами.

Я отправила их обратно в постель. Они лежали на большой кровати, по сторонам которой находились тумбочки, заваленные книгами, журналами, лекарствами, кружками с питьём. Было что-то щемяще-трогательное в их совместном хворании. Как зримое исполнение обещания, данного в ЗАГСе при регистрации брака или в церкви при венчании – быть вместе в радости и в горести, в болезни и во здравии.

Мама никогда не отличалась любовью к домоводству, а тут и вовсе запустила квартиру. Гора грязной посуды в мойке, кругом пыль и беспорядок. Еда отсутствует, даже бульончик не сварен. Мама убеждена, что во время болезни надо голодать, только много пить. Впрочем, когда человек здоров, по маминому мнению, ему тоже следует обходиться минимальной биологической нормой. Мамина норма – это третья часть моего рациона. Со спины маму и папу можно принять за подростков, меня – за пятидесятилетнюю тётку.

В холодильнике я обнаружила курицу и набор замороженных овощей. Поставила варить супчик и принялась за уборку. Кухня, ванная, туалет, большая комната… Переселила родителей на диван, закрыв дверь в спальню, проветрила комнату, сменила постельное бельё, вымыла пол. Родители смиренно два с половиной часа терпели уборку, хотя считали её необязательной, лучше бы дочь пообщалась с ними, поговорила. И стоит ли перемывать всю груду грязной посуды, если нужны всего-то одна-две тарелки.

Однако суп ели с большим аппетитом и пили чай с тортом, который я купила по дороге. Мы обсуждали сегодняшнюю передачу, родители стараются не пропускать моих эфиров.

– Бранная лексика, – одобрил папа выбор темы, – смелый ход и оправданный. Всё равно ведь сквернословят, так пусть хоть культурно. Ты знаешь, что древнерусский глагол «блядити» имел невинное значение «ошибаться, заблуждаться»?

– Я-то знаю, – кивнула я, посмотрев на маму. – А также значение «лгать и пустословить».

– Виктор! Ася! Попрошу вас!

У мамы стойкая непереносимость матерных выражений. Потому что мама всю жизнь имела дело с малышами, а в их устах нецензурщина свидетельствовала о перекосах воспитания.

Маму волновала девочка Настя, разговор с которой неожиданно возник в финале передачи.

– Не только подростков, – говорила мама, – но и дошколят глубоко травмирует, когда родители расходятся. Приводят ребёнка в группу, а он как взбесившийся, ничего не слышит, никого не слушается. Наказываю – сажаю в сторонке на стульчик: «Ты отвратительно себя ведёшь и не будешь участвовать в наших занятиях». И через минуту у мальчика взрыв рыданий: «Меня папа бросил, и вы не берёте!» Или другая реакция – девочка-веселушка вдруг приходит вялая, заторможенная, точно сонная, хотя не больна. Начинаю с ней говорить, оказывается, родители расстались, и глупышка думает, будто из-за того, что она плохо себя вела.

Мамины воспоминания – все из периода работы воспитательницей. Став директором детского сада, мама больше занимается административной работой и, похоже, тоскует по прежним временам. Нынче в садики, как тридцать лет назад, опять не попасть. Записываются в очередь, когда ребёнок только на свет появился. Мама могла бы на взятках озолотиться. Она пользуется дефицитом, чего таить. Но не в личных целях. Берёт вне очереди ребёнка, чей родитель благоустроит прогулочную площадку, или ограду поправит, или ковровое покрытие заменит, или старые матрасы на кроватках поменяет. Мамин садик бюджетный, государственный – мечта родительская. Частные дошкольные заведения, которые стали появляться не так давно, сравнения не выдерживают. Мамины выпускники в школу, в первый класс приходят, умея читать, писать, правильно держать ручку, имея навыки общения и гигиены. Учителя сразу определяют – ребёнок из детсада номер восемь – и радостно переводят дух.

Помню, я пришла к маме на работу, она в кабинете трясла перед лицом молоденькой воспитательницы книжкой. Как потом выяснилось, трясла программой – и в детсаду есть программы развития.

– В три с половиной года они должны самостоятельно раздеваться и одеваться! Мыть после прогулки руки: подойти к раковине, расстегнуть манжет, засучить рукав, взять мыло, проделать вращательные движения с мылом…

– Анна Владиславовна, – чуть не плакала девушка, – зато они у меня геометрические фигуры с опережением… и задания на мелкую моторику… А раздеваться-одеваться мы с няней не успеваем, группа большая…

– Не успеваете, потому что работаете без методики, как бабушки стародавние. Читай! Тут всё написано. В игровой форме, для всей группы: «Подошли к раковине…»

Я никогда не ходила в детский садик, потому что у меня была бабушка, которая раздевала-одевала меня, кормила и лелеяла, которая посвятила мне жизнь.

– Мам, – спросила я, принимаясь за мытьё посуды, – а можно среди дошколят увидеть неординарную личность, будущего гения?

Папа хотел что-то сказать, но мама заткнула его жестом, который точь-в-точь повторял жест Кости – резкий выброс ладони: «Молчи!»

– Во-первых, – маму тема волновала, – нельзя! Запрещено! Вредно, бесчеловечно и опасно ставить штамп на ребёнке. У него впереди ещё столько перерождений, этапов гормональной и социальной перестройки, что выдавать прогнозы… могут только… идиоты.

– А во-вторых? – усмехнулся папа, который любовно смотрел на жену, но не отказывал себе в удовольствии подразнить её.

– Что «во-вторых»? – не поняла мама.

– Если ты сказала «во-первых», подразумевается «во-вторых».

– Да, во-вторых, конечно, есть потрясающие дети, – противоречила себе мама. – Это бриллианты! Только представьте: читаю «Мойдодыра», в конце, помните: «Надо, надо умываться…» На всех детей и всегда стихи Чуковского действовали положительно в гигиеническом смысле. И вдруг один мальчик мне заявляет: «Я теперь не буду умываться!» «Почему, Костя?» – спрашиваю. – «Потому что я тоже хочу увидеть Мойдодыра». И остальные дети загалдели: «Не будем умываться!..»

Мы с папой рассмеялись.

– Жаль, что ты не знаешь, Аннушка, как складывается судьба твоих воспитанников, – сказал папа.

– Того мальчика звали Костя? – повернулась и замерла я с мыльной губкой в одной руке и тарелкой в другой. – А фамилия?

– Аверин. Костя Аверин.

Тарелка выскользнула из моих рук, упала на пол и со звоном разбилась.

– Я его прекрасно знаю!

Мама и папа напряглись. Они ведь с тех пор, как, вступив в редкий политический союз с бабушкой, отвадили меня от Прохиндея, мечтают, что я наконец приведу хорошего жениха. А жениха всё нет – ни хорошего, ни плохого. Девушка на выданье без ухажёров вызывает сочувствие. Если эта девушка – ваша родная дочь, то сочувствие перерастает в тревогу.

– Костя Аверин, – собираю осколки, – звукорежиссёр, действительно гениальная личность и мой добрый ангел.

– Нюра! – Папа слегка толкает маму локтем в бок.

Когда у папы и мамы возникает общий вопрос, а папа затрудняется с формулировкой, он призывает маму на помощь.

– Тебя с Костей… вас с Авериным… – мама не может подобрать слов, – что-то связывает?

– Ещё как связывает! – посмеиваясь, развязываю лямки фартука за спиной, вешаю фартук на крючок.

Мама и папа замерли, даже насморк перестал беспокоить.

– Нас с Костей связывает настоящая дружба. Я и не знала, что такая бывает. Дружба – состояние души, нисколько не ниже любви.

Мама с папой обмениваются взглядами. В беспорочную дружбу мужчины и женщины они не верят.

– Всё, пока! – прощаюсь я. – Завтра приду, обед приготовлю и постираю шторы, серые уже.

Закрыв дверь, я хорошо представляю, что папа сейчас скажет маме: «Кого волнуют грязные шторы? Так и засидится в девках». И услышит в ответ: «Плоды воспитания твоей мамочки». Ласковое словосочетание «твоя мамочка» и в бабушкином, и в мамином исполнении несёт презрительную окраску.

Я иду по улице, еду в троллейбусе и прокручиваю варианты, один забавнее другого, как напомнить Косте про «Мойдодыра». Я часто мысленно разговариваю с Костей, скучаю без него, жду встреч. Но наши отношения никогда не перерастут в нечто большее, чем дружба. Не могут перерасти по причине внешнего несоответствия. Костя невысок, размера сорок четвёртого – сорок шестого. «До старости щенок», как он сам себя назвал. У меня пятидесятый размер и рост метр семьдесят пять – этакая Брунгильда, женщина-воин. Кстати, не задать ли в передаче вопрос: «Чем отличается Брунгильда от Валькирии?» Нет, сложно. Не всякий взрослый читал «Песнь о Нибелунгах» и знает, что Брунгильда и есть валькирия.

Только не говорите, что разница в весовых категориях не препятствие настоящему чувству! Много вы видели пар, когда мужчина на полголовы короче женщины? И на тридцать килограммов худее? То-то же! Если такие и возникают, то самым деликатным будет замечание: они друг другу не подходят. Мужчину будут подозревать в комплексе блохи, любящей скакать по медведям. А про женщину подумают, что не нашла себе по масти, на замухрышке споткнулась. «Подходят – не подходят» – оценка обязательная и суровая. Биологический принцип отбора, закрепившийся в традиции. Даже по цвету кожи и расе люди плохо смешиваются. В Америке рабство отменили в девятнадцатом веке, но браки между чёрными и белыми не стали нормой, потомки китайских эмигрантов по-прежнему женятся на китаянках, а турчанки выходят замуж за турков. Причем принцип внешней сочетаемости остается: женщина всегда мельче и хрупче мужчины.

У меня нет терзаний: ах, был бы Костя богатырём, косая сажень в плечах, у нас бы с ним чудный роман закрутился. Костя не подрастёт, и мне на диету садиться не хочется, фильтр общественного мнения железобетонен, и нечего голову забивать. Я искренне счастлива нашей дружбой, она меня вдохновляет и радует, мне приятно, спокойно, надёжно с Костей. Гораздо приятнее, чем было с Прохиндеем, когда я терзалась страхом и отчаянием. Я тогда сознавала, что влюбилась в гранату, которая может взорваться в любой момент. Жизнь на пороховом складе – это изнурительно. Дружба с Костей – это чертовски приятно.

Спектакль оставил двойственное впечатление. Главная героиня, новая прима нашего театра, была изумительно красива, но играть не умела. Она изображала то восторг, то отчаяние. Так жеманничают в компании, излишне жестикулируют хорошенькие женщины, упиваются вниманием окружающих как вином. Хмелеют и хмелеют от собственной красоты, не замечая, что перешагнули грань между кокетством и вульгарностью. А сцена – это не в гости сходить. На сцене требуется талант. Артист, игравший главного героя, – местная знаменитость, в последнее время активно мелькает на столичных телеканалах в мыльных операх. Только шагнул из-за кулис, реплики не произнёс – аплодисменты. Дань за телесериалы. Я помню этого артиста десять лет назад – от него в зал катилось цунами, он играл с невероятной отдачей и был похож на сильного резвого коня, дорвавшегося до воли. Теперь вместо куража и полной отдачи – мастерство, если не сказать ремесло. Вроде бы всё гладко, а сердце не трогает. Да и пьеса явно не шедевр. Герои бесконечно выясняют отношения, кто кого любит-ненавидит – не разберёшь. Наверное, драматургу казалось, что вскрыл глубинные и противоречивые мотивы человеческого поведения. А получился компот из упрёков и объяснений в любви.

– Чего они маются? – справедливо спросил позади меня мужской голос.

Спектакль, с моей точки зрения, вытянула работа Кости. Две музыкальные темы, героини и героя, как воспоминание о первой поре любви, то вступали и звучали ностальгически пронзительно, то захлёбывались и обрывались, то переплетались, будто ссорились, – гораздо убедительнее, чем герои.

Когда артисты вышли на поклон, к сцене по проходу между креслами потянулись служители с корзинами роскошных цветов. Их поставили у ног главной героини.

– Богатый любовничек! – констатировал за моей спиной тот же голос.

Аплодисменты усилились, точно народ хвалил широкий жест состоятельного поклонника или девушку за то, что сумела отхватить щедрого покровителя.

С Костей мы встретились в фойе. Он был непривычно взволнован – ещё не отпустило нервное напряжение.

– Дрянь, да? – спросил Костя.

– Спектакль на «троечку», но твоя работа – выше всяких похвал. Честно-честно! – заверила я в ответ на Костину гримасу.

– Всё, что можно было выжать из пыльной аппаратуры. Ладно, не рога терять. Сейчас труппа, журналисты поедут на банкет. Айда с нами?

– Спасибо, нет! Извини!

На банкете надо будет выражать притворное восхищение и сыпать неискренними комплиментами. Кроме того, глядя на меня и Костю, все подумают: «Где он отхватил эту Брунгильду?» Я, валькирия, уж лучше домой, к бабушке.

– Ася, пошли? А? – уговаривал Костя.

– Не могу, куча книжек, которые надо прочитать.

– Забыл спросить! – ударил себя по лбу Костя. – Как прошёл разговор с Сеней?

– Всё отлично. Увидимся в пятницу?

– Пока!

Разочарование, которое легко читалось на Костином лице, грело мне сердце. А желудок урчал в предвкушении вкусного ужина.

Пятница, седьмое ноября 2008 года

– Теперь, когда мы разобрались с наречиями, обратимся к предлогам. Я хочу сказать спасибо всем ребятам, которые пишут на электронный адрес нашей радиостанции. Грамотно пишут, без ошибок. Или это компьютер проверяет? – выдерживаю лукавую паузу. – Итак, вопрос Коли Смирнова, вот что он пишет: «Сейчас по телевизору говорят «в Украине», а моя бабушка утверждает, что надо говорить «на Украине». Как правильно?» Коля! Как ни странно, твой вопрос затрагивает политические реалии. Сейчас поясню. С названиями городов, районов, областей, республик, стран употребляется предлог «в» – «в Москве», «в Индии», «в Казахстане», то есть внутри этих географических образований. Но традиционно говорили «на Украине», как «на окраине», ведь Украина была краем Российской империи. Предлог «на» используется, когда речь идёт об островах – «на Сахалине», «на Кубе», «на Бермудах» – или о горах – «на Кавказе», «на Урале», «на Памире». Однако есть исторически закрепившиеся исключения – «в Крыму». Единственное исключение среди островов – и тот полуостров. Вернёмся к Украине. Став самостоятельной, независимой, эта республика, точнее, её руководители, пожелала изменить употребляемый предлог. Не «на Украине», что исторически правильно, а «в Украине». Очевидно, это был своего рода вызов: мы такие самостийные, что и русский язык нам нипочём. Мне кажется обидным, что и российские политики, журналисты вслед за украинскими бросились искоренять традицию.

«Перебираешь!» – предостерегает меня жестом Костя. И показывает, что много, длинно говорю. В самом деле, и горы с островами приплела, и политику.

– Кстати, – резко сменяю тему, – попадая в профессиональную среду, например, водителей автотранспорта, моряков и даже космонавтов, слова тоже изменяются. К примеру, ударение перескакивает на другой слог…

Костя выбрасывает руку вперёд, показывает на часы, а потом хватает телефонную трубку и трясёт ею. Я снова увлеклась, а надо ещё выслушать ответы на вопрос, заданный в начале передачи.

– Как шофёры и космонавты изменяют слова, мы поговорим в следующий раз. А пока принимаем ответы на вопрос: «Какие наречия читаются одинаково слева направо и справа налево?» Наш телефон…

Мы еле смогли уложиться в отпущенное время, еле-еле – те самые наречия, которые я загадала.

Пьём кофе с Костей в «Столовке».

– Тебя несёт, – говорит он. – Заводишься и забываешь о рамках.

Костя не упрекает, не критикует, а находит интонации, которые прочитываются как желание доброго человека помочь тебе.

– Всем понятно, что ты знаешь больше, чем способна высказать. Это здорово, это прекрасно, но не профессионально.

– Я знаю.

– Ася, посмотри на меня! Оторвись от пирожного.

– Да?

– Если аудитория чувствует, что у ведущего бэк-граунд о-го-го, – самый кайф. Но когда ведущий неудержим, сыплет и сыплет – утомляет. По капле выдавать, оставляя желание завтра, послезавтра услышать.

– У меня так никогда не получится.

– Ерунда. У тебя отличные передачи.

– Исключительно благодаря тебе. Я как труба, вернее – трубач, который дул бы и дул, не будь дирижёра. В конкретном варианте – звукорежиссёра.

– Тебе поплакаться хочется? – Костя тонко улавливает мои настроения. – Валяй.

– Я мечтала стать учителем словесности. Так, как мечтают в космос полететь или выйти замуж за миллионера. Я хотела донести до детей, что языкознание – это потрясающе интересная наука, точная и одновременно постоянно изменяющаяся. Сломалась на практике, мы проходили практику в школе, когда учились в институте. Как сейчас помню: первый урок, правописание числительных. Я готовилась, волновалась, трепетала – ни дать ни взять Наташа Ростова перед первым балом. Материала запасла на десять уроков, включая викторины с числительными, кроссворды и чайнворды, которые хотела на доске нарисовать. Был провал. Оглушительный. Дети стояли на головах. Натурально – ноги вверх, голова вниз, стрелялись какими-то резинками, бросались учебниками. Точно их подключили к высоковольтной линии. Если мне сегодня скажут, что отправляют в ад, я знаю, что окажусь в седьмом «Б» или в шестом «А».

– Дети в большинстве – сволочи. Рога пробиваются, чешутся. Бодают всё, что движется и не движется.

– Дети – это весна жизни, самая лучшая пора.

– Одно другого не исключает. Чем твой первый урок закончился?

– Звонком.

– А правописание числительных?

– Не удалось даже заикнуться. Сорок пять минут я только умоляла: сядьте, пожалуйста, не шумите, не кричите, послушайте, перестаньте… и так далее. Растрёпанная мямля перед возбуждёнными зверятами. Потом меня пригласила на беседу завуч. Сказала, что педагога из меня не выйдет. Класс надо держать в узде, силу воли дети должны чувствовать. У них ведь нет интереса к абстрактным знаниям. Алгебра, география или биология – им одинаково по фигу. Завуч так и сказала – «по фигу», как подросток. Но если в школе сильный, волевой математик, выпускники строем идут на математические факультеты. Сильный географ – и дети влюбляются в географию. Биолог на уровне – дети становятся естественниками. В языкознании, как правило, педагоги – размазня. Вот наш народ поголовно и не знает, как пишется «килограмм» – два «л» или два «м». Школьная литература надолго отбивает интерес к русской классике. Хотя «Анна Каренина» писалась не для прыщавых подростков, так же, как «Герой нашего времени» или «Тихий Дон».

– Ася! То, что у тебя рогов не предусмотрено, я давно понял. И про литературу мы ещё поговорим. Чем практика-то закончилась?

– Мне грозила катастрофа. Могли не засчитать практику и к защите диплома не допустить. Завуч спасла. Приходила на мои уроки… когда физрук был занят. Он просто порядок поддерживал. «Кто пикнет, – гаркал, – башку сверну!» А завуч не угрожала. В ней было нечто, заставляющее детей утихнуть и прислушаться. К концу практики, веришь ли, дети стали интересоваться материалом. Благодаря церберам, конечно. Физрук приглашал меня на рюмку чая в свою каптёрку. А завуч после урока переспрашивала: «Как ты говорила? Пятьюдесятистам коровам поставили клеймо?» «Пятистам», – поправляла я. Завуч поставила мне «отлично» за практику и рекомендовала никогда не приближаться к школе.

– А физрук?

– Оказался Прохиндеем – с большой буквы.

– Женатой сволочью? Поматросил и бросил?

– Нет, женился он позже, на моей подруге.

– А до того?

Костю интересовали факты, которые давно перестали волновать меня. Гораздо увлекательнее поговорить о том, что родной язык детям преподают личности безрогие. Виной тому традиция отправлять на филологические факультеты девочек, не обнаруживших явных талантов. Филология – это база культуры, всегда пригодится, иди в неё, доченька. Однако нельзя наотмашь казнить преподавателей. И в самой науке сплошь и рядом анахронизмы…

Я рассуждала, выплёскивала давно наболевшее, пока не увидела, что Костя, до того внимательно слушавший, отвлёкся, смотрит куда-то в угол. Я проследила за его взглядом. Димка Столов. Появился в зале и осматривает, что тебе Наполеон, поле брани. За что брани? За несвежие бутерброды, которые его повара из вчерашнего банкета соорудили? Осталась нарезка рыбная и мясная – вот вам, кушайте.

У Кости было лицо человека, у которого чешутся кулаки и он страстно желает, чтобы противник дал повод для драки. Столов встретился с Костей взглядом и лениво перевёл глаза – умело скрыл трусоватость: я с кем попало не связываюсь.

– Извини, – сказал Костя. – Этот павиан вызывает у меня желание обломать ему рога.

– Не бери в голову. Доблесть невеликая. Рога у Димы из папье-маше.

– А почему он каждый раз присасывается к тебе?

– Был влюблён в меня целую четверть.

– Четверть чего?

– Школьную четверть, два с лишним месяца. Ерунда, забудь. Я же была Брунгильдой и в нежном возрасте, редкий мужской взгляд не остановится на пампушке.

– Могу себе представить. Ася, у тебя есть парень?

– В каком смысле?

– В смысле жених, любовник, постоянный кавалер.

– Нет, в данный исторический отрезок у меня нет парня.

– Почему? – допытывался Костя. – Ты очень… аппетитная, – не сразу подобрал он слово, – девушка.

– Аппетитная, правильно. Потому и нет жениха – боюсь, что скушает. Ам-ам, и нет Аси Топорковой, только косточки валяются. Костя, мне нужно убегать. Мчусь к родителям, стирать им занавески. Ой, сколько не договорили! Книжки для рекламы, которые шеф-редактор дала… Не то что на любителя, а на любителя по крови родного, вроде жены или бабушки, которые смысла не понимают, но радуются – опубликовался наконец-то, родненький. Ты можешь поверить, что у нас нет достойных авторов? Следующий раз об этом поговорим, ладно? И ещё хочу обсудить с тобой построение передачи – блоки, рубрики…

После уборки у папы и мамы я снова приехала на радиостанцию. Вернее – в вестибюль нашего института, где помреж раздавала призы. Настя не пришла, и от её имени никто не попросил награды.

Поздно вечером позвонил Костя:

– Я в Интернете посмотрел про Брунгильду. Она же валькирия, точно? Скачал «Песнь о Нибелунгах». Ася! Это невозможно читать, засыпаешь на лету.

– Костя, девочка не пришла.

– Какая девочка?

– Настя, помнишь? У которой родители развелись, ты ещё диктовал ей, когда и куда за призом прийти. Мы время передачи безбожно перебрали.

– Да, было, – сказал Костя и замолчал.

– Я ей книжку хотела подарить, из своих любимых, а Настя не пришла.

– Спокойно! Не кисни. Может, девочка справилась, расставила приоритеты, послала кого надо подальше, пододвинула кого надо поближе. Тебе кто-нибудь помогал решить личные проблемы?

– Все помогали, то есть мешали. Нет, в итоге были правы… Костя, не знаю!

– Формулирую вопрос иначе. Когда ты рубила с плеча, переворачивала положение вещей и выступала в новом качестве, разве помнила о подсказках других людей?

– Костя? Ты про кого говоришь? Про меня? Да я в жизни ничего не рубила, не поворачивала и всегда следовала наставлениям родителей и бабушки.

– Аська! – Он впервые меня так назвал. – Ты – уникум. Как горы. С предлогом «на», я запомнил: на Алтае, но – в Альпах. Горы всегда вызывали желание их покорить, на них лезли и пёрли, профессионалы и любители. Оставляли мусор после стоянок, гибли в расщелинах. Но горы оставались горами – неосквернёнными.

– Костя? Скажи мне честно. Выпил?

– Немного. Ты бы знала! Мы сейчас за городом, кинотеатр в подвале монтируем одному… коммерсанту… бандюге… да леший их разберёт, не отличишь. Но задача интересная, чувак мои слова на этапе проектирования по-серьёзному воспринял. Студия – сказка, изоляция – супер, вентиляция – последний писк, даже я не знал о таких технологиях. Но! Рог им в задницу!

– Костя!

– Извини! Аппаратура, значит, супер! Но инструкции на японском! Даже не на английском. Ты в иероглифах, случайно, не сечёшь? Жаль. Мы здесь в лучшем варианте сутки проваландаемся. И не исключено, что спалим эту хрень, за которую в жизнь не расплатиться.

– Костя!

– Мне нравится, когда ты произносишь моё имя. Раньше не любил, отдавало скелетом. Ко-сс… как кости. Ты в курсе, что все скелеты в школах и музеях были не пластиковыми, а натуральными? Раньше, когда мы учились. Сейчас – не знаю. Бесхозный труп долго варили, по частям, сливали бульон с ошмётками мяса, снова варили, вытаскивали, просушивали, собирали с помощью проволочек, закрепляли на подставке и отправляли в школу, в кабинет биологии. Только вообрази: детям – варёные останки.

– Костя! – умоляюще произнесла я.

– Да, всё нормально, путём. Извини! Куда суешь, куда? Дырка третья справа! Асенька, это я не тебе. У нас тут запуск космического корабля без чертежей. Нет, чертежи-то есть: архитектурный, конструкторский, электрика, вентиляция. Но никто не подумал свести их воедино. Наша традиция: дырок насверлить, пусть разбираются. Не то что магазин «Икея» – их мебель соберёт и даун. Гениально и тошно. Стой! Убери резак! Что ты режешь? Ваня! Я предупредил: оставлять хвосты, под яйца не кромсать… Ася? – испуганно. – Ты на линии?

– Да, Костя, я на линии. Не ругайся, пожалуйста!

– Ага! Сейчас я им культурно скажу. Дорогие мои шаромыжники! Если кто-нибудь из вас без моего ведома хоть миллиметр отрежет, я сделаю из него шантрапу. Со всеми вытекающими последствиями: с хирургическим наложением швов на промежность и с последующей бездетностью. Поняли? Отлично. Ася, я благородно выражался?

– Более чем, – засмеялась я. – Ты ужасно смешной, когда пьяный. – И тут же попросила: – Но ты не пей!

– Уже нечего. Если только из хозяйского бара стырить.

– Костя!

– Асенька?

– Мне кажется, тебе нужно поспать, потом принять душ, когда проснёшься, выпить крепкого кофе…

– Говоришь, как моя бывшая жена. Она всегда знала, что мне следует делать, где бабки зашибать. Минутку, уйду, чтобы ребята не подслушивали. Смотрите мне!

– Ты был женат? – поразилась я.

– А то! Если бы я не был женат, то сейчас в столице нашей Родины кувыркался. Сбежал и не раскаиваюсь. Тебя, например, встретил…

– И дети? У вас есть дети?

– Бог миловал. Помнишь, ты после первого эфира вышла… голос ещё вибрирует. И спрашиваешь меня: «Бог миловал?»

На самом деле я не религиозна, да и бабушка тоже. Но у неё есть присказка: «Бог миловал». Если беда обходит стороной, бабушка вспоминает бога. По гололедице дошла до дома и не упала, удалось купить хорошее и недорогое мясо, слесарь неожиданно быстро починил унитаз – все «бог миловал». Хотя, кажется, правильная формулировка – «бог помиловал».

– Не упоминай имя Господа всуе, – посоветовала я Косте.

Это было так же бесполезно, как подобная рекомендация бабушке.

Костя не слышал меня и говорил, словно озвучивал поток сознания. Пьяного сознания.

– Бог – ерунда. Богини – да! Их не осталось, ты случайно выжила…

Следовало прекращать эти алкогольные глупости. Костя первый о них пожалеет.

– Костя, давай заканчивать разговор, пожалуйста!

– Когда ты произносишь «пожалуйста»… такая интонация… хочется отдать последнюю рубаху или разодрать её на груди.

– До свидания!

– Спокойной ночи, богиня!

Какая из меня богиня? Наговорил спьяну сорок бочек арестантов. Комната моя невелика, от окна до двери четыре шага. Ходить взад-вперёд – только разворачиваться. Я схватила с полки книгу Мокиенко «Образы русской речи» – кажется, тут читала про «сорок бочек арестантов». Не могли в прошлых веках русские люди соединить бочки и арестантов. Они мыслили конкретно. В огороде бузина, а в Киеве дядька – это конкретно, без иносказаний.

И Костя без намёка на иносказание – «богиня»! Хотя я простая толстая девушка.

Подвыпившего Костю тянет на гиперболы. А Прохиндей в состоянии алкогольного перебора жаловался на происки тренеров, чиновников от спорта, сокомандников – всех тех, кто не позволил ему взойти на олимпийский пьедестал. Хотя какие происки в лёгкой атлетике? Прибежал первым – и чемпион.

Нашла! «Арестант» – в севернорусских говорах – «мелкая сушёная рыба». «Сорок бочек арестантов» – это небылицы о якобы огромном улове. Но в наше время значение, похоже, поменялось. «Наговорить сорок бочек арестантов», как мне кажется, – это не просто приврать, а нести откровенную чушь, котлеты с зонтиками смешать.

Или я чего-то не понимаю? Понимать не хочу?

Не успела ответить на внутренние вопросы, как снова позвонил Костя:

– Я забыл спросить, из-за чего звонил.

– У меня спросить, почему мне звонишь? – рассмеялась я.

– Да нет, хотел узнать, сколько тому ребёнку на операцию требуется?

– Тридцать тысяч долларов, – быстро ответила я. – Две с половиной уже есть.

– Понял, попробую отжать из хозяина этого дворца. Он вроде мужик неплохой.

Понедельник, десятое ноября 2008 года

– Все, кто связан с космосом, говорят не «с бо́рта корабля», а «с борта́», водители автотранспорта литературное «шофёры» заменили на «шофера́».

Костя делает кислое, плачущее лицо, потом резко улыбается, растягивая рот до ушей. Всё это означает, что я говорю академически уныло, надо прибавить огонька и задора.

Киваю и после глубокого вздоха продолжаю с интонацией, с которой открывают тайны:

– Ребята! Мне кажется, космонавты и водители, лесорубы и полярники хотят, изменяя окончания слов или ударение, очертить свой профессиональный круг, зону избранных. У каждого из вас наверняка в школе есть свои словечки, которые будут не понятны новичкам, тем, кто только пришёл в ваш класс. Вдумайтесь! Это же удивительно! Люди – с помощью языка, переделывая слова, – устанавливают границы. Кто говорит «с борта́» – это наш, из Центра управления полётами. А кто произносит «с бо́рта космического корабля» – чужак. Но тут и ловушка!

Костя «бьёт по баскетбольному мячу» – «Гаси эмоции, спокойнее!»

Мне обидно, но верю, покоряюсь, сдерживаю восторг. Он, восторг, связан с давней потребностью рассказать о языкознании так, как понимаю и чувствую. Отбросить вечный страх – не прочитала в учебнике, в научной статье – значит, права не имею говорить. Твои домыслы не подкреплены авторитетами – держи их при себе. Нашлась учёная! Но радио – микрофон в крохотной студии, звонки детей – для меня это растущая вера в собственную полезность.

– Как полагаете, в чём же ловушка? – спрашиваю детей. – Я не прошу отвечать тут же. Подумайте до следующей передачи «Словарик», которая, как обычно, выйдет в эфир в шестнадцать часов. А теперь вопрос, заданный в начале передачи. Правильно ли сказать: «Бо́льшая половина урожая собрана»? – Слово «бо́льшая» выделяю голосом. – Здравствуйте, как вас зовут?..

Таня Егорова дозвонилась пятой и, как всегда, ответила правильно, явно читая по бумажке:

– Распространённые выражения «бо́льшая половина» и «меньшая половина» являются неправильными. Половина не может быть ни больше, ни меньше, потому что части равны.

– Молодец! Ты получаешь приз…

Таня Егорова в моём виртуальном классе отличница. Всего ребят, которые звонят регулярно, не больше двух десятков. Меня поначалу пугало, когда звонили одни и те же. Никто не будет выпускать в эфир передачу для двадцати детей. Но Костя успокоил: по подсчётам меня слушает больше трёхсот тысяч человек – это хороший показатель для области. И на всех передачах, принимающих звонки, есть свои активисты. Не говоря уж о Сталине. Так редакторы и ведущие зовут сумасшедшего или хулигана, который прорывается в эфир регулярно. Проявляет удивительную ловкость: звонит с разных телефонов (номера на определителе отличаются), меняет голос, называется новыми именами, толково, по теме передачи предварительно формулирует вопрос или мнение. Но, дорвавшись до эфира, вопит: «При Сталине был порядок! А сейчас бардак!» Сумасшедший Сталин – враг номер один продюсера Семёна Викторовича. Милиция не соглашается найти радиотеррориста, потому что состав преступления трудно подобрать. А звукооператоры соревнуются, кто быстрей вырубит злодея. Раньше рекордом было щёлкнуть тумблером после «При Сталине…», а сейчас удаётся: «При Ста…» Ведущие при этом выражают сожаление, мол, звонок сорвался, принимаем следующий. Сталин однажды позвонил и на мою передачу, но детский голос трудно подделать. Костя, подав мне знак: «Говори, не останавливайся!» – что-то энергично объяснил хулигану. Как автогеном отрезало.

Мы сидим в «Столовке». Поедая пирожные, я хнычу, что передача сегодня неудачная: Костя только и размахивал руками, то подстёгивая меня, то тормозя.

– Мешал тебе? – напрягается Костя.

– Напротив, очень помогал. Просто я неисправимая, никогда не научусь работать в эфире…

– Да у тебя отлично получается! Это я слишком увлекаюсь дирижированием.

Нашу милую перепалку в стиле: «я виноват – нет, я не права» прервал Дима Столов. Подошёл, наклонился, чмокнул меня в щёку, по-хозяйски потрепал по голове и двинулся дальше по своим владениям. Ни дать ни взять – Арчибальд Арчибальдович из «Мастера и Маргариты». Вряд ли Столов читал Булгакова. Но надо же, копирует один в один.

Костя побледнел от злости.

– Давай переместимся в другую кафешку? – предложил он. – Что мы зациклились на «Столовке»? Ходит тут, – Костя проводил Диму недобрым взглядом, – павлин рогатый…

Я представила животное с павлиньим хвостом и ветвистыми рогами, рассмеялась. Или мне была приятна реакция Кости на фамильярность Столова, поэтому веселилась?

– Поехали ко мне обедать, – в свою очередь предложила я.

– Ещё обедать? – вырвалось у Кости удивление.

Конечно, после четырёх пирожных (Костя только бутерброд съел) трудно представить, что я способна поглотить ещё и полноценный обед. Вполне способна. Более того, после каждой передачи я объедаюсь бабушкиной стряпнёй. Потом заваливаюсь спать, встаю, ужинаю и ночью сижу над книгами, готовлюсь к следующим эфирам. Благо рано утром мне не вставать.

– Ася, ты чего покраснела?

– Здесь душно.

– Рванули?

– Ко мне?

– Ты же пригласила.

– Но только…

– Черепашьим ходом.

По дороге Костя рассказал мне, что коммерсант, у которого он монтировал кинотеатр в подвале, согласился отвалить семь тысяч баксов на операцию ребёнку. Я очень обрадовалась, а потом заподозрила, что и сам Костя участвует в пожертвовании. Прямо спросила: сколько из семи твои? Костя ответил честно – две тысячи, гонорар за работу. И выразился в том смысле, что если я прошу деньги у столовского павлина, то и от него, Кости, должна принять.

Бабушка, когда я их познакомила, спросила Костю:

– Вы фасольку любите?

– А кто это? – растерялся Костя.

– Суп с фасолью, – пояснила я.

– Асенька любит с жирной грудинкой, с лучком обжаренным, – доносила бабушка.

– Я тоже, – мямлил Костя, – с жирной… грудинкой.

– Мойте руки, я накрываю, – поспешила на кухню бабушка.

В ванной, когда мы по очереди мыли и вытирали руки, я быстро рассказала Косте, что бабушка пережила ленинградскую блокаду. Два её братика умерли от голода, прабабушке удалось спасти только маленькую дочь, вырваться на вторую блокадную зиму в деревню. И на всю оставшуюся жизнь у прабабушки закрепился страх голода и желание кормить, кормить, кормить. Этот страх привился и моей бабушке. Для неё преступление – выбросить хлеб, даже чёрствый. Моя мама однажды выкинула в мусорное ведро заплесневелую горбушку, бабуля подняла крик и обозвала маму фашисткой.

– А как утилизируется старый хлеб? – спросил Костя.

– Из него делаются сухарики в духовке. Я всю жизнь, как семечки, трескаю сухарики.

– Логично. Сейчас их стали продавать в пакетиках.

Фасолевый суп Костя ел мужественно и нахваливал. Но когда бабуля предложила добавку, поспешно воскликнул:

– Нет! – Сбавил тон: – Спасибо, было очень вкусно. А, а, а… что, ещё одно блюдо?

– Конечно, – радостно подтвердила бабуля. – Зразы, внутри яйцо с лучком, подливка грибная.

– Мне одну! – быстро попросила я.

– Мне тоже, – подхватил Костя. А когда увидел громадную, в полтарелки зразину, невольно воскликнул: – Мать честная! В том смысле… что выглядит очень аппетитно.

Шумно вздохнул, набираясь сил, занёс над тарелкой вилку.

– Может, осадить? – спросила бабуля.

– Что? – поднял голову Костя.

– Муж мой перед первым, вторым и третьим, чтобы осадить, по рюмке выпивал.

– Осадить – это мысль, – улыбнулся Костя.

Выпив водки, Костя расправился со вторым блюдом почти без усилий. Осадив зразину второй рюмкой, втолкнул в себя расстегай и запил клюквенным морсом.

Когда мы с Костей пришли в мою комнату, он рухнул на тахту со словами:

– Пищевой удар. Ася, две рюмки водки для меня – тьфу. Но такой пищевой удар! Осоловел.

Костя повернулся и нажал кнопку на приёмнике. Полилась классическая музыка.

– «Радио Орфей» слушаешь? – заплетающимся языком спросил он. – Уважаю, классная станция.

И через секунду отключился, уснул. Сначала сидел ровно, а потом свалился на бок. Костю можно понять, у меня тоже глаза слипались. Подложила Косте под голову подушку, вторую взяла себе – на другую сторону тахты.

Мы спали как сиамские близнецы, игрой природы соединённые ниже позвоночника. Торс и ноги личные, а попы срослись.

Мне снился восхитительный сон, музыкальный и чувственный. Было приятно и хорошо: лёгкая, как пёрышко, я летала на музыкальных волнах, не удивляясь тому, что на них можно парить не душой, а телом, что каждая моя клеточка поёт, приближаясь к заветному финалу. И всё-таки я услышала посторонние звуки, настойчивое: «Открой глаза!» Голоса моих родителей и бабушки: «Открой глаза! Он же прохиндей!» – такие призывы я часто слышала от них в пору моего несчастного романа.

Я послушная девочка. Я открыла глаза. И ничего не увидела. И продолжала сладострастно постанывать, уже сообразив, что Костя меня целует.

Мы лежали нормально – вдоль тахты. Когда Костя меня растянул, не помню. Я у стенки, он – с краю. Целует, обнимает, я отвечаю вполне активно.

– Что ты делаешь? – умно спросила я.

– Я тебя люблю, Асенька! Очень хочу тебя любить.

Это не вызывало сомнения. Орудие любви твёрдо упиралось мне в живот. Хорошо, мы в одежде, не успел раздеть.

– Зачем? – глупо спросила я.

Костя простонал и попытался снова меня поцеловать, я увернула голову.

– Но ведь тебе хорошо, я же видел, – прошептал мне Костя в ухо.

И ухо едва не сорвалось с черепа – так ему приятно и щекотно. Рвалось покинуть мою голову и навсегда поселиться на Костиных губах.

– Я спала, ты воспользовался. Это нечестно.

Более всего хотелось стянуть с себя юбку, колготки, трусы и… Желания дразнить его, Костю, распалять, набивать себе цену не было. Куда уж больше распалять, и цена моя, известно, невелика. Хотя Прохиндей в своё время говорил: «Ты мне не сразу дала, помурыжила. Зато девочкой досталась». То «дала… девочкой» выглядело как упражнения гимнаста на живом бревне, которое изо всех сил сдерживает боль и страшится показать разочарование. Мы, брёвна, тоже чувства имеем. Правда, о реальных возможностях услады не подозреваем, как сейчас с Костей. Только в книгах читаем.

Во мне заложена устаревшая генетическая программа, не эволюционировавшая по ходу изменений в общественной этике. Проще всего, хотя и примитивно, назвать программу «женской гордостью». Плюс воспитание, которое генетические дефекты только развило. Не могу, хоть убейте, раз – и ноги раскинула! Без любви, без страсти душевной, без мечты и её воплощения, без надежды и будущего, без фантазии и полёта. Один раз попробовала, хватит. Не желаю бревном выступать.

Все эти мысли: о Прохиндее, бревне, генетической программе, последствиях воспитания и др. – не тянулись, не заняли время, которое требуется для чтения двух абзацев. Мне-то и в здравом уме требуется напрячься, чтобы внятно произнести: «программа, не эволюционировавшая по ходу изменений в общественной этике», а чего уж тут, на пике эмоций требовать. Мысли промелькнули секундно, как вспышки, маячки из прошлого, якорьки и воспоминания о болезненных уколах. Ровно столько, сколько звучали мои слова, которые повторила:

– Это нечестно, Костя!

– Почему? Разве я тебя обидел?

– Да.

– Чем, Асенька?

И тут мне вспомнилось, что со сна у людей дурно пахнет изо рта. От Кости ничем гадким не веяло. А от меня? Бабушка, телесериалы глядя, комментировала: «Целует её спросонья, фу! У неё ж как лошади во рту переночевали».

Поэтому я говорила, почти не размыкая губы:

– Потому что ты знаешь, как я от тебя завишу, что я ноль без палочки… без тебя. Расплаты желаешь?

Другая палочка, упиравшаяся мне в живот, медленно теряла напор.

– Что ты несёшь? – пробормотал Костя. – Как ты могла подумать?

– Как ты поступаешь, так я и думаю.

– Ася! Ты мне нравишься. Очень. Сильно. Давно. Какая, к чёрту, расплата? Неужели ты думаешь, что я могу с тебя… или вообще с кого-то натурой брать?

– Думаю. Разве не было? С какими-нибудь безголосыми певичками?

Откуда взялось это ревнивое прозрение, не ведаю. Но Костя резко сбросил ноги на пол, сел, ладонями обхватил голову и пробормотал:

– Ты – совершенно другое.

Мне потребовалось выполнить серию несимпатичных движений: сползти, вихляя задом, к краю тахты – чтобы обогнуть Костю и встать.

Одёрнув юбку и кофту, я застыла перед Костей. Только хотела сказать, что прощаю, но больше подобное не должно…

– Ася? – Он поднял глаза. – Я тебе противен?

– Что ты! Костенька, у меня сейчас друга ближе тебя нет… Да и никогда не было.

– Только как друг?

– Ага.

– Детский сад, школа средняя! – Костя вскочил и бессильно потряс кулаками. – Я тебе не придурок, которого дружбой кормят! Если ко мне ничего не испытываешь, то хотя бы скажи, почему. Что во мне не устраивает?

Разве я могла правду о внешнем несоответствии сказать? Под пытками не призналась бы Косте, который выше не вырастет и массу тела не наберёт, что мы не подходим друг другу визуально. Это и была пытка.

– Ася? Ты мучаешься, вижу. В чём дело?

– У нас разные интересы, – только и смогла выдавить я.

Тут, на моё счастье или беду, постучала в дверь бабушка:

– Детки, вы проснулись? А я оладушек испекла, покушайте горяченьких.

Костя рывком распахнул дверь и шагнул за порог, заставив бабушку отступить.

– Вера Петровна, – быстро проговорил Костя, – огромное спасибо за угощение! – Захватил бабушкину руку и прижал к губам. – Вы потрясающий кулинар. Такие фасольки и зразы! Никогда не забуду.

И через мгновение уже был в прихожей. Скинул тапочки, натянул свои ботинки с высокой шнуровкой, сорвал куртку с вешалки, одного взгляда потребовалось Косте, чтобы понять, как открываются наши запоры.

Хлопок двери – и Кости нет.

Меня точно в сердце ударило. А тут ещё бабушка.

– Хороший мальчик, – оценила она. – Аппетитно кушает. Но худенький, как недокормленный. Асенька, ты оладьи со сметанкой будешь или с мёдом?

Мы всегда срываемся на близких. Муж шпыняет жену, хотя его тянет дать по физиономии самодуру-начальнику. Жена, которую не ценят на работе, отыгрывается на муже. Ребёнок боится учительницы, но истерики достаются родителям. Молодящаяся бабушка пилит детей за то, что родили внуков, хоть и страстно любимых.

– Оставь меня в покое! – плакала я навзрыд. – Оладушки! Зразы непомерные! Что ты меня всю жизнь откармливаешь? Посмотри на меня! Скоро в дверь не протиснусь! Я же не девушка, а бегемот в юбке! Почему из-за блокады, которая, считай, шестьдесят пять лет назад окончилась, я должна есть и есть, жрать, жрать, жрать…

Рванув к себе в комнату, я упала на подушку, которая ещё хранила запах Кости. Плакала как по всем родным и знакомым, которые в одночасье, вроде атомной бомбардировки, погибли. Одна я, дура, осталась. Может, Костя выжил? Хорошо бы. Кстати, он в сидячем и лежачем положении вовсе не мелкий. Даже напротив, воспринимается и чувствуется вполне большим и потрясающе уютным.

Мои стенания остановил отчётливый запах пожарища. Это горели на сковородке бабушкины оладьи. А сама она лежала в своей комнате с сильнейшим приступом стенокардии. Ополоумевшая от страха, я бросилась вызывать «скорую», звонить родителям, чтобы мчались…

Ну почему хамское поведение человека, слывущего грубияном, воспринимается едва ли не нормой, а стоит доброй девушке взбрыкнуть – все приходят в ужас или сваливаются, подкошенные сердечным приступом?

Среда, двенадцатое ноября 2008 года

– Итак, друзья, на примере выражения «сорок бочек арестантов» вы поняли, что за словами, кажущимися нам понятными, в образных выражениях может стоять другое значение. То же самое в обороте «ни богу свечка, ни черту кочерга». Смысл, я думаю, понятен: речь идёт об объекте, ни к чему не пригодном. Синонимические выражения: ни то ни сё; ни к селу ни к городу. Но слово «кочерга» здесь – вовсе не железная крюка, которой ворошат в топке, выгребают угли. Первоначально, в древности, кочергой называли деревянную обгорелую палку вроде коптящей лучины. Её использовали для освещения избы.

Я поднимаю голову, чтобы увидеть, какой знак мне подаёт Костя. Но вместо Кости сегодня Игорь. Когда пришла на передачу и узнала, что со мной будет работать Игорь, чуть не разревелась: Костя бросил меня. Потом испугалась: провалю эфир. Собрала волю в кулак и пошла в студию. Моя воля – с колобок, по сусекам поскрести, слепишь маленький шарик.

Игорь работал со мной как с нормальной ведущей. Не жестикулировал, поднимал руку, только когда должна зазвучать реклама. Складывал растопыренные пальцы – пять, четыре, три секунды до рекламного ролика. И ещё перекидывал листки «напоминальника». Это штука вроде перекидного календаря, только большая. На ней крупные цифры – сколько минут осталось до конца эфира. Прежде я никогда не могла вычислить, соотнести заготовленный текст с оставшимся временем. «Напоминальник» меня пугал, Костя его убрал, всё, что нужно, жестами объяснял. И ещё оценивал ход передачи, режиссировал в прямом эфире.

Семь минут осталось, надо переходить к звонкам. Ага, реклама, показывает Игорь. Безобразие! Раньше передачу один раз прерывали, теперь – дважды.

– И снова в эфире передача «Словарик» и её ведущая Ася Топоркова. Пришло время ответов на вопрос, который я задала в начале передачи. Подберите фразеологизмы, то есть устойчивые выражения, народные обороты, аналогичные слову «замерзать». Наш телефон… Первый звонок. Добрый день, представьтесь, пожалуйста, и скажите, сколько вам лет.

– Олеся Маркусян, мне четырнадцать лет.

«Надо же, такое сочетание имени и фамилии», – подумала я.

– Слушаем вас, Олеся.

– Замерзать – это зябнуть, леденеть.

– Вы привели правильные глаголы-синонимы. Но по условиям надо вспомнить идиоматические выражения. Мы говорим: «я замерз так, что…» Следующий звонок.

– Что зуб на зуб не попадает! – выпалила девочка, не дождавшись моей просьбы представиться.

– Отлично, как вас зовут?

Мои замечательные ученики вспомнили и «дрожать как осиновый лист», и «стучать зубами», и «промёрзнуть до костей», и «превратиться в ледышку».

А новый мальчик, Саша Смирнов тринадцати лет, поразил меня:

– Дрыжиков ловить!

– Отлично! – искренне восхитилась я. – Но у меня есть смутные подозрения, что эту редкую идиому вам подсказал кто-то из взрослых. Так?

– Да, бабушка. – В тихом голосе ребёнка, честно признавшегося, были и стыд, и страх перед осмеянием.

– Саша, передайте, пожалуйста, вашей бабушке благодарность за то, что она помнит народные обороты и передаёт их внукам. А что такое «дрыжики», как вы думаете?

– Баба, баба! Скажи! – Мальчик так закричал, что засвистело, зафонило в эфире.

Игорь не успел быстро восстановить звук.

– Пожалуйста, не подходите с телефоном близко к приёмнику, – попросила я.

– Бабушка не знает, – обречённо сказал ребёнок.

– Ничего удивительного. Честно признаться, и я только предполагаю. Передача уже заканчивается, и в словарях смотреть времени нет. Моя версия: «дрыжики» – от дрожать. Когда мы мёрзнем, то покрываемся пупырышками, которые ещё называют «гусиной кожей». Думаю, это и есть дрыжики. Согласитесь, «ловить дрыжиков» – остроумно. Как и прочие использования глагола «ловить» – ловить момент, ловить удачу.

– А я выиграл? – спросил Саша.

– Не знаю, у нас есть ещё один звонок. Алло! Вы в эфире, представьтесь, пожалуйста.

– Я Олег. Я хотел спросить про шоферо́в.

– Каких шофёров? – выделив голосом правильное ударение, я напряглась: не появился ли новый Сталин подросткового возраста?

– Ну, вы это, типа, в прошлой передаче как бы говорили, что космонавты там всякие в ловушку попадают. А у меня папа «Газель» водит.

«Идиотка, склеротичка! – обругала я себя мысленно. – Забыла, что задавала».

«Напоминальник» показывал жестокое «1» – минута до конца эфира. Не знаю, как сумела, но я таки уложилась во время, хотя говорила быстро и при этом помнила, что произношение слов коверкать, сокращать нельзя, надо чётко проговаривать. Перед своей первой передачей я две недели, расхаживая по дому, твердила скороговорки, Костя посоветовал.

– Олег, большое спасибо за звонок! Я уж расстраивалась, что никого не заинтересовала ловушка, в которую попадают люди, использующие профессионализмы. Вы, наверное, смотрите по телевизору новости, репортажи? Вот руководитель полётов даёт в спокойной обстановке интервью и говорит: «С бо́рта станции…» и так далее. А если журналисты включили микрофон, когда ситуация напряжённая, только-только преодолён какой-то сбой, тот же самый человек, волнуясь, произносит: «С борта́ информация поступает, аварию ликвидировали». Понимаете? Среди своих, профессионалов, искажённое произношение – норма. Когда вышел из круга посвящённых, надо говорить литературно. Иначе прослывёшь неграмотным. В этом ловушка профессионализмов. А в сегодняшней викторине – думаю, вы со мной согласитесь – побеждает Саша Смирнов и его бабушка с их остроумным «дрыжиков ловить» – в значении «мёрзнуть». Я прошу Сашу ещё раз набрать редакционный номер. А с вами прощаюсь – до пятницы. Послезавтра мы поговорим об ошибке, которая встречается в речи очень-очень часто. Ею грешат даже министры, журналисты и, страшно сказать, президенты. До встречи, друзья! Вы слушали «Словарик», с вами была Ася Топоркова.

В студии, около стола, перебирая листки с текстом, уже стояли диктор новостей и спортивный комментатор. В эфире шёл большой рекламный блок. Я сняла наушники, положила на стол, двинулась к выходу.

– Как? – спросила я Игоря, потому что привыкла спрашивать Костю.

– Нормально, – не отрывая глаз и рук от пульта, ответил звукооператор. – Дрыжики! Надо ж придумать! Слушай, а как правильно: свёкла или свекла́, тво́рог или творо́г?

– От человека зависит, – буркнула я и схватилась за телефонную трубку. – Это мне звонок.

Говорила бабушка мальчика Саши Смирнова, задыхаясь от волнения, проглатывая окончания слов:

– Ася? Так я вам скажу. Спасибо! У нас с русским полный провал был. Учительница Сашу недоразвитым называла… И «двойки» сплошные! А он гордый – что возненавидит, так хоть кол на голове теши. Ой, я волнуюсь, может, неправильно выражаюсь?

– Всё в порядке. Я внимательно вас слушаю.

– Закругляйся, – велел Игорь.

– А потом, значит, стали вас слушать. Сначала-то я сама, а потом уж Сашку притянула. Голос у вас! Медовый. Сашка поперву ерепенился, а потом, гляжу, прислушивается. Очень вам признательна в смысле благодарности.

– Тридцать секунд, – сказал Игорь, – и отваливаешь. Не мешай работать.

– Не знаю, как вас зовут, – быстро говорила я, – но чрезвычайно благодарна за добрые слова. Даже не представляете, сколь это важно для меня. Приз, книгу можно получить…

– Асенька, только один вопрос!

– Да?

– А не могли бы вы деток научить правильно, без ошибок писать?

– Э-э-э, – тянула я.

Игорь выхватил у меня трубку и брякнул в утопленное гнездо:

– Отваливай!

– Говори «свёкла», – выходя, бросила я, – прослывешь за культурного.

Это что-то новенькое: я научилась огрызаться и, честно говоря, не убиваюсь отчаянно из-за бабушкиного (моей бабушки) приступа стенокардии. А с её стороны благородно сделать из меня пищеварительную машину реализации собственных исторических комплексов? Задать бы этот вопрос Косте. Или просто с ним вместе обмозговать ситуацию. Или увидеть, как он ставит передо мной тарелку с пирожными…

«О Косте – забудь!» – приказывала я себе мысленно, пакуя приз, кладя его в тележку.

– Ася! – обратилась ко мне Кира, та самая, которой я «укоротила» эфир. – Передачу про животных готовим. Кошка окотилась, собака ощенилась, корова отелилась. А мышь и крыса? Окрысилась ведь нельзя сказать?

– Нельзя. Глаголы со значением «родить потомство» есть только у одомашненных животных. Крыс-то не разводили, соответственно, глагола не придумали.

– Спасибо!

Меня часто спрашивают, на радиостанции я превратилась в нечто вроде справочного бюро по трудностям русского языка. Не всегда могу быстро ответить, но и мой папа тоже. Не потому что не можем подсказать верный вариант. Но настоящий учёный, приводя слово, выражение, обосновывая пунктуацию, всегда имеет аргументы – когда, откуда что взялось, какие исторические обстоятельства повлияли на изменения грамматики. Папа, наверное, сейчас ищет этимологию «дрыжиков». И внутренне злится на мою смелость – предположить значение! Без исследования? Папа! Радио – это не семинар филологов. Надо быстро, интересно говорить. Если неправильно брякнула – тоже плюс. Умные люди уличат, возбудятся, рейтинг повысят. Хотя неправильно должно быть редко. Так меня Костя учил. Научил и бросил.

Положив приз в тележку, я двинула в «Столовку», ноги привычно несли. И думала о том, что искренне благодарна бабушке Саши Смирнова за добрые слова. Конечно, дети поголовно пишут безграмотно. Хотя есть отличные методики обучения правильному письму даже детей, не обладающих врождённой грамотностью. Врождённая – это когда человек увидел несколько раз напечатанное слово, «пароход» например, и у него в мозгу остался след, запечатлелся образ слова, и человек всегда будет писать «пароход» машинально, не задумываясь. А другие терзаются: параход или пороход? Но по радио научить писать без ошибок нереально. Требуется привить навык и закреплять, закреплять его. В школе этому служат упражнения из учебника русского языка. Другое дело, что процесс выработки автоматического навыка можно сделать интереснее, забавнее, веселее, наконец. Хотя наши учебники – отличные. Парадокс: методики прекрасные, учебники хорошие, учителя ответственные – а дети писать грамотно не умеют. Значит, что-то не так или с детьми, или с наукой. Детей мы других иметь не будем, а науку и вовсе с места не сдвинешь. С другой стороны, учителя словесности во всех странах сталкиваются с трудностями обучения грамоте. А борцов за идею: «как слышится, так и пишется» – я бы судила по статье предательство Родины. Потому что в языке закрепилась не только история отечества, но и повседневная жизнь наших предков, их речевое общение.

– Заварное, наполеон и корзиночку? Как обычно?

Я очнулась у барной стойки. Меня спрашивает барменша.

– Нет, спасибо! Только кофе, без сахара.

Заняв столик, я продолжаю мысленно рассуждать. Возможно, впервые чётко, для самой себя, формулирую свои задачи. За работу на радио я схватилась как за спасательный круг и думала только о том, чтобы передачи были интересными, никаких сверхзадач перед собой не ставила. Тьфу-тьфу, кажется, завлечь ребят получилось. И мне не следует браться за заведомо провальное, вроде обучения грамотному письму. Да я и не знаю, как это делать. Хотя, например, безударные гласные… Подумать отдельно. Моё назначение – привить ребятам интерес к родной речи, научить слышать её, вычленять словосочетания, обогатить свой словарный запас…

Тёплая рука легла на моё плечо, явно мужская рука. Принесла нелёгкая! Сейчас Столов поцелует меня в щёку, плюхнется на стул и примется говорить о себе любимом. Что-то медлит.

Я оглянулась. Костя.

– Привет! – поздоровался он.

У меня отнялся язык, только быстро и мелко затряслась голова, кивая приветственно. Костя сел напротив.

Мы смотрели друг на друга, а потом хором спросили одно и то же:

– Ты на меня обижаешься?

Рассмеялись и снова замолчали.

Я первой заговорила. Вырвался упрёк:

– Ты меня бросил?

Спросила с интонациями обиженной бабы, которая хватает за фалды уходящего мужика на пороге дома.

– Извини, пожалуйста! – развёл Костя руками. – Был за городом, не успевал. Сене позвонил, чтобы он тебе другого оператора дал. Но я слушал передачу в машине. Ты нормально отработала с Игорем. А про шоферо́в и космонавтов забыла?

– Ой, забыла. Костя, ты больше не будешь со мной работать?

– Я тебе больше не нужен, только мешаю.

– Сильно заблуждаешься!

Мои чувства были, наверное, схожи с чувствами балерины, с которой постановщик спектакля долго репетировал, шлифовал каждое движение. И, выполняя фуэте на сцене, она знала, что режиссёр сидит в зале, волнуется за неё, и его присутствие – огромная поддержка. Другие аналогии не приходили в голову. Но сравнивать себя с хрупкой балериной? Это смешно.

– Не заблуждаюсь. Ты отличная ведущая, у тебя хорошее радийное будущее. Завораживающий голос, неплохая реакция, то есть экспромты, владение материалом и сердечность, какую не сыграть, как не пыжься. Тебе надо матереть, а я держу тебя в пелёнках. Ну, не могу! Завожусь, руками машу. Такой вот дурак по жизни… вообще. Рога растут, не успеваю пилить. Мама говорит, что если меня посадить в клетку с гориллами, то я стану отвоёвывать место вожака.

– Лидерские качества – это замечательно.

– Ага. Особенно когда они закрывают другим людям перспективы.

Мне отчаянно хотелось канючить, просить Костю и дальше вести со мной передачи. Тем более новую передачу, о книгах. Но я видела, что Костя принял решение и не изменит его. И в то же время Костя мнётся, чем-то обеспокоен.

– Ася…

– Да?

– Ася…

– Да! – смекнула я. – Забудем, ничего не было. Приснилось: и зразы, и… послезразье.

– Ты сказала, что у нас интересы не совпадают. Какие интересы? Ася, что за интересы могут мешать мужчине и женщине, если они нравятся друг другу?

Вопрос не в бровь, а в глаз. Мои-то глазёнки забегали.

– Ася, ответь мне!

– Интересы… такие… широкие… филологические, – брякнула я и выпучила глаза для достоверности вранья.

Нужно было срочно уходить от скользкой темы.

– Костя! Я поссорилась с бабушкой. Вернее – накричала на неё. И у бабушки случился приступ. Родители приехали, «скорая» – страх! Я ужасно мучаюсь, потому что мало мучаюсь из-за своего гадкого поведения.

Он сообразил! Хотя в моих сумбурных речах с ходу трудно было разобраться.

– Странная вещь, – задумчиво проговорил Костя, – есть люди, быдло паршивое, вроде твоего Столова, а все их терпят, хамство их чуть ли не нормой считают. А стоит человеку, милому и доброму, сорваться, как все начинают возмущаться, обвинять. Вместо того чтобы подумать: а почему добрая душа рога показывает? Ничего подобного! Обижаются, как дети, которым вместо «Ну, погоди!» ужастик по телеку показывают.

Я задохнулась от потрясения: ведь это мои мысли! Мы с Костей рассуждаем совершенно одинаково.

– Ты попробуй бабушке заказы делать. Хочу, мол, драников или… что там без эффекта пищевого удара.

– Овощные блюда.

– Мне кажется, Вере Петровне тяжело у плиты целый день стоять. Но для любимой внучки старается, как понимает свою историческую роль…

И вдруг изменился Костя в лице, процедил:

– Лёгок на помине!

– Привет, малыш! – Дима Столов чмокнул меня в щёку, потрепал по волосам – всё, как обычно. – Есть к тебе дело, зайди в кабинет.

Испортил разговор и удалился.

Костя с тем же каменно-злым выражением лица процедил:

– У меня есть ружьё.

– Что?

– Охотничье ружьё, двустволка. Законное, с разрешением. Я иногда с друзьями на охоту езжу.

– При чём здесь охота и ружьё?

– Пристрелю я этого павиана, не удержусь, пристрелю.

– С ума сошёл! – испугалась я и словам, и выражению Костиного лица. Хотя, откровенно говоря, и возликовала сердцем. – В тюрьму из-за этого слизняка?

– А почему ты принимаешь его поцелуйчики? – сверлил меня Костя гневным взглядом. – Покорная такая! Он с ней как с собственностью, а она нюни распускает!

– «Она» – это я?

– Кто же ещё!

– Говорить о присутствующем человеке в третьем лице: «он», «она», «ей», «ему» – неприлично.

Костя зажмурился, собрался, утихомирил гнев и буркнул:

– Самое время поучить меня хорошим манерам.

Двинул с противным визгом стул, вскочил, пошёл к бару.

Откровенно говоря, не называть человека при личном общении в третьем лице – устаревшее поведенческое правило, из арсенала помешанных на этикете аристократов. Но правило-то хорошее! Лично имя человеку куда приятнее, чем бездушное местоимение.

Костя вернулся с двумя рюмками коньяка.

– Пойдешь к павиану в кабинет? – спросил он.

– И не подумаю. Вообще-то Столов, по твоей терминологии, был павлином рогатым.

– Один чёрт. Давай выпьем?

– За что?

– За тебя, конечно. И откуда ты взялась? Сидела бы в облаках, дёрнула тебя нелёгкая на землю спуститься и на радио прийти. Жил не тужил, а тут – бац, она. Пардон, ты. «Ты» культурно говорить? Хоть что-то.

Костя стукнулся о мою рюмку своей и жадно выпил коньяк.

– Разве ты не за рулём? Почему выпиваешь? – спросила я, пододвигая Косте свою рюмку.

Логическая связь между моими словами и действиями полностью отсутствовала.

– Рога в баранку вставлю и буду крутить, – опрокинул Костя вторую рюмку.

– А если тебя милиция остановит или, не приведи господи, в аварию попадёшь? Костенька, я тебя очень прошу, не садись за руль, оставь машину, городским транспортом передвигайся.

– Ещё!

– Что ещё?

– Проси меня ещё. Когда уговариваешь, голос у тебя… как песня ангела.

Но я молчала. Дался ему мой недоразвитый голос!

– Кстати, о милиции. Ты не могла бы послезавтра задержаться? Будем Сталина ловить.

– С моей помощью?

– Ага. Сеня пропиарил главного милицейского начальника, и тот согласился отловить гада. Тебя хотим посадить на телефон, надо Сталина как можно дольше на линии продержать, чтобы засечь, откуда звонит. Мчимся с нарядом по адресу и хватаем его за… ну, скажем, за рога.

– Но что ему предъявят? И не станут ли милиционеры бить больного человека?

– Менты – вряд ли. А вот за Сеню я бы не поручился. Ты и о Сталине беспокоишься?

– Как-то в детстве одноклассники взяли меня в компанию, которая хулиганила по телефону. Звонили по случайным номерам и говорили…

– Догадываюсь, – кивнул Костя. – Сначала мальчишки прилично шутили, а потом скабрезности понесли.

– Девочки тоже.

– А тебе предлагали, но трубку ты так и не взяла.

– И всё-таки мне тоже было весело, умирали со смеху. Азартно и страшно – гремучая смесь эмоций. И вот я думаю, что Сталин, возможно, в детстве развлекался подобным образом. А теперь, когда у него стало плохо с головой, именно то, детское, удовольствие вылезло наружу, превратилось в манию. Сталина надо лечить, а не в карцер сажать.

– Вылечим, – пообещал Костя.

И протянул конверт с деньгами – на операцию ребёнку. Мне было страшно ехать по городу с такими деньжищами. Чуть не попросила: отвези меня, но прикусила язык. Авось не ограбят, а Костя поклялся за руль не садиться. Мы попрощались до пятницы. Не могла удержать довольную улыбку: Костя сделал вид, что уходит, но, вильнув, спрятался в месте частых прорывов труб, где из-за искусственных джунглей, над которыми дымился лёгкий парок, наблюдал: пойду я к Столову в кабинет или нет.

Покусывая губы, чтобы не улыбаться, довольная, правильнее – самодовольная, хотя и неизвестно почему, я прямым ходом отправилась домой. Сумку с конвертом крепко держала под мышкой.

Бабушка бастовала – обед отсутствовал. Бабуля сидела у телевизора и делала вид, что увлечена рекламой жевательной резинки. На экране умственно отсталый парень и синеволосая девушка гранатовую свежесть жвачки предпочитали натуральному фрукту. По задумке рекламщиков, действие происходило на космическом корабле, девушка была чем-то вроде киборга. Сомневаюсь, что подобные тонкости бабуля постигла.

Я уже извинялась за свою выходку. Мама и папа оказались в курсе, когда приехали по моему вызову. Я прохлюпала, что не могу быть вечной жертвой бабушкиных кулинарных подвигов. Мама не удержалась от восклицания: «Когда-нибудь это должно было произойти! Наконец-то!» У папы вырвался стон: «Девочки! И что вам неймётся?» Бабушка, естественно, этого обмена репликами не слышала. Мы, после отбытия «скорой», когда бабуля заснула, говорили на кухне и полушёпотом. Из мамы сыпались упрёки, папа просил избавить его от бабьих разборок. Я обратила внимание, что папа употребил слово блатной, лагерной лексики – «разборки». Выходит: уж если слово вклинилось в повседневную речь, то рано или поздно его станут использовать даже интеллигентные филологи. И ещё я поняла, что удивительно гармоничные отношения моих родителей держатся на том, что папа чётко выставил маме флажки: сюда не ходить, не соваться и не требовать от меня участия и соболезнования. Есть ли у мамы флажки? Не замечала.

Родители уехали с напутствиями. «Ты взрослый человек, должна уметь выстраивать отношения», – это папа. «Асенька, доченька, имей силу воли, ты ведь уже выросла», – это мама.

Теперь на экране мужик в семейных трусах лихорадочно глотал пилюлю, стимулирующую потенцию, одновременно говорил по телефону и настоятельно советовал другу, у которого «с кем не бывает», тем же средством поддерживать огневую мощь.

– Бабуля! – плюхнулась я на колени, зарылась головой под ее фартук.

В детстве я почему-то эту позу считала самой надёжной при горестях и страхах. Как страус головой в землю, так я башкой – под бабулин фартук. Он по-прежнему пахнет стиральным порошком и кухней.

– Бабулечка-роднулечка, сделай на ужин капустных котлеточек, а? Мне нужно материалы к передаче подобрать, сейчас за книги засяду. А мне ещё одну передачу вести предлагают, про литературу. Представляешь? Так боюсь! Надо хорошенько подготовиться.

– Что елозишь? Как маленькая. Порубить капусту в фарш или целиком листочки отваренные? Но, как хочешь, а без яйца и панировки готовить не могу. Хоть твоя мамочка и говорит про углероды… углеводы? Без яйца и муки отказываюсь!

– Где наша не пропадала, – встала я с колен, – давай с углеводами.

Мир был восстановлен. Мой желудок, не получивший не только пирожных в «Столовке», но и полноценного домашнего обеда, возмущённо урчал. То бунтовало моё второе «я». Перебьётся! И так много власти забрало. Девушка, подчиняющаяся желудку, – это птица, разучившаяся летать.

Пятница, четырнадцатое ноября 2008 года

– И теперь вам предстоит интересное дело: послушайте выступающих по радио и телевидению своих близких и… страшно сказать – учителей. Обязательно уло́вите ошибки. Неправильное употребление глаголов «надеть» и «одеть» настолько массово, что наводит на мысль о необходимости уравнять глаголы-близнецы. Так не хотелось бы!

Поднимаю голову: как Костя отреагировал на мой эмоциональный возглас? Кости нет. Вместо него Игорь, равнодушно перекидывающий «напоминальник».

– Потому что правильная речь украшает человека вне зависимости, что на нём… Как правильно? Конечно, надето. Ещё раз повторю: чтобы не ошибиться, задавайте вопросы. «Надеть» – что? Шапку, платье, сапоги, рукавицы. С «надеть» употребляются только неодушевлённые существительные. «Одеть» кого? Ребёнка, солдата, манекенщицу. Существительные одушевлённые. Очень редко неодушевлённые – одеть куклу, манекен. И помните антонимы: к «одеть» – противоположное слово «раздеть»; к «надеть» – «снять». Если вы нечаянно сказали: «Сегодня утром я одел новое пальто», – мысленно себя проверьте и поймёте, что фразу: «Сегодня вечером я раздел новое пальто», – вы никогда не скажете.

Снова вскидываю голову: не очень ли сложно говорю? Ответа нет.

– Надо отметить, что с этими коварными глаголами путались и в девятнадцатом веке. А писатели и поэты хотели помочь людям, даже стихи сочиняли. Вот отрывок из стихотворения Крылова, не путать с баснописцем.

Я читала, выделяя голосом злополучные глаголы:

Любезный друг, не надо забывать,

Что одевать не значит надевать;

Не надо путать эти выраженья,

У каждого из них свое значенье.

Дитя оденешь в платьице его,

Когда наденешь платье на него.

Кому родной язык и мил, и дорог,

Ошибки тот не стерпит и следа,

И потому, дружок мой, никогда

Не делай ты подобных оговорок.

В запасе у меня было ещё стихотворение на ту же тему Новеллы Матвеевой. Прочту, если время останется.

– А теперь я попрошу вас подойти к телефонам. Сегодня мы проведём нечто вроде опроса в классе. Я говорю предложение, в которое надо вставить «надеть» или «одеть», вы отвечаете, а потом говорите, как вас зовут и возраст. Согласны? Отлично. Наш телефон… Итак, первое предложение: «Девочка разглядывала себя в зеркале, она мамино платье…» Алло?

– Одела, то есть надела… Я первой дозвонилась, да?

– Как вас зовут?

– Ира.

– Какой же вариант, Ира? «Девочка мамино платье…»?

– Надела, платье – неодушевлённое.

– Правильно. Следующее предложение: «Оля раздумывала, что бы завтра в школу…» Алло?

– Надеть.

– Верно. Как вас зовут?

– Рустам. А нам про это учительница легче объясняла: если на себя, то надеть, а если на другого, то одеть.

Подрывать авторитет педагогов я не могла, постаралась выкрутиться:

– Вероятно, ты неправильно понял, не расслышал: не «на другого», а просто «другого». Ведь и «НА себя», и «НА другого», – выделяла я голосом важные моменты, – можно НАдеть любой предмет одежды, то есть ЧТО-ТО. Поэтому логичнее запомнить, повторю: надеть – «что-то», одеть – «кого-то». Следующее предложение…

Блиц-опрос удался. Мои вопросы сыпались один за другим, и телефон не умолкал. Я и дети вошли в раж, тык-в-притык выбрали радийное время. Торопливо попрощавшись до следующей передачи, я облегчённо перевела дух: никто из ребят не спросил: «А где приз? Кто сегодня выиграл?»

Этот вопрос задал Костя, когда я пришла в редакционную комнату. Костя слушал передачу, воткнув один наушник в ухо, по сотовому телефону. Одновременно разговаривал с журналистами и звукооператорами. У Кости потрясающая способность воспринимать звуки по нескольким каналам. Точно в голове у него отдельные гнёзда, куда втыкаются штекеры от разных звукопередающих источников. Правда, общаясь со мной в «Столовке», Костя почти всегда отключает телефон.

Приз отсутствовал, пояснила я Косте, потому что книжку не успела купить.

– Что значит купить? Ты? Сама купить?

– Экономический кризис, теперь не будет призов, надо менять формат. Но ведь дети без поощрения… Так даже лучше! – затараторила я, потому что Костя изменился в лице. – Сама выбираю, сама покупаю. Хотя книг для детей от десяти до четырнадцати ничтожно мало. Магазины завалены до потолка, но попробуй найти стоящую книгу для подростка.

Если уж совсем честно, то у меня была книга, да пропала. Стола отдельного мне, внештатнице, не положено, но имеется полка на стеллаже. С неё и пропала книга. Я не подняла шум, ведь стянули книгу для ребёнка. Одному или другому достанется, не столь уж принципиально. Теперь приз буду приносить в сумке.

– Врежу Сене! – пообещал Костя.

А тут сам продюсер вошёл. Возбуждённый, потирающий руки:

– Хватит кофеи гонять, пошли на дело.

– Сеня, жмот! Ёшкин корень, почему Ася книги на свои покупает? – набросился Костя на моё начальство.

– Какие книги, на какие свои?

Я почувствовала, что заливаюсь краской – от пяток до макушки. Теперь все подумают, что я нажаловалась Косте. И так его опека надо мной – предмет постоянных шуток.

– Потом! – отмахнулся продюсер.

– Сейчас! Дай распоряжение, – твёрдо сказал Костя. – Выписывать Асе ежемесячно… – замялся, подбирая сумму, – три тысячи рублей на призы детворе.

– Ладно, ладно, – в экстремальной ситуации продюсер Семён Викторович был покладист. Махнул в сторону бухгалтерши: – Выписывай ей! Пошли, ребята.

Не только бухгалтер, особа чрезвычайно строгая, цербер в юбке, присутствовала, почти весь коллектив станции стёкся в редакционную комнату. Азарт поимки Сталина будоражил нервы и никого не оставил равнодушным. Но в операции участвовали избранные, я – в том числе.

Шла по коридору и ликовала. Три тысячи рублей! Можно будет покупать дорогущие художественные альбомы. Уж приз, так приз, действительно, красивая и ценная книга, а не детские сказки, проиллюстрированные сбрендившим на американских мультфильмах с героями-мутантами художником.

Аппаратная – комнатка перед студией – напоминала военный штаб, в котором собрались командующие наступлением. Мест для сидения было два – у звукооператора Игоря и у меня. Остальные были вынуждены стоять. Костя присел на корточки, потому что шнур наушников был коротким. Ещё присутствовали Сеня-продюсер, незнакомый мужчина при галстуке, с казённым выражением лица – наверное, из органов, почему-то бухгалтерша-цербер и помрежа Лара – и швец, и жнец, и на дуде игрец. Удивительная девушка, которая носится по офису почти безостановочно, выполняет поручения споро и безоговорочно, на чины приказывающих внимания не обращает. Идеальный, нерассуждающий исполнитель, мечта руководителя. Когда Сеня-продюсер уезжает на отдых в жаркие страны, никто не замечает. А заболела как-то Лара – мы оказались без рук, ног и в полной растерянности.

Все присутствующие нервничали отчаянно, шумно дышали. Кислорода в маленькой комнате надолго не хватит. По идее, я должна была проникнуться общим волнением и вибрировать больше остальных. Отнюдь. Я думала про три тысячи рублей. Подарить, допустим, ребёнку альбом репродукций импрессионистов (присмотрела в магазине книжном), но ведь пояснения требуются, рассказ об этих потрясающих художниках. А как выкроить время в эфире на внетематическое отступление?

По привычке за подсказкой я посмотрела на Костю. Он показал мне большой палец – хорошо держишься! Покрутил пальцем в воздухе, как набирали номер на старых телефонных аппаратах, и ткнул в направлении утопленной в пульте трубки – «помни о своей роли!»

«Я-зна-ю!» – только шевелением губ ответила я.

«Ум-ни-ца!» – так же чётко артикулируя, беззвучно ответил он.

За большим стеклом, в студии, Кира начала передачу. Гостем был вице-мэр, которому придётся ответить за перманентно растущую квартплату. Девяносто девять процентов уверенности – начнется обвал звонков. Костя, обладающий уникальным слухом, должен вычислить Сталина, коверкающего голос. Сталин не пропустит горячей темы. Моя задача – хулигана заболтать и держать на линии. Во многих фильмах я видела, как подобные операции проделываются с помощью человека, который разворачивает на месте компактную аппаратуру, отслеживающую географию звонка. У нас такого человека не было. (Ещё одни лёгкие – и мы бы задохнулись.) Только Сеня и казённый человек приставили к ушам сотовые телефоны. Надо полагать, что Сталина ловили на телефонной станции, там прослушку организовали.

Град звонков начался ещё до времени, обозначенного Кирой. Чиновник дятлом, по-написанному, бубнил про экономическую необходимость повышения коммунальных платежей. Люди звонили и звонили. Костя слушал несколько секунд и махал рукой – не Сталин, отключить. Не извиняясь, не объясняясь, просто щёлкали тумблером – всё равно что бросить трубку, когда человек говорит о наболевшем, а ты его обрываешь. С другой стороны, Игорь, ведущий передачу, не мог тратить драгоценные минуты на вежливые отказы. Косте требовалось прослушать десятки голосов, отловить искомый. Продюсер Сеня приплясывал на месте от нетерпения. Бухгалтерша лихорадочными движениями поправляла грудь в бюстгальтере: толкала руку за пазуху, поднимала грудь и водворяла в чашечку лифчика. Помрежа Лара грызла ногти. Даже казённый человек из органов покрылся пятнами, что-то быстро шептал в микрофон сотового телефона.

Костина рука всё время была над столом, поскольку сидел он на корточках. Махала, отбрасывая. И вдруг замерла. На секунду Костя застыл, а потом ткнул в меня пальцем – снимай трубку. Я физически почувствовала, как все в студии перестали дышать, парализованные ожиданием. Или жаждой мести?

– Алло, здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста!

– Иванов Сергей Владимирович.

Голос немолодого мужчины, совершенно обычный. Костина рука по-прежнему вверху, будто пропеллером крутит пальцами – «гони, мне требуется ещё несколько фраз, чтобы точно увериться». Продюсер и офицер застыли и напоминали охотничьих псов, сделавших стойку перед броском за дичью. Рука бухгалтерши примёрзла к бюсту. Лара держала палец во рту как уснувший ребёнок.

– Очень приятно, Сергей Владимирович! Сейчас ещё не наступил момент звонков в эфире. Мы отбираем самые животрепещущие вопросы. Сформулируйте, пожалуйста, свой вопрос.

– Ася Топоркова? – в голосе явно чувствовалось подозрение.

– Да, это я.

– Вы ж «Словарик» ведёте.

Костя сбросил наушники с беззвучным криком: «Он!» Неслышно подпрыгнул в воздухе и сделал несколько боксёрских движений. Немая сцена ожила: продюсер и милиционер быстро заговорили в трубки. Потом ринулись из студии, за ними бухгалтерша и помрежа. Костя напоследок подмигнул мне: сейчас мы покажем этому Сталину! Будто мальчишка, честное слово. «Казаки-разбойники» в радийном исполнении.

– Тронута вашим вниманием, тем, что вы меня узнали, – качала я головой, реагируя по-матерински на Костино ребячество и одновременно стараясь говорить ровно. – Слушаете «Словарик»?

– Всё слушаю. А почему вы на другой передаче?

– Подработка, чтобы не сказать халтурка. Лишние, то есть совершенно не лишние деньги. Отсеиваю звонки. Сергей Владимирович! – Мне хотелось воскликнуть: «Бегите, вас сейчас поймают!», но вместо этого я продолжала говорить по сценарию: – Звонков очень много, отбираю самые актуальные вопросы. Что вы хотели спросить?

– Плата за воду, горячую и холодную. Откуда берутся такие объёмы?

– Верное сомнение. Мы с бабушкой поставили счётчики на воду, и сразу плата на две трети уменьшилась. Представляете? Раньше мы потребляли как рота солдат, моющаяся в бане, то есть в нашей ванной.

– Какая бабушка? Какие солдаты? – запаниковал Сталин, непривыкший к пространным беседам с радийными персонами.

– Живу я с бабушкой, с детства, – устало сказала я.

Это ведь мука: забалтывать человека, пока не ворвутся в квартиру люди в чёрных масках, с автоматами, а за ними продюсеры в арьергарде. Из меня никогда не получился бы шпион-разведчик или даже простой следователь прокуратуры.

– Я буду в эфире? – настойчиво спросил Сталин, он же Сергей Владимирович.

– Скоро рекламная пауза, потом вице-мэр ещё несколько слов скажет. Затем будем принимать звонки. Может, через несколько минут позвоните? – с надеждой и явной подсказкой спросила я.

– Нет! – воспротивился дядька. – Оставьте меня на линии. Я дозвонился, право имею.

Так в прежние времена отстаивали своё место в очереди: я тут стоял, на минутку отошёл, предупреждал, стоял – и точка. Если я нажму на рычаг, отключу хулигана, ничего не изменится, ведь наряд милиции уже мчится к нему. Что делать?

– Продиктуйте свой номер, мы потом наберём, – искала я пути спасения Сталина.

– Как же! От вас дождёшься. Требую оставить меня на линии!

– Требовать вы, конечно, можете…

– Но вы меня отключите? Ася Топоркова! Девушке с таким чистым голоском стыдно не уважать пенсионеров.

– Даже не представляете, насколько правы!

Он находился, вероятно, недалеко, спецназ домчался быстро.

– Тарабанят в дверь, – воскликнул дядька, – ломают замок, кричат, что милиция. Вы способствовали? Сексотка! А ещё детей учит!

– Сталин! То есть как вас там… Быстро в туалет. Сели на горшок, в смысле – на унитаз. Простите за натурализм, но штаны спустите, будто вы по надобности. И обязательно – слышите? обязательно! – трубку на рычаг положите! У них против вас законов нет. Бегите!

Я шлёпнула трубкой в гнездо с таким чувством, словно отдала приказ о пуске ракет по целям собственной армии. Будет мне и за ракеты, и за предательство корпоративных интересов.

Игорь, который вёл передачу, фильтровал звонки граждан, помнил о рекламных паузах и музыкальных проигрышах, покрутил пальцем у виска: чокнулась!

– Не выдавай меня, – тихо попросила я. – Научу архаичным идиомам, которые девушек зомбируют. В штабеля укладывают. Как в поезде, представь: плацкартный вагон – идёшь по проходу, а слева и справа лежат красотки – все твои.

– Честно? – изумился наивный Игорь, щёлкнув каким-то тумблером (надеюсь – правильно щёлкнув…).

– Зуб даю!

Миновав «Столовку», отправилась прямо домой. Каждые две минуты я набирала сотовый Кости. Не продюсеру же звонить!

Костя ответил, когда я через силу поглощала заказанный мною и приготовленный бабушкой обед – супчик вегетарианский.

– Извини, не мог ответить, – быстро говорил Костя. – Ты не поверишь! Врываемся: пять мужиков в бронежилетах – как Ходорковского ломать! – следом Сеня, фээсбэшники… Я, понятно, в первые ряды полез.

– Понятно, без бронежилета.

– Ага. Декорации: хрущёба, район Черёмушек, знаешь?

– Конечно.

После Москвы, в шестидесятые годы, новостройки в областных и районных центрах стали называть Черёмушками. Красивое, милое слово, замечу.

– И что террорист? – спросила я, замерев.

– На толчке сидел. Представляешь? Дверь выбили, она на честном слове держалась, пять гренадёров с автоматами наперевес, комнаты зачистили, толкаемся, друг другу мешаем, на ноги наступаем. Никого! И только в сортире обнаруживаем сморчка, который нужду справляет. И лыбится дедок, глазами хлопает: «Мальчики, не пожар ли?»

– Значит, он сообразил и штаны снял! – воскликнула я. – Молодчина!

Повисла пауза. Я поняла, что выдала себя с головой.

– А-с-я-а! – простонал Костя. – Зачем?

– Мне жалко его. Вдруг это больной человек?

– На всю голову.

– Костя, Сталина не били?

– Да никто и не собирался его мордовать. Запугать хотели. Что, впрочем, и сделали. По полной программе. Ещё и заставили бумагу подписать – филькина грамота, конечно, – что больше не будет на радио звонить.

– Он всё-таки больной психически или здоровый?

– Он старый и одинокий. По телефонам соседей и приятелей звонил. Напрашивался в гости и атаковал нас. Дедку адреналина не хватало.

– Несчастный! У пожилых людей бывает форма психического расстройства, которая называется бред ущерба и обнищания. Это когда старику кажется, что все его обкрадывают: пришла соседка – из холодильника масло сливочное унесла, невестка заезжала – сотню рублей из кошелька вытащила, зять продукты привёз, так банку солёных огурцов умыкнул. С двоюродной сестрой моей бабушки то же самое было. Настолько достоверно жаловалась, что участковый врач стала родственников стыдить: как вам не совестно старушку обворовывать? А потом к специалисту обратились, который про бред ущерба и обнищания растолковал. Только забыл сказать, как с ним бороться. Из благих побуждений родственники собрались и коллективно бабушке свою невиновность доказали, а через неделю она умерла.

– Не улавливаю аналогии.

– Бабушка на том самом адреналине, про который ты упомянул, жила, страстями питалась. Они кончились, и умерла от стыда.

– Хочешь сказать, что Сталину надо было позволить и дальше вопить в эфире? Развитие идей Достоевского! У того слеза ребёнка, а у тебя сопли маразматика.

– Костя, не злись, пожалуйста!

– Всех ей жалко! Ну всех!

– «Ей» – это мне?

– Опять, да? Замучила своим русским языком. Полдня тренируюсь: одеть – кого? надеть – что?

Пошли помехи – это Костя мотает головой. Он всегда так делает, когда переполняют эмоции. Словно вытряхивает из себя избыток чувств.

– Дай мне совет, – попросила я. – Написать заявление об уходе? Его пишут внештатные сотрудники?

– С какой стати?

– Предала корпоративные интересы…

– Никто не узнает.

– Игорь слышал…

– Не беспокойся, Игорьку законопатю уши.

– Ты хотел сказать: язык подвяжу? Бесполезно, все равно проговорится. Хотя чего мне бояться? С моральной точки зрения, не раскаиваюсь. Работа и деньги найдутся… когда-нибудь. Хотя радио…

– Твоя стихия, – договорил Костя. – Не паникуй, всё будет хорошо. Пока ты мямлила и рефлексировала, я думал: говорить тебе, что радиостанция в лице Сени заинтересована в Асе Топорковой больше, чем Ася в них? Самое забавное: сказал бы – ты не поверила.

– Конечно!

Мне хотелось говорить, и говорить, и говорить с ним, водить ложкой в остывшем супчике и делиться мыслями, которые мне самой кажутся интересными, но вовсе необязательно покажутся любопытными посторонним людям. Всем, кроме Кости.

– Извини! – сказал он.

– Спешишь?

– Не то слово. До свидания, богиня!

– Так меня не называй! – потребовала я капризно, воруя у Кости время.

– Неужели обидно? Я от чистого сердца. Ладно! Другой вариант: «Пока, девушка-сюрприз!» Встретимся в понедельник.

Запикали короткие гудки. Я отстранила трубку от уха и уставилась на неё как на волшебную палочку, которая перестала действовать.

– Разогреть? – спросила бабушка, которая всё это время находилась на кухне.

Отслеживала мой процесс поглощения сиротского обеда и внимательно слушала наш разговор с Костей.

– Кого разогреть? – не поняла я.

– Суп.

– Кто суп?

– Девонька, ты влюбилась, – заключила бабушка. – Я-то голову ломаю, почему внучка аппетит потеряла. Константин, да? Хороший мальчик, зразы кушал при помощи силы воли.

– Чего-чего, а силы воли у него с избытком. Лучше бы подрос, на полголовы меня ниже, на двадцать кило легче, – вырвалось у меня признание.

– Ой, девонька, разве мужа по габаритам выбирают? Не диван, поди. Вот Прохиндей был. Красавчик, но дрянь. А дедушка твой? До плеча мне только и доставал.

– Ага, это у нас семейное… Бабушка, оставим этот разговор. Костя мне друг и ничего более.

– Дружила курочка с петушком, – недоверчиво покачала головой бабуля, забыв предложить мне компотик с плюшками.

Случайное открытие бабушку распирало, и, нарушив принципы, она позвонила моей маме, и они, как заправские сплетницы, перемывали мне косточки. Из своей комнаты я слышала обрывки разговора: хороший мальчик, Костей зовут, фамилию не знаю, может, и Аверин… к тебе в садик ходил?.. очень способный?.. и я Аське говорю – порядочный парень… внешне? мелковат, она поэтому страдает, глупая… дедушку помнишь? я его ни на какого гренадёра не променяла бы… условности, говоришь? вот и я о том, что условности Аське мозги замусорили… конечно, скромная она у нас и пугливая… как говоришь? верно, общественному мнению подвержена… с другой стороны, понимать-то должна, что внутренности из Кости не выковырнуть и в Прохиндея не затолкать…

Последнее замечание – исключительно верно, к несчастью.

Есть хорошее, очень русское слово – сболтнуть, то есть нечаянно проговориться. Сболтнув лишнее, вы обеспечиваете себе головную боль. Меня ждёт назойливое внимание родных, которые будут прятать за нейтральными вопросами жгучую потребность в сводках с моего любовного фронта. И доказывать им, что фронта не имеется, военные действия не ведутся, – бесполезно. Если люди хотят получать информацию, которой в природе не существуют, они начнут выдумывать и фантазировать. Так рождаются мифы.

Понедельник, семнадцатое ноября 2008 года

– Наша передача подходит к концу. Сегодня мы говорили о том, как части речи перетекают друг в друга, как из глагола появляется существительное или прилагательные, из прилагательных – существительные. Победителем конкурса становится Инна Васильева, которая совершенно правильно сказала, что существительное «пирожное» образовано от прилагательного «пирожный». Добавлю, что, в свою очередь, «пирожный» восходит к слову «пирог». Такая удивительная цепочка: от существительного к прилагательному и снова к существительному. Инна правильно определила и происхождение слова «мороженое» – от отглагольного прилагательного «мороженый», которое идёт от глагола «морозить».

Ребята, вы запомнили? Пишите и говорите правильно – «пирожное» и «мороженое». «Мы заказали в кафе пирожное и мороженое». Или во множественном числе: «Мы купили два пирожных и три мороженых». Я с вами прощаюсь…

Инна Васильева, как я и просила, ещё раз набрала номер радиостанции, чтобы получить инструкции, как, когда и где получить приз. Инна призналась, что верный ответ, пока шла передача, выяснила в Интернете на «Грамота. ру». Меня поражает, как часто дети признаются в несамостоятельности. Причина тому отсутствие визуального контакта или с первых выпусков кем-то из слушателей заданный тон искренности? Детям проще не врать, когда фигура требовательного взрослого не маячит перед ними? Или дело в негласных правилах, которые дети схватывают быстрее, чем их родители и учителя. Мне не хватает знания детской психологии, хотя в институте эту дисциплину преподавали, я «отлично» получила на экзамене.

Подгоняемая Игорем – «выметайся, не мешай работать», – я быстро сообщила Инне, что она получает альбом чудных акварелей. И посоветовала прочитать в Интернете про этот вид живописного творчества. Книгу я купила на свои деньги, потом компенсирую. Если станут выдавать на призы.

Интернет – моя давняя мечта. Вернее – мечта, появившаяся после того, как я поплакалась Косте на невозможность контролировать то, что дети пишут, закрепляют ли на практике полученные знания. «Нужен сайт, – ответил Костя. – Сайт передачи «Словарик», твой персональный. Если отвести страничку на сайте радиостанции, дети запутаются. Там такая навигация – чёрт ногу сломит. Понял задачу, есть у меня один приятель, он поможет».

Этот разговор состоялся два месяца назад. Наверное, Костя забыл об обещании. Напоминать – неловко, и так Костя только за ручку меня не водил на потеху коллегам.

На свидание с Костей в «Столовке» я чуть не бежала по ветвистому служебному коридору. Перехватил Дима Столов. Будто специально поджидал. Преградил путь, мокрыми губами приложился к моей щеке, обдал смесью запахов: табака, спиртного и томного, совершенно не мужского лосьона. По-хозяйски захватив мой локоть, повёл к себе в кабинет, упрекая:

– Я же просил тебя зайти. Почему не пришла?

– Извини, не получилось.

В кабинете нашего ресторанного босса, кроме письменного стола, имелся журнальный столик и угловой диван. На столике остатки приёма важных персон: кофейник, пустые чашки с коричневой гущей на дне, недоеденные бутерброды, рюмки и бутылка коньяка.

– Кофе? – предложил Дима, усадив меня на диван.

Похоже, дай я согласие, он плеснул бы мне в чужую грязную чашку. Невелика птаха.

– Спасибо, нет!

– Тогда по коньячку.

Несколько секунд Дима высчитывал, где он сидел с предыдущими гостями, какая из пользованных рюмок его. Поставил перед собой искомую, а мне плеснул в какую попало.

Фантастическое хамство, даже не коробит. Прав Костя: быдло, и нет другого слова. Костя меня ждёт, а я тут просиживаю.

– Дима, что ты хотел?

– Выпей! – кивнул Дима на рюмку, до которой я не дотронулась. – Отличный коньяк, тридцатилетний, мне специально из Дагестана поставляют. Нигде такого не попробуешь.

– Как-нибудь переживу. Дима, я спешу!

– Куда? Куда ты можешь торопиться, когда я с тобой общаюсь?!

Схватить бы отборный коньяк, опрокинуть ему на макушку! Чтобы хвост не распускал. Павлин! Наверное, павлин – окончательно самовлюблённое животное. Имея пышный хвост, забывает, что у других бывают рога. Только не у меня.

И всё-таки что-то в выражении моего лица, в глазах, стреляющих от бутылки к Диминой башке, отрезвило ресторатора.

– Как ты относишься к Анфисе? – спросил Дима.

– К прорицательнице? – пожала я плечами. – Обычная шарлатанка.

– Не скажи. Она мне кризис предсказала, так и случилось.

Истинно павлинья манера: кризис финансовый не в стране, не в мире, а лично у Димы. Вдруг Костя не дождется меня, уйдёт? Эта мысль испугала меня настолько, что я вскочила:

– Извини, мне пора!

– Стой! А про дело? – Дима тоже поднялся, погрозил пальцем. – Зазналась, неблагодарная! Значит, так: надо позаниматься русским с моей племянницей, подтянуть. Вот адрес и телефон. – Дима вытащил из кармана листочек. – Позвони, они ждут.

– Оплата по обычной таксе? – спросила я.

Не иначе как волнение из-за Кости и созерцание виртуального Диминого хвостового оперения помогли задать справедливый, но меркантильный вопрос. Репетиторство – хлебное занятие, если родители богатенькие.

– Ай-я-яй! – скривился Дима. – Стыдно!

– Кому?

– От моей сестры муж ушёл, бросил с ребёнком. А ты деньги с них драть хочешь?

– Прости! Я ведь не знала.

– То-то же! Всегда слушай папу.

«Он еще и папа! – думала я, быстро шагая по коридору. – И когда я перестану через слово извиняться, разговаривая с Димой?»

Костя сидел за нашим столиком, говорил по телефону. Я плюхнулась на стул и беззвучно поздоровалась: «Привет!» Костя кивнул и на полуслове оборвал разговор, отключил телефон.

– Три пирожных, – показал он на тарелочку передо мной, и я поняла, что передачу Костя слушал.

– Ну как?

– Не плохо, даже хорошо, почти отлично.

– А из недостатков?

– Появились учительские нотки, – честно ответил Костя, – скороговорка временами, когда термины произносишь. Будто не назвать их не можешь, но торопишься быстрее выплюнуть. Осадок остаётся: что-то умное сказала, я не понял. Это сбивает внимание, отвлекает. Или говори понятно, или не мороси заумное. Сама утверждала: нельзя детей пугать научными оборотами.

– А ещё?

– Ещё голосом перестала выделять цитаты, правильное звучание слова.

– Произношение. Как ты учил? Пауза короткая, потом с нажимом верное произношение. Учту. Мне страшно тебя не хватает.

– Большая уже, – дёрнул головой Костя. – А где ты была? Почему задержалась?

– У Димы Столова, – пришлось признаться.

Костя переменился в лице, я зачастила:

– Его сестру муж бросил, а у племянницы проблемы в школе с русским языком… Костя! Мы редко видимся, и тратить время, нервы на…

– …на это отглагольное… прилагательное.

Костя забавно и гневно, словно витиеватое ругательство, произнёс нейтральный грамматический термин, я рассмеялась.

– Ася, ты права. Мне о стольких вещах с тобой переговорить хочется, – продолжал Костя, – а времени вечно не хватает.

«И мне с тобой! И мне с тобой!» – мысленно подтвердила я.

– Почему пирожные не ешь? – спросил Костя.

– Бочка переполнилась.

– Какая бочка? – удивился Костя.

– Наш сосед дядя Миша крепко пил. И вдруг резко бросил, ни капли спиртного. Говорил, что отпущенная ему бочка для вина и водки переполнилась. Так и у меня в ёмкости для пирожных не осталось места. Я их разлюбила.

Не признаваться же Косте, что впервые в жизни я потеряла зверский аппетит, села на диету без мук и страданий, что у меня кружится голова от самодовольства, когда вижу вкусную еду и остаюсь к ней равнодушной.

– Ася, ты уже думала, где будешь Новый год встречать? – И, не дождавшись ответа, торопливо продолжил: – Поедем на горных лыжах кататься, а? В Австрию. Маленькая деревушка Обертауэн, там симпатично и не пафосно. Хорошая компания, мои приятели с жёнами и детьми. Пьют в меру, их отпрыски на головах стоят преимущественно в сугробах. Айда? О деньгах не беспокойся, спонсоры оплачивают. На пару недель смотаюсь в Москву на халтурку, расплата бартером.

Насчет спонсоров явно лукавил, потому что слегка покраснел.

– У тебя загранпаспорт есть? – спросил Костя. – Надо визу оформить. Лучше всё делать заранее, перед Новым годом столпотворение начнётся.

Загранпаспорта у меня не было. И единственный активный вид спорта, мне доступный, – настольный теннис, в который я неплохо играю. Бег, лыжи, коньки, велосипед мне противопоказаны. Только от мысли, что придётся преодолевать большое расстояние на хорошей скорости, да еще нацепив посторонние предметы (коньки, лыжи) или забравшись на сиденье вихляющего велосипеда, я цепенею и холодею. И рисуется картина, которую наблюдают окружающие, – корова в забеге. А представить меня катящей по горному склону – с закрытыми глазами, паническим воплем, с разъезжающимися ногами… Кинокомедию заказывали?

– Спасибо, Костя! К сожалению, не получится. У нас в семье традиция – встречать Новый год вместе.

Когда тебя никуда не приглашают, всегда можно сослаться на традицию. Замужние подруги считают, что на их супругов я действую возбуждающе, и практически перестали звать меня в гости.

– Прилетай первого января, – продолжал уговаривать Костя. – Встретишь Новый год и на самолёт.

– Нет-нет. У меня другие планы, переиграть невозможно.

Если он спросит, какие именно планы, я не смогу быстро и правдоподобно соврать.

Но Костя не стал допытываться, заметно расстроился и погрустнел. А потом заговорил о сайте моей передачи, уже готов эскиз, можно прямо сейчас поехать к его приятелю Илье и посмотреть. Я внутренне ахнула: вот так совпадение! Ведь я час назад думала о сайте. Такое впечатление, что мы с Костей настроены на одну волну и реагируем на любые колебания друг у друга.

Илья жил в однокомнатной квартире недалеко от моих родителей.

– Это Ася, – представил меня Костя без комментариев, будто имя моё в уточнениях не нуждается.

– Понял, – ответил Илья и провёл нас в комнату.

Три стены занимал стол буквой «П». Тахта и детская кроватка вплотную у свободной стены. Стол заставлен мониторами, завален компьютерными платами и прочими умными железками. Под столом ящики системных блоков и картонные коробки. «В них, очевидно, складируют одежду», – подумала я, потому что никаких шкафов в квартире не наблюдалось. Верно, похвалила я себя за догадку, прочитав на коробках: «Летнее барахло», «Обувь», «Исподнее бельишко». Тут же отметила про себя, что слово «бельишко» – лишнее, ничего другого исподнего не бывает.

На полу ковёр, на ковре ребёнок.

– Это Васька, – познакомил меня с сыном Илья. – Ваське год восемь месяцев. Почему-то все всегда спрашивают, сколько ребёнку. Никто не поинтересовался, дурак он или умный.

– С первого взгляда видно, что Васечка очень умный. Да, малыш? – подлизалась я.

Вася оглядел меня и произнёс нечто среднее между «хрю», «фрю» и «фью». Подковылял к Косте, поднял ручки с требовательным: «На!»

– Привет, короед! – подбросил его Костя к потолку.

И далее вытворял с ним такое, что у меня сердце заходилось. Переворачивал в воздухе как акробата, кружил, захватив одну ногу… А если вывихнет ребёнку суставчик? Уронит? Головку разобьёт? Но подобные развлечения, наверное, были у них привычными. Вася визжал от восторга. Костя ничуть не тише выкрикивал: «О-п-ля! Кульбит! Переворот! Карусель-качель! Але-ап!»

Хотя на полу стояла большая пластиковая коробка, доверху забитая разноцветными игрушками, Вася играл с компьютерными мышками числом с десяток.

Илья сходил на кухню и вернулся с тремя открытыми бутылками пива. Взял со стола пустую бутылку и поставил на пол: «Васька, играй!» Костя опустил ребёнка на ковёр, и мальчик принялся колотить по бутылке мышками. Вдруг разобьёт, порежется? Кроме меня, никого подобные мелочи не волновали. И всё время, что мы пробыли у Ильи, когда Вася проявлял беспокойство, отец хватал со стола какую-нибудь железку и бросал мальчику. И Вася тащил её в рот! Моя мама упала бы в обморок. Наглядным доказательством того, что Илья не отец-одиночка, служила куча лифчиков на диване. Как если бы женщина торопилась, выбрала деталь туалета (из коробки «Исподнее бельишко»?), не потрудившись спрятать остальное.

– А где Ленка? – спросил Костя, намереваясь отхлебнуть из бутылки.

– Пошла в баню, – ответил Илья.

– Ой! – вырвалось у меня.

– Натурально в баню, – пояснил Илья, решив, что я неправильно истолковала его слова, – в сауну с подружками.

Но я-то всполошилась из-за того, что Костя, приехавший на автомобиле, хотел принять алкоголь. И, действуя рефлекторно, как строгая жена, выхватила у него бутылку:

– Ты за рулём!

Илья внимательно посмотрел на меня, перевёл взгляд на Костю, задрал брови:

– Дела!

– Вот так! – развёл руки в стороны Костя. Мол, нашлась и на меня управа. – Давай, Илья, показывай, что наваял.

К сожалению, мне не понравился проект Ильи. Он взял за основу дизайна школьную атрибутику – учебники, тетради, ручки.

– Не катит? – спросил меня Костя.

Замявшись, я не знала, как деликатнее сформулировать возражения. Костя смотрел на меня и точно прислушивался к моим мыслям. Уловил! Мы стали почти телепатами, можно в цирке выступать.

– Понимаешь, Илюха, – говорил Костя, – детей может отпугнуть школьная символика. Их тошнит от учебников и тетрадок. Нужно уйти от штампа.

– Предлагайте! – ничуть не обиделся Илья.

И мы больше часа выдавали идеи, обсуждали их, забраковывали, спорили. Подобное удовольствие от мозгового штурма я испытывала только перед окончанием школы, когда мы делали стенгазету с шаржами на учителей.

Остановились на идее пазлов – как фона странички и движущихся, правильно складывающихся узоров при верном ответе. А ещё Костя подбил Илью сделать символ передачи и сайта «Словарик» в виде проказливого человечка-книжки. Как я поняла, мультипликация сильно усложняет и многократно увеличивает объем работы программиста. Но Илья загорелся. Костя умел вдохновлять людей на подвиги.

В какой-то момент раздался музыкальный проигрыш, включился один из мониторов, и на нём высветилось: «ПОПИСУНИТЬ!!!»

Оказывается, это было Ленино напоминание мужу, что ребёнка надо посадить на горшок. В семье программистов подходили к выработке у ребёнка гигиенических навыков своеобразно. Илья, увлечённый спором с Костей, попросил меня облегчить Ваську. Горшки я нашла в ванной. На одном, большом, в форме автомобильчика, отпечатанная на принтере и заклеенная широким скотчем табличка «Какунить». На другом, маленьком, вроде кюветки, соответственно «Писунить». «Что только не делают люди с русским языком», – подумала я, с горшком для малых нужд направляясь в комнату. Абсолютно не представляла, как посадить на небольшую неустойчивую ёмкость мальчика. У него ведь и попа не поместится, и краник снаружи окажется…

Сняла с Васеньки штанишки, пыталась усадить ребёнка, но Вася отчаянно сопротивлялся. На помощь пришёл Костя. Отобрал у меня «Писунить» и подставил стоящему Васечке под краник. В горшок брызнула упругая струйка.

– Он мальчик, не заметила? – улыбался Костя. – А мы это делаем таким образом. Сполосни, – передал мне горшок, ловко натянул Васе штанишки и вернулся к Илье.

Потом мы обсуждали наполнение сайта, его навигацию. Мне хотелось закачать туда содержание всех передач, прозвучавших в эфире, устраивать викторины, конкурсы, поместить рубрику с вопросами. Костя тут же заявил, что рубрику надо назвать «Вопрос Асе Топорковой». Илья сказал, что моё фото на сайте должно иметься обязательно. Возражения отмели безапелляционно – народ подумает, что Ася Топоркова уродина, а тебе стыдиться нечего. Тогда мне пришла мысль и фото детей помещать – тех, кто верно ответил, просить выслать свои фотографии. Ведь это здорово! И ребёнку авторитет, и родителям услада. Но какой должна быть система оценок? Хочется уйти от школьной пятибалльности…

Время пролетело незаметно. Пришла из бани Лена. Из прихожей закричала:

– Как тут мои Сладкуни? Где мой маленький Сладкуний?

И Вася быстро потопал к маме.

«Ты не плакунил? – Чмок-чмок доносилось. – Ты пописунил? Мама тебя любуни! – Чмок-чмок. – А мы будем сейчас кусунить!»

«Обедунить?» – подумала я, заразившись этой странной речью.

Не знаю, как подобное словоковерканье повлияет на развитие нормальной речи малыша, но то, что все эти «уни» создавали неповторимую, ласковую, обволакивающую атмосферу в доме, – определённо.

Познакомившись со мной, Лена, без намека на шпильку, воскликнула:

– Есть женщины в русских селеньях!

Саму Лену красавицей не назовёшь. Но из неё бил фонтан энергии, сметавший впечатление от скромной внешности и неказистой фигурки. Это была ходячая батарейка положительных эмоций. Я-то всегда думала, что программисты – угрюмые личности, с постными лицами, с отсутствием мимики из-за долгих сидений перед мониторами, по которым бегут строчки математической вязи.

Нас отправили на кухню готовить обед. Но готовить было нечего, только разогревать. В кулинарии по дороге домой Лена купила салаты в пластиковых контейнерах, говядину по-французски и печёные овощи. Требовалось только разогреть мясо и гарнир. Как я поняла, микроволновка была главным агрегатом на кухне ребят. Моя бабушка упала бы в обморок. Легла бы рядом с мамой, отключившейся при виде ребёнка, играющего с микросхемами.

Сыну Лена из нескольких баночек с детским питанием навалила в плошку и тоже разогрела. Баночки с брокколи, цветной капустой и мясом кролика открывались с громким чпоканьем. Крутанула Лена крышку – чпок! Одна банка не прозвучала, и Лена отправила её в мусорное ведро.

Никаких тебе долгих стояний у плиты, гор вспомогательной посуды вроде тёрок, мисок, разделочных досок, мясорубок, которые требуется вымыть. Десять минут – и стол накрыт. Вполне аппетитными на вид и относительно съедобными блюдами. Если вы не привередливый гурман, не язвенник и не страдаете повышенной брезгливостью, то магазинная кулинария – ваше спасение. Тем более когда общение для вас важнее утехи желудку.

Вася-Сладкуний восседал на высоком стульчике как полноправный член застолья. У него была своя ложка, которой он большей частью промазывал мимо рта. И по ложке у мамы и папы – специально для сына. По очереди в распахнутый ротик отправляли они смесь из Васиной плошки, пресекали его попытки запустить в еду руку. При этом ребёнок не был центром внимания, как случается, когда за столом любимая кроха. Разговор не крутился вокруг Васиных проказ. О паре-тройке смешных ситуаций рассказали и перешли к другим темам. У нас дома, если появлялся ребёнок, то мгновенно превращался в капризного божка, вокруг которого мы истово носились и выматывались отчаянно. Уйдут гости – пот со лба отряхиваем: дети, конечно, прекрасны, однако сил на них требуется!..

У Ильи и Лены всё было иначе, без подвижничества. «Покусунил» Вася – ему дали попить, вытерли рот салфеткой (кажется, той же тряпкой Лена со стола смахивала). Ребёнку предоставили металлическую терку и столовую ложку – играй. Вася с удовольствием исследовал возможности кухонной утвари. Когда надоело, швырнул тёрку и ложку на пол, ему подсунули пакет от чипсов, в который затолкали солонку, перечницу, коробочку с зубочистками, верх пакета замотали, чтобы дольше откручивал. И снова ребёнок при деле, при игре, азартно пытается «клад» достать.

Я мало участвовала в общей беседе, зато активно реагировала на шутки. В моём лице ребята получили благодарного слушателя, который заливается смехом после каждого анекдота. Потешались над нравами программистов, их полётами в облаках и оторванностью от земных реалий.

Лена рассказывала:

– Как-то тёща попросила одного программиста, не будем указывать пальцами, – она выразительно посмотрела на Илью, – сходить в магазин, дала ему список. Сейчас изображу.

Лена написала на обороте какого-то счёта в столбик:

1 Хлеб

2 Яйца

3 Картофель

4 Капуста

5 Молоко

6 Сахар

7 Соль

– Возвращается программист и приносит! Булку, два яйца, три картофелины, четыре огромных вилка капусты, пять пакетов молока. И! Шесть килограммов сахара и семь кило соли. Как вам нравится?

Смех подхватил даже Вася, подражая веселью взрослых. Я хохотала до слёз. Костя, мотая головой, сказал, что эту байку читал в Интернете два года назад.

– Ленка её и запустила в Сеть, – то ли оправдал жену Илья, то ли упрекнул.

Я не поняла, развлекали меня историями из собственной жизни или приписывали себе чужие казусы. Впрочем, это было неважно. Гораздо удивительнее то, что Лена с Ильёй веселили меня, потому что решили, будто я для Кости много значу. Они могли бы вполсилы, в десятую часть силы каламбурить – всё равно я очаровалась бы их ребёнком, их отношениями, столь прозрачными и одновременно непростыми, с безошибочно угадываемыми вечными ценностями.

Об этом мы говорили с Костей, когда ехали в машине. Но сначала я спросила:

– Это твои самые близкие друзья?

– Вовсе не близкие, – удивился Костя. – Просто приятели. У меня много приятелей. Хороших ребят вообще много, времени не хватает со всеми общаться.

У Прохиндея люди, окружавшие его, были в той или иной степени мерзавцами, старавшимися напропалую использовать Прохиндея в корыстных целях. Даже родные братья, не говоря уж о закадычных друзьях и собутыльниках. Все – сволочи, каждый на себя выгоду, как одеяло, тянет. Наверное, абсолютные эгоисты по-другому чувствовать не могут. Но при этом почему-то с ними дружат, подают руку, не отказывают от дома. Себялюбцы притягивают, точнее – затягивают в вакуум, где надеешься обнаружить скрытый клад. Хотя там – пустота. Я много раз отмечала: избалованные эгоисты засасывают человеческие эмоции, не отпускают от себя, берут в плен, погружают в мо́рок.

Костя был полной противоположностью Прохиндею.

– У меня нет самого близкого друга, – признался он. – Или как в «Трёх мушкетёрах» – компании с рапирами. Но один за всех, все за одного – присутствует, в расширенном варианте. Я тебе уже говорил: достойных людей много, проблема во времени. Двадцать четыре часа – это кот наплакал.

«И девушки постоянной тоже нет, – ревниво подумала я. – Да и к чему? Столько хорошеньких вокруг».

Вслух сказала другое:

– Мне показалось, что ребята очень хотели тебе угодить. В смысле – доставить удовольствие. И поэтому меня развлекали, очаровывали. Конечно, я без тебя…

– Ася, Ася, Ася! – повторял Константин, выкручивая руль то в одну, то в другую сторону, паркуя машину на тротуаре у дома моих родителей. – Ты себе цены не знаешь. Чихали Ленка с Ильёй на моих… назовём их подружками. Если бы не понравилась ты, легко ручкой сделали, в мониторы уткнулись, дятлами по клавиатуре застучали, выход сами найдёте. А Васька – классный парень, да? Чёрт, у меня голову ведёт, хотя ни глотка не принял. Ты на меня действуешь, как шампанское на сопливого пацана.

Он говорил и отстёгивал свой ремень безопасности. В отличие от Кости я пила изрядно, бутылку пива за бутылкой, наравне с Ильёй. Опьянение пришло лавинно. А в голове моей запустилась карусель, всё убыстрялась и убыстрялась, обещая чудо на пике скорости.

Чудо не заставило себя ждать. Костя целовал меня: то нежно касался шеи, то, отвечая моему призыву, долго и сладостно припадал к моим губам… Не выдерживал переполнявших его чувств, прерывался, осыпал поцелуями мои руки, плечи… снова рвался к губам…

Я – летала! Парила в раю лёгкой невесомой пташкой. Так приятно чувствовать себя воздушной и счастливой, забыть про свои увесистые бёдра и тяжёлый зад. Если бы я знала государственные тайны и в этот момент потребовали их выдать, легко бы выдала. Женщинам тайны противопоказаны, потому что находятся мужчины, способные любую довести поцелуями до умопомрачения. Поцелуи – абсолютно деморализующее средство. Теряешь голову, память, честь, совесть… Всё теряешь, когда тебя целует любимый, и ты становишься маленькой новорожденной вселенной, в которой нет места ничему, кроме жажды продления удовольствия… Вселенная несётся, кружась в космосе, Земля уже далеко, и чёрт с ней. Прощайте, страхи и комплексы, мысли глупые и умные, опасения напрасные и справедливые – я улетела.

Неожиданно Костя замер, поднял голову, издал звук: «Пш-ш!» Так шипят на собаку или кошку, которые не вовремя требуют внимания. Повернув голову, я проследила за Костиным взглядом и вскрикнула испуганно. К окну прижималась чья-то морда. Стекло было чуть тонировано, у морды по-свинячьи расплющился нос – так хотелось рассмотреть нас.

Костя высвободил руку, которая до этого, пробравшись между дублёнкой и кофточкой, нежно меня гладила. Нажал кнопку на двери, стекло поехало вниз.

– Убирайся отсюда! – гаркнул Костя.

– Так это Ася! Точно, Ася!

Соседка тётя Вера стояла в несимпатичной позе: согнувшись в поясе, приставив к голове ладони как громадные уши.

Я хотела поздороваться, но из горла вырвалось невнятное бульканье.

– Как тебе, Ася, не стыдно! – разогнулась тётя Вера и упёрла руки в боки.

– Бабка! Пошла вон! Рога обломаю! – грозил Костя.

– Только попробуй, хулиган! Насильник! – почти кричала тётя Вера.

– Заткнись, карга старая, и уматывай! Точно накостыляю.

Я стремительно летела из космоса на землю, после райского парения спикировала в пошлую склоку. Трезвела и пропитывалась ужасом.

– Костя, прекрати! – прошептала я. – Здравствуйте, тётя Вера, извините, пожалуйста! Всё в порядке.

– Ездют тут всякие! Девок уже на проезжей части лапают! – бушевала соседка.

Я сжала Костину руку – не отвечай!

Он надавил на кнопку, стекло медленно поднималось, и всё глуше становились вопли тети Веры, которая грозила привести мою маму и вызвать милицию. Мне было стыдно до слёз, Косте – ничуть.

– Ася?

– Что ты наделал!

– Испугалась придурочной старухи? Дьявол с ней! Она ушла. Асенька. – Он сделал попытку снова обнять меня.

– Прекрати! – затрепыхалась я, отталкивая его руки.

– Ася, тебе ведь не двенадцать лет, а я не плохой дядя-извращенец. Почему ты боишься всякой ерунды?

– Тётя Вера – матёрая сплетница и склочница, её весь дом боится.

– Хочешь, я ей рога обломаю и на пуговицы пущу?

– Нет. Выпусти меня! – просила я и дёргала ручку двери.

– Погоди. Нам нужно поговорить. Ася, ты мне нравишься! Очень, безумно, уже давно. Мы ведём себя как детсадовцы, младшая группа, на горшок по очереди.

Напоминание о детском саде было своевременным: с минуты на минуту тётя Вера приведёт маму, чтобы на виду у всего двора продемонстрировать мой разврат. Тётя Вера не сумасшедшая, просто очень злая. Как растению требуется свет и вода, так нашей соседке – уверенность в греховности людей. Тётя Вера живёт исключительно благодаря чужим порокам, реальным и выдуманным, активно пропагандируемым. Объяснить всё это Косте, привести примеры быстро не удастся, а время не терпит. Костя в лицо назвал тётю Веру бабкой и каргой (за глаза её похлеще величают) – плеснул в горелку мизантропки керосина. Моим родителям теперь не поздоровится.

– Открой дверь! – потребовала я.

– Выслушай меня! Куда ты рвёшься, когда тебе в любви объясняются?

– Не надо любви, не надо объясняться, – быстро говорила я.

И пыталась открыть дверь, нажимая на кнопки, дёргая рычажки. Чем современнее машина, тем заумнее. Как дверь открывается – без инструкции не сообразишь. Стекло ползёт то вниз, то вверх, а дверь ни с места.

– Почему, Ася? Почему ты не хочешь выслушать меня?

– Ничего у нас не получится. У нас…

– Разные интересы? Филологические, – усмехнулся Костя.

Я не видела его лица, поскольку повернулась спиной, но хорошо представляла гримасу под названием «чушь собачья». Наконец мне удалось выбраться из плена: оказывается, следовало рычажок двинуть вправо и потянуть за металлическую петельку.

– Скажи честно, – снова усмехнулся Костя, но уже с другой интонацией, теперь на его лице наверняка написано: «Облом!»

Я повернулась, посмотрела на него, чтобы проверить свою догадку. Так и есть: «Облом полнейший!»

– Признайся, что я тебе противен, не нравлюсь. Зачем прятаться за русский язык, когда элементарно не испытываешь ко мне…

– Чушь собачья! – вырвалось у меня. – Хотя, конечно, облом.

Я вываливалась из машины, а Костя сыпал вопросами:

– Как ты сказала? Не противен? Почему чушь? Какой облом? Ася, не убегай, скажи!

Но я рванула к подъезду. Взбежала по лестнице и влетела в квартиру, на ходу сбросила дублёнку, чуть не упала, снимая сапоги.

Мама с тётей Верой разговаривали на кухне.

– Своими глазами видела, – доносила тетя Вера. – Навалился на неё бандюган, ручищей между ног тыркает, свои штаны расстёгивает, за сиськи голые ее мацает. Скажи, Ася, так и было!

Она ещё от меня требовала подтверждения! А фантазии-то эротические у сплетницы – ого-го!

– Никто меня не «мацал». И штаны не расстёгивал.

Мама сделала круглые глаза: не спорь с ней, не заводи!

Раз в жизни, охмелев от пива и поцелуев, затем от страха протрезвев, потом из-за бурных полярных эмоций окончательно потеряв нравственные ориентиры, я была готова дать отпор противной старухе. Нельзя! Мама не велит.

С заверениями: мол, обязательно с дочкой поговорит, спасибо, что предупредили, – мама вынудила соседку направиться к двери и выпроводила.

Я стояла у окна и смотрела на Костю, который расхаживал возле машины и курил. Откуда у него сигареты, он ведь не курит? Значит, нервничает отчаянно.

Подошла мама и стала рядом:

– Костик совсем не изменился.

– Ага, с трёхлетнего возраста.

– Доченька, рост у мужчины не главное! Среди гениальных мужчин две трети были низкорослыми, начиная с Наполеона и кончая Дастином Хоффманом. Чем короче мужчина, тем…

– Длинней его претензии. Комплекс коротышки.

– Не говори так о Костике! Если он тебе нравится, не мучайся по пустякам.

Можно было бы объяснить её прозорливость материнским инстинктом, если бы я не знала, что бабушка поработала, донесла про мои терзания.

– Мама, почему все терпят беспардонность тёти Веры?

– Себе дороже связываться. Она ведь одним про других рассказывает, а интерес к чужому грязному белью не вытравишь.

– Ложки нашлись, а осадок остался.

– Что?

– Это из анекдота. Абрам говорит Соломону: после вашего визита ложки серебряные пропали. Через некоторое время встречаются, Соломон спрашивает, не обнаружилась ли пропажа. Ложки нашлись, отвечает Абрам, но осадок остался. После сплетен тёти Веры тоже осадок… Смотри, смотри! – воскликнула я.

Из подъезда вышла тётя Вера, Костя выбросил окурок и шагнул к ней. Слов не слышно, видно в сумерках плохо, но суть диалога угадывается безошибочно. Костя что-то гневно произносит, поднимает кулак и… о, ужас!.. тычет пальцем пенсионерке в нос. Она огрызается, руками машет, отступает… Поскальзывается, падает. Костя помогает ей встать. Не деликатно, за локоток, как до́лжно упавшую старушку поднимать, а грубо – рывком за грудки. Кажется, он даже оторвал её от земли и потряс в воздухе, прежде чем поставить на ноги. Жалко, звук отсутствует. Зато публика появилась, четверо или пятеро, взрослые и подростки. Тётя Вера явно призывает свидетелей вызвать милицию. Публика не торопится, значит – наши соседи по дому.

Последние Костины слова я наверняка угадываю. Маленьких детей учат: «Не тычь пальцем!» Но если ребёнок становится звукорежиссёром или звукооператором, ему приходится часто использовать указательный палец: «смотри на время», «дай слово гостю» и так далее. Костя тыкал в тётю Веру пальцем как рапирой: «Заколю, если посмеешь Асе кровь портить!»

Мы досмотрели окончание спектакля. Костя сел в машину и, газуя, умчался. Тётя Вера попыталась заболтать своим возмущением свидетелей. Но те быстренько ретировались.

– Йес! – выкинула я руку вверх как подросток, нахватавшийся примитивных жестов из голливудских фильмов. – Есть управа и на распоясавшихся сплетниц. Старость, конечно, надо уважать. Но и старость должна знать своё место, не превращаться в полицию нравов. Мама, я за книжками приехала.

У моего отца уникальная библиотека по языкознанию. Начал собирать ещё до моего рождения. Большинству книг не суждено быть переизданными. Папа – добрейшей души человек. Но если встанет вопрос: отдать семейное добро или пожертвовать методической брошюркой киргизского университета, выпущенной в помощь национальным кадрам в каком-то мохнатом году, – папа легко расстанется и с мамиными украшениями, и с хрусталями-сервизами, под зачистку отдаст нажитое имущество, только брошюрку не трогайте. Не приведи господи случится пожар, папа, боюсь, не маму станет спасать, не документы-паспорта будет хватать, а книжки выносить.

Папе большинство книг для работы не требуются, а мне – необходимы. Папе ничего не жалко для дочки, кроме библиотеки. Смотреть на папу, когда я прошу на время какую-нибудь книгу, уморительно.

– Конечно, конечно, – говорит он. – А ты надолго берёшь? Когда возвратишь? Аккуратно обращайся, пожалуйста!

Мама предложила заимствовать книги в отсутствие папы, чтобы он не нервничал. Костя, которому я рассказала о смешной проблеме, предложил гениальный выход: мне надо книги отсканировать и хранить в своем компьютере в оцифрованном виде. На Восьмое марта в прошлом году Костя подарил мне отличный сканер. А потом еще присовокупил жидкокристаллический монитор: у друзей завалялся. Костя мой системный блок куда-то свозил, из жутко медленно работавшего превратил в суперскоростной. Друзьями наверняка были Илья с Леной, которые дорогущими мониторами не разбрасываются и за здорово живёшь компьютеры не апгрейдят, то есть не улучшают. Это работа, за которую они получают деньги. Да и создание сайта не дёшево стоит. Костя осыпает меня подарками с дальним прицелом? Хоть убейте, не могу представить Костю, заявляющего: «Ты мне влетела в копеечку, но ерепенишься!» Так мог сказать Прохиндей. Дарил цветы и сообщал их стоимость: «Красивые розы? Сотня за штуку». Мне хотелось открыть кошелёк и вернуть ему триста рублей.

Сканирование книг, которые на листочки не разделишь, отнюдь не механическая процедура. Умный аппарат не выдаёт стопроцентно идентичный текст, ошибок много. Буква «н» меняется на «п», вылезают разрывы слов. Надо скрупулёзно сверять оригинал и компьютерную версию. Чем и занималась девушка Ася последний год. Отличное времяпровождение, дарит иллюзию научного подвижничества, отметает естественные потребности. Что нам потребности? У нас планов громадьё. Например, отредактировать сценарии моих передач – и январских каникул не хватит. Одно дело прощебетать в эфире, другое – представить текст на сайте в литературном варианте. Счастливые люди будут кататься на горных лыжах, вести беседы у камина, пить глинтвейн. А я буду трудиться. Труд обезьяну превратил в человека. Далее эволюция почему-то остановилась. Сколько ни трудись – тупик.

– Ася, книжки раздвигай, раздвигай, чтобы не видно было, – подсказывала мама.

– Мне ещё месяцев пять требуется, чтобы закончить сканирование библиотеки. Хочу успеть к папиному дню рождения. Подарить ему библиотеку в цифровом виде.

– Он будет счастлив, – заверила мама. – Очень ждёт.

– Что значит «ждёт»? Ты проболталась?

– Только намекнула. Доченька, я совершенно не умею хранить секреты от мужа. Меня распирает, раздувает, как после горохового супа, которым твоя бабушка накормила. Только не в животе, а в голове, – юлила мама. – Не выдавай меня, ладно? Пусть будет сюрприз.

– Я и хотела сюрприз, а ты всё испортила.

– Но, Асенька, меня распирало. Кроме того, папа иногда замечает отсутствие книг, приходит в страшное волнение, надо же его как-то успокаивать. Ася, мне кажется, от тебя пахнет спиртным? – без перехода спросила мама.

– Разврат и пьянство неотделимы.

– Ася, нам нужно поговорить!

Нравоучительные беседы мамы всегда скатываются к осуждению бабушки, которая меня испортила. На самом деле мама никак не избавится от комплекса вины. Хотя ей тысячу раз было сказано: я не осуждаю её за то, что оставила меня бабушке, я счастлива и довольна жизнью, мама время от времени принимается за старое. Логика в её терзаниях (если вообще бывают логичные комплексы) отсутствует: если бабушка плохая, зачем было доверять ей единственную дочь? Я давно выросла, а вы продолжаете считать меня маленькой и держать шашки наголо. Кому нужны ваши дуэли?

Я вполуха слушала маму. Сегодняшний день подарил мне столько радостных впечатлений, что хотелось их закапсулировать, не расплескать, донести до дома и там, в тишине своей комнаты, медленно перебирать-вспоминать, осмысливать, заново перечувствовать случившееся.

– Ася! Ты меня не слушаешь.

– Потому что ты ничего нового не говоришь.

Желание «закапсулировать, не расплескать» сорвало тормоза моей привычной деликатности.

– Вам не кажется, – спросила я, одеваясь в прихожей, – что пора начать благодарить друг друга? Бабушке – благодарить тебя за то, что внучку родила и подарила. Тебе – за то, что бабуля меня худо-бедно вырастила. И ещё: вы задумались бы, каково мне вечно меж двух огней? Яблоко раздора в конце концов может превратиться в огрызок.

Моя словоохотливая мама потеряла дар речи. Я подошла к ней, поцеловала, сказала, что люблю, и ушла.

Пятница, двадцать первое ноября 2008 года

– Пришло время ответов на вопрос, который прозвучал в начале передачи. Один из самых популярных русских глаголов – «идти». В каких значениях он употребляется? Пожалуйста, приводите примеры использования глагола в предложениях.

Звонков – обвал! Передо мной словарь Ожегова, раскрытый на странице со словом «идти». Но и перед ребятами тоже! Какие молодцы, научились пользоваться словарными статьями! И норовят все двадцать шесть значений отбарабанить, приходится останавливать, чтобы дать слово другим. Это как в классе, когда взметается лес рук, – все хотят ответить. Тогда – от каждого по одному примеру. И «сколько вам лет?» спрашивать не успеваю, обойдёмся, только имена.

Невольно рассмеялась, когда ребёнок значение «двигаться к цели» проиллюстрировал предложением: «Мы идем к победе коммунизма». Наверное, словарь старый.

Как горох сыпалось: приближаться, наступать – идёт гроза, идёт шторм; пролегать, быть расположенным – дорога идёт полем; находить сбыт, спрос – товар идёт хорошо; причитаться – зарплата идёт на карточку (а это уже из современных реалий); соответствовать, подходить – платье ей не идёт; ставиться, исполняться – новая пьеса идёт в театре; подвергаться обработке – бельё идёт в стирку…

– Алло, представьтесь, пожалуйста!

– Саша Лепетов. «Идёт» в значении «согласен»: Пошли купаться? – Идёт!

Хитрец, последнее, двадцать шестое значение привёл. Зато пример свой, не словарный. У Ожегова: «Закусим? – Идёт!»

– Спасибо, ребята! Признаться, я в сложной ситуации. Кому идёт приз? Все ответили правильно. В том числе и те, кто не дозвонился. Наверное, надо посложней вам вопросы задавать? А сегодня победителей нет, потому что победители – все. Будто на уроке физкультуры: забег на сто метров и дружный финиш всем классом. На физкультуре так не бывает, правда? И диктанты на «пятёрку» тридцать человек не пишут. Тем не менее у нас сегодня именно такой уникальный случай: победила не дружба, а ваш интерес к родной речи, к русскому языку, изучать который вовсе не страшно, напротив – очень увлекательно. Обещаю вам подумать над тем, как премировать класс, в котором все поголовно – отличники.

– Классный эфир, – похвалил Игорь, когда я вышла из студии. – Анекдот по теме: «Милый, ты обещал на мне жениться! – Мало ли что я на тебе обещал».

Он рассмеялся своему пошленькому анекдоту, а я покачала головой:

– Многозначность русских предлогов мы ещё не проходили. Сегодня шла речь о глаголах. – И далее я выдала не менее пошлое: – Жена говорит мужу: «Милый, возьми меня!» – «А я никуда не еду», – отвечает муж.

Журналистика и тургеневских барышень превращает в циничных тёток. До тургеневской барышни мне далеко, а к цинизму качусь стремительно.

Шла реклама, Игорь, отсмеявшись, стал приглашать меня «вечерком на рюмку чая». Намекнул о хранимой тайне – пока не раструбил про моё предательство, когда Сталина выручала.

На тысячу мужиков вроде Прохиндея, Димы Столова, Игоря и прочих приходится один бескорыстный – Костя. На миллион, а не на сотню, будем уважать статистику.

Костя не звонит мне. Уже четыре дня. Передачу в среду никак не прокомментировал. Сгинул. А я – мучайся. Если бы подобная сегодняшней передача случилась ещё месяц назад в отсутствие Кости, которого, скажем, грипп свалил (хотя он приходил на эфир даже с температурой!), я прыгала бы до небес: успех! Конечно, успех, и я становлюсь профессионалом, которому не требуются вечные подсказки опытного режиссёра. Только радость не плещет через край, а горечь захлёстывает. Где он? Чем занимается? Вопросы даже не глупые. Глупые вопросы иногда посещают умных людей. А у дураков все вопросы идиотские. Где? Где! С девушками. Он в театре подрабатывает, там актриски. Он в городской больнице что-то монтировал, там медсёстры. У Кости громадный круг общения, в котором симпатичных миниатюрных девушек натыкано как иголок в подушечке швеи. Выдёргивай любую – никто не откажется. Они ж не дуры. Это только я ненормальная. Стоп! У меня тоже есть гордость и достоинство. Например… Например, я отказала Диме Столову три или четыре раза, когда он пытался взять плату натурой, то есть моим телом. Отказала – и умылся. Прохиндея прогнала, то есть не рухнула на колени, не схватила за ноги – не уходи! – когда он переметнулся к моей подруге. Да и прочих мужчин, на валькирий слабых, хоть отбавляй. Лет с двенадцати я чувствую себя пузырьком с валерьянкой, на который коты бросаются. Вам хотелось бы жить в образе пузырька с пахучей жидкостью? Вот и мне…

Миновав «Столовку», я вышла на улицу, села в автобус. Ехала к племяннице Димы Столова, у которой проблемы с русским языком и папа бросил.

Бросил в роскошных апартаментах. Квартира после дорогого ремонта. Почему-то обычный ремонт: переклеивание обоев, побелка потолка, покраска окон и радиаторов – создаёт ощущение чистоты, но не более. Ремонт как полное обновление, когда сдирается и выбрасывается всё: от плинтусов до многослойной штукатурки на стенах, от дверей до оконных рам, – совершенно меняет жилище. Оно становится не просто чистым, а маниакально чистым, будто операционная. Мне почему-то не нравятся такие ремонты. Не потому, что не могу позволить себе это материально, а потому, что из домов уходят старые запахи, выветривается история, прошлое. Чисто и холодно.

Дверь открыла чернявенькая девушка. Я поздоровалась, представилась, спросила Настю. По акценту девушки я поняла, что она молдаванка. По затравленно-подобострастному лицу – что она прислуга. А потом в прихожую вышла сама Настя.

– Вы Ася Топоркова?

– Да.

Насте лет двенадцать – переходный возраст от девочки к подростку. Худенькая, угловатая, очень напряжённая, как натянутая струна. Смотрела на меня и молчала, ждала чего-то. С моих сапог на бежевый мрамор стекала уличная грязь.

– Репетитора приглашали? – улыбнулась я.

– Дай ей тапочки, – распорядилась Настя, повернулась и ушла в глубь квартиры.

Хорошенькое начало.

Пока снимала дублёнку, переобувалась, домработница подтирала пол. Не шваброй – стоя на четвереньках, возила тряпкой. Неловко, когда у твоих ног кто-то копошится.

Следом за домработницей я прошла в детскую. Интерьер выдержан в бело-розовых тонах с золотом. Комната принцессы. Игрушки не просто дорогие, а роскошные. Я невольно ахнула, увидев два кукольных домика. Трёхэтажные, со спаленками и гостиными, с ванной и кухонькой, с крошечной мебелью и прелестными миниатюрными обитателями. Мечта каждой девчонки. Если вашим мечтам не суждено было исполниться в детстве, если ваши родители не в состоянии покупать игрушки стоимостью с холодильник или телевизор, вы навсегда сохраните память о недостижимом счастье. С другой стороны, некоторым мечтам лучше не сбываться и остаться памятью. Настя счастливой не выглядела.

– Какая прелесть! – воскликнула я, рассматривая кукольное царство.

– Мама покупает всё, что захочу.

«Детей надо баловать, – вспомнилась мне цитата из старого фильма, – тогда из них вырастают настоящие разбойники».

Настя сидела за столом в крутящемся кресле на колёсиках, вертелась вправо-влево. Мне сесть не предложила.

– Итак, что у нас с русским языком? – спросила я.

Настя двинула на край стола несколько тетрадей, предлагая ознакомиться с её школьными работами. И продолжила вертеться. Ладно, переживём. У богатых детей свои проблемы.

С воспитанием у Насти проблемы имелись, а с русским языком практически отсутствовали. «Пятёрки» и редкие «четвёрки» в тетрадях. Автоматически я отметила, что учительница пропустила несколько ошибок, которые скорее описки, чем неграмотность.

Я оглянулась – куда бы присесть. Решительно некуда. Не плюхаться же на пышную кровать с ажурными коваными спинками, с воздушным покрывалом и пирамидой подушек мал мала меньше. Интересно, а где девочка отдыхает? Странно – иметь столько всего и не иметь уютного диванчика, на который можно завалиться днём с книжкой! Что, так и сидит за столом, точно офис-менеджер? Или узница в камере, где не положено принимать горизонтальное положение днём.

Настя проехала на кресле к двери, крикнула:

– Принеси ей пуф!

Пуфик был низким, обитым парчой, как из падишахских апартаментов. Присев, я оказалась ниже Насти, которая смотрела на меня сверху вниз.

– Могу тебя только поздравить, – сказала я. – Репетитор, во всяком случае по русскому языку, тебе не нужен.

– Я по всем предметам отличница.

– Ещё раз поздравляю.

– Сказала маме, что хочу, чтобы пришла Ася Топоркова, и вы тут.

«Попроси маму, – раздражаясь, подумала я, – вытребовать губернатора, пусть окна вам помоет. Развлечётесь».

– Зачем?

– Вы меня не помните? – вопросом на вопрос ответила Настя.

Память на лица у меня хорошая, с этой девочкой я никогда не встречалась.

– Я вам на передачу звонила. Как дура. Про папу рассказала.

Это та самая девочка, из-за которой мы перебрали эфир, которая назвала отца то ли швалью, то ли шаромыжником.

– По голосу трудно узнать. А почему ты не пришла, как мы договаривались?

– А зачем? – вернула мне Настя вопрос.

– Но всё-таки домой… пригласила. Хоть и по надуманному поводу.

– Интересно было. Скучно.

– «Интересно» и «скучно» – антонимы. Человеку либо интересно, либо скучно.

– Сначала было интересно на вас посмотреть, а теперь скучно. Вы меня разочаровали.

– Извините, ваше высочество! – встала я.

– Проваливайте! К чёрту идите!

Выделила голосом «идите», из чего можно было сделать вывод, что мою передачу она сегодня слушала.

Повернулась к компьютеру, щёлкнула мышкой. Осветился экран, на котором не игра застыла, а какой-то текст.

Юная невежа. (Кстати, разница между «невежей» и «невеждой» вполне годится как тема передачи. Надо будет подобрать примеры.) Избалованное дитя, умненькое хамоватое создание. Развернуться и уйти проще всего. Но ведь девочка страдает, невооружённым взглядом видно. Она ждала от меня помощи, надеялась. Хотя какую помощь я могу оказать ребёнку с исковерканной психикой?

– Последний раз меня посылал к черту один звукорежиссёр. Я так волновалась после передачи, что нечаянно дёргала какие-то рычажки на пульте. А пульт на радио – страшно важный аппарат, как в центре управления атомными ракетами. Словом, я чуть не разбомбила полземли. Режиссёр ахнул и принялся восстанавливать нормальный звук, потому что в эфире то вопили оглушительно, то едва шептали. И он заорал на меня: «Аська, иди ты к чёрту!» Так мы перешли на «ты». Что и вам – тебе предлагаю.

– Чаю хотите, хочешь? – повернулась ко мне Настя.

Больше всего я боялась увидеть слёзы. Но девочка не плакала. Выражение лица у неё было недетским, такие бывают у женщин, уставших от страданий, когда слезы кончились.

Чай мы пили на кухне, такой же стерильной, как и вся квартира, нежилой, сошедшей со страниц журнала по дизайну интерьеров.

Я рассказывала о радийных ляпах. Как правило, они связаны с ситуациями, когда ведущий думает, что микрофон выключен, и несёт в эфир отсебятину. Прочитав официальным голосом сводку погоды, наша диктор выругалась: «Гололедица, блин! Опять навернусь, у меня сапоги скользкие». Самое забавное, что бдительные слушатели, принявшись звонить на радио, говорили о том, что мы правильно подняли вопрос о плохой работе дворников. А спортивный комментатор, который собирался в отпуск по случаю свадьбы, закончил фразу: «Соревнования посетил губернатор» и, не дождавшись, пока выключат микрофон, пустят музыку, сам запел: «Губернатор – экскаватор – ватор, ватор. Он не квакал – вакал, вакал». Женитьбу не посчитали смягчающим обстоятельством и комментатору влепили строгий выговор, лишили премии. К сожалению, большинство радийных баек не для детских ушей. Нейтральный текст, будучи произнесённым, когда сливаются окончания и начало слов, приобретает неприличное значение. Попробуйте произнести без пауз и знаков препинания: «Поздравляю моего папу. Дочь Лена» – и вы меня поймёте.

Настя постепенно оттаяла, прыскала от смеха. Я поделилась и страшной тайной: как ловили Сталина и как я его предупредила про готовящийся захват.

Всё испортила прибывшая Настина мама.

– Мама, это Ася Топоркова, – представила меня девочка. И почему-то соврала: – Мы русским занимались.

– Моя любимая, моя крошечка! – осыпала поцелуями мама Настю, словно они тысячу лет не виделись.

– Меня зовут Нелли. А вас полностью?

– В каком смысле?

– Ася – сокращённо от чего?

– Ни от чего. Просто Ася. Ася Викторовна.

Лицо у Нелли было лисье – злое и хитрое одновременно. Она походила на нашу соседку тётю Веру – не внешним сходством, а производимым впечатлением: такая вцепится острыми зубами – не оторвёшь. Хотя, возможно, моё мнение необъективно, ведь я заранее настроилась против матери, которая довела ребёнка до невроза. Да и глупо ожидать, что брошенная женщина будет светиться покоем и счастьем.

– Эта Шваль звонил? – спросила Нелли дочь.

От дальнейшего разговора мне стало дурно до тошноты. Во-первых, с моей лёгкой руки Швалью они называли Настиного папу. Во-вторых, Нелли сочла необходимым подробно рассказать мне, как муж её бросил, какой он подлец, грязнуля, спутался с такой же неряхой, которая волосы моет раз в месяц. Самым отвратительным было то, что мать призывала в свидетельницы дочь, которая явно находилась в курсе отнюдь не детских проблем родителей. Настя кивала, поддакивала и смотрела на меня в ожидании одобрения и поношения человека, обеспечивающего им небедное существование.

На месте Настиного папы я сбежала бы от Нелли не через двенадцать лет, а на второй день после свадьбы. Что касается хлорной чистоты, то её обеспечивала девушка-молдаванка, которая имени-то не имела. К ней обращались в повелительном наклонении: подай, поставь, убери. Аристократы, ёшкин корень! Представляю, сколько девушке приходится вкалывать и какой вздорно-требовательной бывает Нелли, помешанная на чистоте. Она полагает, что вылизанная квартира – это высший класс. А тут выть хочется, моргом отдаёт. Схватить бы Нелли за волосы на затылке и сунуть под кран с холодной водой – посетила меня дикая идея. Чтобы остудить её стремление к совершенству, а главное, чтобы смыть мерзкую привычку использовать дочь в неблагих целях.

Кажется, аналогичное желание – облить, правда, не водой, а дорогим коньяком, – посетило меня при разговоре с Димой Столовым. Эта семейка вызывает у меня бунтарские порывы.

На моё счастье, зазвонил телефон, и Нелли ушла разговаривать в другую комнату. Самое время смотаться. На прощание я дала Насте свой телефон:

– Давай как-нибудь встретимся? Мне нужно посоветоваться с тобой.

– О чём?

– Хотим делать сайт «Словарика». Возможно, у тебя будут идеи. Пока! Рада была с тобой познакомиться.

– Я тоже.

Выйдя на улицу, я несколько минут стояла, вдыхая чистый морозный воздух, будто проветривала лёгкие от смрада, в котором находилась последние два с половиной часа. В безупречно чистой квартире. Бедная Настя!

Ожидание телефонного звонка – настоящая пытка. Раньше был один телефон – домашний, теперь добавился сотовый. Приходится гипнотизировать оба, потому отвести взгляд от них получается с трудом.

Костя обиделся? Решил порвать со мной, не видеть, не слышать, не общаться? Правильно. На его месте так поступил бы каждый. Чего валандаться с капризной барышней? Но Костя – не каждый! Он совершенно исключительный, необыкновенный, уникальный. Дружбой с такими людьми не разбрасываются, а их влечение, пусть и короткое, мимолётное – подарок судьбы, который только законченная дура не оценит. Чтобы увидеть законченную дуру, мне требовалось лишь подойти к зеркалу.

Работа валилась из рук, точнее – глаза не видели. Они, вместо того чтобы скользить по тексту, надолго застывали то на одном телефонном аппарате, то на другом. Цивилизация всё-таки множит страдания, а не сокращает их. Вот в шестнадцатом веке у какой-нибудь Брунгильды уплыл избранник за славой и добычей – сиди себе полтора года, жди терпеливо, мечтай, совершенствуй ткацкое мастерство. А у нас сплошное мытарство – выйти на связь твой любимый может в любой момент. Но не выходит!

К вечеру воскресенья я извелась окончательно. А тут ещё по радио передали песню из кинофильма «Карнавал». Проникновенный голос Ирины Муравьёвой, и слова… Как молитва, в которой повторы усиливают просьбу, рвущуюся из души:

Позвони мне, позвони!

Позвони мне, ради бога.

Через время протяни

Голос тихий и глубокий.

Звёзды тают над Москвой,

Может, я забыла гордость?

Как хочу услышать голос,

Как хочу услышать голос,

Долгожданный голос твой.

Позвони мне, позвони!

Без тебя проходят дни.

Что со мною, я не знаю.

Умоляю, позвони!

Позвони мне, заклинаю!

Дотянись издалека.

Пусть над этой звёздной бездной

Вдруг раздастся гром небесный,

Вдруг раздастся гром небесный

Телефонного звонка.

Позвони мне, позвони!

Песня старая, сто раз слышанная, но сегодня она произвела на меня особое впечатление. Поэт потрясающе выразил моё состояние. Будто нырнул в моё сознание, а потом из сумятицы отчаяния, надежд, паники выстроил, используя простые художественные средства, образ тоскующей женщины. Ирина Муравьёва, наверное, была бы довольна произведённым эффектом: после её пения я разрыдалась.

Слёзы слезам рознь. Плакать от боли, от невозможности доказать свою правоту в споре с родными, плакать из-за гормонов в предменструальные дни, из-за воров, которые стащили у тебя кошелёк в троллейбусе, из-за подружки, которая увела кавалера, – всё это лечебно, терапевтически полезно. Наревелась – и легче стало. Плакать тихо, чтобы бабушка не слышала, кусая подушку, плакать из-за собственной глупости – профукала, идиотка, свою судьбу, – никакого облегчения не приносит. Хуже и хуже становится. Выть хочется, в голос и отчаянно. Теперь понимаю, откуда в старину черпали силы профессиональные плакальщицы. Они настраивали себя, мысленно представляя несбывшиеся мечты, упущенный шанс. Прошлое не вернёшь, остаётся только выть и выть.

Искусав и вымочив почти насквозь подушку, я обессилела и потому утихла. «Надо взять себя в руки, – вяло подумала я, – или хотя бы внести ясность, самой позвонить Косте, по голосу понять его настроение, отношение ко мне…» Ага! Разбежалась! Ничего понять ты сейчас не способна. Но мне требуется услышать его голос. Хоть два слова: «Привет! – Пока!» Может, он не звонит, потому что в аварию попал, гоняет ведь? Тьфу-тьфу! А хорошо бы! Я к нему в больницу ходила бы, носила фрукты и книги, вытирала испарину с лица. И судно подкладывала? Он этим судном в башку мне запустит. А пусть бы чуть-чуть травмировался. Ногу сломал. Висит Костина нога в воздухе на штуке вроде маленького подъёмного крана, я сижу рядом, кормлю как маленького: «Ещё одну ложечку, пюрешечка вкусненькая, открывай ротик». Нет, руки-то у него здоровые. Тогда пусть руки сломает, они у него на двух подставках покоятся перед грудью…

Так! Я дошла до того, что мечтаю Костю покалечить. Мне никто не запрещает ему позвонить. Повод? Есть отличный повод: сказать, что его пожертвования больному ребёнку очень пригодились. Сейчас ребёнка уже готовят к перевозке в Москву, есть надежда, что бесплатно на самолёте МЧС отправят.

Я очень торопилась, боялась, что негаданная решительность меня покинет. Схватила сотовый, зашла в телефонную книжку, выбрала строчку, нажала «вызов»…

– Здравствуй, это Ася! С тобой всё в порядке?

– Привет! Более-менее, – ответил мне… Прохиндей!

– Ой, извини, ошиблась номером.

– Да ладно, Аська! Скучаешь по мне? Я тоже иногда вспоминаю, неплохо время проводили, а?

– Я действительно ошиблась!

– Брось! – не поверил он. – Я тебе позванивал, но бабка твоя гонит волну на меня.

– Мою бабушку зовут Вера Петровна, – невольно втянулась я в разговор. – Она тебе не «бабка»!

– Значит, увидимся? – гнул своё Прохиндей. – Дай сообразить, где и когда. Может, отправишь ба… Веру Петровну прогуляться, а я подскочу? Только не в понедельник и среду, у меня тренировки.

– Не хочу я с тобой встречаться!

– Ты ж первая мне позвонила! Любишь ты, Аська, ломаться. Давай во вторник?

Зазвонил наш городской телефон, бабушка на кухне сняла трубку.

– Хорошо, во вторник, приходите с женой и малышом, приготовлю что-нибудь вкусненькое. У ребёнка нет аллергии на какие-нибудь продукты?

– При чём тут аллергия, то есть жена? Я с тобой хочу увидеться, – многозначительно сказал Прохиндей.

Бабушка приоткрыла дверь, просунула руку с телефонной трубкой и пол-лица с любопытными глазом и носом:

– Костя звонит.

Взрывная волна подкинула меня на стуле. Плохо соображая, я простонала в микрофон:

– Наконец-то! – И выхватила у бабушки трубку: – Да!

– Ася, привет, Костя.

– Да.

Мысленно: «Где ты пропадал? Я измучилась».

– Тебе удобно сейчас говорить?

– Да.

«С тобой всегда удобно, в любой час дня и ночи».

– Мы можем встретиться?

– Да.

«Вот счастье привалило!»

– Если я сейчас подъеду, нормально?

– Да.

«Отлично, великолепно, лучше не бывает!»

– Ася, с тобой точно всё в порядке? – подозрительно спросил Костя.

– Да.

«Только сердце выпрыгивает из груди, ноги дрожат и голова кружится».

– Я не буду к тебе приставать, не бойся.

– Да.

«Хочу, чтобы приставал, ещё больше, чем боюсь».

– Мы будем говорить о русском языке.

– Да.

«Какой, к лешему, русский язык? Впрочем, о чём бы ни говорить, лишь бы его увидеть».

– Через полчаса приеду.

– Да.

«Так до-о-олго?!»

– Ася, тебя заклинило? Кроме «да» другие слова имеются?

– Я буду тебя ждать.

«…вечно. Хотя тридцать минут – это вечность в квадрате или в кубе, это бесконечность…»

Костя положил трубку, затренькали короткие гудки. Я хотела нажать кнопку «отбоя» и только тут обнаружила, что в другой руке у меня сотовый телефон.

– Алло? – непроизвольно спросила я.

– Я тоже буду ждать нашей встречи, – ворковал Прохиндей. – Как сексуально ты да-да-дакала! Весь горю.

Входящие звонки бесплатно, платит позвонивший, поэтому Прохиндей и не подумал отключиться. И услышал то, что не предназначалось для его ушей.

– Пропади ты пропадом! – вырвалось у меня.

– Строптивенькая моя. Соскучилась? Жди! Целую!

– Кретин! Только попробуй заявиться!

Но Прохиндей меня не слышал, отключился.

Часть вторая

Дневник Кости Аверина

Тридцать минут – вовсе не бесконечность, когда нужно привести себя в порядок. Умыться, переодеться, зарёванное лицо попробовать замаскировать с помощью косметики, ткнуть кисточкой для туши в глаз и пустить химическую слезу, искать заколку для волос, обнаружить её под тахтой, увидеть себя в зеркале и понять, что макияж не спас, а подчеркнул одутловатость пострыдательную. Снова умыться, сообразить, что кофточка с блёстками не годится. Кто ходит дома в блёстках? Другую кофточку надеть задом наперёд и наизнанку. Во время переодевания смахнуть заколку с волос и наступить на неё. Уронить флакон с духами и превратить квартиру в газовую камеру. Распахнуть окна, чтобы проветрить, и попутно снести на пол горшок с цветами. И ещё задуматься над бабушкиной фразой: «Что ты носишься как угорелая?» Странно, угорелые, то есть надышавшиеся угарным газом, по идее, лежат в обмороке, а не бегают. Тогда откуда это выражение?

Мне нужно сходить к кардиологу и проверить, что происходит с моим сердцем. Оно потеряло крепления: то падает в пятки, то рвётся из грудной клетки. А когда я увидела Костю в дверях, сердце и вовсе остановилось, стучать перестало. Хорошо, что мыслительная способность полностью не отключилась, и я подумала, что зомби с мёртвым сердцем – не выдумка. И ещё я сумела изобразить улыбку, потянувшись к цветам, которые держал Костя.

– Как мило! Спасибо!

Костя цветы мне не отдал, напротив, отвёл руку с букетом в сторону:

– Это не тебе, а Вере Петровне. У нас с тобой деловой разговор.

– Бабушка! – громко и жалобно позвала я.

Таким же голосом я звала её в детстве, когда мальчишки опасно раскачивали меня на качелях.

Она вышла с веником в одной руке и совком, наполненным землёй и глиняными черепками, – в другой.

– Здравствуйте, Вера Петровна! Это вам! – протянул букет Костя.

– Тюльпаны! Мои любимые. – Бабуля сунула мне веник и совок, приняла цветы. – Они весной пахнут.

Первый раз слышу, что бабушка тюльпаны любит. Кроме того, по всем правилам она должна была сказать: «В честь чего мне цветы-то?» Ничуть не бывало. Улыбается, нюхает жёлтые бутоны, которые запаха не имеют. Можно подумать, что прибыл горячо любимый внук.

– Проходи, Костя! – веником показала я в сторону своей комнаты.

Но Костя остановился у дверей в гостиную:

– Можно сюда?

– Конечно, – пожала я плечами.

В центре этой большой комнаты у нас по старинке, по бабушкиным представлениям об уюте, находится круглый стол и шесть стульев вокруг. Накрывается стол редко, а мешает проходу постоянно.

Костя вытащил из сумки папку с бумагами, принялся их раскладывать на столе. Я села напротив.

– Костенька, может, чаю? – спросила бабушка, появившаяся в комнате с вазой цветов.

– Не откажусь. А к чаю у вас не найдётся корочки хлеба? Я с утра в бегах, даже позавтракать не успел.

– Так я ужин сделаю! – обрадовалась бабуля. И пожаловалась на меня: – Ася мне не разрешает нормальную еду готовить. Питается, как в застенках гестапо. Ты, Костенька, рыбу или мясо предпочитаешь?

– И то и другое. Я всеядный. Заранее – громадное спасибо!

– Салатик рыбный, – вслух рассуждала вдохновившаяся бабушка, – а на горячее куриное филе с грибами, из слоёного теста пирог яблочный…

– Что у тебя с лицом? – спросил Костя, когда бабушка вышла. – Ты плакала?

– Мыло в глаз попало.

– И на два часа застряло? Бывает. Значит, так! Мы с тобой будем говорить о букве «ё». Как ты к ней относишься?

– А надо как-то относиться?

Более всего мне хотелось закрыться с Костей в своей комнате. Целоваться, шептаться, сплестись, переплестись, улететь из этого мира. Проблемы русского языка меня интересовали в последнюю очередь, вообще не интересовали – редкое состояние. Которое Костя совершенно не чувствовал, не подавал признаков желания уединиться. Он был по-деловому собран и настроен на серьёзный разговор. Зачем нам серьёзные разговоры? Вместо поцелуев и объятий?

– Конечно! – возмутился он. – Точки над «ё» – это принципиально.

– Да?

Спросила, только чтобы спросить, чувствуя, что все мои мечты и надежды сметает архаичное «ё». Волею творцов родной речи с этой буквы начинается много бранных, табуированных выражений. Всех не помню, но нейтральное «ё-моё» – как досада и разочарование – присутствовало в моих мыслях.

Костя заглянул в свои распечатки и принялся читать лекцию:

– Как ты знаешь, буква «ё» в русском алфавите появилась благодаря директору Петербургской академии наук княгине Екатерине Дашковой. Она предложила академикам написать слово «ёлка», которое выглядело как «iолка», и спросила, правомерно ли один звук изображать двумя буквами, не лучше ли ввести новую букву «ё». Идея понравилась.

«А если он решил поведать про все йотированные гласные? – подумала я. – Тогда мы точно не доберёмся до тахты и поцелуев».

Костя рассказывал о Карамзине, благодаря которому буква «ё» появилась в литературных произведениях, и, казалось, её ждёт удачная судьба, ведь и номер в алфавите достался счастливый – седьмой. Но не тут-то было, после революции большевики отменили «ё», краску типографскую экономили. И началась страшная путаница, искажения смысла, ошибочные прочтения.

– Такая уж страшная? – вяло возразила я.

– Кошмарная! Русскую литературу испоганили! – воскликнул Костя и порылся в своих листочках, отыскивая цитаты. – У Грибоедова в «Горе от ума» было: «знакомые всё лица», а мы читаем «все лица», «всё врут календари», а не «все врут календари». У Пушкина в «Евгении Онегине» было сорок три слова с «ё» – выкинули не задумываясь.

– Ты что, подсчитал по дореволюционному изданию? – ахнула я.

– Не я, – признался Костя, – есть Союз ёфикаторов России, идеи которого я полностью поддерживаю и одобряю.

– На письме принято ставить точки в парных словах, когда возможно искажение смысла: все-всё, заём-заем, нёбо-небо и так далее.

– А имена и фамилии? – горячо возразил Костя. – Полный бардак! Рерих на самом деле, оказывается, Рёрих, Монтескье – Монтескьё, Черчилль – Чёрчилль, Пастер – Пастёр, фашист Геббельс был Гёббельсом, а французский актер Депардье правильно Депардьё. С удивлением узнал, что Левин у Толстого в «Анне Карениной» на самом деле – Лёвин. Не мог русский дворянин носить еврейскую фамилию.

– Повезло только Гёте и Катрин Денёв? Костя, в русском языке используется так называемое фонематическое письмо, когда передаётся не звук, а фонема. Мы говорим «карова», но пишем «корова», говорим «хлеп», а пишем «хлеб». Мы пишем по буквам, но читаем не по буквам. Если ты вместе с Союзом ёфикаторов добьёшься того, что «ё» введут как обязательное, то количество ошибок резко возрастёт. Представляешь, каково будет учителю отыскивать слова, в которых над «е» ученик забыл точки поставить?

– Не согласен! Английский текст читается много быстрее, чем русский, потому что взрослый человек читает словами, опознавая их, а не по слогам, как ребёнок. Английское письмо – «написано Манчестер, читаем Ливерпуль» – освоить не просто, зато потом клише одного слова с другим не спутаешь. Кроме того, если в графике слова есть торчащие буквы и знаки над буквами, слово быстрее узнается. «Афёра» запомнить проще, чем «афера».

– Вот тут «ё» тебя подвело! – улыбнулась я. – Правильно говорить «афера», а не «афёра».

Любовное томление меня почти отпустило. Уж больно забавно выглядел Костя: как школьник, который выучил правописание безударных гласных, ждёт «пятёрки», а учитель ему говорит, что, мол, безударные гласные – это материал первой четверти, а сейчас третья и проходим мы «нн» в причастиях.

– В Ульяновске, между прочим, памятник букве «Ё» установили. Хочешь, съездим? – предложил Костя.

– Цветы, что ли, возложить? – рассмеялась в голос. – Скажи, с чего вдруг у тебя взрыв интереса к русскому языку? Хотел подсказать мне тему для передачи?

Костя посмотрел на меня с лёгкой обидой, и я поспешила добавить:

– Очень приятно, честное слово!

– А почему бы тебе, – буркнул Костя, – для разнообразия не увлечься радиотехникой?

– Зачем? – искренне удивилась я.

– Чтобы иметь общие интересы со мной, – раздражённо ответил Костя. – Думаешь, мне улыбается по Интернету рыскать, в библиотеке сидеть, читать про ё… кэ-лэ-мэ-нэ?

Наконец я сообразила: Костя буквально воспринял мои слова про отсутствие у нас общих интересов – филологических. Это было настолько трогательно, что я воскликнула:

– Ёлки-моталки!

– Вот именно! – подтвердил Костя.

– Я неделю места себе не нахожу в ожидании твоего звонка, рыдаю под душещипательные песни, а ты «ё…кэ-лэ-мэ-нэ», – передразнила я, ещё не поняв, что из меня вырвалось серьёзное признание.

– Всего-то три дня не звонил. Ты правда ждала?

Костя напрягся, смотрел прямо в глаза – пристально и требовательно. Я мгновенно струсила.

– Не три, а четыре дня. И ты всё это время с «ё» разбирался?

– Я ещё и работал, между прочим. Ты в самом деле плакала, потому что боялась, что не позвоню?

Я не успела ответить, и неизвестно, чем закончился бы этот разговор, но пришла бабушка и пригласила ужинать.

Бабуля из тех людей, что мгновенно не очаровываются. Она убеждена, что без совместно съеденного пуда соли человека не узнать. Причём «пуд соли» – это и образно, и практически – за трапезами. Но Костю бабушка приняла с первой встречи, будто он – ангел, на крыльях прилетевший. Да и мне Костя понравился сразу, ещё на собеседовании, когда нанималась на радио. Тогда они с продюсером Сеней вели себя некультурно – в моём присутствии обсуждали меня. Однако я отметила, что у одного из экзаменаторов лицо доброго и сильного мужчины – при скромных внешних данных. Это противоречие (мелкий мужчина, по моим представлениям, должен быть злюкой) стиралось каждый день нашего общения. Надуманная мною (или когда-то вычитанная) закономерность между ростом и характером разлеталась в прах, оказалась фикцией. Костя обладал душевной щедростью Гулливера, опекающего лилипутов. Но мне почему-то потребовалось время, чтобы оценить его, а бабушка поняла с первого взгляда.

Самое удивительное, что Костя, не выражая внешне признательность моей бабуле, платил ей доверительностью и даже вольностью выражений, которые допустимы только между близкими людьми.

– Ася совсем есть перестала, – жаловалась бабушка. – Точно крольчиха, одну капусту трескает. Ведь Асенька не толстая?

– В идеальных пропорциях, – отвечал Костя. – Но если наберёт ещё пару-тройку килограммов, у меня руки на её спине не сойдутся.

Я подавилась и закашлялась, бабуля похлопала меня по спине:

– Костя правильно говорит, слушай умного человека.

– Да ты сам! – возмутилась я. – Сам…

Мне никак не удавалось подобрать неоскорбительный синоним к глаголу с отрицанием: «не дорос».

Бабушка, к моему ужасу, «помогла»:

– Её, Костенька, смущает, что ты ростом ниже.

Умей бабушка читать по глазам, в моих она увидела бы: «Старая дура! Предательница!» Ничего подобного произнести вслух я не осмелюсь, но думать мне запретить не могут.

– В телевизоре видела, – продолжала бабушка, – туфли специальные. Внешне как обычные, а одевает их мужчина…

– Надевает! – воскликнула я.

– Не важно, – отмахнулась бабуля. – Влазит он в туфли – и сразу вырос.

Костя ничуть не расстроился, не поразил, не оскорбился.

Спокойно дожевал, вытер рот салфеткой:

– Это нормально. Все девушки мечтают о двухметровых амбалах со смазливой физией. Только не знают, что у большинства этих мачо вся сила в рост ушла, мозги не развились. Аполлоны пассивны и безвольны. То ли дело мы, среднего роста мужики, – выделил Костя. – Чтобы за спинами не потеряться, надо рогами шевелить.

Он встал и потребовал от меня:

– Иди сюда!

Мне было крайне стыдно за бабушкины откровения, потому быстро подчинилась.

Мы стояли перед бабулей, которая сидела на табурете и разглядывала нас, соизмеряла. Костя был обут в наши гостевые войлочные тапочки. Я – в домашние шлёпанцы на каблуках.

Бабушка покачала головой, как режиссёр, которого не устраивает вид актёров.

– Ася, сбрось тапки! – велела бабушка.

– Что за глупости! – попробовала я возмутиться.

– Делай, как говорят, – дёрнул меня за ухо Костя.

И посмотрел на меня… Как описать этот взгляд? Смесь любви, доброты, веселья, удовольствия от того, что находишься в среде приятнейших людей, расслабленности, которая редко посещает активного современного мужчину, подстёгиваемого необходимостью мчаться и мчаться, зарабатывать, доказывать свою состоятельность.

Я сбросила тапки. Мы стояли перед бабушкой точно новобранцы перед сержантом.

– Почти вровень, – вынес приговор сержант-бабуля.

«Из моих комплексов делают цирк», – подумала я. Если женщина и мужчина одинакового роста, она всё равно будет смотреться выше. А даже без маленьких каблуков ходить – косолапить. Но какое всё это имеет значение? Кому в голову пришло мерить человеческие чувства с помощью линейки и весов? Кажется, мне самой. Ну и дура!

– Так вкусно сдобой пахнет! – потянул Костя носом воздух. – К чаю у вас?.. Милые мои! Даже любовь к Асе не заставит меня встать на пидорские котурны. Я есть, какой есть. Что выросло, то выросло. Ещё вопрос: лучше детали или общий масштаб, – подмигнул Костя.

«Пидорские котурны» бабуля проглотила, не поморщилась, а «детали» её восхитили сверх всякой меры. Они смеялись как взрослые, отпустившие двусмысленную шутку при ребёнке. Я давно выросла и намёки улавливаю. Просто мне дико, что бабушка-пуританка и Костя обмениваются подобными намёками.

И ещё я подумала о том, что мне открылся способ избавления от комплексов. Психологию я недолюбливаю и не считаю серьёзным учением. Мне представляется оскорбительным вешать ярлыки и ставить штампы на движения человеческой души. Психология – та же шарлатанка, что и астрология, только с псевдонаучным флёром. Но с практической точки зрения теперь могу заявить: если змею, которая жалит ваше сердце, вытащить наружу, потрясти перед людьми, которых вы уважаете и любите, и если эти люди придут в недоумение: из-за такой ерунды страдать? – вы сами обнаружите, что змея в реальности – дохлый червяк, не способный пускать яд. Отрава не в вашей крови находилась, а в глупых мыслях.

За чаем с яблочным пирогом бабуля беспардонно расспрашивала Костю о его семье, жилищных условиях, зарплате. Только о наследственных болезнях не спросила, забыла, наверное. Оказалось, что он живёт в трёхкомнатной квартире, семьдесят шесть квадратных метров, два балкона, кухня десять метров. Квартира досталась от деда, который был прокурором. Живёт Костя с мамой, по семейной традиции, юристом.

– Она у меня замечательная, – говорил Костя. – Вам обязательно нужно с ней познакомиться. Когда я упёрся рогом – не стану поступать на юридический, мама очень расстроилась. Но деду с бабушкой, они тогда ещё живы были, сказала: оставьте Котю, меня дома Котей зовут, в покое. Ошибки, которые совершает мужчина, важнее для его становления, чем следование чужой воле. Потом-то мама согласилась, что профессию я выбрал безошибочно, под свои характер и способности. Зарабатываю неплохо. Бывает – по рога в шоколаде, бывает – на хлеб и воду. Это – тысячи две долларов. Мне кажется, Вера Петровна, что по нынешним временам, если мужик зарабатывает меньше тысячи баксов в месяц, то он просто лентяй.

– Верно, Котя!

Обрадованная хорошей наследственностью, прекрасными жилищными условиями и большими заработками моего друга, бабушка даже Котей его назвала.

– Абсолютно неверно! – возмутилась я. – В нашем городе тысячу долларов или две тысячи зарабатывают единицы, для большинства – это немыслимые деньги. И записывать в лентяи отцов семейств, кормильцев по меньшей мере жестоко! Не все такие умные, как ты, Костя. Не у каждого с детства мозги гениальные. Прочитав «Мойдодыра», обычные дети к мылу и мочалке относятся положительно.

– При чём тут «Мойдодыр»? – удивился Костя.

– Кто тебе сказал, что Костя не моется? – подхватила бабушка. – От него потом не пахнет. Не то что от Прохиндея – несло как от козла.

– У вас был козёл Прохиндей? – спросил Костя.

– Был, – подтвердила бабушка.

– Ты, Ася, меня с козлом сравниваешь?

– Помолчите оба! Весь вечер не даёте мне слова вставить. Когда ты, Костя, ходил в детский сад, воспитателем в группе была моя мама.

– Да-а-а? – протянул Костя и заметно смутился.

– Да! Однажды мама читала вам «Мойдодыра», и в конце ты заявил, что теперь мыться не будешь, чтобы увидеть Мойдодыра.

– Не помню. А больше мама ничего не рассказывала? – и густо покраснел.

Никогда не видела стыдливого румянца на его щеках.

– Колись, колись, – потребовала я. – Что ты натворил в нежном возрасте?

– Ерунда, – попробовал Костя отмахнуться.

Но мы с бабушкой в два голоса настаивали, чтобы рассказал.

– У меня не было отца, а у других мальчишек имелись. Я страшно завидовал. Дед целыми днями на службе пропадал. У меня тоже работа на первом месте. Учти! – ткнул в меня пальцем Костя.

– Ближе к теме, не юли.

– Один пацан, – вздохнул Костя, – как-то говорит: мужчины всегда спят на женщинах. В тихий час мы девчонок разобрали, улеглись на них. Ничего приятного, жутко неудобно. Через несколько минут мальчишки на свои койки вернулись. А я упорно вдавливал девчонку. Мне казалось, чем дольше я помучаюсь, тем нестыдней моё безотцовство будет. Девочку звали Света, она разревелась, прибежала нянечка… Ася, ты уже работала на радио, когда в концерт по заявкам пришла просьба: «Передайте моему любимому, что он самый лучший на свете!» Подпись: «Света».

Костя хотел отшутиться, но я чувствовала, что нянечкой дело не кончилось.

Предположила:

– Ты отказывался ходить в детский сад?

– Да. Говорил, что хочу спать на девочках. Дед смеялся, бабушка за сердце хваталась. Маме со мной нелегко пришлось. Наверное, поэтому замуж не вышла, отказалась от личной жизни.

– Вот и Ася туда же, – вдруг заявила бабушка. – Рано пыталась сексом интересоваться.

– Я?!

– Пять лет тебе было. Закрылись с соседским Мишкой в ванной, штанишки спустили и обследуют, чем между ног отличаются.

– Неправда! – воскликнула я.

– Чистая правда! Выдрала тебя как сидорову козу, чтоб извращенкой не стала.

– Ты меня выдрала единственный раз, когда я разбила хрустальную вазу.

– Синюю с красным? Которую дед привёз из Германии? Разве ты её кокнула?

– Здравствуйте! – возмутилась я. – Ты гонялась за мной по дому с ремнём и кричала так, будто я всего добра лишила.

– Красивая ваза была, но путаешь, внученька, из-за такой ерунды не стала бы я за ремень хвататься.

– У нас с мамой то же самое, – прервал Костя наш спор. – Она помнит из моего детства одни случаи, я – другие. Мне врезались в память события, которых мама не помнит, она мне рассказывает про меня истории, которые я точно в первый раз слышу.

– Интересная мысль, – сказала я. – Избирательность детской памяти и взрослой.

– Большое спасибо за ужин, Вера Петровна! Мне пора. Ася, на минутку…

– Ой, засиделась! – подхватилась бабушка. – В магазин надо. Посуду потом помою. Часа на два уйду. Хватит? – спросила она Костю.

Мы с ним прыснули. Стар – что млад.

– Уложусь в пятнадцать минут, – пообещал Костя. – Поздновато в магазин идти.

«Несчастных пятнадцать минут?» – мне с трудом удалось не выказать разочарования.

В своей комнате я забралась на тахту с ногами. Костя молчаливого приглашения устроиться рядом не понял. Он вообще сегодня был исключительно туп в смысле разгадывания моих желаний. То ли разучился читать по моим глазам, то ли не доверял себе. Походил по комнате, посмотрел на корешки книжек в стеллаже, на картинки на стенах. Уселся на подоконник.

– С буквой «ё» глупость полнейшая? – спросил Костя.

– Почему же? Напротив. Ты меня поразил… восхитил…

«Какие ещё слова требуются, чтобы дать ему понять: пора переходить к делу? Что мне теперь – похлопать ладонью рядом с собой?»

– Ладно насмехаться! Но в какой-то момент мне действительно стало интересно.

– Это прекрасно. Рада за тебя.

«Время-то бежит, от пятнадцати минут стремительно секунды убавляет. Сижу млею, а он и в ус не дует».

– У нас с тобой как-то… несовременно… идиотски. Идиотски несовременно, – сформулировал Костя.

– А как надо?

«Слава богу, хоть что-то, заговорил о нас».

– Нормальные парень и девушка встречаются, чувствуют друг к другу симпатию. Текст про «ты мне нравишься» вполне корректно произнести после поцелуев и тэ дэ. Лучше, конечно, до тэ дэ.

«Тогда чего ты медлишь? Я хочу быть современной, аж поджилки трясутся. «Поджилки» – наверное, интересная этимология. Пошёл он к чёрту, русский язык!»

– С тобой не так! Будто в девятнадцатом веке: он ей объясняется в любви, стоя на коленях. Она вспыхивает, убегает, но потом при каждой встрече дарит целомудренный поцелуй. Он убеждает её выйти за него замуж не мытьём, так катаньем. Откуда это выражение?

– Было у нас в одной из передач. А дальше?

– Идут под венец. Конец дамского романа. Моя мама их десятками скупает, хотя умный человек. Я несколько прочитал – дурилки, но с эротическими сценами. Мама говорит: «Конечно, сказки. Но кто сказал, что любить сказки хуже, чем страшилки, кровавые детективы?» Ася! Самое сложное наступает, когда человека узнаешь, распробуешь.

«Начни немедленно. К чему теории, когда девушка готова предаться практике?»

– С чего ты решил, что я тургеневская барышня? – спросила я.

– Со всего! – воскликнул Костя с жаром. – С того, как ты говоришь, как смотришь, как двигаешься, как реагируешь на остроты и как на пошлые шутки. Наконец, с того, как ты необъезженной кобылой отбрыкивалась от моих попыток целовать тебя.

«Честно говоря, я слегка объезженная, не девственница. Не строй иллюзий, Костя. Ты меня всего два раза пытался целовать. Третья попытка даже в сказках бывает успешной».

– Ася, ты родилась не в то время, не в ту эпоху. Ты вообще не могла родиться у земной женщины, тем более воспитательницы детского сада. Извини! Не хмурься, забудь. Потому что ты – неземная, ни на кого не похожая. А с другой стороны, нормальная и естественная. Эталон, богиня, ёшкин рог… Ты мне нравишься! Мягко говоря: очень, сильно, глубоко и другие что?..

– Синонимические наречия.

– Уже несколько месяцев хожу… синонимически. Но я не бухнусь перед тобой на колени, не предложу стать моей женой на веки вечные. Чёрт! Благодаря твоим передачам я стал выражаться как пыльный академик. И друзья заметили…

«В этом нет ничего плохого. Если в компании, где принят молодёжный сленг, кто-то начинает изъясняться архаически, то набирает очки. По себе знаю».

– …и мама удивляется, когда я начинаю исправлять её речь.

Костя помотал головой. Словно я засела у него в мозгу и он хочет вытрясти меня. Вот уж нет! Не вылезу. Мне вдруг открылось, что мои томления ничуть не слабее Костиных, что ему требуется помощь, спасательный круг. В каком виде?

– Костя! Мне кажется, что, расставляя точки над «ё», готовясь к сегодняшнему разговору, ты всё продумал. Но не договорил, сбиваешься.

– Ещё как сбиваюсь. Когда тебя вижу, у меня инстинкты уступают место интеллекту. Наоборот: интеллект – инстинктам. Да вообще ничего не остаётся. Рога рассасываются. Почему ты сегодня странно смотришь? Весь вечер! Я ни черта не понимаю. С тобой я становлюсь недоумком, дебилом. Но я же умный?

– Не просто умный. Твой уникальный ум обрамляют потрясающие мужественность и благородство.

– Серьёзно так думаешь? – нахмурился, пристально глядя на меня, Костя.

– Абсолютно! – рассмеялась я.

Рассмеялась, потому что льстить в глаза неловко, хотя и произносишь чистую правду.

– Итак, замуж не зовёшь. (В кокетстве, оказывается, есть весёлая прелесть.) Пятнадцать минут назначил, осталось сколько? – Я посмотрела на часы. – Меньше четырёх.

– Ася, да я!..

«Мог бы не тратить время на «ё», на бабушкин ужин, на болтовню. Но кому, как не мне, знать, что глупые домыслы способны исковеркать жизнь».

– Да ты! – передразнила. – Сейчас мне озвучишь, что хотел. На строчке после «замуж не зову».

– С тобой невозможно планировать. Каждый раз всё идёт кувырком.

– Напрягись, вспомни, говори. Ты хотел предложить?..

– Прочитать мой дневник.

– Ты ведёшь живой журнал?

Популярное порождение Интернета ЖЖ (живой журнал) – помесь дневника и забора, на котором каждый может оставить комментарий о прочитанном, вступить в диспут. ЖЖ ведут известные люди, кажется, и президент, и тысячи простых смертных. Наверное, это прекрасная новая форма общения. Но мне почему-то было неприятно сознавать, что Костя свои мысли, наблюдения, шутки вываливает на всеобщее обозрение.

– Нет у меня времени на жэжэ, да и желания. Классический дневник, исключительно личный, никто никогда не читал. Мама заставила, точнее – приучила в толстой тетрадке каждый день записывать главные события и пришедшие гениальные мысли. Лет десять мне было, конфликт хлипкого тела и бушующего ума. Потом-то мама и в секцию дзюдо меня отвела, я дерусь прилично. А тогда – кипящий борщ в голове. Чтобы отделить котлеты от мух, и писа́л. Постепенно втянулся. Последние годы, конечно, на компьютере. Ты не волнуйся, я не заставлю тебя всё читать.

– Я и не волнуюсь, напротив.

– По правде говоря, ничего там особо интересного нет. Но те куски, где про тебя, могу скопировать в отдельный файл и дать тебе. Согласна? Там ведь без вранья. Чем распинаться перед тобой… Прочитай и всё поймёшь. Хитрый ход?

– Замечательный!

– Во вторник я уезжаю в Москву, потом в отпуск. Кстати, не передумала на лыжах покататься? Нет? Значит, во вторник заскочу, принесу души своей прекрасные порывы.

Я надеялась получить хотя бы прощальный поцелуй у двери. Но выплыла бабушка, принялась приглашать Костю ещё заходить к нам, а напоследок поцеловала его в щёку, чего не удостаивался даже её сын, мой папа. Мне, конечно, приятно, что бабуле нравится Костя. Но надо чувствовать меру и не оттирать меня с законных позиций.

* * *

Ожидание ожиданию рознь. Томление неизвестностью и радостное предвкушение – разные полюсы одного состояния. Покрываться холодным потом в ожидании приговора суда или скакать на одной ноге в ожидании приза, выигранного в лотерею. Надеяться на чудо или быть уверенным в нём. Десять минут гипнотизирования телефонного аппарата не равняются десяти минутам, которые остались до свидания с любимым.

Моё ожидание я сравнила бы с опьянением мизантропа-молчуна, хлебнувшего спиртного и превратившегося в оптимистического болтуна. Или с вдохновением поэта, который не успевает записывать рвущиеся из него гениальные строчки. Я – пела. Как начала мурлыкать в воскресенье вечером, так и не могла остановиться. В понедельник с утра заразила бабушку, которая вторила мне: «Катится, катится голубой вагон…» Когда ехала на радио, поймала себя на том, что напеваю в автобусе.

– Тысячу лет не видел счастливых поющих девушек, – улыбнулся мужчина, стоящий рядом.

– Может, она сумасшедшая, – ревниво сказала хмурая тётка.

И я не смутилась, что поразительно, нашлась с ответом:

– Сумасшедшая, потому что счастливая. Или: счастливая до сумасшествия. Оба варианта подходят. И вам желаю.

Рванула на выход, на остановку раньше.

Желание прочитать о себе в Костином дневнике было даже острее, чем желание видеть его, чем «миловаться» – этим словом бабушка характеризует любые интимные действия: от невинных рукопожатий до конкретного зачатия детей. Живой Костя меня волновал меньше, чем строки из его дневника. Если вам дорогой человек предлагает ознакомиться со своим внутренним миром, с телом дорогого человека можно повременить.

Передачу я провела на одном радостном дыхании. Хотя приходилось сдерживать непомерные восторги, когда звонили дети. И все-таки вместо обычных: «Молодец, правильно!» – из меня вырывалось: «Какая потрясающая умница Галя Творожкова!» А в начале передачи я ляпнула: «Мои любимые прилагательные и наречия…» Филологу любить ту или иную часть речи – все равно что математику обожать какую-то цифру.

Когда я вышла из студии, звукооператор Игорь (он продолжает заигрывать со мной, хотя женат и двух детей имеет) спросил:

– Ася, как тебе словечко «недоперепил»?

– Забавно. Сам придумал?

Я прекрасно знала, что этот неологизм из репертуара юмориста Задорнова, но Игорь сделал многозначительное лицо – мол, не лыком шит.

– Твоему старшенькому сколько? – спросила я.

– Скоро пять.

– Уже читает?

– Зачем? Ему через полтора года в школу.

– Извини, но это плохо. Большинство детей, с которыми родители, конечно, занимаются, начинают читать именно в возрасте с четырёх до пяти лет. Представляешь, какая конкуренция ждёт их поколение?

Игорь нахмурился, думать забыл подбивать под меня клинья. Молодец, благополучие детей не идёт ни в какое сравнение с флиртом. И попросил у меня инструкций, как научить ребенка читать, если тот не желает напрягаться над азбукой. Я пообещала принести книгу, в которой описаны хорошие методики.

К выходу из здания я летела на крыльях. Невидимые, они приподнимали меня над землёй, сообщая шагам скольжение полёта. Хотела в паренье обогнуть Столова, но Дима схватил меня за руку:

– Куда летишь?

– «Летишь» – ключевое слово.

– У моей племянницы была?

– Хорошая девочка, уже личность, можно сказать. С русским языком у неё отлично, а вот с психикой непорядок. Твоя сестра, извини, Дима, нуждается в серьёзной промывке мозгов.

– Я, что ли, должен их проблемами заниматься?

«При чём тут я?» – главный жизненный вопрос Димы, как и всякого законченного эгоиста. «Кто виноват?» или «Что делать?» волнуют Диму в последнюю очередь. «Быть или не быть?» – вообще не возникает.

– Ты? Должен? – весело переспросила я. – Никогда! Тебе все должны, а ты – никому и ничего.

– Это шутка?

– Ирония.

– Смелая стала. Похудела, что ли? Сияешь.

– Дима, у меня к тебе просьба.

– Опять денег? – насторожился Дима.

Можно подумать, что я постоянно клянчила у него взаймы. Хотя я только единожды попросила на больного ребёнка.

– Денег не надо. Не целуй меня, пожалуйста, при встрече. Заболеваниями желудочно-кишечного тракта не страдаешь? Слюна ядовита. В местах твоих лобызаний у меня на щеках экзема появляется.

Дима принял мои слова за чистую монету и мгновенно испугался:

– Никто не жаловался.

– У меня кожа очень чувствительная. Спасибо за понимание, – быстро проговорила я. – Ты проверился бы у врачей на всякий случай.

Взмахнув крылышками, я полетела дальше, оставив Диму в тревогах по поводу его драгоценного здоровья. Обследоваться никому не повредит.

Уже на выходе из здания, спеша по ступенькам вниз, я представила, как Дима приходит к врачу и жалуется, что от его поцелуев у одной девушки экзема. Расхохоталась в голос, взмахнула руками, падая… К счастью, навстречу мне поднимался наш спортивный комментатор, могучий мужчина, в прошлом мастер спорта по биатлону. Он принял меня на грудь, шлёпнулся на спину, и мы съехали по оледенелому бетону лестницы, ещё и проскользили метров пять по дорожке. Мне катилось вполне комфортно. Чего нельзя сказать о биатлонисте, пересчитавшем позвоночником все ступеньки.

– Ася! Ёшкин корень! Надо под ноги смотреть, когда гололёд, а ты ворон ловишь. Все рёбра отбил, – вставая, прокряхтел комментатор.

– Извини, пожалуйста! Ты меня спас. Благодарна в высшей степени. За спасение на водах или на пожаре полагаются медали. Срочно надо учредить медаль за спасение от травмы, чтобы героев, подобных тебе, знала страна.

– Веселишься! Премию дали?

Премии отменили, как только замаячил на горизонте призрак экономического кризиса. Страшилка кризиса была любимой темой разговоров сотрудников и жупелом в руках руководства.

– Увы. Единственная премия и медаль… – поднявшись на цыпочки, я поцеловала его в щёку. – Спасибо! От чистого сердца и без опасности экземы. Да, ещё! Отдельная благодарность за подсказку.

– Какую?

Спортивный комментатор смотрел на меня как на девушку, внезапно чокнувшуюся. Однако сдвиг по фазе девушке не повредил, даже пошёл на пользу.

– За подсказку темы передачи. Это, – ткнула я пальцем на бугристые ото льда ступеньки, – не гололёд, а гололедица. Гололёд – явление природы, когда идёт дождь и тут же превращается в лёд, а гололедица – состояние внешних объектов. Пока!

Строго говоря, разницу между гололёдом и гололедицей (чудный суффикс «иц» – метелица, поземица, заряница, косовица…) помнят только метеорологи и филологи. Большой ошибки не будет спутать понятия. Но для детей, мне кажется, интересно найти различия в очевидном, как в глаголах «одеть» – «надеть». Вопросом в передаче сделать предложение из сводки погоды: «Ночью слабый гололёд, на дорогах гололедица».

Подсказкам новых интересных тем я радуюсь точно коллекционер, ещё заветную вещь не приобретший, а только сведения о ней получивший. У меня припасено идей на два года вперёд, но дети заскучают, если я не буду чередовать словообразование с фразеологией, сочетания слов с морфологией, синтаксис с фонетикой.

Сегодняшние передвижения по улицам и в закрытых помещениях, которые выполнялись в варианте полётов наяву, кружили мне голову. Я оставила в недоумении пассажиров автобуса, нескольких коллег и Диму Столова. Вызвать удивление: она не так проста, как мы думали, – намного приятнее, чем покорить своей небесной красотой. Внешностью мы обязаны родителям, а чудинку изобразить практически невозможно. Чтобы мило дурачиться, требуются вдохновение, азарт, любовь ко всему миру – как базис и надстройка в виде чувства к конкретному человеку.

Моему вдохновению, желанию чудачить, летать, кокетничать, любить весь мир – всему тому, что вспыхнуло в предвкушении свидания с Костей, суждено было разлететься в прах. Ожидание со знаком минус всё-таки предполагает плохое развитие событий. Поруганное ожидание с тремя плюсами – это громадный шок. Падать со стула не так болезненно, как с небес.

Я помнила о нелепой телефонной путанице с Прохиндеем. Звонить ему не хотелось. Поэтому в понедельник отправила ему sms (эсэмэску), получила ответ, разозлилась, написала, ответил, написала…

У компаний сотовых телефонов были плохие консультанты по русскому языку. Sms перевели как «сообщение». Русское ухо режет: сообщение – это официально, правительственно, будто война началась или дефолт объявили. «Послание» – точнее, но тоже с манерным дипломатическим шлейфом. В одно слово смысл – «короткое послание» – не втискивается. Поэтому народ взял на вооружение иностранную аббревиатуру и подстроил под себя, то есть стал склонять по падежам как элементарное существительное – эсэмэска, эсэмэску, эсэмэской. Слово – абстракция, чувств не испытывает, но имей чувства, загордилось бы – с ходу как родное склоняют.

Итак, эсэмэски. Мои и Прохиндея.

Я: «Ни в коем случае не приходи во вторник! Ты неправильно понял!»

В эсэмэсках я соблюдаю все правила грамматики и пунктуации, в отличие от большинства людей, которые экономят пять секунд и не ставят запятых, сокращают слова. Или они просто безграмотны? Как Прохиндей.

Он: «Тытаксильно саскучлась целуюбуду».

Я: «Между нами всё давно кончилось! Это не кокетство! Пожалуйста, оставь меня в покое!»

Он: «Вена купить».

Не сразу поняла вопросительное предложение: «Вина купить?»

Я: «Не хочу тебя видеть ни с вином, ни без вина. Оставь меня в покое!»

Он: «Шампуня зохвачу» (орфография автора).

Шампунем Прохиндей называл шампанское.

Я: «У меня важная встреча! Искренне тебя прошу: не являйся! Между нами всё давно кончено!»

Он: «Бабашку ушли».

Кретин! «Бабашку»! (Вместо «бабушку».)

Я: «Последнее сообщение и предупреждение. Меня дома не будет. Видеть тебя не желаю! Не пиши. Не звони. Не приходи».

Бабушку тем не менее я выпроводила. Потому что хотела остаться с Костей наедине. Перед долгой-то разлукой. Насколько деликатно получилось, не уверена.

– Костя придёт ко мне, – выделила голосом. – Тебе в магазин не нужно или приятельниц навестить?

– Что ж я, без понимания? Но может, покормить его сначала, а потом уйду?

– Бабуля!

На мой стон бабушка отреагировала потрясающей фразой:

– Права, внученька. Сытый мужик в любви не злой.

Я открыла рот и забыла захлопнуть. А бабушка сказала, что поедет к моим родителям. Штопать носки моему папе, потому что «твоей мамочке» начхать, что доцент в дырявых носках разгуливает.

А потом началось дурное кино в жанре комедии положений. Дурное кино – то, что не оставляет равнодушными, а вызывает отрицательные эмоции. Комедия положений – когда невероятным образом в курьёзной ситуации сталкиваются персонажи. Комедия положений в реальной жизни практически отсутствует. Она – продукт деятельности изощрённого ума драматургов. Но в моей жизни – случилась. Роль главной героини исполняла…

Я открыла дверь на звонок в полной уверенности, что пришёл Костя.

На пороге стоял Прохиндей. Кстати, он имеет человеческое имя – Лёша. Жену Лёши-Прохиндея, мою экс-подругу, зовут Марина.

– Ты! – выдохнула я с возмущением.

– Я, малыш!

В одной руке чахлая веточка хризантемы, обёрнутая целлофаном, в другой – бутылка шампанского. Шагнул вперёд, потянулся, чтобы обнять меня. Ничего не оставалось, как отступить в глубь квартиры.

– Зачем ты пришёл? Я же просила, писала…

– Ну, хватит кокетничать! – сморщился он. – Прими, – сунул мне цветы и вино. – Давай тапочки.

Я замахала руками, отказываясь:

– Немедленно уходи! Ухо-ухо…

Заикалась, потому что вошёл Костя.

Сумка через плечо, в каждой руке по букету. Надо полагать – мне и бабушке. Ей – тюльпаны, мне – розы, дюжина, не меньше.

– Здравствуйте, у вас открыто, – проговорил Костя и застыл, увидев Лёшу с шампанским.

– Костя, это недоразумение, я сейчас всё объясню…

Ничего объяснить мне не удалось, потому что в прихожую влетела Марина. И с ходу начала вопить. Почему-то ярость свою обрушила не на мужа, а на меня.

– Аська! Как тебе не стыдно? Когда ты оставишь моего мужа в покое? Что ты волочишься за ним как последняя сучка?!

Марина не стеснялась в выражениях и обвиняла меня в том, что не могу забыть Лёшу, досаждаю ему, навязываюсь. Такой-то мне растакой давно следует понять, что у Лёши семья, ребёнок, нечего мужика соблазнять прелестями, которые у меня «с пятого класса повылезали, а все мальчишки с ума сходили, а девчонки, у которых грудь не росла, завидовали, но теперь всё переменилось, осталась на бобах, так не хватай чужое…»

Она кричала и кричала. Мы не трогались с места, стояли, как пассажиры автобуса в час пик. Я не смотрела на Лёшу, но боковым зрением отметила – не сильно-то Прохиндей испугался. Пыталась поймать взгляд Кости – не удавалось. Он стоял каменным памятником, которому хулиганы воткнули в руки букеты. Только глаза переводил с Лёши на Марину. О чём-то мучительно думал. Губы – в линеечку, ноздри – напряглись, желваки – ходят.

– Марина, прекрати! – прохрипела я.

Голос мой сел и впервые стал походить на голос взрослого человека, исчезли детские обертоны.

– Марина, Лёша… самое главное – Костя! – басила я. – Вы все заблуждаетесь. Дайте мне внести ясность.

– Чего вносить? – гаркнула Марина. – Напакостила, теперь хвостом заметаешь?

– Как ты узнала? – без тени испуга спросил Прохиндей жену.

– Эсэмэски ваши прочитала, – ответила Марина. – Пёс гулящий!

В последней характеристике была скорее гордость, чем негодование. Но мне до их семейных отношений не было дела.

– Костя! – сорвавшимся с басов на фальцет голосом выкрикнула я. – Не слушай их! Это нелепость, ошибка. Я тебя ждала, только тебя!

– Его? – Прохиндей оглядел Костю.

– Этого шпингалета? – прыснула, не поверив, Марина.

Рядом с монументальным Прохиндеем, с баскетбольного роста Мариной Костя выглядел коротышкой. Но эти громилы не стоили его мизинца! Они не заслуживали малой толики Костиных переживаний. Гулливер попал в страну тупых великанов, у которых мозгов – два грамма. Туши с грудами мышц и костей, без признаков интеллекта.

Я поняла, какой силы удар обрушился на Костю, по тому, как дёрнулась его бровь и судорогой скривился рот. Во время пошлой сцены его лицо было каменным, а тут будто треснуло, лишь бровь подскочила и губы побелели.

Мне было настолько больно, настолько жаль Костю, что, не думая над смыслом, я просипела, ткнув пальцем в Лёшу:

– Это Прохиндей, козёл, мы тебе с бабушкой говорили…

Только хуже сделала.

– Кто прохиндей? – возмутился Прохиндей.

– Она еще и обзывается! – упрекнула Марина.

Сумасшедший дом на выезде.

– Бабам – цветы, – сказал Костя не своим голосом и протянул нам с Мариной букеты. Мы невольно приняли. – А с козлами, – подняв голову и выстрелив гневным взглядом, от которого Прохиндей отшатнулся, – я не дерусь.

И ушёл.

– Постой! – закричала я.

Не закричала, а просипела неслышно. Голосовые связки прекратили работать. На нервной почве. Дурацкое выражение. Какая у нервов почва? Поди, не чернозём или суглинок.

– Шикарный букет, – оценила Марина бабушкины тюльпаны. – А ты, – обратилась она к мужу, – Аське примороженную хризантемку по дешёвке купил.

– Семейный бюджет берёг.

Они рассмеялись вполне согласно, как близкие люди.

Комедия положений окончилась, дурное кино продолжается. Жена застает мужа при попытке прелюбодеяния. Попытка пресечена, жена горда собой и мужем, пользующимся успехом у бывших подруг, прежних любовниц и всего женского племени.

Пошли они к чёрту со своими извращениями! Хотела так и сказать, но голоса, в течение последних минут прыгавшего от высоких до низких нот и обратно, у меня не было. Вместо звуков – скрип.

Марина как ни в чём не бывало завела речь про «давно не виделись, как живёшь, чайку попить…» Я принялась выпроваживать их жестами: убирайтесь вон! В одной руке у меня был букет, и я махала на непрошеных гостей розами, как на нечистую силу. Впрочем, они таковой и выступили.

Костю не догнать, наверняка умчался на машине. Я схватила сотовый телефон и набрала его номер.

– Алло! – быстро ответил Костя.

– Хося! – только и сумела я просипеть.

– Ася? Очень прошу тебя забыть мой номер телефона. А твой я заношу в чёрный список. Прощай!

Черный список – это запрет на вызовы. Костя оборвал наше общение решительно и бесповоротно. Увидеться и объясниться с Костей можно лишь через месяц. Если он, конечно, согласится выполнить последнюю волю умирающей – после месяца терзаний я, без сомнений, окажусь на смертном одре.

Зазвонил домашний телефон, я бросилась к нему в надежде, что Костя передумал. Но то была бабушка с сообщением, что на плите Костины любимые зразы, а грибной соус в холодильнике. В ответ я прохрипела нечленораздельное. Бабушка всполошилась, посыпались вопросы. Я положила трубку и пошла в свою комнату умирать.

Ничего другого мне не оставалось. Исчез голос – главный инструмент моей работы. Значит, я лишилась и заработка, и любимой передачи. Это-то ещё можно пережить. Но меня бросил любимый человек. Проклял, занёс в чёрный список.

По-покойницки я лежала на тахте: глаза закрыты, руки на груди. Слёз не было, мёртвые не плачут. Воспоминания о том, как утром порхала и щебетала, никакого утешения не приносили. Напротив, делали последний час ещё мучительнее. А каждому хочется умереть без боли.

Я вспомнила (какая-то часть моего сознания всё-таки функционировала автономно), как у бабушкиной приятельницы умер муж. Вдова была безутешна, на грани помешательства. И все ей говорили: «Вспоминай хорошее, что у вас было с мужем. Ведь замечательную жизнь прожили». А бабушка к противоположному призывала: «Нечего прошлое вспоминать, только сердце рвать. Думай про будущее, планы строй. У тебя внук в школу пошёл. Дорогу переходит, а там нет светофора. Лежишь, рыдаешь, а его поэтому, не приведи господи, машина задавит».

У меня будущее отсутствовало. Не было семьи, детей, работы, любимого – ни одного поплавка, который держал бы на поверхности. А в пучину тянет и тянет. Конечно, родителей и бабушку крайне расстроит моя смерть, даже убьёт. Но их жизнь, их страдания не больно меня волновали. И я теперь понимаю самоубийц, которых не отводит от последней черты забота о родных. Своё горе многократно перевешивает чужое.

Примчались бабуля и мама. Обнаружили у меня отсутствие голоса. В определённом смысле это мне даже помогло: не пришлось разговаривать с ними, объясняться. Вырывая друг у друга телефонную трубку, они стали названивать: бабушка – приятельницам, мама – знакомым докторам. Выясняли методы лечения фарингита. Известно, у нас что ни женщина, то врач без диплома. Что ни дипломированный доктор, то стандартная формулировка: «требуется обследование».

Меня заставляли пить гоголь-моголь, который с детства вызывал у меня тошнотворную ассоциацию с разбавленным гноем. Пипеткой заливали мне в нос подогретое масло шиповника. Словом, хотели вылечить голосовые связки, когда требовалась реанимация сердцу.

Был только один человек, способный оживить меня. Сейчас этот человек летел в Москву. Он меня проклял, и не столь важно – справедливо или ошибочно. Главное – случилось. Из-за ошибок и мировая история сбивалась с верного пути. Чего уж требовать от простых людей.

Я покорно выносила лечение, бесполезное для нервной почвы, потому что сопротивление требовало бо́льших сил, чем равнодушная терпимость. А сил у меня не было.

В итоге: раздетая, облачённая в ночнушку, с компрессом на шее, укутанная бабушкиным пуховым платком, я лежала под одеялом в своей постели. Рядом сидела мама.

– Помнишь, как ты играла в лекарства? – спросила она и тут же предостерегла: – Не говори! Яков Самуилович сказал, что главное – полное молчание. Когда человек шепчет, связки напрягаются как при крике. Тебе нельзя их напрягать! Какой медовый у тебя голосок, доченька! Мы с папой всегда поражались – от кого достался? С ранних твоих годочков: начнёшь щебетать, и сердцам нашим услада.

«Вот будет фокус, – подумала я, забыв, что собираюсь умереть, – если фарингит пройдёт и вместо детского дисканта я заговорю оперным басом».

– Тебе было лет семь, – продолжала мама. – Бабушка твоя вечно лечится, у неё пилюль и микстур – как в аптеке. И вдруг ты говоришь: «Мама, какие замечательные у лекарств имена! Красивее, чем у людей». И мы с тобой раздали игрушкам фармацевтические имена. Плюшевый мишка стал Фесталом, заяц – Левомицетином, кукла-негритянка – Ношпой, жираф – Преднизолоном. И даже Барби, которую мы с папой купили за немыслимые деньги тебе на день рождения, ты переименовала на английский манер в леди Лоринден. Детям нельзя играть с лекарствами. Всемирная организация здравоохранения на этот счёт много раз выпускала меморандумы, призывающие исключить любые упоминания химических препаратов в детских играх. Понадобилось много лет, чтобы на коробках с лекарствами появилась надпись: «Хранить в местах, недоступных для детей». За всем этим – погибшие дети, наглотавшиеся вкусных, в сладкой оболочке таблеток. Двое из моих детей из-за этого умерли. «Моих» – в смысле из нашего сада. Сколько же тогда по миру! Я всё прекрасно сознавала, я мучалась, когда мы с тобой затеяли эту игру. Но ты настолько старалась правильно выговаривать: Сульфадиметоксин – плюшевый кот с оторванным хвостом или Фуразолидон – кукла с вечно растрёпанными волосами. Я успокоила себя тем, что зубодробительные названия препаратов помогают выработать правильную артикуляцию. Потом, конечно, изо всех сил я тебе внушала, что имена именами, но коробочки лекарств нельзя трогать ни в коем случае. Мы играли очень забавно. Леди Лоринден была главной героиней. За право стать её мужем сражались Сульфадиметоксин и Фестал. Левомицетин – отец леди Лоринден – устроил среди претендентов на руку дочери конкурс по отгадыванию загадок. Преднизолон-жираф, к которому ты питала слабость, конечно, не справился бы, не приди на помощь с подсказками Ношпа…

Я погрузилась в дрёму. Мама и папа, когда присутствовали, на ночь читали мне книги или рассказывали сказки. Бабушка считала это баловством. Легла – спи. Хочешь сказок – сама их придумывай. Я и сочиняла. Родители ведь редко посещали. Некоторые сказки образовывали циклы, длившиеся месяцами. Про Красную Шапочку, у которой обнаружились сёстры, и вместе они победили Волка до момента поедания Бабушки. Мысль о том, что кто-то может сожрать мою личную бабушку, была непереносимой. Сложился цикл про весёлых котят и щенков, отчаянных хулиганов. У каждого – своё имя. Среди них у меня имелись любимчики (котёнок Плюх и щенок Бряк) и нелюбимчики (котёнок Хлюст и щенок Дуст). Я старалась не очень трафить любимчикам, хотя они всё-таки побеждали нелюбимчиков. Бабушка решительно отказывалась завести домашних собаку или кошку, потому что от них много грязи.

Когда папа начал учить меня буквам, я стала придумывать образы каждой из них. «А» – безвольная подлиза, но самодовольная, потому что без неё в редком слове обходится. «Е» – колючая, потому что ель и ёж. «О» – труба, в которую дуют. «Т» – строитель, потому что на молоток похожа. «П» – стул, на неё можно сверху усесться. «М» и «Ж» прочно склеились с общественными туалетами… Буквы стали героями моих фантазий: ссорились, пускались в авантюры. И папа не мог понять, почему его дочь, легко усвоив буквы, не произносит слоги, не соединяет их в слова. Потому что «ма-ма» – это дважды «м» и «а»: у подлизы понос, не вылезает из туалета, то есть к моей маме – никакого отношения.

– Это какая буква? – спрашивал папа.

– Мэ.

– А эта?

– А.

– А вместе они… ну?

Я молчала.

– МА! Повтори!

– Ма.

– Хорошо, второй слог такой же, прочитай его.

Я молчала. Папа закипал и призывал на помощь маму. Она так же безрезультатно пыталась заставить меня прочитать «мама мыла раму». Я упрямо молчала ещё и потому, что чем бестолковее я была, тем больше времени им приходилось проводить со мной, до школы оставалось меньше года, а я не умела читать. Я хорошо помню себя маленькой – не только события, но и чувства, которые, естественно, не могла сформулировать словами. Но я рано поняла, что нельзя вешаться на шею маме – бабушка расстроится. Нельзя выказывать любовь к бабушке – маме будет неприятно. Надо существовать посередине. Вот и выросло из меня серединное существо.

То, что умею читать, что слова вижу целиком, а чёрточки между слогами только мешают, я долго скрывала. По причине, о которой уже говорила, – чтобы чаще видеть родителей. Заболела бабушка, лежала в кровати, мне хотелось её развлечь, взяла книгу и стала бойко читать.

Когда в очередной раз пришла мама, бабушка заявила ей:

– Мучила ты, мучила ребёнка, а я её с ходу читать научила. Ася, возьми книжку, покажи своей мамочке, как читаешь.

Мамин голос меня убаюкал, сцены детства – то ли сон, то ли воспоминания в дремоте – отодвинули мысли о смерти. Но утром меня разбудил кошмар – кровожадные злые пираньи атаковали моё лицо. Это оказался всего лишь съехавший пуховый платок.

По настоятельному требованию мамы мне следовало идти спасать голосовые связки к Якову Самуиловичу. Он был детским лор-врачом, просил прийти пораньше, к началу приёма.

В восемь утра я была в поликлинике. Однако у кабинета, на скамейках, обитых дерматином, уже сидели маленькие пациенты с мамами и бабушками. Очередь. Надо спросить, кто последний. Как спросить, когда голоса нет? Я чувствовала себя слоном, которого привели на осмотр к энтомологу, специалисту по насекомым. Придумала же мама послать меня к детскому врачу!

– Кто крайний? – раздался вопрос.

«Кто последний», – мысленно исправила я и ударила себя в грудь, поворачиваясь.

Лена-программистка с сыном Васей.

– Ася? Привет! – поздоровалась Лена. – Ты за кем?

Покивав вместо приветствия, я развела руки – не знаю.

– За нами будет, – ответила какая-то мамаша.

– Васька, сел! – скомандовала Лена. – Взял пазл и раскладывай.

Ребёнка Лена усадила прямо на пол и дала ему коробку с пазлом. Остальные дети, которым не разрешали слезать со скамеек, явно завидовали.

– Для кого-то очередь держишь? – спросила Лена.

Отрицательно помотав головой, я снова ткнула себя в грудь. Похоже, мне ещё долго придётся изъясняться обезьяньими жестами.

– Холос прафал, – с трудом просипела я.

– А у Васьки аденоиды, представляешь? Растут. Нет чтобы выросло что-нибудь приличное. Хотя этому тоже рановато увеличиваться…

Наш разговор, к которому прислушивалась очередь, прервался, так как пришёл Яков Самуилович. Маленький, лысенький, очень кругленький, как состарившийся весёлый колобок.

– Здравствуйте, милые мои! Кто тут у нас? Все свои! Мамочка, поднимите ребёнка с пола, там сквозняк.

Мамы и бабушки, здороваясь с доктором, расплылись в улыбках и посмотрели осуждающе на Лену – они-то знают, что по полу дует.

– Ася? – обратил на меня внимание доктор. – Как выросла! Проходи, – распахнул он передо мной дверь кабинета.

Пройти без очереди хоть советскому человеку, хоть папуасу всегда приятно.

Когда Яков Самуилович надел белый халат и водрузил на голову ободок с зеркальцем, я его вспомнила. В пору моих аденоидитов и тонзиллитов он был худее и моложе, лысина ещё не расползлась на всю голову, а животик только намечался. Тогда я считала его «самым правильным доктором» – из-за круглого зеркальца на лбу. Похож на Айболита – значит, хороший доктор.

Подозреваю, что Якову Самуиловичу, привыкшему к детским носам и ушам, доставило некоторое удовольствие иметь дело с большими размерами. Он настолько глубоко внедрился плоской железной палочкой в мою глотку, что я едва не порадовала его, выплеснув гоголь-моголь, который бабушка влила в меня час назад.

– Посмотрим носик, посмотрим ушки, – бормотал доктор, орудуя инструментом, похожим на ножницы. – И ещё раз открываем ротик, вдыхаем, не боимся…

Яков Самуилович откинулся на стуле, крутанул зеркало вверх, и теперь оно торчало как перо индейца.

– Тысячу лет не видел такой здоровой слизистой, – признался доктор. – Воспаления голосовых связок нет, полипы отсутствуют. Ну-ка, милочка, поговорите со мной!

– Не маху, – просипела я, натужившись.

– Молчите, молчите! А может, это… – Доктор постучал железной штучкой себе по голове.

– Да-а… на херной похве…

– Молчите! На нервной почве? Бывает, читали. У моих пациентов не случается. Они на нервной почве в штаны дуют. Какое из двух зол предпочтительнее? Я не спрашиваю! Мыслю вслух. Что мне с вами делать? Вы не по моей части.

Пока Яков Самуилович полагал меня своей больной, обращался на «ты», как только перешла в «не по его части», появилось «вы».

– Отправлю-ка я вас к специалисту.

Доктор сел за письменный стол, начал что-то быстро писать. И опять я вспомнила: Яков Самуилович всегда мамашам давал письменные инструкции – на листочках из толстой школьной тетради в клеточку. Мама говорила, что действует он правильно: взволнованные болезнью малыша родительницы докторскую скороговорку не усваивают. А тут расписано: такие-то полоскания через такое-то время, закапывания, впрыскивания, паровые ингаляции…

Неужели до сих пор пишет от руки? Чего проще отпечатать на принтере рекомендации, ведь методы лечения стандартны. Если требуются дополнения, исключения, можно и от руки вписать. Время приёма одного пациента сократится существенно. Когда тобой врач полчаса занимается, время пулей летит. Но пять раз по тридцать минут в очереди с больным ребёнком, ополоумевшим от ожидания, растягиваются в бесконечность.

Надо с Леной обсудить и предложить ей рационализировать труд детского отоларинголога.

Выйдя из кабинета, я помахала рукой Лене с Васей (сидел на коленях у мамы и терзал сотовый телефон). Изобразила набор телефонного номера – созвонимся.

Рекомендацию Якова Самуиловича прочитала, получив дублёнку в гардеробе.

«Ул. Свердлова, д. 5. В приёмном покое спросить доктора Кузовлева. Связки не напрягать, режим молчания сохранять до полного восстановления голоса.

Я.С.»

Здравствуйте, пожалуйста!

Адрес: улица Свердлова, пять – знает каждый в нашем городе. Там находится областная психиатрическая лечебница. Её называют Свердловкой. И говорят: «по нему Свердловка плачет», «из Свердловки сбежал» – характеризуя неадекватного в своём поведении человека.

Мне? В Свердловку?

С другой стороны, завтра передача, а рабочий инструмент отсутствует. Сорвать эфир много хуже, чем перебрать время, отпущенное на передачу. И не столь важно клокотание шеф-редактора и продюсера. Люди бывалые, выкрутятся – поставят музыкальные хиты. Но дети? Пусть горстка детей. Ведь ждут: «Здравствуйте! В эфире передача «Словарик» и ведущая…»

В приёмном покое психиатрической клиники сидели вполне адекватные люди. Никто не буйствовал, не пускал пену изо рта и диких плясок не исполнял. Пожилая мама с дочерью за тридцать, – определила я. Заботливый муж ковыряется в пластиковом пакете: зубную щётку, кажется, забыли. Жена смотрит на него, точно на фронт провожает. Кто кого из супругов провожает – не поймёшь. Молодая женщина с холодным взглядом, устремлённым в стенку. Подросток с родителями, изо всех сил старающимися излучать оптимизм.

Тоже очередь. Совершенно другая, с детской поликлиникой не сравнить. Там – боль временная, надежды – на сто лет вперёд. Здесь – надежда только теплится, а боль застарелая. При, повторюсь, внешнем спокойствии.

Они прибыли на госпитализацию. Участливо посоветовали мне: «Направление сестре отдайте», – и показали на дверь в торце помещения. Моим направлением была записка Якова Самуиловича. Когда сестра прочла её, удивления не высказала. Наверное, здесь отвыкли удивляться. Сестра велела ждать.

Постепенно все прибывшие на госпитализацию скрылись за дверью, я осталась одна. Уже начала подозревать, что обо мне забыли, когда появилась сестра и пригласила войти.

За столом сидел мужчина лет сорока в белом халате, очень усталый. Может показаться странным, но подобная усталость всегда трогает женское сердце. Впрочем, ничего странного: мужик охотился на мамонта, вернулся с войны, с поля, на котором пахал (косил, собирал урожай), мужик вымотался до предела и заслуживает сочувствия.

– Сергей Владимирович, трудное дежурство было? – участливо поинтересовалась у врача сестра.

– Не то слово. Так, – потёр он лицо, точно хотел смешать в кучу глаза, нос, рот. – Что у нас тут? – посмотрел на меня: – Рассказывайте!

Я развела руками: не могу.

– А, да, – вспомнил Сергей Владимирович, – Яша звонил. Пропал голос, значит?

Я кивнула.

– На фоне стресса?

Я кивнула.

– Очень большого стресса?

Очень – широко развела я руками.

– Уж такого? – не поверил доктор. – Вы как рыбак про пойманную рыбу. Кстати, рыбку по ночам ловим? В смысле – в кровать писаемся?

Нет – замотала я решительно головой. И на последующие вопросы отвечала отрицательно. Я не страдаю недержанием мочи, бессонницей и тревожными состояниями (это когда вдруг потеешь от беспричинного страха), у меня не бывает ни зрительных, ни слуховых галлюцинаций, и так далее.

Первую половину беседы я кивала, вторую – мотала головой. Шея устала.

– Забыл спросить, как вас зовут?

Я написала на своём «направлении».

– Ася Топоркова, – прочитал доктор. – Забавное сочетание.

Медсестра вдруг ойкнула:

– Та самая Ася Топоркова?

– Кто у нас Ася Топоркова? – повернулся к ней врач.

– Ведущая передачи по радио, «Словарик». Это правда вы? Сергей Владимирович, у неё голосок чудный и передача интересная про слова. Всё отделение слушает.

Я не предполагала, что настолько знаменита и меня слушают не только дети, но и психически больные люди. Как к этому относиться, не знаю. Хотя, если им «Словарик» помогает обрести душевное здоровье, это замечательно. А продюсер не подозревает, кто рейтинги обеспечивает.

– Так вы популярная личность, значит? Ну-ну. Мы вас вылечим, конечно. Оля, сходи в отделение, возьми… – Доктор назвал какое-то лекарство, и сестра вышла. – Имейте в виду, Ася Топоркова, что реакция на стресс в виде потери голоса может повториться. Поэтому что? Избегать стрессов. Стрессов что? Избежать невозможно. Посему психику надо что? Тренировать. Как что? Как мышцы…

Он задавал вопросы и сам на них отвечал. Кажется – чтобы не уснуть на месте. Рекомендации не отличались оригинальностью: больше гулять на свежем воздухе, умеренно заниматься спортом, не объедаться тяжёлой пищей и, главное, копить положительные эмоции, не зацикливаться на отрицательных.

Медсестра Оля принесла лекарство. Мне дали воды, и я проглотила маленькую белую капсулу.

– Ну, будьте здоровы! – поднялся доктор.

– Это всё? – беззвучно шевеля губами, спросила я.

– А вы что хотели? Полежать у нас в клинике? Можем устроить. Оля, в палату к Сидорчуку, а? Защекочет он Асю Топоркову – сразу голосок проявится.

Они рассмеялись, видя мой испуг.

Прощалась я и благодарила, кланялась по-русски в пояс, пятилась и дверь открыла спиной.

В больничном дворе я попробовала голос – не появился. Да и вообще никакого заметного действия пилюля не оказывала. Только когда ехала в автобусе, запершило в горле – оно пересохло, и пить хотелось отчаянно. Я даже изменила решение: не на радио поеду объяснять жестами, что передачу вести не могу, а позвоню из дома. Вернее, бабушка позвонит. Эту идею мне подсказало «направление» Якова Самуиловича.

Дома я выпила литр компота – как пустыню увлажнила. И написала бабушке инструкцию. Допустила серьёзный просчёт. Надо было писать текст, который бабушка только озвучила бы. Но мне и в голову не пришло, что у бабули так плохо с переводом косвенной речи в прямую. С другой стороны, её, бабушку, оправдывает неожиданно сильное волнение, которое она почему-то испытывала. Трое очков перемерила, пока выбрала подходящие, уселась в кресло, нервно теребя листочек.

Я пожала плечами, не понимая, откуда взялся такой трепет. Набрала номер и, когда ответили, дала трубку бабушке.

Она отбарабанила всё написанное:

– Бабуля! Надо позвонить мне на работу. Я набираю номер. Ответит секретарь. Попроси её соединить с продюсером Семёном Викторовичем. Скажи, что ты бабушка Аси Топорковой. Что я очень сожалею, но у меня пропал голос, совершенно пропал. И завтра вести передачу не смогу. Еще раз извинись.

– Что? Кто говорит?

У нашего телефона такая громкость, что на другом конце комнаты отчётливо слышно речь невидимого собеседника.

Я показала бабушке кулак и провела пальцем по строчке: отсюда читай.

– Попроси ее соединить с продюсером Семёном Викторовичем, – послушно проговорила бабуля и заткнулась после моего тычка – «хватит, молчи!».

– Ничего не понимаю, соединяю, – ответила секретарь.

Удивительно, что соединила. На радио нередко звонят сумасшедшие, которых обрывают безжалостно.

– Слушаю!

Я попыталась объяснить, что надо читать со слов «…бабушка Аси Топорковой». Не удалось.

– Скажи, что ты бабушка Аси Топорковой, – к моему ужасу велела она продюсеру. – Что я очень сожалею, но у меня…

Я схватилась за голову.

– …пропал голос, совершенно пропал. И завтра передачу вести не смогу. Еще раз извинись. – И добавила от себя, но в микрофон: – Чего руками размахалась? Сама написала, а теперь волосы рвёшь.

Я нажала на рычаг, отключив связь.

– Что ты наделала? Опозорила меня на весь мир!

– Я, что ли, эту галиматью сочинила? – трясла бабушка листочком.

– О, ужас! О, кошмар! – носилась я вокруг стола, натыкаясь на стулья.

– Ася, внученька! Ты ведь говоришь!

Плюхнувшись на стул, я испытала голос:

– Один, два, три. Точно! Ура! С одной стороны. А с другой – положение хуже не придумаешь.

– Ерунда, – отмахнулась бабушка.

И продемонстрировала мне потрясающее умение обращать провальную ситуацию в выигрышную.

Зазвонил телефон. Бабушка сняла трубку.

– Добрый день! Это Игнатов, продюсер с радио. Могу я поговорить с Асей Топорковой?

«Нет!» – испуганно замахала я руками. Если ещё и окажется, что я при голосе, иначе как глупым розыгрышем нашу выходку не назовут.

– Вы можете, – ответила бабушка, – а она не может.

– Простите?

– Голос у Аси пропал. А я её бабушка, я вам звонила.

– Да, да… Кошмар! – Семён Викторович не на шутку расстроился. – У неё это серьёзно? Надолго? Требуется дорогое лечение?

– Серьёзно-то серьёзно, а надолго ли, кто знает. Рот как рыба открывает, но ни звука.

Я погрозила пальцем – «не увлекайся». Но бабушку несло на волне вранья. Зажатая требованиями текста, бабушка потерялась, а тут легко импровизировала. С мамой было бы точно наоборот: она бы внятно донесла информацию и никогда не стала бы обманывать моё начальство.

– Всякое лечение сейчас по карману бьёт, – продолжала бабушка. – Вот и Асеньке врачи говорят: то надо, это надо, чтобы быстро поправиться. А где нам денег взять? Пенсия у меня маленькая, и Ася у вас с гулькин нос получает, даже в штат не берёте.

Я вытаращила глаза и почувствовала, что снова могу потерять голос – от стыда. Хотела вырвать трубку или нажать на рычаг, но тут Семён Викторович сказал такое, что я действительно онемела:

– Всё понял. Курьер сейчас вам привезёт деньги. Пять тысяч хватит?

– Попробуем уложиться, – ответила моя бабушка-врунишка.

– Десять тысяч, – расщедрился продюсер.

Поразительно: неужели я столь ценный работник? Это он ещё про психбольницу не знает.

– Из зарплаты вычтете? – подозрительно уточнила бабушка.

– Нет-нет, это лечебные, у нас есть статья в бюджете.

Первый раз слышу.

– Бабушка, простите, не знаю имя-отчества…

– Вера Петровна.

– Вера Петровна, умоляю, поставьте Асю на ноги к завтрашнему эфиру!

– На ногах-то она держится, – затягивала бабушка разговор, который явно доставлял ей удовольствие. – Сделаю, что в силах. Она уже хрипит потихоньку, – подмигнула мне бабуля. – А с лекарствами мы точно выздоровеем. Как насчёт штата?

– Передайте Асе, что берём её в штат. И держите меня в курсе, звоните в любое время.

Бабушка положила трубку и гордо сказала мне:

– Вот так-то! А ты боялась. Что б ты без меня делала?!

– Нет слов.

– Для закрепления профилактики выпей-ка ещё гоголь-моголь. Не кривись, мёда добавлю и рюмку коньяку, специально в магазин за ним ходила, мне рецепт Антонина дала.

– Не хочу, гадость. У меня уже всё прошло, то есть восстановилось.

– Продюсеру позвоню! – пригрозила бабушка.

Мы немного поспорили: я не хотела принимать лечебных денег и называла их шулерскими. Бабушка говорила, что мне столько недоплатили, что не зазорно принять, на дело пустить, сапожки у меня каши просят, а на весну так и вовсе нечего обуть.

– «Обуть на весну»! – передразнила я. – Сын и внучка филологи, а ты выражаешься как деревенщина. «Закрепление профилактики»!

– Больно грамотные! А простофили. Только попробуй не взять денег, я продюсеру позвоню.

Похоже, теперь «продюсер» станет жупелом. А в детстве бабушка пугала меня Бабаем. Не долго. Потому что не могла, отвечая на мои вопросы, описать Бабая. «Страшный-страшный» – и только. С воображением у бабушки плохо, зато с враньём – отлично.

Деньги привезла помрежа Лара. Я трусливо укрылась в своей комнате – вроде бы нахожусь на постельном режиме, притворяться немой было стыдно. Бабушка не отпустила Лару без чая с пирогами. Думаю, они вдоволь наговорились. Абсолютно незаменимый сотрудник, Лара имела склонность к сплетням. Собственно, у Лары было два состояния: либо она мчалась по поручениям, либо, в редкие минуты затишья, доносила информацию, схваченную на лету. Теперь бабушка наверняка получила полные сведения о продюсере Сене и моём окружении на радио.

На следующий день я поняла, что чудодейственная таблетка, которую дали мне Оля и Сергей Владимирович, не только вернула мне голос, но на короткий срок позволила отлепить от себя страдания. «Отлепить» – я не ошиблась со словоупотреблением. Потому что горе своё ощущала в образе тёмного спрута, присосавшегося к моему сердцу. Вчера вечером спрут отлип и повис в воздухе, не касаясь моего тела. Его можно было рассмотреть. Мерзкая тварь, да хоть кровь не пьёт.

Спала я хорошо. Но с утра опять спрут облапил сердце. Я подумывала: не заскочить ли после передачи в Свердловку, не попросить ли ещё у Оли капсулу антидепрессанта. Что может быть глупее, одёрнула я себя, чем лечить несчастную любовь с помощью химии? Только с помощью коньяка! (Благо бабушка запаслась.)

Я опасалась, что известие о принятии меня в штат вызовет недоброжелательность коллег. Из-за экономического кризиса радиостанции сбрасывали жирок: закрывались нерейтинговые передачи, увольнялись сотрудники, тем, кто оставался, срезали зарплату, а обязанности добавляли.

Но меня искренне поздравляли. Наверное, сыграло роль, что от кризиса я тоже пострадала: подготовила две пилотные передачи про книжные новинки, но в эфир их не выпустили, ни копеечки не заплатили. Кроме того, с точки зрения коллег, меня давно следовало взять в штат. Восторжествовала справедливость, и только.

– Будь готова, Ася, – говорили мне, – что кроме «Словарика» тебе подсунут ещё что-нибудь.

Работы я не боялась. Она – единственное спасение от ядовитого спрута. Теперь у меня был стол и компьютер – бывшее рабочее место сокращённого редактора. В ящиках стола скрепки, ручки, заколки для волос и прочая мелочь, то ли брошенная, то ли забытая. Я сложила всё в пластиковый пакет. Отдам при случае. Хотя как буду смотреть в глаза человеку, чьё место заняла, не знаю. Если бы меня приняли в штат месяц или два назад, ликованию не было бы предела. Сейчас тоже, конечно, радовалась, но не в полную силу.

Мой папа ситуацию отравленного праздника называет «птичка сдохла». Когда-то у меня был волнистый попугайчик, жил в клетке, разговаривать не умел, как я ни старалась научить. И вдруг умер. Возвращаюсь из школы, а Гоша лапками кверху лежит в углу клетки. Я – в слёзы. И тут приходят родители. Они купили джинсовый костюмчик, о котором я им все уши прожужжала. Костюмчик – это прекрасно, но Гоша-то умер!

Как работник на окладе, я считала себя обязанной каждое утро приходить на радио к девяти. Ранние пробуждения давались мне нелегко. Я не привыкла торопиться по утрам, долго раскачивалась: неспешно принимала душ, завтракала, читая книгу… От момента пробуждения до рабочего состояния проходило не менее трёх часов. Спросонья меня бесполезно спрашивать даже о моём имени – не вспомню. Сон (как внутреннее кино) не отпускает меня, хотя глаза уже открыты. Несколько минут, пока не появятся титры «конец фильма», я лежу, возвращаясь к реальности. Если заговорить со мной до титров, то могу сморозить фантастическую (по мотивам сна) глупость. Однажды, например, заявила бабушке: «Кончилась породистая колбаса». Другой раз сказала ей, что бал отменяется, потому что королева нездорова. Бабуля привыкла к моему утреннему бреду. «Нарочно не придумаешь», – говорит обычно и качает головой. Но когда злится на меня, способна на коварство – разбудить и подсунуть телефон: «Тебе звонят». И ещё наблюдать, как сообщаю завучу школы, в которой прохожу практику, что я кактус и меня сейчас будут поливать.

Яркие образные сны, замешанные на абсурде, который таковым не воспринимается в царстве Морфея, мне снились всегда. Некоторые повторялись, я их помню, но пересказывать не стану. Нет ничего скучнее чужих снов.

Теперь с сибаритской вольницей было покончено. Встать в полседьмого утра, за два часа привести в порядок голову, внутренне и внешне, и лететь на работу. Будила меня бабушка, потому что будильник, близко поставленный, я прихлопывала, а отнесённый на подоконник, он мог звонить сколько угодно – во сне появлялись новые мотивы, и только.

Бабуля тормошила меня:

– Спит-то, спит! Как пьяный мужик, честное слово. Ася, тебе на работу, вставай! Я с таким трудом её устроила, а она в прогульщицы метит. Давай, деточка, поднимайся!

– В школу? – хныча, спрашивала я, потому что подобные сцены случались в детстве.

– В школу, в школу, за «пятёрками».

– Сегодня контрольная по алгебре…

– Ася! Наведи шарики на ролики! С работы выгонят за опоздания.

Никто бы меня не выгнал, строгого режима у нас не было, редакторы, если не было крайней нужды, приходили к одиннадцати, ведущие – за час до эфира. Продюсер Сеня и бухгалтерша-цербер раньше полудня не являлись. Хотя существовало так называемое балансное время, когда церберу надо было сдавать финансовые отчёты и она приходила на работу к десяти. Первым делом наведывалась в большую редакторскую комнату, и горе было тому, кто отсутствовал на рабочем месте: «Как премию клянчить, так он (она) глотку рвёт, а как трудиться, так их не доищешься».

Лучше контрастного душа для целей пробуждения на меня действовала фраза: «Тебя Костя бросил!» Лью на голову кипяток, потом ледяную воду – не помогает. Хочется свернуться на дне ванного корыта и доспать, пусть сверху льётся хоть холодная, хоть горячая. «Тебя Костя бросил!» – напоминаю себе, и сон как рукой снимает. Еду в автобусе, и хныкающим дятлом стучит в голове: «Поспать, поспать, поспать бы!» Что-то надо себе сказать… Вспомнила: «Тебя Костя бросил!» Голова дёргается от электрического разряда, и дремоты как не бывало.

По утрам в небалансное время на радио, кроме занятых в эфире, только я и Лара. От неё узнала массу поразительных сведений о своих коллегах. Они разводились, сходились, воспитывали детей-инвалидов с рождения и подсовывали вполне нормальных детей бабушкам, забывая навещать даже по выходным, среди них были тайные алкоголики, наркоманы, извращенцы…

Когда я, поражённая, спрашивала:

– Ты точно знаешь, что Игорь живёт со своей тёщей?

Лара делала загадочный вид:

– Предполагаю. А почему Игорь носится по городу, ищет её любимый чай с бергамотом?

– Потому что она ушла с работы и воспитывает его детей, потому что Игорь уважает тёщу, преклоняется перед ней и стремится отблагодарить хоть малой услугой.

– Ну-у-у, – тянет Лара, – ты, Ася, такая приземлённая!

Зато Лара возвышенная – витает в фантазиях, абсолютно фантасмагорических. Прежде мне казалось, что Лару нещадно эксплуатируют. Теперь понимаю: ей и надо бегать-носиться с поручениями – в иной ситуации, в простоях, она предаётся сочинению небывальщин.

Готовиться к своим передачам в редакторской оказалось сложно. Мне не хватало тишины – возможности сосредоточиться, книг – любимых помощников, стоявших на полках дома. Как ни желал продюсер использовать меня на полную катушку за скромный оклад, но голосок мой не подходил для серьёзных передач. Выход нашёлся всё-таки. С десяти до одиннадцати и с восьми до девяти вечера у нас в эфир выходит «Поздравляю вас!» – передача, которую в старой терминологии можно назвать концертом по заявкам. Объяснять, думаю, не приходится. У большинства радиостанций подобные выпуски наличествуют. Шиком, высшим пилотажем считается разговорить позвонившего: чем таким-сяким ваш любимый Петя отличается? А кто Петя по профессии? Сантехник! Романтично! Мой, то есть ваш любимый сантехник! Для него звучит песня, подаренная Тамарой…

Время требуется, чтобы звукооператор отыскал нужную песню и запустил в эфир. Гроздь эсэмэсок можно подогнать под одну заявку, потому что «поздравляльщики» вариативностью не отличаются, а гнать в эфире Диму Билана за Димой Биланом невозможно.

Приходя на радио к девяти утра, отбывая после девяти вечера, не привыкшая к длительному пребыванию в людской среде, я валилась с ног от усталости. Это было целительно. Я так хотела выспаться, отдохнуть, что фраза: «Меня бросил Костя!» – почти не будоражила. Проглотив, не разбираясь, что бабушка подсовывала, я брела к постели и падала замертво. Чтобы наутро вырваться из сна под бабулино: «Ася, поднимайся! При Сталине за опоздания в тюрьму сажали».

…Сталин, как же, помню. Звонил на передачи… А потом я его спасла. Усатого тирана? Было-было. Чтобы генсек на радио звонил?..

– Ася! Или ты поднимаешься, или несу чайник!

Зачем Сталину чайник? Для ритуального омовения, совершаемого мусульманами перед намазом. Никто, кроме меня, не знает, что Сталин – шахид!

– Ася! Разбери тебя черти! Уже без четверти восемь. Ты за полчаса не оклемаешься. Наградил бог внучкой! Сейчас пойду и лягу с давлением стенокардии!

Под бабушкины угрозы, в полубреду я сползаю с тахты и плетусь в ванную, чтобы под струями то холодной, то горячей воды сообразить, что Сталин к шахидам отношения не имеет, а меня бросил Костя.

Через три недели штатной работы, когда до Нового года оставалось несколько дней, я сумела войти в ритм. Вскакивала утром – больно жирно вам будет, девушка, валяться в постели, расставаясь со сном. Принимала душ, завтракала – кофе, творожок, маленькая гренка с клубничным повидлом. Мчалась на работу.

Рассуждения про сов и жаворонков – ерунда. По себе теперь знаю. Надо – встанешь, сова, на заре. Надо – полночи, жаворонок, будешь вкалывать, потому что завтра – ответственная работа. В моём случае – передача «Словарик».

Хвалить себя неделикатно. И всё-таки замечу, что без Костиного дирижирования, без подсказок я работала вполне профессионально. Мне казалось странным, что когда-то боялась микрофона, замирала от каждого телефонного звонка. Профессионализм опасен заблуждением насчёт собственного большого мастерства, расслабленностью, нередко приводящей к ошибкам и проколам. До абсолютной самоуверенности мне было ещё далеко, но вот бациллой «радиомании» я уже заразилась. О бацилле рассказывал Костя. Заболевание чаще поражает диджеев – они часами треплются в эфире и уже не могут существовать без этой формы самовыражения, действующей наркотически. Точно не берусь воспроизвести биологическую подоплёку, но примерно так: волнение, которое вызывает работа в эфире, провоцирует выработку адреналина, а тот, в свою очередь, запускает процесс защиты организма в виде выплеска гормонов удовольствия. Точно так при тяжёлом физическом труде те же гормоны выплескиваются в кровь. Можно понять природу, скрасившую тяжкий труд. (Хотя я плохо представляю себе рабов на галере, с энтузиазмом гребущих вёслами.) Про радио природа знать не могла. Радиомания – побочный эффект. Для меня работа в штате радиостанции – негаданный подарок. Я трудилась бы бесплатно, перешла на хлеб и воду, ходила бы в обносках – только не отлучайте от микрофона. К сожалению, продюсеры отлично знают про бациллу и ловко используют зависимость радиоведущих. Не все ведущие, конечно, подвержены радиомании. Но тех, кто с иммунитетом, можно сократить под предлогом кризиса.

Работа – дом, утром на работу – вечером домой. Отклонений от маршрута я не допускала, да и сил не было. Наверное, у меня был невроз, как у человека, который лихо отплясывает, хотя на душе кошки скребут. Плясать, чтобы не думать, не плакать, не терзаться.

Приглашения на дни рождения от немногочисленных подруг – «извините, не смогу». Мама и папа упрекают, что давно у них не была, – «простите, очень устаю». Дом – работа, работа – дом. И только для девочки Насти я сделала исключение. Через силу согласилась увидеться, ведь обещала ребёнку. Настя хотела, чтобы в субботу я ждала её после факультатива по математике возле школы. Наверняка желала похвастать перед одноклассниками – меня Ася Топоркова встречает. Я не пошла на поводу у богатенькой девочки, предложила прогулку в городском сквере.

Состояние природы, на которую я давно не обращала внимания, было изумительным. Настоящий гололёд – чёрные лысые ветви деревьев покрыты глазурью льда. Абсолютное безветрие, но под действием собственной тяжести стеклянные ветки похрустывают, поскрипывают, шуршат загадочно.

– Как полиэтилен, – сказала Настя.

– Как напоминание и предчувствование, упрёк и прощение, разочарование и надежда, – не согласилась я. – Посмотри, как свет играет на ледяных ветках. Они кажутся вкусными леденцами.

– Ася, вы стихи, наверное, пишете?

Настя забыла об уговоре перейти на «ты», что меня устраивало. Дистанция, которую в русское общение привносит «вы», во многих отношениях очень удобна.

– К стихам способностей не имею. Но много помню наизусть. Хочешь, прочитаю?

– Не хочу. Сейчас стихами только ботаники интересуются.

– Увы, увы, увы. Три раза увы. Поэзия – это высшая форма владения литературной образной речью. Соответственно люди, способные воспринимать поэзию, позволю себе быть нескромной, относятся к разряду личностей с развитой душевной организацией. А ботаники изучают растения. Тоже, наверное, интересная наука.

– Ботаники – это неприспособленные придурки.

– Не стала бы спешить с определениями. И хочу заметить, что в устах юной леди сленг воспринимается с недоумением. Дворянка, которая выражается плебейски. Может, она и не дворянка вовсе? За внешностью маленькой гранд-дамы просто наряженная пастушка?

Я выражалась напыщенно, использовала обороты речи несовременные. Вовсе не преследовала педагогических целей. Прогулка по аллеям со стеклянными деревьями настроила меня на высокопарный стиль, мне хотелось выражаться так, как хотелось. И признаюсь, большой жалости к Насте, страдающей от того, что папа ушёл, я не испытывала. Девочка переболеет и выздоровеет. Я же переболею и останусь инвалидом. После Кости любой мужчина будет второго сорта. Но инвалиды нетребовательны.

– Ася, вы не похожи на других. Вы мне нравитесь.

– Благодарю. Следует вернуть комплимент. Но, маленькая леди, на этих хрустальных аллеях мне не хочется следовать этикету. Во фразе «Вы мне нравитесь» большими буквами написано «МНЕ», а не «ВЫ». Заботит ли вас, нравитесь ли вы мне?

Настя внезапно остановилась. Кусала губы, что-то лихорадочно обдумывала.

«Увлеклась, расслабилась. Ты говоришь с ребёнком, стыдно насмехаться над ним!» – приказала я себе.

– Я хочу вас спросить.

– Спрашивай.

– Честно мне скажете?

– Клянусь.

– Вам не понравилась моя мама?

Клятвы клятвами, а мамы мамами.

– Что значит «не понравилась»?

– Не юлите!

– Я общалась с твоей мамой двадцать минут. Людей, которые с первого взгляда оценивают других людей, не уважаю. Нельзя человека понять за мгновения. Тем более человека, находящегося в исключительно тяжёлом душевном состоянии.

– Она хорошая.

– Верю. Что тебя беспокоит, Настя?

– На месте папы я тоже бросила бы маму, – неожиданно выпалила девочка. – Нет! – испугалась она собственных слов. – Я очень люблю маму, а он – шваль!

– Это очень важно!

– Что? – не поняла Настя.

– То, что ты сформулировала свою главную проблему и произнесла вслух. Сказала, и мир не рухнул. Хотя… Смотри, снег пошёл.

Ветра по-прежнему не было. Снег посыпал крупный – с фалангу моего пальца. Не кружевные снежинки, а бугристые сгустки. Снежинки, наверное, слепились в атмосфере, приближаясь к земле. Но и то, что сыпалось, планируя, выглядело романтично. Мы несколько минут молча наблюдали, как оледенелые ветки покрываются белым снежным пухом. Наверное, деревьям это очень вредно, ветки сломаются под тяжестью. Зато очень красиво.

– Тебе будет гораздо легче, – сказала я. – И пожалуйста, не называй папу швалью. Тебе не подходит плебейская лексика, ведь ты – маленькая леди.

– Правда?

– Совершенно точно.

– Я ему однажды в лицо сказала, он чуть не заплакал.

– Попроси прощения.

– Ладно. Ася, вы не замужем, да? Почему?

– Нет рядом человека, с которым стоило бы связать судьбу.

– Не встретился или вы с ним поссорились? – задала девочка точный вопрос.

– Поссорились.

– Из-за чего?

– Из-за глупости. Расскажу тебе, – вдруг решилась я, – только строго между нами. Можешь смеяться.

– Не буду, – пообещала Настя.

Но когда я в лицах пересказала дурное кино в жанре комедии положений, Настя не удержалась от хихиканья.

– Это очень важно! – подражая взрослому голосу, сказала девочка.

– Что?

– Что вы сумели с юмором рассказать про ситуацию, которая вас па́рит.

– Мучает, – автоматически поправила я. – Парят в бане. Ах ты проказница! Вернула мне мою мудрую мысль.

– Ага! – весело согласилась Настя.

– Не загордись. Но честно говоря, я не подозревала, что с двенадцатилетней девочкой можно говорить практически на равных. Замёрзла? Давай свой рюкзак, натяни поверх перчаток мои варежки. Мне не холодно, я люблю, когда руки дышат. Провожу тебя, двинули к твоему дому.

– Ася, а почему бы вам не написать Косте письмо?

– В Австрию, на деревню, названия которой не помню?

– По электронке, – удивилась моей тупости Настя.

– Это мысль! – Я даже остановилась, поражённая. – Почему она мне самой не пришла в голову?

– Потому что влюблённые глупеют, – приплясывала на месте девочка. – Когда я втрескалась в Сашку Петрова, у меня даже «тройки» появились.

– Прибавили шагу, – скомандовала я, – ты закоченела. Дрыжиков поймала?

– Ага. Я ещё про сайт хотела сказать…

Настя дала толковые советы, но сайту вряд ли суждено появиться без финансовой поддержки Кости. «А шулерские десять тысяч, которые привезла Лара и которые бабушка спрятала между старыми квитанциями платежей за квартиру? – вспомнила я. – Будет справедливо и логично, если деньги из бюджета радиостанции пойдут на создание сайта одной из передач. Ай да Настя, ай да умница!»

Около её подъезда я спросила:

– Хочешь, поговорю с твоей мамой? Объясню, что нельзя ребёнка использовать в качестве орудия возмездия.

– Нет, – покачала головой Настя. – Она не поймёт, только хуже будет. Спасибо, я сама.

Договариваясь снова увидеться, я нисколько не кривила душой. С Настей было интересно. Да и общение хоть с одним слушателем «Словарика» мне только на пользу.

Письмо Косте я писала две недели. Мысленно – каждую свободную минуту, за обедами и ужинами, в транспорте и на улице. Отстукивала на рабочем компьютере и на домашнем. Если бы писала от руки – испортила гору бумаги. В новогоднюю ночь, когда бабуля ушла спать, а родители привычно ругали телевизионные программы, я отправилась сочинять. Сочинять, набирать на клавиатуре, потом всё удалить, чтобы написать новый текст и его стереть… Десятки, если не сотни, вариантов, и ни один не годится. Я измучилась до такой степени, что уже подумывала, не выплеснуть ли крик души в одном предложении: «Ты меня истерзал, проклятый!»

Настя прихворнула, и зимние каникулы в Москве отменились. Я навещала Настю дома. Мама девочки, Нелли, к моей радости, отсутствовала. Безропотную домработницу-молдаванку звали Женей, как выяснилось. Я рассказала Насте, лежавшей в постели, но уже без температуры, какое громадное значение в прошлых веках придавалось правильному обращению с прислугой. Из всех умений, которые прививали девочке: читать, считать в пределах тысячи, немного рисовать, немного играть на музыкальном инструменте, болтать на иностранном языке (про науку флиртовать я умолчала), главный упор делался на воспитании руководящих – применительно к обслуживающему персоналу – качеств. Причём, как ни странно, отсекались стремления к грубому командованию. Что у древних греков, что в викторианской Англии, что у плантаторов Америки с негритянскими рабами, что у русских дворян – картина один-в-один. От прислуги зависит благополучие твоего дома, эти люди тебе подчинены, но гордость имеют. За них нужно нести ответственность как за ограниченных в правах детей, быть строгими, но внушать сознание защиты, которую ты обеспечишь. Хамское отношение к прислуге появилось в начале прошлого века, когда нувориши, сами в прошлом дети кухарок, брали на службу бедняков и тешились властью.

– Если хочешь, я тебе подскажу, в каких книгах про это написано, – сказала я Насте. – А пока, маленькая леди, говорите домработнице «вы», называйте её по имени, когда обращаетесь, прибавляйте «пожалуйста» при просьбе. Есть ещё в русской речи вежливая форма с отрицанием. Надо бы откопать её истоки. Как спросить или попросить с отрицанием?

– Не знаю, – хмурится девочка.

– Ты идёшь по улице, ищешь парикмахерскую, останавливаешь прохожего и спрашиваешь…

– Что?

– Настя, думай!

– Где здесь парикмахерская?

– Грубо. Вежливый вариант, с отрицанием. Должно присутствовать «не».

– Не скажете, где здесь парикмахерская?

– Отлично, умница. Ещё?

– Не знаете, нет ли тут парикмахерской?

– Великолепно. И как чудно в нашей речи! Культурный человек спрашивает: «Простите, который час?» Равносильно: «Не скажете, который час?»

– А ему отвечают: «Не скажу!» – рассмеялась Настя.

– Проказница!

– Женя! – громко позвала Настя, и, когда домработница явилась, «аристократическим» тоном попросила: – Не будете ли так любезны накрыть нам чай? Столик принеси… принесите из гостиной. Пожалуйста.

Девочка «ручной сборки», как говорил Костя о достойных людях.

Женя с ходу не поняла, о чем её просят. Когда сообразила, на лице промелькнуло выражение удивлённого самодовольства. И мне пришли на память строки Некрасова: «Люди холопского званья сущие псы иногда. Чем тяжелей наказанье, тем им милей господа». Вслух я, конечно, цитату из «Кому на Руси жить хорошо» не произнесла. Рано Насте тонкости натур по другую сторону баррикад знать. Пусть хоть на своём месте не выглядит Салтычихой, вслед за мамой.

– Ася, что ответил Костя на ваше письмо? – спросила Настя, когда мы пили чай.

– Ничего не ответил. Я письма не написала и соответственно не отправила.

– Почему?

– Самый правильный журналистский вопрос – «почему?». Иногда мне хочется, чтобы журналистам, когда берут интервью у интересного человека, было позволено только спрашивать в нужных местах: «Почему?» А не самовыражаться.

– Ася! Не уходите от ответа. Почему вы не написали Косте? Потому что струсили?

– Подсказка не верна. Я пишу ему денно и ночно. Стоп! Есть такое выражение? «Ночно» звучит подозрительно.

– Да забудьте про свой русский язык!

– Как мой, так и твой.

– Почему не отправили?

– Потому что триста двадцать вариантов никуда не годились.

– Вы так думаете?

– Я.

– Ну и дура! Ой, простите! Не кажется ли вам, что вы несколько заблуждаетесь? Когда я Сашке Петрову, который целую четверть мне нравился, написала письмо, сразу разлюбила.

– Как говорится: мы стыдимся не своих любовных писем, а их адресатов. Но это не мой случай.

Странно повторяются школьные ситуации. Настя была влюблена в Сашку Петрова одну четверть. Дима Столов такую же четверть питал ко мне нежные чувства. Настя сбросила влюблённость как изношенные туфли, я расхлёбываюсь до сих пор.

– Пишите, что из головы идёт, – советовала Настя, – как в сочинении на свободную тему. «Как я провёл лето?», «Какие человеческие качества уважаю?», «Мой любимый герой», «Кем ты хочешь стать?» Вот ерунда! Ленка Прохорова мечтает моделью быть, а написала, что ветеринаром, собачек лечить. Все эти сочинения – сорок бочек арестантов.

Я с удовлетворением отметила использование Настей идиоматического выражения, о котором шла речь в моей передаче.

– Предлагаешь мне наврать?

– Предлагаю не молчать, написать, что пишется. Кто сказал, что молчание – золото?

– Не знаю. Боюсь, что имя автора утеряно.

– Он был кретином! – решительно заявила Настя. – Люди должны разговаривать. Папа молчал, молчал, а потом нас бросил. Почему он никогда не сказал маме, что его не устраивает? Может быть, они поговорили бы раз, другой, и всё стало хорошо.

– Твоего папу я не знаю, никогда не видела. Но что-то мне подсказывает: он совершал попытки, вёл разговоры, которых ты, естественно, не могла слышать. Бился, бился и – сдался.

– Когда любовница появилась.

– Когда появилась возможность вырваться из ада, из болота – на простор. И его, наверное, очень терзает, что тебя оставил в прошлой жизни. Папа не пытался забрать тебя?

– Уговаривал. А на кого я маму брошу? Она совсем чокнется.

– Мне давно кажется… подозреваю… хотя, чтобы подтвердить эту идею, требуется подобрать материал, примеры…

– Ася, вы о чём?

– О том, что трудное детство формирует незаурядную личность. Трудное – не обязательно нищета, голод, сиротство, детдом. Свою роль играют и недетские душевные испытания, встающий перед ребёнком выбор – между одним, хорошим, и другим, замечательным. Психически незакалённый ребёнок вынужден выставлять неудовлетворительные оценки взрослым, которых глубоко любит.

– Что ли, вы тоже? Ваши родители разошлись?

– Нет, у них прекрасный союз. Они просто уступили меня бабушке. Которую я очень люблю, – поспешно уточнила. – Отдали, откупились, избавились. Наведывались, дарили подарки, учили читать и считать, помогали решать задачки по арифметике в школе и поступить в институт. Внешне всё было безупречно.

– Чего ж вы тогда переживали?

– По той же причине, что и ты. У ребёнка должны быть мама и папа. Всегда, постоянно, рядом, когда засыпаешь и когда просыпаешься. И чтобы ты видела, как мама надевает чулки и папа бреется, как перед выходом из дома мама красит губы, папа завязывает шнурки на ботинках… Извини, Настя! Своими воспоминаниями я только множу твои негативные чувства.

– У многих из нашего класса предки разбежались, но я почему-то не думала, что другие девчонки переживают. Танька Вересова, например. Хотя у неё папа отстойный.

– Когда-нибудь научу тебя, умную девочку, выражаться литературно? «Отстойный» – это вульгарно.

– А «застойный период»?

– Вполне литературно.

– Большая разница!

– Всё дело в словоупотреблении. Можно сказать: «Дубина народной войны поднялась в России». А можно назвать человека дубиной.

Мы заговорили о русском языке, и, к большой для себя пользе, я проверила на Насте некоторые из своих идей для будущих передач. Настя справедливо указала мне, что ничего не смыслю в их, детей и подростков, пристрастиях, не знаю их кумиров, моды и словечек. «Словарик» всё-таки напоминает учебник, хоть и не такой скучный, как школьный. Кстати, старые книги из коллекции моего папы – «Занимательные грамматики» – мои главные подсказчики. Ради передачи я готова пожертвовать многим, но смотреть мультфильмы, в которых действуют отвратительные монстры, или разбирать беспомощные тексты песен молодёжных кумиров я не способна. Хотя надо подумать. Пока занимательная академичность «Словарика» никого не отталкивает. Но следует иногда подсыпать перца, как в передаче про бранную лексику.

Прощаясь, мы с Настей опять условились встретиться.

Девочка спросила меня, нахмурившись:

– А вы со мной видитесь не потому, что жалеете?

– А ты со мной не по этой же причине? Лучшего психотерапевта я и придумать не могла.

– Кто такой психотерапевт? Врач?

– Да. Очень не помешал бы твоей маме. Но если ты так замечательно действуешь на мою психику, может, и на мамину попробуешь?

Мысленное и практическое сочинение письма Косте было своего рода иллюзией нашей непрервавшейся связи. Пока придумываешь поводы позвонить, написать, попросить об одолжении, напроситься на участие, у тебя остаются надежды. Но это похоже на расчёсывание зудящей болячки. Чесать то, что чешется, ведь приятно. И вредно. Я дочесалась едва ли не до костей. Пора прекращать. Следуя совету Насти, пришла домой и в пять минут отстучала на клавиатуре письмо. Какие мысли текли из головы, такие слова отбивали пальцы – поток сознания вне критики. Заставила себя кликнуть на «отправить», даже не перечитав текст. Если бы перечитала, снова погрузилась бы в пучину сомнений.

Стоит ли говорить, что письмо получилось сумбурным, литературно слабым и даже несколько глуповатым. А ведь у меня были варианты поэтические и душещипательные, логические и рациональные, варианты, состоящие из простых предложений, и варианты, в которых всё письмо – одно сложносочинённое предложение с гроздью придаточных подчинённых, как у Гоголя. Черновики уничтожены, по Сети полетело следующее:

Костя!

Я побывала в психиатрической больнице. Там меня вылечили и даже взяли в штат. (Не в больницу, а на радио). Внешняя моя жизнь – как исполнение мечты. Внутренняя – пожар, выгорание души, обугливание сердца.

И всё-таки не унижусь до того, чтобы объяснять, что сцена, которая шокировала тебя, – не более чем дурное кино, нелепое стечение обстоятельств.

Думаю, надо поставить ещё один памятник Пушкину: он – рядом со своей любимой героиней, Татьяной Лариной. Если уж ставят монументы букве «Ё», грех не почтить великого поэта за то, что отважился изобразить девушку, которая первой объясняется в любви. Последовательницам и сочинять ничего не надо, только процитировать первые строчки письма Татьяны к Онегину: «Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу ещё сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать».

Костя! «Презреньем» наказал ты меня совершенно напрасно. А «чего же боле» имеется. Более всего мне хочется прочитать выдержки из твоего дневника. Было бы преувеличением назвать моё желание последней волей приговорённого к казни преступника. Но очень близко по чувствам.

Ася.

«Близко по чувствам» – корявое выражение. Но и другие не лучше.

Ожидание ответного письма – мука мученическая, не легче ожидания телефонного звонка. С тех пор как появился эпистолярный вид общения, женщины только и делали, что ждали писем. Бабушка рассказывала, как во время войны деревенские женщины выходили к калиткам, наблюдали за почтальоном: у какого дома остановится, похоронку ли вручит или весточку от живого доставит. Моя мама вспоминала: когда в начале их семейной жизни папа уехал в командировку, она через каждые пять минут бегала к почтовому ящику.

Мне, наверное, выпало, благодаря электронике, не самое тяжёлое. Электронные письма доходят до адресата за секунды. Написал – через минуту получил ответ. Если, конечно, вам соблаговолили ответить. Если ваш корреспондент проверяет почту не раз в сутки, а постоянно. Если он вообще снизошёл до ответа. Если он не катит с горных склонов на лыжах, не развлекается в барах, не интересуется стройными блондинками, эротично вихляющими бёдрами при спуске и не менее завлекательно – в баре, танцуя с бокалом глинтвейна в руке.

Выискивая ошибки в очередной отсканированной книге из папиной библиотеки, я приказывала себе не залезать ежеминутно в свой электронный почтовый ящик – если бы пришло письмо, компьютер дал бы понять специальным звуковым сигналом. Но не успев обработать очередную страницу, я входила в почту, кликала на «доставить», получала: «новых сообщений нет», возвращалась к тексту, через несколько минут – снова в почту. Пока не уснула, сидя за столом. Не помню, как перебралась на тахту, наверное, глубокой ночью.

– Ася, внученька, вставай! Почему одетая спишь? Как пьянчужка. Ты же в последнее время стала такой послушной! – будила меня бабушка.

«Ты в последнее время стала послушной» – выражение, которое я ненавидела с детства. Стала послушной и не отказываешься от манной каши. Стала послушной и не плачешь из-за того, что твоя мамочка сегодня не пришла. Стала послушной и не… Послушная – это обязательно с «не», с отрицанием того, что мне хочется.

Очередная ночная фантасмагория ещё клубилась в моём мозгу: лыжными палками Костя дирижировал в оркестре, сплошь состоявшем из девушек. Красавицы, конечно. Но никакого отношения к музыке не имеют. Одна эротично прижимается к контрабасу, точно к любовнику. Другая по литаврам колотит туфлями. Третья задрала конечности и пальцами ног пытается играть на фортепиано.

– Скопище смазливых идиоток, – сообщила я бабушке. «Зачем они Косте, он ведь умный?»

Компьютер не был выключён, находился в спящем режиме. Я схватила «мышку» и поводила туда-сюда, монитор ожил, кликнула на «доставить почту».

Есть! Есть письмо от Кости!

– Ася, ты как чумная! Опять! Ася в последнее время…

– Да, да, послушная девочка. Бабуля, прочитай! Я вижу и не вижу. Буквы, слова, а смысл не схватываю. Что он написал?

– Котя? Погоди, очки надену. Коротко-то. Три строчки.

Впервые бабушка с интересом припала к монитору. Прежде она недолюбливала его из-за моего вечного бдения у компьютера.

– Читай!

– Ул точка Пионерская. Это улица Пионерская, наверное. За центральным универмагом, где жил дядя Фёдор…

– Бабушка!

– Что – бабушка? Я читаю. Адрес, улица Пионерская, «д» – это дом. Дом «семь», «кв», квартира, значит, у них пятнадцать…

– Хватит, спасибо!

Я кликнула на «распечатать», из принтера полез листок.

– Ася, тут дальше…

Но я не слушала, понеслась в душ, чтобы окончательно проснуться. Костино письмо стояло перед глазами как штамп или клише.

«Ул. Пионерская, д. 7, кв. 15, код 315. Маму зовут Анна Леонидовна. Файл “Ася”. Пароль доступа “Кошкин дом”».

И только. Ни здравствуй, ни прощай. Но моё настроение всё-таки резко взлетело в гору. Даже не расслышала бабушкин вопрос, пропустила мимо ушей.

– Чегой-то Костя с матерью, как шпионы, паролями обмениваются?

– Надо позвонить его маме, а я боюсь.

– Он же пароль тебе написал.

– Это только код доступа к его компьютеру. Вроде шифра у сейфа.

– Придумают тоже! Свихнулись на этих компьютерах. Давай я с Костиной мамой поговорю?

– Спасибо, ты уже поговорила с продюсером.

– Господи помилуй! – перекрестила меня бабушка. – Звони.

– Доброе утро, Анна Леонидовна! – набрала я номер домашнего телефона Кости. – Это Ася Топоркова.

– Да, – сухой ответ.

– Костя вас не предупреждал… – мямлила я, – что мне нужно подъехать к вам… взять файл?..

– Да, он звонил.

– Когда мне удобно подъехать?

– После восьми вечера.

Так долго ждать! До вечера я изойду на мыло.

– Извините, пожалуйста, а сейчас нельзя? – набралась я храбрости.

– Из дома выхожу через сорок минут. Если успеете.

– Обязательно успею! Спасибо большое!

В результате чрезвычайной спешки я схватила не ту сумку, поэтому оставила дома кошелёк, сотовый телефон, пропуск на работу, записную книжку, косметичку и прочие важные предметы. Хорошо, что проездной билет хранился в кармане дублёнки. Ошибиться с сумкой – всё равно что забыть дома вставную челюсть. Стоматологических протезов у меня пока нет, но скоро появятся, потому что в страхе перед Костиной мамой я до скрежета стискивала зубы. Когда вылетала из дома, помнила только, что надо взять чистый диск, скачать файл.

Их квартира находилась на третьем этаже. Поднималась я на ватных ногах, не привыкших к забегам по зимним улицам. Градом катил пот, тёк по лицу макияж, наложенный второпях. Стянула дублёнку, взяла в руки, но жар не отпускал. Передохнуть бы, но я очень боялась опоздать.

Стою перед дверью, нажимаю на звонок – чувырла чувырлой, так бабушка называет неухоженных всклокоченных женщин. Дверь обита дорогой кожей цвета спелой вишни. Лет двадцать назад дверь ставили, на пуговицах в мягких углублениях, кожа благородно потрескалась.

– Здравствуйте, я Ася Топоркова.

– Вы что… бежали?

– Да.

– Проходите.

Мама Кости, как легко догадаться, была миниатюрна. Причёсана – волосок к волоску. Костюм строгий: юбка ниже колен, светлая блузка, жакет. Лицо хмурое и строгое.

– Костя говорил о вас.

– Гы-ы-ы… – выдала я вместо нейтрального интеллигентного «да?».

– Утром, несколько минут назад, когда мы общались по телефону.

Выдержка вдруг изменила Анне Леонидовне. Она скривилась, как от сильной боли, и продолжила:

– Он позвонил, сказал, что вы придёте, просил провести вас в его комнату, к компьютеру. А потом, как бы между прочим, сообщил, что сломал ногу, что уже в больнице, в Москве. Ах, вы не знаете Котю! За этим может стоять серьёзнейшая травма, но он не хочет меня пугать. Ася? Что с вами?

– Это я! Виновата я!

– Вы там были? – быстро спросила Анна Леонидовна. – Только что прилетели? Как он? Что с ним? Убедительно прошу сказать мне правду!

– Меня там не было.

– Ася! Выражайтесь яснее!

– Костя меня звал. Но посмотрите на меня! На горные лыжи корову поставить или Асю Топоркову – одинаково смешно.

– В чём же ваша вина?

– Я мечтала, накаркала. Представляла, что Костя лежит со сломанными конечностями, а я рядом, вытираю пот со лба, даю водички попить…

– И «утку» подставляете? – улыбнулась Анна Леонидовна.

– С «уткой» в моих фантазиях действительно случались сбои.

Какой же дурой я себя выставила! Даже развеселила терзаемую тревогой Анну Леонидовну.

– Ася, вы верите в наговоры, предсказания, астрологию, ясновидение?

– Совершенно не верю! – с жаром воскликнула я. – Мракобесие! Более того, всем известный гипноз у меня вызывает недоумение. Как это? Посмотреть на человека и погрузить его в сон?

– Зависит от человека. Простите, Ася! Очень тороплюсь, в десять начинается важный процесс. А мне ещё надо своих подзащитных настроить на правильное поведение. Вы славная девушка.

Последний комплимент – не более чем дань вежливости. Но я отреагировала как наивная простушка:

– Я правда славная, даже слишком, все говорят. Просто бежала очень быстро.

– Охотно верю. Котина комната вторая справа по коридору. Не пугайтесь беспорядка. Сын не разрешает убирать у него, а сам только по большим праздникам наводит относительный порядок.

Моя бабушка, войдя в комнату Кости, сказала бы: «Ну и бардак!» Хотя я тысячу раз объясняла бабуле, что «бардак» – это бордель, публичный дом, бабушка стояла на своём. «Развела у себя публичный дом», – отвечала мне, указывая на неубранную постель и на стол, заваленный книгами и бумагами. Поменяла бы моя бабуля мнение о Косте, загляни в его комнату?

Фонотека не просто большая – огромная. Диски стоят на полках, как книги, лежат неровными стопками на всех горизонтальных поверхностях – на столе, подоконнике, даже на полу. Над диваном на ржавый гвоздь нанизаны плакаты с концертов рок-, поп– и прочих исполнителей. Пока загружался компьютер, я быстренько пролистала плакаты. Все – дарственные. Фломастером размашисто написаны слова благодарности. Надпись нигде не залезает на фото исполнителя.

Я крутила головой и стреляла глазами. Мне казалось, что жилище Кости расскажет о нём то, чего не знаю, о чем не догадываюсь. С другой стороны, одернула я себя, посмотрите на мою комнату, которую бабушка инспектирует пять раз на день, и у вас останется впечатление, что здесь проводит дни старая академическая дева.

Времени на разглядывание не было, и всё-таки я успела отметить предметы, говорящие о нестандартных вкусах обитателя. Миниатюрная японская сосна в плоском горшке, длинный вертикальный листок с иероглифами, расшифровать которые мне, естественно, не удалось. Портрет человека, выполненный в странной манере. Вместо мазков кисти – вязь из букв и цифр. Да это же Костя, его лицо! Потрясающе. С особым трепетом я осмотрела диван – тут Костя ночует. Достаёт из ящика бельё, стелит, ложится. Всегда ли один? Позволяет себе привести девушку, когда мама в соседней комнате? Пусть бы лучше в одиночестве спал. И думал обо мне. Чтобы справедливо было – он и я по разным постелям, с мыслями друг о друге.

Файл открылся, вставила диск, скачала, не успев толком рассмотреть содержание. Надо торопиться.

Анна Леонидовна ждала меня у двери. На ней была изящная шубка из непушистого меха.

– Вас подвезти? – спросила Анна Леонидовна.

Какая стать у маленькой женщины! Какая выдержка у адвоката, спешащего в суд, у матери, чей сын лежит в больнице далеко от дома!

– Спасибо! Не надо, я сама…

В ошибочной сумке заклинило молнию, а диск надо уберечь от непогоды. Вывернувшиеся рукава дублёнки, которую я снимала, гарцуя вверх по лестнице, не желали возвращаться в исходное положение.

Я мельтешила, топталась в прихожей и при этом бормотала:

– Сама, сама, благодарю. Просто сумку не ту схватила. Да что же с рукавами? Простите! Убегаю, считайте, что меня нет. Подвозить – это слишком. У меня проездной на все виды городского транспорта. Так! Кажется, оделась и обулась. Я вас не утомила своими извинениями? Выходим?

– Смешная вы девушка, хотя и крупная. Ошиблись порядком пуговиц на дублёнке. Расстегнитесь и снова застегнитесь. Вот, теперь правильно. Я всегда оставляю запас времени. Если вам нужно в пункт, до которого не более пяти километров, то я вас доставлю.

Надо пересмотреть своё отношение к психологии. Может, всё-таки наука? Способная объяснить, почему сдержанные, ироничные личности – Костя и его мама, – оказываясь за рулём автомобиля, превращаются в азартных гонщиков? Косте я могла поставить ограничения скорости. Но его маме!

После рискованных виражей, после мысленных прощаний с жизнью, после умираний и воскрешений я вывалилась из машины Анны Леонидовны около своего дома. Поблагодарила искренне:

– Спасибо, что не убили!

Она помахала рукой на прощание и усмехнулась. С подобной усмешкой люди, обожающие крутиться вниз головой на аттракционах, смотрят на простых смертных, у которых на виражах случается медвежья болезнь.

Страх способен вызывать цепную реакцию. Утром я тряслась перед звонком Анне Леонидовне, потом дрожала перед встречей с ней, от испуга несла глупости, чуть не умерла в автомобиле. Теперь, взбегая по лестнице, я холодела от подозрения, что файл на диск не записался, ведь я не проверила. Значит, снова ждать, напрашиваться на визит к Анне Леонидовне. Она утвердится в мысли, что у меня с головой плохо. И будет не сильно ошибаться.

Не разуваясь, я пулей пронеслась в свою комнату, включила компьютер. Три минуты, которые требовались компьютеру на загрузку, показались мне вечностью. С другой стороны, вечность неслась стремительно – до передачи оставалось полчаса. Такой вот оксюморон. Годится ли оксюморон как тема передачи?

За моей спиной стояла бабушка, говорила, что я совсем очумела, что мне надо попить пустырник или настойку пиона, Вале из тринадцатой квартиры очень помогло, когда муж сбежал, прихватив все деньги и золотые украшения.

– Ура! Записалось! Быстренько сохраняю.

– Вот именно! Сохраняй-то голову на плечах.

– Бабушка, я горю!

– Заварю пустырник к вечеру.

– Опаздываю! Где моя сумка?

Из такси я звонила на радио, говорила, что еду, застряла в пробке, обязательно успею. Водитель попался заторможенный, плёлся со скоростью черепахи. Всё-таки есть прелесть в быстрой езде, которую я недооценивала.

В аппаратную я влетела за три минуты до передачи. Могу представить, что здесь творилось. Стояли на ушах: спешно готовили замену. Надо отдать должное коллегам: меня не упрекнули, только посмотрели сурово.

– Отдышись, – велела шеф-редактор.

У неё в руках листочек с тексом. Примерно таким, думаю: «В нашей программе произошли изменения. Вместо передачи «Словарик» в эфир выйдет…»

– Здравствуйте, дорогие друзья! В эфире очередной выпуск передачи «Словарик» и её ведущая Ася Топоркова.

После этих слов идет короткая песенка. Десять секунд передышки. Которые и позволили мне обнаружить, что я захватила сценарий прошлой передачи, уже отзвучавшей в эфире. А сегодняшнего сценария – нет!

Тут бы мне и умереть от страха. Ничего подобного. Паническая цепная реакция оборвалась. Энергия страха вычерпана без остатка. Для пополнения запаса требуется время. «Смело мы в бой пойдём!» Пусть не «смело», но без паники, пусть не «пойдём», а поползём. Главное – вперёд! По сценарию речь должна идти о неологизмах, я приготовила много цитат и не все помню наизусть. Значит, неологизмы отменяются. Будем импровизировать.

– Сегодня мы поговорим с вами о поразительном феномене языка, когда сталкиваются противоположные по смыслу слова. Например: горячий снег, или живой труп, или весёлая грусть. Снег, как известно, не может быть горячим, труп – живым, человек либо грустит, либо веселится. Тем не менее эти сочетания создают художественный образ, который мы хорошо представляем. Такая стилистическая фигура – сочетание несочетаемого – называется оксюмороном. Сегодняшнее задание – придумать или вспомнить оксюморон. Звоните нам по телефону…

Я говорила с закрытыми глазами, чтобы не отвлекаться, чтобы мысленно представить страницы учебника по стилистике, который читала давно, чтобы вспомнить цитаты из художественных произведений…

– Будьте внимательны! Оксюморон может быть образом, а может – элементарной ошибкой. «Чужбина, родина моя», – писала Цветаева, и за этими строками – боль разлуки с отчизной, хотя «чужбина» и «родина» – противоположные по смыслу слова. «Жар холодных чисел», – читаем мы у Блока, но жар не бывает холодным, да и числа температуры не имеют.

С другой стороны, выражение «новаторские традиции» – абсурдно без всякого оксюморона. Традиции – устоявшийся порядок, а новаторство – явление, близкое по времени. Нелепо звучит «устный диктант» или «письменное собеседование». Мы либо пишем, либо беседуем.

Как же отличить настоящий оксюморон от ошибки? Представим себе два этапа, которые проходит наша мысль. Первый: мы ощущаем противоречие. Например, слышим: «зияющие вершины» и улавливаем противоречие: зиять может пропасть, а не вершины. Второй этап: возникает образ, пусть не предметно-конкретный, а чувственный, художественный. Если второго этапа не наступает – противоречие не переходит в образ, то это не оксюморон, а бессмыслица.

Звонков было много. Моя задача свелась к оценке вариантов. «Холодный пожар», «злой Дед Мороз» и даже «умная глупость» – оксюмороны. А «высокий лилипут», «чёрная белизна», «вертикальный горизонт» – всё-таки ошибки.

– Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста, и скажите, сколько вам лет.

– Настя, двенадцать лет.

Я замерла: неужели она в эфире даст понять о наших особых отношениях? Напрасно волновалась.

– Скажите, сочетания «мужественная женщина» или «женственный мальчик» разве не оксюмороны?

– Молодец, Настя! Спасибо за подсказку, я забыла добавить, что некоторые оксюмороны превратились в устойчивые сочетания.

Тут хорошо бы ещё привести примеры, но, кроме вида клея – «жидкие гвозди», мне на ум ничего не пришло, да и время передачи заканчивалось. Победителем я назвала мальчика с оксюмороном «покладистая нетерпимость». Наверняка взрослые подсказали, слова не из детского лексического запаса. Но теперь этот запас пополнится. Оксюморон мне понравился ещё и по тому, что верно описывал мои поведение и чувства в детстве.

– Почему с закрытыми глазами работала? – спросил звукооператор Игорь, когда я вышла из студии. – Как в трансе.

– Сценарий дома забыла и тему вспомнить не могла, импровизировала. Очень плохо?

– Нормально.

– Продюсеру донесли, что я чуть не сорвала эфир?

– Нет, до последнего держались. С тебя – коньяк. Мне, – уточнил Игорь, – а шеф-редактору ящик валерьянки.

Прочитать заметки Кости на работе мне не удалось. Почему-то у нас никогда не бывает умеренно напряжённой деловой обстановки. Один день – тоска смертная, куняешь за столом, другой день – аврал, нервотрёпка и стресс за стрессом. Нынче был авральный день: зависали компьютеры, терялись диски с рекламой, сквозь землю провалилась помрежа Лара. Её обнаружили в туалете: сломался замок в кабинке, и бедная девушка два часа орала, звала на помощь.

Спортивный комментатор (он и взломал дверь) тихо, с подозрением, спросил меня:

– За два часа ни у одной бабы со всего этажа позыва не было? Сомневаюсь. Хитрит Лара. Минут десять сидела, не больше. А до этого по своим делам моталась.

– Если и хитрит, ей – простительно.

– Согласен. Только бы в привычку не вошло. На штрафах разоримся.

Оштрафовала нас пожарная охрана. В помещениях здания запрещалось курить и пользоваться электронагревательными приборами. Лара непостижимым образом всегда знала, когда идёт проверка. Прятался электрический чайник, спешно гасились сигареты, вытряхивались и отправлялись в столы пепельницы. Инспектор пожарной охраны проводить обыск права не имел. Хотя воздух в задымлённой комнате, коробки с чаем и банки с растворимым кофе, печенье и конфеты, чашки на специальном столике у дивана – неопровержимо свидетельствовали о нарушениях. Не пойман – не вор. Сегодня нас застукали на месте преступления. Входит инспектор: чайник кипит, народ дымит…

Концерт по заявкам «Поздравляю вас!» я провела с невиданными (не слышанными) раньше комментариями. Тому виной диск с Костиным дневником. Лежит в сумке и недоступен, испускает флюиды, от которых мне хочется всё бросить и только читать, читать, читать.

А тут звонит девушка, Лена Семёнова:

– Передайте Володе Негодину, чтоб он знал, что я его люблю, и песню Алсу «Ангел»…

– Володя Негодин! – обращаюсь я. – Лена Семёнова вас любит. Согласитесь, это романтично – получить объяснение в любви с помощью радио. Не перевелись ещё на Руси Татьяны Ларины, что отрадно. У наших женщин также нет недостатка в горящих избах и в конях на скаку.

Следующий звонок:

– Я хочу поздравить моего мужа.

– Поздравляйте, только скажите, как зовут – мужа и вас.

– А мы разошлись.

– Но имён не потеряли?

– У меня его фамилия осталась. Не хочу произносить, чтобы знакомые не узнали.

«Зачем тогда на радио звонишь?» – думаю я.

Вслух спрашиваю:

– Удобно спросить о причине развода?

– Он ушёл к другой.

– Бывает. Перефразируем народную мудрость: если муж уходит к другой, то неизвестно, кому повезло. Мадам Инкогнито, с чем вы хотите поздравить экс-супруга?

– С днём свадьбы.

– Высокие отношения! На моей памяти есть только один пример столь трогательного благородства. Когда мою подругу сбила машина – не покалечила, но синяки долго не проходили, – она, подруга, выскочившему водителю сказала: «Уезжайте скорей, а то отвечать придётся». (На самом деле это была я сама, но не признаваться же в эфире.) Какую песню поставим для всех неверных мужей?

– «Ещё люблю» в исполнении «А-Студио».

– Как прикажете. Любовь, как известно, зла.

– У меня близнецы родились! – Взволнованный мужской голос. – Девчонки, два кило триста и два пятьсот. Они сейчас вас слушают!

– Новорожденные? – чуть не поперхнулась я.

– Да нет же! – удивляется моей тупости молодой отец. – Женщины в роддоме, в палате. У меня записано: Света Яковлева, мальчик три семьсот, Оля Воронова, девочка два шестьсот…

Он перечисляет, я записываю имена рожениц и вес новорожденных.

– Дорогие друзья, не знаю, выпадет ли мне ещё такое удовольствие, как поздравить в эфире людей, ставших мамами и папами, новоиспечённых бабушек и дедушек, врачей, которые принимали роды и которые дежурят сегодня вечером. От всей души, от имени тех людей, которые сейчас ликуют, хочу поздравить Свету Яковлеву, родившую мальчика весом три килограмма семьсот граммов, Ольгу Воронову, давшую жизнь малютке с хорошим весом два шестьсот…

Я перечислила рожениц, что было, наверное, лишним с точки зрения экономии эфирного времени. Но ведь людям приятно снова услышать свои имена.

– Слушайте песню в исполнении Татьяны Овсиенко «Мой малыш».

– Алло! Вы в эфире, говорите! Алло!

– У меня собака пропала. – Сдавленный женский голос сквозь рыдания.

– Сочувствую, но вы позвонили на передачу «Поздравляю вас!» К сожалению…

– Помогите! – крик души.

Я поднимаю руку, сигналя Игорю – «не отключай!»

Беру на себя смелость:

– Говорите приметы собаки, только быстро.

– Её зовут Веста, она дворняжка, но очень умная, рыжая с чёрным, а ножки белые. Пожалуйста, кто найдёт, позвоните по телефону… Спасибо!

– Боюсь, что благодарите вы преждевременно, сейчас вам потащат всех бездомных псов. Следующий звонок. Алло?

– Меня зовут Харитонов Андрей Степанович.

– Очень приятно. Кого вы хотели бы…

Перебивает:

– Я прожил нелёгкую жизнь, а вам ещё хуже светит. Потому что раньше был порядок, а теперь всё продается и покупается…

Сталин! Узнала. Только в день захвата он представился Ивановым Сергеем Владимировичем. Сейчас он нам устроит концерт без заявок. Ах, дед! ОМОНа тебе мало?

«Отключай!» – машу Игорю.

– Дорогие друзья! Андрей Степанович Харитонов, звонок которого, к сожалению, прервался, – один из самых активных слушателей нашей радиостанции. Он регулярно звонит на все передачи и задаёт интересные, – подчёркиваю голосом, – вопросы, за что мы ему признательны. Песня «Выйду в поле с конём» прозвучит для Андрея Степановича, а также для Ольги Ворончук, Валерия Скворцова, Петра Войкова, которые празднуют сегодня день рождения, для молодожёнов…

Под последний трек я подогнала все заявки, пришедшие по эсэмэс.

Легко вырваться на свободу, прочитать Костины записки мне было не суждено. В аппаратной поджидала Лара:

– Продюсер Сеня хочет с тобой поговорить.

Я ушмыгнула бы – потом, завтра, в следующем веке поговорим. Но Лара, словно чувствуя моё настроение, под конвоем доставила меня в кабинет руководства.

Семён Викторович не сидел, как обычно, за столом, а расхаживал по кабинету, возбуждённо потирая руки.

– Классно, супер, не ожидал. А я в тебя не верил. Спасибо Косте! Пришла затурканной девицей, тени своей боялась. Пищит про русский язык. Ну как здоровско! Но про сбежавших собак – это перебор. Начнут теперь бесплатные объявления делать. Хотя! Изменить жанр? «Поздравлялку» в «болталку» превратить? А? Мысль? Надо обмозговать.

– Вы Сталина узнали?

– А то! Меня чуть инфаркт не хватил. Ты его мастерски – про «постоянный слушатель», «интересные вопросы» – заболтала. Так держать, Ася! Мы всех умоем!

Смогу ли я «так держать»? Чего я наговорила? Неужели поток моего воспалённого сознания, жаждущего единственного: прочитать заветную рукопись, был кому-то интересен?

Очевидно, на моём лице отразилось сомнение, которое Семён Викторович растолковал по-своему.

– Уже сманивали, да? Гонорары большие обещали? Ася, не верь им! Сначала покупают за сумасшедшие бабки, потом кидают. А ты ведь у нас начинала.

«Он думает, что меня переманивают конкуренты, – сообразила я. – Успокоить? Сказать, что ни за какие деньги не перейду на другую станцию? Нет, лучше промолчать».

– Повысим тебе ставку, – расщедрился продюсер, но тут же поправился, – если на том же уровне проведёшь ещё несколько «поздравлялок».

– Сколько? – спросил кто-то меркантильный вместо меня, но моим голосом.

– Пять выпусков. Ладно, три. Два, согласен.

– У меня есть ещё одно условие, – продолжал чужак из моего сознания. – Идея не слишком затратная, но сулящая большие выгоды в рейтингах. Сайт передачи «Словарик». Надо оплатить создание и поддержание сайта.

– Понял. Сколько?

Семён Викторович соображал быстро, но и я не отставала:

– Цену назовут программисты. Не думаю, что высокую. Это Костины друзья и… мои.

– Плачу! А ты поклянись, что не перепрыгнешь. Моим здоровьем поклянись. У меня язва, в любой момент в нутро прорвётся.

– Из-за меня точно прободения не будет, – заверила я.

Так, наверное, становятся взяточниками. По уважительной причине берут мзду, а потом остановиться не могут. Ведь у меня имеются десять тысяч на сайт. А купить на них обновки к весне? Костя всегда одет с иголочки, его мама – картинка. Я же обновляю гардероб на городской барахолке.

– Мы на «ты» переходили? – спохватился продюсер. Он задаёт мне этот вопрос при каждой встрече. – Нет? Предлагаю перейти и дёрнуть по этому поводу шампанского.

– На брудершафт, надеюсь?

Чужак в моем сознании, оказывается, женского пола, она ещё и кокетничает!

Сеня (невольно хмыкнула, представив, что могу обращаться по-свойски к продюсеру) растерялся, а затем на его лице отразилась решимость пуститься во все тяжкие во благо родного бизнеса.

– А то! – мужественно заступил на тропу порока Семён Викторович.

– Спасибо! Думаю, обойдёмся без шампанского. Да и о вашей язве теперь буду помнить денно и ночно (опять это «ночно»!). Мне сложно будет вам «тыкать», но я не возражаю, если вы будете использовать глагольные формы второго лица единственного числа.

– Какого второго единственного?

– Обращаться ко мне на «ты». Как старший опытный товарищ, как мудрый руководитель, как наставник…

По мере продления однородного ряда с союзом «как» продюсер расслаблялся, лицо его вернулось к нормально тревожному (оксюморон!) состоянию. Измена жене отменяется, пронесло! Я недавно узнала, что Сеня не только под каблуком у жены, но под присмотром подруги жены – бухгалтерши-цербера.

На прощание Семён Викторович меня по-доброму напутствовал:

– Не зазвездись!

Зазвездиться – от слова «звезда», которое в последнее время только и слышится. Жаргонизм (или всё-таки неологизм?), характеризующий поведение человека, до крайности самовлюблённого. От существительного «тщеславие», которое точно описывает симптомы звёздной болезни, глагольные формы не образуются. Ведь нельзя сказать «тщеславится, затщеславился». Вот и говорят: звездить, зазвездил, даже звезданул – все с отрицательной окраской. Народ знает цену своим кумирам. При этом «звезданул» в прежнем смысле – «ударил» (так, что искры из глаз посыпались) – почти ушло из употребления. Схожая ситуация с безобидным глаголом «трахнуть» («ударить с громким звуком – трах-тарарах»). Маме одна из родительниц со смехом пересказывала, как пятилетний Коля поделился новостью дома: «Я сегодня Ксюшу сильно трахнул!» Колины родители от души веселились, хотя ребёнок совершенно правильно употребил глагол. Подходит ли всё это в качестве темы передачи? Не рискну. Вот будет сайт, появятся вопросы, тогда и посмотрим.

– Ася? Куда летишь? Привет!

Дима Столов. Поцеловал в щёку и шепнул на ухо: «Бесовка! Я слюну на анализ сдавал. Шуточки!»

– Привет! – вырвалась я из объятий. – Извини, очень спешу.

Рядом с Димой стояла дама монументальных форм.

– Познакомься, – велел, а не предложил мне Столов, – Анфиса! А это – звезда областного радио Ася Топоркова.

– Я не звезда!

Меня шокировала мысль, что кто-то может назвать меня звездой. Со всеми вытекающими последствиями и уничижительными глаголами.

Анфиса положила мне на плечи свои на вид тяжеленные, но по ощущению воздушные кисти. Задержалась на секунду, провела по плечам и предплечьям, мягко стиснула мои пальцы. Её собственные пальцы напоминали только что сваренные сосиски.

Прорицательница была на полголовы выше меня. Наверное, у неё тоже имелась бабушка, которая закармливала любимую внучку, а у девушки силы воли не хватило, чтобы спастись от жировых наслоений. Платье-балахон в многослойных ярусах чёрного шёлка, распущенные пышные волосы цвета баклажана, на бюст можно поставить десять томов собрания сочинений какого-нибудь классика. Будь Анфиса мужчиной, имей бороду, её было бы легко принять за жирного попа – такими прежде изображали священнослужителей карикатуристы. Сходство усиливал медальон на толстой золотой цепи – в овале крест, унизанный камнями.

– Какая девушка! – пропела Анфиса, стрельнув в меня ведьмиными очами, а потом закрыв их, опустив веки. И продолжила, будто в трансе: – Какой поток энергии!

– Чего-чего, а энергии, – бормотала я, освобождаясь от захвата тепло-сосисочных пальцев, – сегодня выдала как мощная атомная станция, до сих пор поставляю. Очень спешу, поверьте!

Анфиса открыла глаза:

– Красивая аура! – Обращалась прорицательница почему-то не ко мне, а к Диме. – Но страдает добрая душа!

– В мой кабинет. Топаем, топаем… – Дима приобнял нас за талии, подталкивая к двери. – Анфиса тебе сейчас будущее раскроет, видишь, как на тебя запала?

Собственное будущее меня очень волновало. В то, что его могут предсказать, я не верила. Но материалист из материалистов – и тот, если ему пообещают перспективы нарисовать, вряд ли отмахнётся – не хочу, мол. Все хотят.

Дима удалился, мы сели на угловой диванчик, откуда-то из недр балахона Анфиса достала карты. Меня попросила смотреть на крест, переливавшийся на могучем бюсте. Крест был не православным – мальтийским. Анфиса гадалка, а не предсказательница?

Начало было многообещающим. Анфиса бросала карты – то по две, то по три, выстраивала из них фигуры и говорила о том, что у меня была большая любовь, плотская, но закончилась несчастливо. В казённом доме, то есть на службе, у меня большие положительные перемены, дальше будет ещё лучше – и деньги, и слава ждут меня. Ведь совпадает!

– Сейчас у тебя на сердце любовь и страдания. Но! Не того ты выбрала, плохие карты. Не ценит он тебя, голову морочит, тайные пороки скрывает. Планов честных не имеет, а хочет только позабавиться с тобой. Да и что за мужичишка? Маленький, хлипкий.

Я, конечно, не разбираюсь в карточных гаданиях. Но совершенно точно знаю, что в значениях карт отсутствует упоминание о физических данных человека. Анфиса между тем заговорила о том, что рядом со мной есть человек, который души во мне не чает. Он не свободен, но чувства его ко мне светлы и благородны. С его помощью я познаю вершины блаженства.

Их с Димой заговор был шит белыми нитками. Я задохнулась от возмущения. Но всё-таки не смогла бросить в лицо Анфисе, что она подкупленная шарлатанка.

Вскочила и сказала:

– Отныне всем торговцам на рынке, которые меня обманывают, буду давать отпор.

Анфиса недоумённо вытаращилась. Диме, стоящему за дверью, я бросила: «Павлин рогатый!» И помчалась на выход.

Дома я покорно выпила бабушкины снадобья и выслушала угрозы позвонить продюсеру, потому что с утра до вечера на работе пропадать – безобразие.

– Не война, поди!

– Не война, но кризис.

– Хороший кризис для себя буржуи придумали, чтобы простые люди в три смены пахали. Ты на себя посмотри! Похожа на, на…

– На кенгуру. В сумочке у кенгуру лежит лакомство, а она всё скачет и скачет, некогда полакомиться.

– Кенгуру – это сверху кролик, снизу лошадь.

– Сама придумала? – ахнула я.

– По телевизору слышала, – не стала приписывать себе чужое остроумие бабуля.

Наконец я за компьютером и могу заняться тем, о чём мечтала весь день.

Файл «Ася» представлял собой цитаты из Костиного дневника. Он копировал куски и сохранял их в отдельном документе. Дат не ставил, но я могла примерно догадаться, о каком периоде идёт речь. Получившийся цитатник Костя не редактировал – встречалась ненормативная лексика и замечания, не касавшиеся моего светлого облика. Первый раз я прочла, как проглотила, не разжёвывая. Второй, третий, четвёртый раз перечитывала.

В приведённом ниже тексте я взяла на себя смелость исправить орфографические ошибки, которых было немало, расставить запятые и другие знаки препинания. Если не выделить кавычками прямую речь, с ходу понять смысл трудно. Абзацы тоже ввела, чтобы тексту дать паузы. Табуированную лексику я заменила отточием. Курсивом даны мои комментарии, возникшие после пятого прочтения.

Пробуем деваху на передачу «Словарик». Деваха забавная. Очень красивая и напуганная. Испуг женщинам всё-таки идёт больше, чем звезданутое самодовольство. Когда Ника чего-то пугалась, я её обожал. Когда звездила, ненавидел. Живи на небе, коль ты звезда!

Девахами Костя называет девушек, которые вызывают у него симпатию, но имеют некоторый изъян. Например, Лара – незаменимый работник – деваха, потому что у неё язык как помело. Костя почему-то думал, что помело – это хвост. Я ему пояснила значение слова, когда однажды он смеялся: «У Ларки хвост во рту!» Ника – бывшая жена Кости.

Деваха не проста. Ася зовут. Я пошутил: «Ася? Как у Полунина? Гениальный этюд: “Асисяй? – Аси? Сяй?” Деваха мне отвечает: «Тургенева не пробовали читать?» Есть, наверное, рога, но глубоко спрятаны.

Совершенно не помню этого разговора. Но ведь я достойно ответила?

У Аси голос детский. Точно двухлетний ребёнок освоил взрослые выражения, но говорит пискляво и жутко трогательно. Как актриса Наталья Седых, что в фильме «Морозко» Настеньку играла. От голоса Настеньки я балдел. Раз десять кино пересматривал. Ника, когда подлизывалась, похоже имитировала. Думал: актриса тоже голосовые связки зажимает. А потом случайно увидел фильм «Дети Дон Кихота» – та же Седых и с тем же голосом. Не имитация, натуральный тембр. Как у Аси. Феномен, хотя не каждому понравится. Необычные голоса свойственны талантливейшим актрисам – Татьяне Дорониной, Алисе Фрейндлих. Необычность раздражает обывателей. Пошли они на..! (короткое ругательство) Но мне при моей работе нельзя не учитывать мнений долбаных радиослушателей. Кто-то из них обязательно решит, что Ася прикидывается, а манерность всегда вызывает протест.

Знал бы Костя, как третировали меня учителя в школе: «Говори нормально! Отвечай, а не пищи!» На празднике последнего звонка пародия «Ася Топоркова на уроке физики отвечает у доски» имела оглушительный успех. Меня изображал Дима Столбов, он сорвал бурные аплодисменты, а я давилась слезами. Неужели про равенство треугольников рассказывала столь беспомощно?

Тот случай, когда получиться может отлично, но требуется постоянный надзор, подбадривание. Ася – девушка-пластилин. Отзывчивый материал, балдёж испытываю, ваяю… (созвучно – обалденную) ведущую.

Это про наши репетиции. Только теперь понимаю, сколько времени потратил Костя, натаскивая меня. Чтобы не боялась микрофона, чтобы не пугалась от каждого звонка. Он тогда изображал вредных детей, звонящих с каверзными вопросами.

Первый эфир Аси. Если бы у неё под стулом оказалась лужа – не удивился бы. Обошлось – сухо. Смотрела на меня как на гуру в последней инстанции. Отлично реагирует на жесты. Я размахивал руками как немой, сбежавший из театра мимики и жеста. Класс! Передача пойдёт, верю. Или я ничего не понимаю в радио.

Сценарий первой передачи я вызубрила как стихи. Ночь перед эфиром не спала – повторяла текст. Пришла на радио со спасительной мыслью: «отказаться, извиниться, повиниться, пообещать уплатить неустойку», которую озвучила Косте. Он рассмеялся, подмигнул: «Прорвёмся! Нырять страшно, но не попробовать нырнуть – западло». Странно, что Костя не упомянул этот диалог в своём дневнике. Я шла в студию на первую передачу и думала, что бы это значило – «западло»?

Давно не писал. Странные ощущения. Ася не марионетка, а я не кукловод. Но я играю с ней, с её интонациями, реакциями. Я балдею от того, как точно она реагирует на мои жесты. Я – гениальный режиссёр, я – скрипач со Страдивари под подбородком, со смычком в талантливых руках. Ася похожа на собаку, которую вышвырнули на улицу, но псина не верит, что хозяева её бросили, любит их по-прежнему и мечтает руки лизать.

Подозреваю, что писал нетрезвым.

Сначала у неё был только голос. Как у Натальи Седых, кумира из детства. Такой голос способен взять меня в плен. Но… (синоним – онанировать) под медовые голоски – это давно пройденный этап. Я дал себе слово не влюбляться по-настоящему, не попадать в зависимость от бабьей… (синоним женского полового органа). Фиг меня возьмёшь!

И это в то время, когда я набиралась опыта, когда шли по две передачи в неделю, когда я ловила Костины жесты, как спасительные сигналы тонущему кораблю!

Совсем не пишу. Противно. Хочется писать только про Асю. Скисаю, хоть и трепыхаюсь. Мама заметила: «Ты влюбился?» Она за меня боится. Понять можно. Был опыт с Никой. Я женился на этой кукле? Я сходил с ума по глупой пластиковой игрушке? Было. Что было, то было. Дал зарок делать выводы, но снова. Капкан. Нет, по-другому. Ника – капкан – содрал кожу и вырвался, заживает не быстро, но прочно. Ася – бездна, и я тону. Отдать жизнь за маму – легко. Ни у кого и никогда не будет такой мамы. Ася и мама – как магниты. Сравниваю, как… (синоним – недостойный человек). Асин магнит тянет неудержимо. Мамин – постоянное поле. Ася – провинциальная деваха, неуклюжая, полноватая дылда. Но я умираю, когда смотрю на её руки, плечи, бёдра. Мне кажется, её никто ещё не… (не вступал с ней в половую связь), потому что нельзя остаться такой наивной, побывав под мужиком. Чистота! Вот правильное слово.

Он смотрел на мои тяжёлые бёдра и восхищался! За это можно простить «провинциальную деваху…» Костя думает, что я чистая девственница. Случись у нас проверка боем, наверное, разочаровался бы. В наше время ожидать от двадцатипятилетней девушки невинности?

Ася – персонаж из старого романа. Всё больше убеждаюсь, что она перепутала время рождения. Ей бы в девятнадцатый век. Картина: сидит она с благородным кавалером в вишнёвом саду, слушают соловьёв, на звёздное небо смотрят. Какая..! (синоним – ерунда). А потом у героини через девять месяцев ребёнок рождается – от пенья птичек! Мне хочется её поцеловать, но дрейфю, как прыщавый пацан. Никогда такого не было со мной. Великое дело – деваху завалить! А я боюсь, что появится в её глазах обида и разочарование, что перестанет смотреть на меня как на гуру. После эфира мы ходим в «Столовку». Ася съедает от трёх до пяти пирожных! На нервной почве или обжора? Если ещё поправится на пять кило, её рубенсовское тело превратится в жирную тушу. И хорошо! Я перестану сходить с ума, глядя на оголённые участки её тела. У Аси кожа как мягкий тёплый мрамор. Снаружи – мрамор, а теплота идёт. Кажется: прикоснёшься к запястью, к шее, к плечу – и почувствуешь биение частого пульса. Специально провёл эксперимент. Несколько раз как бы невзначай брал её за руку. Точно! Пульсирует.

Думаю, что Костя пульсирование собственной крови ощущал. Потому что я стыла, когда он брал меня за руку, у меня сердце останавливалось. Требовалось усилие воли, чтобы изображать улыбающуюся живую девушку.

Подарил Асе сканер. Она оцифровывает библиотеку отца. Ася вообще очень умная. Странно, при таких внешних данных ума не требуется. И чувства юмора ей не занимать. Зачем юмор девушке, которая лёгким движением мизинца любого мужика заарканит? Столов, ресторатор… (синоним – презираемый, ничтожный человек), каждый раз её целует. Убить падлу мало! Руки чешутся врезать скотине. Павлин… (универсальное экспрессивное ругательство). Асе, похоже, не нравится, но терпит. Дура! Почему не пошлёт его? Добренькая. Со всякой… (то же самое ругательство) добренькая. Меня бесят её покорность и послушность, всепрощенчество. Стоп! Если по отношению ко мне покорность и заглядывание в глаза, то – в кайф. Остальным… (синоним – фигу)! Ася сегодня сказала, что я сделал для неё столько важного и ценного, сколько после родителей никто не делал. «Это ты про сканер? – спрашиваю. – Так мы тебе ещё компьютер сапгрейдим, будет работать как зверь». «Нет, – отвечает. – Большое спасибо за подарок, конечно. Ты, Костя, даришь мне самое ценное!» Я подумал про любовь, хотя не заикался о чувствах. Но Ася сказала: «Вера в собственные возможности и силы – вот что ты мне даришь. Я боялась микрофона, а теперь привыкаю. Мне казалось, что оскандалюсь если не на второй, то на третьей передаче, прошла двадцатая, а я по-прежнему в строю. Благодаря тебе. Исключительно благодаря тебе». Она говорила, а я смотрел на крошки пирожного, прилипшие к её верхней губе. И мне хотелось слизнуть их. Как собаке, которая не знает лучшего способа выразить любовь, чем облизать.

На предложение про крошки на верхней губе, как и на другие предложения, в предыдущих записях и последующих – про моё тело – я смотрела заворожённо. Просто слова, просто набор букв с интервалами, а для моей души – волшебный эликсир. Влейте в меня самый изысканный продукт спиртового брожения, вроде элитного шампанского, сделайте инъекцию самого сильного наркотика – такого эффекта не достичь. Но в то же время я понимала: произнеси Костя эти слова в те дни, когда записал их, я оскорбилась бы и разочаровалась отчаянно – соблазняет, требует плату за оказанные милости.

Бардак в театре меня достал! Пригласил Асю на премьеру. Похоже, она не врала, когда говорила про мою работу. На вечеринку идти отказалась. К лучшему, клеились бы к ней всякие рогатые парнокопытные. Она не просто умная, она тонкая. Тонко чувствующая. И сильно зажатая, наверное, с детства. С другой стороны, родителям такую девушку надо держать под замком. Иначе – … (синоним – замучают сексуальными домогательствами) всякие козлы. Мне кажется, у неё соски насыщенного розового цвета, а не коричневые, как у большинства.

Про «большинство» не знаю. Костя знает. Каким порядком его «большинство» характеризуется? Единицами? Десятками? Сотнями? Развратник! А предположил он правильно. Как-то я была на приёме у врача. Прикладывая фонендоскоп к моему обнажённому торсу, он пробормотал: «Какие соски, обалдеть!» Меня чуть не вырвало. Я стесняюсь раздеваться, у меня бронхит не вылечивается, а доктор не лёгкие слушает, а соски рассматривает. Потом встретила шутку: «Не бойтесь раздеваться перед врачом, представьте, что это просто мужчина». В этой шутке – вся горечь женщин, которым оголяться перед незнакомцами мужского пола – мучительно. К тому врачу я больше не ходила и лечила простуды под руководством бабушки.

Перебрал, напился, звонил Асе. Монтировали кинотеатр в подвале богатого папика, а инструкции – на японском. Деньги нужны позарез. Хочешь не хочешь – кувыркайся. Ася врождённому инвалиду помогает – это для неё типично. Но и мама! Спросила: «Не мог бы ты поучаствовать материально в проблемах одной моей подзащитной? Процесс выигран, но до реального поступления денег ещё не скоро. А женщина с тремя детьми голодает». Я мог бы! Но руководство по технике в иероглифах – это… (брань, созвучная слову «конец»). Напился, но почти всё помню. Назвал Асю богиней. От чистого сердца, из подсознания. Сейчас, протрезвев, понимаю: любая современная девушка посчитает «богиню» издевательством.

Я не современная и не посчитала его «богиню» оскорблением. Костя был пьян, а бабуля мне внушила: «Глупые бабы придумали: у пьяного мужика на языке то, что у трезвого на уме. Эти бабы хмельных дураков серьёзно воспринимали. Потом нахлебались заблужденьев. У пьяного мужика на уме идея, которая ему взбрендила в данный момент. Ничего боле! Слушай мимо ушей. Назавтра клянёт себя, если вспомнит, что нёс. Дедушка твой каялся сколько раз, прости, мол, Вера, я к Софке воспылал, она просто рядом сидела. Ася, внученька, мужиков в трезвости определять надо. На хмельных смотри как на временно помешанных. Знаешь поговорку: страшно видится, а выпьется – слюбится».

Однажды я поделилась с Костей размышлением:

– У нас в языке глагол «любить» практически не имеет синонимических устойчивых выражений, а глагол «напиться» (сделаться пьяным) – длинный ряд: назюзюкаться, наклюкаться, залить глаза, залить за галстук, за ворот, за ухо, упиться до чёртиков, до положения риз, и так далее.

Костя ответил:

– Мы любим редко и основательно. А пьём часто и безудержно. Надо же как-то регулярное действие описывать.

– Но тогда почему глагол «умереть» имеет множество синонимических идиом? Преставиться, отдать богу душу, упокоиться, окочуриться, дать дуба, сыграть в ящик… Человек умирает единожды.

– Так ведь не покойники придумывают, а те, кто остаётся. Характеристика смерти – это финальная оценка жизни.

По-моему, отлично сказано.

На душе так противно, что даже напиться не хочется. Был у Аси дома. Обожрался как свинья. Заснул. Очнулся – мы с ней как сиамские близнецы, задницами сросшиеся. Музыка играет, Вивальди «Времена года». От Асиной попочки идёт такой жар, что у меня уже всё готово. И ведь хорошо началось! Она отвечала, постанывала. Потом – бац! Глаза открыла, испугалась, закаменела от ужаса, обвинила меня в корысти, будто я плату её телом за свои так называемые благодеяния требую. Дурочка! Дура! Идиотка! Разговаривала сквозь зубы, почти не разжимая рта, как с долбаным начальствующим насильником. Она ничего не понимает в мужиках! Ничего! Ни капельки! Меня распирает, зипер трещит, а она – про благородство. Какое, на хрен, благородство, когда такая девушка в объятиях? Подскочил к окну, прижался… (наружным мужским половым органом) к подоконнику. Спасибо, опал, бродяга. Самое обидное – вот этот её разговор со стиснутыми зубами. Это было даже не презрение. Это была страшная разочарованность девочки, которой дядька, прежде уважаемый, полез в трусы. Не знаю, как жить дальше, что делать. Выкинуть Асю из головы не получается,… (вступить в половую связь) не выходит. Форменный..! (созвучно с «конец»).

Действительно, я плохо разбираюсь в мужской физиологии. Только двое мужчин (в неравной степени) дали мне какие-то знания. Папа – идеал, но бурную любовь к нему я всё-таки не отнесла бы к сексуальной сфере. Папа оставался частью мамы, как и мама – частью папы. Их было не разлепить. Сексуальность обеспечил Прохиндей. Конечно, у меня были мечты, томления, зов плоти и прочие гормональные всплески. Всем им было суждено обернуться страшным разочарованием. В реальной практике акт, чудно живописуемый в романах, превращался в судорожные пыхтения шприца, у которого поршень никак не вытолкнет содержимое. Я предоставляла место для инъекции, а Прохиндей орудовал своим толстым шприцем. И это – высшее блаженство?

Но вне всякой логики, вне полученного опыта, вспоминая, вспоминая и вспоминая, сотни раз прокручивая перед глазами ту сцену, о которой пишет Костя, я отчаянно сожалела, что повела себя как гимназистка с романтическими бреднями. Я страстно хотела, чтобы Костя повторил натиск. Я довела себя до исступления, пик которого пришёлся на его визит с прославлением «ё». Только закалка целомудренного воспитания не позволила мне броситься Косте на шею.

А разговаривала я с ним тогда сквозь зубы, потому что боялась, что у меня плохо пахнет изо рта. Костя прав – дура, идиотка.

Сегодня Ася вела передачу без меня. Сидел в машине, слушал. Нервничал. Хотелось, чтобы у неё прошло гладко и в то же время – сорвалось, чтобы без меня ей не справиться. Прошло нормально. Ася – подарок для радиостанции. Она этого не понимает, а никакой продюсер, Сеня в первую очередь, не станет откровенничать. Зазвездит, не такие звездились. И всё-таки мне кажется, что Ася не превратится в самодовольную деваху. Я не объективен. Какая, на хрен, объективность, когда речь идёт об Асе. Чокнулся я не по-детски. Мне баба не дала, я спрашиваю её, по каким таким мотивам? Мы сидели в «Столовке». Ты, говорю, сказала про разницу интересов. Каких конкретно интересов? Филологических, отвечает. Ну, не дурдом? Чтобы её трахнуть, русский язык учить? Но я завёлся. Хочешь филологии, ты её получишь!

Могу единственное сказать: глупое поведение женщин умножает глупость мужчин.

Ловили Сталина. Она его предупредила, по сути – спасла. Зачем? Почему она всех жалеет, кроме меня? Добренькая! Ася очень добрая. Фантастически. Наверное, такой была бы мама, не случись моего родителя. Мама меру добра просчитывает. Ася по наитию действует. Дедок-Сталин на толчке сидел со спущенными штанами, с газеткой. Но без очков! В его возрасте без очков не читают. Я почувствовал подвох, но понял, откуда рога растут, только после разговора с Асей. Моя Ася – это каждый день сюрприз. Ника прочиталась на третий день после свадьбы. Асю, похоже, придётся разгадывать до скончания отпущенного века. Ася говорит про пунктик ущерба и обнищания у стариков, а я думаю: «Знала бы ты мои пунктики!» Просто сказать о том, что гложет? Не поймёт, осмеёт, пальчиком у виска покрутит – чокнулся! А и правда чокнулся.

Костя обо мне думает лучше, чем я есть на самом деле. Но в чём он прав, так это в непредсказуемости женской реакции. Скажи в глаза женщине то, что она мечтает услышать, – рискуешь получить по физиономии.

В замечательной комедии «Тутси» Дастин Хоффман переодевается женщиной и случайно слышит от любимой девушки примерно следующее: «Я хотела бы встретить парня, который просто подойдёт ко мне и скажет: «Знаешь, ты мне очень нравишься, давай будем вместе». В мужском обличье на вечеринке Хоффман всё это говорит своей избраннице. И получает… Из фужера с вином – в лицо! Вот и пойми нас.

Хорошая фраза: «Чего хочет женщина, того хотят боги». Никому не дано узнать желания богов.

Была надежда соблазнить Асю горнолыжным курортом в Австрии. Облом, решительно отказалась. По поводу сайта ездили с Асей к Нефёдовым. Сначала дома были только Илья и Васька. Пацан забавный, с компьютерными железками играет. Ася на него смотрела, как на маленького Будду, с обожанием и страхом. И меня вдруг пробила мысль: родила бы мне Ася дочку или сына, или двоих, разом или по очереди. Улёт! До чего додумался! Вообще-то я не против детей. Когда-нибудь, не скоро, в отдалённом будущем. Мелюзга, по друзьям вижу, тянет на себя столько времени и сил, что на нормальную жизнь не остаётся.

Дед со мной редко разговаривал, на службе пропадал. Но один наш разговор я запомнил, хотя было мне лет семь, и тема волновала меня гораздо меньше, чем игрушечные машинки. Дед сказал тогда: «Костя, женись на девушке, от которой детей хочешь. Понял, внук? Их, девушек, много будет, и тянуть к ним отчаянно станет. Но только одна, которую увидел, как в будущее заглянул: идёт за руку с твоим сыном. Эту не проворонь». Мне тогда нравилась Оксана, с которой сидел за одной партой. Какие дети от Оксаны? Дедушка старый, глупости несёт.

Неожиданно вспомнил этот разговор, когда разводились с Никой. Мы ругались безостановочно, меня трясло от злости, и я, как думал, врезал ей смертельно: «Никогда не хотел детей от тебя!» Ника не поняла, потому что сама была против детей. Если ты бьёшь смертельно, а твой противник и укуса комара не чувствует, только смеётся, значит, он неживой. Я тогда Нику назвал дохлой лошадью в макияже. В ответ услышал, что мне можно гордиться только… (мужским половым органом), больше во мне ничего достойного нет. Сразу успокоился. Она, Ника-идиотка, думала, что уела меня, а на самом деле отвесила комплимент.

Мы целовались с Асей в машине. Ася забалдела от пива, и я использовал момент. Нам было очень хорошо. Ася, когда целуется, коротко и тихо постанывает, подвизгивает, подхрюкивает – не могу найти слов этому звуку, который сводит меня с ума. Помешала старая карга, прилипшая к стеклу. Задушил бы мымру! Сколько дают за убийство в состоянии аффекта?

Я никогда не думала о Косте как о возможном кандидате на отцовство моих детей. А сейчас мне кажется, что лучшего и быть не может. Детки родятся с папиными генами: мальчики – мужественные, умные, щедрые и благородные; девочки – унаследуют его хрупкую фигуру и не придётся им, как мне, мучиться из-за пышных форм.

Психоз, точно. Сначала искал, чем бы Асю поразить в филологии. Потом три дня про букву «ё» читал в Интернете. В библиотеку ездил, специальную литературу заказал. Мать родная! Ася в этом разбирается? Хуже высшей математики – дремучий лес терминов. Я готовился как к экзамену. Не дурь? Мне девушка нужна. Чтобы её заполучить, надо в библиотеке потеть? Психоз, не иначе.

Следующая запись определенно была сделана после Костиного обещания дать мне отрывки из дневника. Потому что он обращается ко мне лично.

Ася! Мне показалось сегодня. Не обижайся. Показалось, что до точек над «ё» тебе как до жизни на Марсе. Мне больше показалось – бросили бы мы русский язык обсуждать, занялись славным делом, и ты не возражала бы. Но я боюсь ошибиться. Меня пугает третья неудачная попытка.

Ася, не жалею, что предложил тебе прочитать мой дневник, хотя эта мысль возникла спонтанно. Тут мат-перемат, но я ведь не на публику писал. И тут – малая часть того, что чувствую. Ася, я люблю тебя! Безумно! Без – умно! Можно ли любить с умом? Я сказал тебе, что не зову замуж. Да хоть завтра распишемся! Только неправильно будет. Надо понять друг друга без разговоров, а по-настоящему. Тебе решать. Не хочу с тобой лукавить. Я есть какой есть. Вот моя изнанка. Принимай или отказывайся.

Однажды я спросил, что тебя по-настоящему волнует в жизни. Ты сказала: «В седьмом классе один час в неделю русского языка! Это трагедия! За один час в неделю невозможно родной речи обучить». Ты очень умная и ловко умеешь перевести вопрос «в глаз» в вопрос «в бровь». Но теперь придётся отвечать прямо.

Последняя запись в комментариях не нуждается.

Хотел стереть этот файл. Передумал, пусть остаётся – памятник моей глупости, букве «ё» со всеми вытекающими выражениями.

Она меня держала на коротком поводке, чтобы дразнить ухажёра.

Ей нравятся тупые громилы, а я ростом не вышел. Богиня оказалась дешёвкой. Использовала меня как подтирку. Пусть катится ко всем чертям. Ненавижу!

Первый час ночи. Нет смысла ещё раз перечитывать Костин дневник, я его выучила наизусть. Логично предположить, что после того, как Костя назвал меня дешёвкой и послал далеко, он бросился искать утешения у девах. Сейчас он с кем-нибудь… Минуточку! Совершенно забыла, что Костя сломал ногу, лежит в больнице. Нехорошо радоваться чужой травме, да я и не радуюсь, просто в его положении есть для меня положительные стороны: девах сейчас Костя точно не соблазняет. Надо написать ему письмо. Костя знает, что я прочла файл и храню молчание. Нехорошо. Но я решительно не знаю, о чём писать. Снова, как в первом послании, в любви объясняться – перебор.

Зайдя в свою электронную почту, я увидела, что пришло письмо от Кости. Одно предложение.

И мы начали переписываться. Хотя проще поговорить по телефону, мы обменивались короткими письмами. В этом была своя прелесть: глубокая ночь, я дома, сижу у своего компьютера, Костя в больничной палате, где погашен свет, лежит с ноутбуком на пузе. Ожидаешь письмо-ответ меньше минуты. Самое короткое и приятное из всех моих ожиданий.

В итоге получился электронно-эпистолярный диалог. Как водится, в Костиных текстах я расставила знаки препинания и исправила грамматические ошибки.

– Прочла? – спросил Костя в первом письме.

– Да! – ответила я коротко, потому что из-за волнения не могла придумать развёрнутого предложения.

– Обиделась на последнюю запись?

– Нет. На глупости умных людей не обижаются.

– Это я умный?

– Ты. Умный, красивый, обаятельный, мужественный. Почти бог.

– Пива сегодня не пила?

– Трезва как стёклышко.

– Тот мужик, что у тебя с ним?

– Бывший любовник. Прохиндей, ничтожная личность.

Пауза между письмами затянулась. Я поняла, что Костя переваривает информацию о моём статусе недевственницы. С другой стороны, крушения иллюзий было не избежать, в данной форме даже лучше открыть правду.

– Костя, тебе больно? – написала я, не дождавшись ответа и испугавшись, что ответа не будет вовсе.

– Есть такая мужская анестезия – злость. Я очень разозлился на тебя, поэтому сначала не чувствовал боли. Но анестезия проходит.

– Я имела в виду твою сломанную конечность. Ты сильно страдаешь?

– Терпимо.

– Хочешь, я прилечу, буду ухаживать за тобой?

– А как же радио? Тебя припахали по полной.

– Отпрошусь, уволюсь, сбегу.

– Хотя бы на денёк?

– Завтра?

– О’кей! Самолёт на Москву в шесть сорок утра.

– Пришли мне адрес больницы, номер палаты. Обнимаю тебя! Спокойной ночи!

– Целую тебя, девочка-сюрприз!

Спать я не ложилась. Помылась под душем, высушила, уложила волосы, сделала педикюр и маникюр, собрала сумку, написала бабушке записку. Три двадцать. А вдруг билетов не будет в аэропорту?

Была не была, подниму людей, мне очень нужно. Я вызвала такси и позвонила помрежу.

– Лара, я дико извиняюсь!

– Что? Кто? Чего надо?

– Лара, это Ася Топоркова.

– Где?

– Ларочка, прости, пожалуйста, но мне срочно нужен номер телефона, домашнего или сотового, Семёна Викторовича.

– Кто это?

– Наш продюсер.

– Кто звонит?

– Ася Топоркова. Выручи меня!

Продюсер, разбуженный среди ночи, выказал еще больше сонной бестолковости. Я извинялась через слово, говорила, что с Костей Авериным беда, сломал конечности, что мне нужно лететь к нему. Наверное, говорила слишком длинно, да и голос у меня, сами знаете, не из тревожных. В трубке послышался храп.

– Семён Викторович! – завопила я. – Не спите, помогите!

– Кто это? – ответил женский голос.

– Ася Топоркова, ведущая передачи «Словарик». Вы жена Семёна Викторовича?

– А вы предполагали другие варианты?

Голос вполне трезвый. Супруга продюсера, в отличие от меня, мгновенно выныривала из сонного царства.

– Извините, пожалуйста! Вы знаете Костю Аверина?

– Отлично знаю.

– Он катался на лыжах, сломал ноги, сейчас в больнице, в Москве, мне срочно нужно к нему.

– А вы ему, собственно, кто?

– Да я ему, собственно…

– Понятно. Что от нас требуется?

– Билет на самолет, рейс в шесть сорок утра.

– Ясно. Диктуйте телефон.

– Чей?

– Свой. Надо же как-то с вами связаться, когда добуду билет. А на чём доберётесь до аэропорта?

– На такси.

– Разумно. Деньги есть?

– Десять тысяч. (Я говорю о «шулерских».) Хватит, как вы думаете?

– В один конец. Я перезвоню.

Когда я ехала в такси, жена продюсера, имени которой я так и не спросила, позвонила:

– Подойдёте в отделение милиции аэропорта, спросите Тихонова, он проводит вас в кассу.

– Спасибо огромное, извините за беспокойство! А еще одну мою просьбу вы не могли бы исполнить?

– Ну? – шумный зевок.

– Скажите, пожалуйста, утром, – пулемётно застрочила я, – Семёну Викторовичу, что «поздравлялки» я сегодня вести не могу, но на свою передачу завтра обязательно приеду.

– Ничего не поняла. Еще раз, медленнее. Хорошо, запомнила. Если Костя на мели, денег не подкинет, дайте знать, что-нибудь придумаем.

У лейтенанта милиции Тихонова была внешность хитрого русского мужичка себе на уме. Заскучавшего. Если милиция скучает, наблюдается общественный порядок. Тихонов сопроводил меня к билетной кассе и сказал, что девушке надо выдать билет из брони, она летит в Генпрокуратуру, на допрос, свидетель по делу. Люди в очереди, поначалу недоброжелательно взиравшие на меня (вот, дескать, привели блатную), стали разглядывать с интересом: по какому делу в Москву вызывают, в убийстве замешана или в экономических махинациях?

Мне как-то попалась в руки анкета советских времён, которую заполнял папа при поступлении на работу. Он начеркал в анкете и, очевидно, заполнил другой бланк. Кроме пункта «проживал ли на оккупированных территориях» – это человек, родившийся-то через десять лет после Отечественной войны! – меня поразило требование указать, находился ли под судом, следствием, проходил ли как свидетель. Разве выступить свидетелем, помочь правосудию зазорно? Это бросает тень, вызывает насторожённость? Ещё как вызывает, поняла я по косым взглядам.

Балагурство лейтенанта милиции Тихонова я оценила, когда в самолёте увидела, что треть мест пустует. Иная шутка влечёт неприятные последствия. Ко мне подсела женщина, сказала, что летит в Москву искать защиты от произвола местных властей, попросила передать её заявление следователю, который меня будет допрашивать: может, так быстрее получится справедливость восстановить. Потрясающе: проблемы бедняжки были связаны с буквой «ё» в документах. Я чувствовала себя самозванкой, которая только и способна, что рассказать про иные казусы со злополучной буквой. И всё-таки я копию заявления взяла, промямлила, что постараюсь. На вопрос, в каком уголовном деле замешана, я ответила честно: «Лучше не спрашивайте».

Столица, как известно, живёт богато. Тут зарабатывают больше нас, провинциалов. Теперь я знаю, на ком зарабатывают. Таксист, доставивший меня к воротам больницы, за двадцать минут получил треть моего месячного оклада. Деньги окончательно растаяли, когда я купила в киоске фрукты и сок. Без гостинцев к больным не ходят.

Охранник у входа в отделение травматологии, когда я сказала, что иду к Константину Аверину из седьмой палаты, молча показал на объявление, висевшее на стене. Посещение больных с семнадцати до девятнадцати часов по будням, в выходные – с десяти до двенадцати и с шестнадцати до девятнадцати тридцати. Сегодня, как назло, был вторник. Я принялась упрашивать, говорила, что приехала из другого города, что у меня обратный самолёт в семь вечера, я никак не успеваю проведать своего друга, потому что до аэропорта ещё надо добраться.

– Вход для посетителей с пяти или по пропускам, подписанным старшей сестрой, – процедил охранник.

Я его возненавидела мгновенно и остро. Счастье так близко и недоступно. Я дала бы охраннику взятку, хотя делать этого совершенно не умею. Но в кошельке купюра в десять рублей и мелочь. На что покупать обратный билет? Позвонить жене продюсера, опять просить помощи?

О, ужас! Я похолодела, вспомнив, что на телефоне кончались деньги, а пополнить счёт я забыла! Если попаду к Косте вечером – пропущу самолёт и завтрашнюю передачу. Если уйду несолоно хлебавши, то придется добираться до Орехово-Борисово, где живут приятели моих родителей, брать у них взаймы. Сколько стоит проезд на метро? Идти пешком, спрашивая дорогу? Найду ли я их дом, там дебри урбанические? Да и что толку, если тётя Таня и дядя Ваня приходят с работы после семи. Куда ни кинь – всюду мрак.

– Проход освободите, – велел мне охранник.

Я стояла каменным истуканом, мешала проходить счастливчикам с пропусками. Они брали из коробки синие полиэтиленовые бахилы, надевали поверх уличной обуви и уходили в заветное нутро больницы. Я села на диванчик и стала думать. Очень хотелось плакать и ругать себя. Надо быть идиоткой, чтобы от аэропорта на такси мчаться, не положить денег на телефонный счёт, не отщипнуть из бабушкиной заначки лишние пять тысяч рублей – сейчас не лишних, а остро необходимых… Стоп, переключись! Самобичевание непродуктивно. Костя говорил: «Ася! Когда тебе хочется поругать себя, переключись на реального виновника твоей проблемы».

Развелось охранников! Скоро у каждого сортира по охраннику поставят. Здоровые мужики, вкалывать бы им у мартена или в шахте, а они днями томятся у входов и выходов. Тупеют от безделья, отыгрываются на бесправных, потешаются над просящими. Уроды! Вот этому конкретному уроду, будь у меня миллион рублей – отдала бы не задумываясь. А имей пистолет – застрелила бы! Чем охранники надёжнее бабулек-пенсионерок, которые прежде на вахтах сидели? Не станут же, в самом деле, брать штурмом больницу. Если и станут, от безоружного ленивого детины не много толку. А с бабулькой я сумела бы договориться, разжалобить.

Опять неправильный ход мысли. Есть подсказка, надо только вспомнить её. Думай! Связано с Костей. Его совет? Нет. Его шутка с глубоким смыслом? Нет.

Вспомнила! Не в начале нашей совместной работы, а позже, когда я почувствовала подлинное уважение к Косте, в щекотливой ситуации стала задавать себе вопрос: «Что бы сделал Костя на моём месте?» Очень помогало.

Итак, окажись Костя без денег, без связи, в чужом городе… Что предпринял бы он? Костя не разгильдяй, он не свалял бы дурака. Но допустим-предположим. Так говорил наш учитель математики: «Допустим, предположим, что в точке «А» прямые пересекаются…» Тогда прямые, точки, треугольники и прочие геометрические понятия улетали из моей головы. Потому что я думала про тавтологию. Я всегда была филологической девочкой.

Костя сообразил бы, что эсэмэски стоят гораздо дешевле звонков. И если у меня на счету остались хоть копейки, возможно, хватит на послание. Вопрос: кому слать эсэмэску? Разумно – жене продюсера, которая обещала материальную помощь. Но я даже имени её не знаю. Папе, чтобы московских друзей взбудоражил? Папа не любит сотовые телефоны, они ему представляются средством экстренной коммуникации. Никогда не звоню ему на сотовый, чтобы просто поболтать, отметиться, в жизни не посылала папе эсэмэсок. Он презирает данную форму общения как вид издевательства над русским языком. Маме послать сообщение? Десять тридцать утра. Вряд ли мама сидит в кабинете. Она запрещает воспитательницам во время занятий с детьми включать сотовые телефоны, принимать звонки. И свой аппаратик оставляет в кабинете, когда инспектирует группы. Хотя мы с мамой уже давно эсэмэсками обмениваемся, каждый день, я не упоминала об этом раньше, потому что наши послания лапидарны: «У меня всё хорошо. У тебя?» – «Отлично! Целую, доченька!» Вот такая современная форма общения матери с дочерью, исключающая жалобы. Написать помрежу Ларе? Она растрезвонит по редакции: «Ася ни с того ни с сего без копейки денег рванула в Москву, а теперь просит на обратный билет. Скинемся, братцы?» Остается Костя. Чудовищно неудобно: я хотела проведать больного травмированного человека, а теперь навешиваю на него свои проблемы. Однако делать нечего.

Кажется, я снобистски отзывалась о людях, которые не ставят знаков препинания в эсэмэсках. Но вдруг мобильные послания оплачиваются по числу знаков, как телеграммы? Мне надо экономить. Поэтому я выдала одно длинное предложение: «Я внизу меня не пускает охранник нужен пропуск у меня нет денег на обратный билет и на телефоне целую ася».

Ура! Сообщение ушло. Теперь только ждать. Костя не бросит меня в беде, даже если подумает, что я окончательно сошла с ума. Ведь я ему писала, что побыла в психиатрической больнице. Костя решит, что меня рано выпустили. Я не успела мысленно себе диагноз поставить – паранойя или шизофрения – как раздался звонок моего сотового телефона.

– Ася? – встревоженно спросил Костя.

– Ой, у меня денег нет, связь может прерваться в любую секунду, – не здороваясь, выпалила я.

– Входящие звонки бесплатно.

– Да, правда! Как хорошо! Я забыла.

– Ты где?

– Тут, в Москве.

– Где именно?

– В твоей больнице. Посещение больных только после семнадцати часов.

– Понял. А что у тебя с деньгами? Обворовали?

– Вроде того.

– Сиди на месте, не двигайся! Я что-нибудь придумаю.

Приказ не двигаться я почему-то выполнила буквально: замерла, прижав к груди ладони, между которыми покоился сотовый телефон. И потеряла счёт времени. Что там чувство времени! Мне не удавалось навести мало-мальский порядок в своих мыслях, обуздать эмоции, пересилить волнение, вспомнить, как меня зовут и на какой планете живу.

– Кто к Аверину? – спросила девушка в белых брючках и жакетике.

Она выпалила вопрос быстро и слитно.

“Ктокаверину» – что бы это значило? – подумала я.

– Девушка! – окликнул меня охранник. – Сидит как мумия. Тут, похоже, за вами пришли.

Он меня спас! Выдернул из транса.

– Я, я, я к Аверину! – вскочила с диванчика.

– Пойдёмте, – сказала медицинская девушка. – Бахилы наденьте, дублёнку сдайте в гардероб.

Пока я совершала предписанные действия, она наблюдала за мной насторожённо, критически. Но и у меня медсестра (по возрасту, думаю, она не могла быть врачом) не вызвала симпатии. Я не предполагала, что дизайнеры одежды добрались до униформы. Вместо мешковатого белого халата – стильный костюмчик, брючки и жакетик с синим кантиком по краям воротника-стойки, с карманчиками и манжетами. Рабочая одежда не только не скрывала прелестей фигуры, она их подчёркивала. Безобразие. Перед кем они тут щеголяют? Перед пациентами со сломанными костями?

Приступ ревности действовал лучше, чем самоуговоры взять себя в руки. Однако не до конца растворил мои нервозность, страх, волнение, мои противоречивые чувства – убраться отсюда немедленно (волшебным образом телепортироваться домой) и одновременно – припасть к груди Кости, который защитит меня от всех невзгод. Я вошла в палату, обретя способность внятно говорить, но не анализировать, что произношу.

Палата представляла собой квадратную светлую комнату. По одной стене – две кровати, разделённые тумбочками, напротив – обеденный стол с телевизором, в углу раковина. Шикарно, как в американском фильме про «Скорую помощь». Не то что в нашей областной больнице, где бабушке и маме (в разное время) случилось лежать. Там был полевой госпиталь – по десять коек в палате, тюремная духота, страдающие женщины под сиротскими байковыми одеялами…

Костина кровать находилась у окна, на другой кровати лежало бесформенное тело, покрытое с головой, как покрывают усопшего. Около Костиной постели стоял стул, он молча показал на него – садись.

Я всегда мечтала в положении «сидя на стуле или в кресле» сохранять ровную, как у пианистки, спину. Не удавалось: либо за осанкой следишь, либо в разговоре участвуешь. А тут получилось само собой. Присела на краешек стула, в позвоночнике – штырь – ни согнуться, ни разогнуться.

– Здравствуй, Ася!

– Здравствуй, Костя!

Он никогда не был так красив. Да и вообще Костя, по стандартным меркам, не красавец. Но сейчас… его поза – полусидя, лицо – на фоне белой подушки, прижатой к спинке кровати, его бледность и щетина, его глаза – требовательные, ждущие, о чём-то спрашивающие…

У меня перехватило дыхание, и всё, что мне удалось достичь в обуздании эмоций, развеялось как дым на ветру.

«Давай, говори, продолжай, не останавливайся!» – Костя изобразил жест на нашем с ним радийном языке, из времён общей работы в эфире.

– Вот сижу я тут. Простая русская…

– Баба? Это что – цитата из старого кино? Не прячься за подсказками.

– Сижу я тут. И очень переживаю и отчаянно хочу твои страдания облегчить. Принести тебе «утку»?

– Еще чего! – возмутился Костя.

На соседней кровати ожило тело, затряслось в беззвучном смехе.

Я показала Косте на тело, скрытое простыней: кто это?

– Не обращай внимания. Ну?

– Очень хорошая больница.

– За те деньги, что берут, должны три раза в день шампанским нас поить, а у них стакана воды не допросишься.

– Девушка случайно не принесла коньячка? – Из-под простыни показалась голова.

Импозантное лицо кавказских кровей, с усами.

– Познакомься, Ася, это Гамлет. Который обещал не высовываться! – сказал Костя грозно.

– Гамлет – это прозвище, псевдоним? – спросила я.

– Имя, данное родителями. У нас в Армении, куда ни плюнь, попадёшь в принца датского или в Джульетту. Гамлет Арутюнян!

Сел на кровати, схватил мою руку и поцеловал. Спустил ноги, и его правая конечность… Мне стало дурно. Конечность нездорового красноватого цвета была закована в металлические обручи, от которых шли спицы прямо в тело. Спицы крепились простейшими слесарными гайками. Я представила, что и Костина нога, скрытая под одеялом, нашпигована железом, въевшимся в плоть… Комната и предметы вдруг стали расплываться, а сама я куда-то проваливаться.

Обморок был недолгим. Вероятно, я свалилась набок. Ведь сидела на краешке стула, не удержалась точками опоры и оказалась на полу. Рядом хлопотали Гамлет и Костя. Один поливал мою голову водой из пластиковой бутылки, второй шлёпал меня по щекам. При этом Костя обзывал Гамлета кретином, а тот оправдывался.

Два инвалида подняли меня, подхватив под мышки, и водрузили обратно на стул.

– Никогда не видел, чтобы девушки сознание теряли, – сказал Гамлет. – Я думал, это красиво, романтично, как в книгах.

Да уж, представляю, как выглядела: бледная до зелени, мокрая, с поруганной причёской и разводами макияжа.

– Гамлет, ё-кэ-лэ-мэ-нэ, бери костыли и проваливай! Посторожи у двери, никого не пускай! – велел Костя.

Костыли, по паре, стояли у каждой кровати. На Гамлете были спортивные брюки, он опустил штанину, и скрылась жуткая конструкция – аппарат Елизарова (вспомнила я название революционного открытия в травматологии). Отчего бы Гамлету не прятаться под одеялом с опущенной штаниной? Тогда я не свалилась бы в обморок. С другой стороны, потерять сознание я была готова ещё полчаса назад, когда обнаружила, что без средств к существованию залетела в столицу нашей родины.

Гамлет поковылял к выходу, рассыпаясь в извинениях.

– Хороший парень, но не без понтов, – сказал Костя, когда дверь за Гамлетом закрылась.

– Говорит без акцента.

– Его дед и отец родились в Москве. От армянских корней только имена. Все старшие сыновья – Гамлеты. Представляешь? Три поколения Гамлетов Гамлетовичей. Ася, как ты себя чувствуешь?

– Лучше, чем выгляжу.

– Красивая женщина и в грязной луже – красивая.

– Это не про меня.

– Про тебя именно.

Нога Кости аппарата Елизарова не имела, была закована в гипсовый сапог. По белой каменной поверхности шли надписи, сделанные фломастером. Костя быстро набросил на ногу одеяло.

– Ребята тут приходили, развлекались. Тексты ещё те.

Он взял полотенце и, нежно касаясь моего лица, вытер под глазами, нос, щёки, подбородок. Вздохнул, точно борясь с собой, шлёпнул полотенце мне на макушку и стал растирать круговыми движениями, как делают, когда сушат волосы после душа. Сорвал полотенце, снова выдохнул со стоном, захватил мою голову руками и поцеловал…

Это были секунды, минуты, часы, годы, столетия – время перестало существовать. Зачем время, а также пространство, когда есть такая благодать? Мои невротические корчи улетучились, в душу и в тело вливалось блаженство… Костя резко отстранился. Закинул ноги на кровать, принял то положение, в котором я застала его, войдя в палату.

На его щеках плясал румянец. Губы стиснуты, руки в замок на груди – поза ожидания. Чего делать-то? Что говорить?

– Ребята, – приоткрыл дверь Гамлет, – врачебный обход, профессорский, у вас три минуты.

– Не пускай! – встрепенулся Костя и тут же снова бухнулся на подушку, сложив руки на груди.

Демонстрировал готовность услышать от меня какие-то важные слова. Но о чем говорить, когда и так всё ясно?

– Извините! – Гамлет проскакал на костылях, лёг на свою койку, предварительно задрав штанину и обнажив аппарат Елизарова. – Ася, вам лучше пересесть к окну.

Только я успела вместе со стулом переместиться, как в палату вошли десятка два белохалатников, последним места не хватало, толпились в коридорчике. Профессорский обход напоминал инспекцию генералом вверенных ему армейских подразделений. Впереди главный военный начальник, за ним полковники, подполковники, майоры и далее по нисходящей. Свита профессора состояла из заведующих отделениями, лечащих врачей, практикантов. В хвосте толпились медсёстры и перемигивались с практикантами. Арьергард рассматривал меня, лохматую и мокрую. Что происходило у кроватей пациентов, мне не было видно. Кто-то из врачей сообщал профессору диагнозы и ход лечения. Я напрягла слух, когда подошли к Косте. Сейчас прозвучит вовсе не смешная в данной ситуации фраза из «Бриллиантовой руки»: там не закрытый, а открытый перелом. Но ничего расслышать не удалось, потому что ко мне протиснулась сестричка, которая провела меня в отделение, и зашептала: «На кого вы похожи? Что вы тут делали? Достанется мне из-за вас!» Она повернулась ко мне спиной – загородила от всех.

Профессорский обход длился не более пяти минут. Медики уходили по-армейски слаженно. Свита разделилась по центру, белые халаты вдавились друг в друга, освобождая проход. Первым в него вступил профессор и пошагал к выходу из палаты, за ним полковники… тьфу, ты… врачи, последними выходили медсёстры. Как в детской игре «ручеёк».

Костя и Гамлет принялись обмениваться насмешливыми репликами. Мол, показуха, а сколько прыти, с утра тумбочки инспектировали, заставили пустые бутылки выкинуть.

– Какие бутылки? – спросила я, доставая из сумки расчёску и направляясь к раковине, над которой висело зеркало.

– Из-под лимонада бутылки, – ответил Костя. – Хотел бы я посмотреть, как профессор, перед которым все они стелются, шмонает тумбочки.

– Даже болты на моём аппарате не проверил, – сказал Гамлет.

Они переглянулись и засмеялись.

Это был нервный смех. Я отчётливо видела, что Костя и Гамлет, как ни хорохорились, а переволновались во время профессорского обхода. Ничего удивительного. Бабушка после больницы говорила: «Входит врач в палату – я вся точно перед батюшкой в церкви. Оторопь и онемение с благоговением. А потом, когда выписалась, на рынке видела его. Ледащий, затюканный, огурцы покупает вялые, хотя на другом прилавке – свежие и дешевле». Я спросила бабушку, подсказала ли она врачу, какие огурцы надо покупать. «Что ты! – удивилась бабуля. – Он же доктор, ему авторитет положен».

– Гамлет, погуляй! – велел Костя, когда я вновь перетащила стул и села около его кровати. – Мы ещё не договорили с Асей.

– Нет, нет! – воспротивилась я. – Зачем же больного человека выгонять?

Повернув голову так, что в шейных позвонках захрустело, я выразительно посмотрела на Гамлета: «Не уходите!» Глаза мои чуть не выскочили из орбит, передавая мысленное послание. Я боялась остаться с Костей наедине. Потому что вместо поцелуев он желал разговоров.

Гамлет, уже опустивший ноги с кровати, спрятавший свой жуткий аппарат, протянувший руку к костылям, застыл. Умница! Расшифровал мою просьбу. Несколько секунд выбора: Костю послушаться или мне помочь.

– Нога отекла, болит. Извини, друг! – сказал Гамлет, лёг на кровать и накрылся с головой. – Если женщина просит, – добавил тихо.

– Чёрт с ним! Ася, я жду. Говори!

– Я летела в самолёте…

– Догадываюсь.

– Как свидетель по уголовному делу, в Генпрокуратуру.

– Куда-куда?

– К тебе, конечно. Но с помощью милиции. Чтобы билет достать, жена продюсера оказала любезность.

– При чём тут?.. Ладно, дальше.

– Со мной летела молодая женщина по фамилии Королёва. Она беженка, из Таджикистана. Когда им с мужем выдавали паспорта с российским гражданством, паспортистка сказала, что на клавиатуре компьютера нет буквы «ё», и Королёва превратилась в Королеву. А потом у неё родился сын.

– У паспортистки? – спросил Гамлет, который высунул голову и с интересом прислушивался.

– У Королёвой-Королевой. В ЗАГСе у работников, очевидно, лучше со зрением, и они знают, что буква «ё» находится в верхнем левом углу. Ребёнка зарегистрировали как Королёва. И получилось, что у него с матерью и с отцом разные фамилии. Бедная женщина не может получить пособия, прописать ребёнка. Она и муж попали в бюрократические силки, по документам они не родители своего собственного ребёнка.

– «Силки» – это чиновники? – спросил Гамлет.

– Вроде того, – буркнул Костя. – И что?

– Это подтверждает твою теорию, то есть теорию ёфикаторов, что жизнь людей могут исковеркать две точки над буквой.

– Даже точки! – философски заметил Гамлет.

– У меня есть копия заявления этой женщины, и я не знаю, что с ним делать.

– В своём репертуаре! – воскликнул Костя. – Её ограбили, она без копейки денег, телефон отключён, и при этом она беспокоится о посторонних людях.

– Не говори обо мне в третьем лице.

– Кто третий? – спросил Гамлет. – Я не понял.

– Русский язык, – ответила я, вскочив.

Сидеть не было никаких сил. Чего Костя от меня хочет? Зачем терзает?

Я стояла у спинок их кроватей и взволнованно говорила, обращаясь почему-то к Гамлету:

– Мы практически объяснились в любви. Письменно. Костя – в своём дневнике, а я – цитируя письмо Татьяны.

– Ваша сестра? – уточнил Гамлет.

– Татьяна Ларина из романа в стихах Пушкина «Евгений Онегин».

– У меня в школе по русскому и литературе, – признался Гамлет, – больше «тройки» не было.

– Неважно. Вы ведь способны понять чувства девушки, которой объясняются в любви, однако при этом говорят, что жениться не собираются?

– Я не способен, – улыбнулся Гамлет. – Но это по-честному.

– А Прохиндей тебя замуж звал? – спросил Костя.

Я по-прежнему смотрела только на Гамлета:

– Много раз. Родители и бабушка запретили. За что им вечная благодарность.

– Вы из хорошей семьи, – одобрил мое происхождение Гамлет.

– Спасибо! Так вот. Проглотив обиду, в нарушение своих принципов, я стремлюсь к тому, чтобы вступить с Костей в… в интимные отношения. Уже несколько недель.

– Костя-я-я! – покачал головой Гамлет.

– Вместо этого, – продолжала доносить я, – он… простите, Костя, занимается сайтом моей передачи, расставляет точки над «ё». Гамлет, спросите его… фу ты!.. спросите Костю, чего он хочет?

– Костя, чего ты хочешь?

– Чтобы Ася своими словами сказала, что любит меня.

– Ася уже сказала. Ты что, глухой?

– Слепой, немой, дурак набитый.

– Ася, он раскаивается.

– Гамлет, спроси Асю, чего она хочет?

– Ася, чего вы хотите?

– Родить детей от Кости.

Так вырывается признание, которое в спокойной обстановке под пытками не произнесёшь.

Гамлет закашлялся. Или это Костя издал странные звуки?

Если бы идиоматическое выражение «провалиться под землю» имело конкретное воплощение, я благодарила бы провидение. Пока же у меня заложило уши от взрыва крови в сосудах. И разговор Гамлета с Костей был далёким, как эхо.

– Костя! Женись на Асе. Такая девушка!

– Сам знаю, поучи ещё.

– Что ты бревном лежишь? Она снова в обморок грохнется.

– Ё-кэ-лэ-мэ-нэ…

Два инвалида одновременно схватили костыли и подскакали ко мне.

Земля, может быть, и разверзлась, но я не провалилась, потому что меня держал в объятиях Костя, целовал моё лицо, шею…

– Да это что же такое! – Истошный женский вопль прервал идиллию.

Вопила медсестра в симпатичном белом костюмчике. Она вошла неслышно, или я отключилась от посторонних звуков.

– Совсем обнаглели! Уже днём, втроём!

Надо простить сестричку, взору которой представилась, мягко говоря, странная сцена. Мы с Костей обнимались-целовались. В непосредственной близости стоял Гамлет – сам на костылях, – страхующий Костю и его костыли.

– Лидочка, это не то, что вы подумали, – повернув к ней голову, сказал Гамлет с отчетливым кавказским акцентом. – Они хотят пожениться.

– Прямо здесь? – ужаснулась сестричка. – Прекратите! – Она замахала руками. – Отлипните! Больные – по кроватям! Девушка, немедленно убирайтесь!

– Лида, я выписываюсь, – сказал Костя, – пусть документы подготовят.

– Что ты? – испугалась я. – Твой закрытый, то есть открытый перелом надо лечить!

Костя убрал руки с моей талии, опёрся на один костыль, а другим постучал по гипсовому сапогу:

– Только трещина голени, не перелом. И сильное растяжение. Если бы ты не сказала, что прилетишь, я уже сегодня был бы дома.

– Гамлет, он опять мне соврал! – капризно пожаловалась я.

– Мировой парень, Ася, женись, не пожалеешь.

Перепутал «женись» и «выходи замуж».

* * *

Финалы романов со счастливым концом имеют свойство торопливой скороговорки. Описывать переливы счастья намного сложнее, чем конфликтные ситуации – теперь я это знаю. Мне недостает литературного дарования, чтобы подобрать слова к оттенкам счастливых чувств. Или это в русском языке недостаток слов, описывающих парение духа и тела?

Костя велел мне спуститься в вестибюль больницы, ждать его, не трогаться с места. Я сидела на том же самом диванчике, охранник сновал вперёд-назад передо мной, пока не сказал: «Никогда не видел, чтобы после травмы так радовались». Увечья у меня не было, следовательно, под «травмой» он имел в виду отделение травматологии.

Я улыбнулась:

– Это метонимия, как вы думаете? «Хирургия» – хирургическое отделение, «Травма» – травматологическое. Или нет? Метонимия, – пояснила я, потому что у охранника брови полезли вверх, – это когда явление или предмет не прямо называется, а обозначается словами со смежным смыслом. «Все флаги в гости будут к нам» – под «флагами» имеются в виду представители разных стран. Или – опять же у Пушкина: «Ты вёл мечи на пир обильный…» «Мечи» – это воины. Я понятно выражаюсь?

– Понятно. А про что вы говорите?

– Про метонимию.

– Ну да, конечно. У меня дела.

Он отошёл, чтобы проверить пропуск у женщины с авоськами.

Я не могла стереть улыбку с лица и перестать хихикать (чего стоило только воспоминание о медсестре, потрясённой видом двух пациентов на костылях: один целует девушку, а другой, прильнув к тому со спины, приговаривает: «Вот это хорошо, по-нашему!»). И не могла унять оглушительное ликование, сравнимое с локальным землетрясением в отдельно взятом теле. Всё-таки надо успокоиться, взять себя в руки, чтобы не выглядеть дурочкой-снегурочкой. Так бабушка говорит о девушках, которые голову потеряли, в мозгах ветер свистит. Дурочкой-снегурочкой бабуля называла меня в бытность Прохиндея моим кавалером. Снегурочка в современных детских представлениях на Новый год выглядит декоративно – никакой инициативы, внучка при Дедушке Морозе. Но что прежде было в фольклоре? Спросить папу. До следующего Нового года ещё далеко. А тропы, они же художественные средства, – отличная тема для моей передачи. Только не сыпать их кучей. Одна передача – эпитет, вторая – сравнения, третья – метонимия, четвёртая – метафора, пятая – синекдоха…

Охранник закрывал мне обзор, и как появился Костя, я не увидела.

В куртке и джинсах, на костылях. Одна нога в ботинке, другая, гипсовая, обмотана полиэтиленовым пакетом. Через плечо большая спортивная сумка.

– Что тут происходит? – спросил Костя.

– Ваша девушка? – вопросом на вопрос ответил охранник.

– Моя.

– Странная, однако.

– Не твоего ума дело.

– Да я что? Голос у девахи! Обалдеть! Тут каких только не наслушаешься, чего не насмотришься, – бормотал охранник..

– Ася! Тебя можно оставить на полчаса? И не обнаружить, что к тебе липнут мужики?

Наверное, Костю более всего разозлило «девахи» – своё словечко в чужих устах кажется воровством.

– Мы с товарищем обсуждали художественные средства выражения, они же тропы. Про метонимию я рассказала, собиралась – про синекдоху…

– Про кого? – хором спросили Костя и охранник.

– Про что. Синекдоха – неодушевлённое существительное. Вид метонимии, перенесение значения с одного предмета на другой по признаку количественного отношения или подмены родового понятия видовым.

– Ты понял? – спросил охранник Костю.

– Ася, с тобой всё в порядке? – Костя смотрел на меня тревожно.

– Со мной необыкновенно. Пытаюсь вернуться на землю – не получается. Хочется смеяться и плакать. И всё время говорить, говорить, не закрывать рта.

– У меня друга по кумполу шандарахнули, – сказал охранник, – с тех пор болтает не останавливаясь. Муху на стекле пришлёпнут – плачет. Остальное время сам с собой разговаривает и смеётся.

Хорошенькое сравнение! Но меня оно нисколько не обидело:

– Ваша служба и опасна, и трудна. Костя, отдай сумку, я понесу.

Мы немного поспорили, но сумку Костя не отдал. Вышли на крыльцо и остановились. Я спросила, чего ждём? Костя сказал, что Гамлет обещал прислать машину с водителем.

– Такой состоятельный человек? А всё равно очень милый.

– Не бедный. Мечтает быть крёстным отцом.

– Он мафиози?! – ахнула я.

– Дурочка! – рассмеялся Костя, которого я, наконец, заразила своим чудным (или чудны́м) настроением. – Гамлет хочет быть крёстным отцом наших детей.

– О! – Я покраснела от смущения. – Пожалуйста, не воспринимай серьёзно мои слова про замужество и детей. Это я в пылу волнения брякнула.

– Поживем – увидим.

В машине Костя устроился сзади один, вытянув больную ногу вдоль сиденья. Мне досталось кресло пассажира рядом с водителем. День был хмурым и ненастным, но мне погода казалась романтичной, люди на улицах – прекрасными и добрыми, здания – архитектурными шедеврами, назойливое множество рекламы – украшением города, бесконечные пробки на дорогах – весёлым приключением. О чём я не уставала сообщать вслух. Чувствовала, что Костя смотрит не в окно, а на меня. Разворачивалась и ловила его взгляд, полный любви, как пишут в романах. Смеялась счастливо. Кажется, произвела на шофёра впечатление не совсем нормальной девушки. Впрочем, мне не привыкать.

Ресторан, в который мы приехали, был восхитительным, обед – великолепным. Из жизни вообще исчезли чёрные краски – этим открытием я воодушевлённо делилась с Костей. Он слушал мою восторженную глупую болтовню и улыбался. Я оправдывалась, говорила, что со мной такое впервые – безудержное словоизвержение. В нормальном психическом состоянии я скорее молчалива, ты ведь знаешь. Ой, я ещё не рассказала тебе, как у меня голос пропал…

Во время десерта я вспомнила, что до сих пор не поинтересовалась, при каких обстоятельствах Костя сломал ногу. Трындычу и трындычу, а главного не спросила. Костя отшутился: «Катил с горы, думал о тебе, упал. Очнулся – гипс».

По дороге в аэропорт я уснула. Бессонная ночь, сытный обед и два фужера вина, череда разнополярных переживаний, эмоциональный стресс в виде неукротимой болтовни сделали-таки свое дело: я отключилась на полуслове. Костя потом рассказывал, что разбудить меня в аэропорту оказалось невозможным: я брыкалась и бредила. Говорила, что бегемоту надо чистить зубы шваброй, а уши – пылесосом. Заявила, что все реки текут вспять, потому что падает курс рубля.

Костя не знал про мою особенность – выплывать из сна медленно, со шлейфом видений. Костя спрашивал меня: «Где твой паспорт?» Я отвечала ему, чтобы поискал в Центробанке.

Паспорт нашёлся в моей сумочке, где ему ещё быть. Водитель с нашими документами отправился покупать билеты, а Костя охранял мой сон почти два часа. Когда до самолёта оставалось времени впритык, уже объявили регистрацию, меня растолкали, брызнув в лицо водой. Вот денёк! Обливают и обливают.

В самолёте мы с Костей держались за руки и тихо-мирно говорили о будущем. Хмурость, которую я отчётливо, с первой минуты встречи, видела на Костином лице, была вызвана, как выяснилось, вовсе не моим экстравагантным поведением, от которого струхнул бы всякий нормальный мужчина. Косте предложили интересную работу в Москве, он дал согласие, потому что после комедии положений ничего другого себе не мыслил. А теперь… У меня всё отлично складывается на областной радиостанции, в гробу я видела столицу, а ему уезжать.

Я сказала Косте, что переживает он понапрасну. Конфликт карьер – самый надуманный, с моей точки зрения. Недавно читала детектив, в котором любовная линия вертится вокруг производственной необходимости жить героям в разных местах – «дан приказ ему на запад, ей в другую сторону». И что? Грош цена отношениям, которые боятся проверки расстоянием. Хороший детектив был подпорчен искусственными переживаниями. «Поживём – увидим, – вернула я Косте его слова, – волков бояться – в лес не ходить». Иные примеры народной мудрости требуются?

Костя сказал, что я не перестаю его удивлять, что подчас он боится меня. Не того, конечно, что я могу вдруг обернуться бабой-ягой, нет. Он боится не дотягивать, не соответствовать мне интеллектуально, эмоционально, физически – словом, обмануть мои надежды. «Если бы ты знал, как я боюсь того же самого!» – искренне призналась я. И мы рассмеялись: трусливые влюблённые чудаки.

После посадки я пригрозила не сойти с места, если Костя не отдаст мне сумку. Нас встречала Костина мама, я уловила благодарный взгляд, который она бросила на мою ношу. Расцеловавшись с сыном, Анна Леонидовна пошутила: «Костя – Костяная нога». Каламбур был не из удачных, но представляю, каково матери шутить после отчаянных волнений. Костя опять расположился на заднем сиденье. Он сказал маме: «Ася не любит быстрой езды. Не гони, пожалуйста!» Анна Леонидовна, пристегиваясь и помогая мне воткнуть пряжку ремня безопасности в гнездо, ответила: «Если Ася не любит, то гнать не будем». В этих словах была и легкая насмешка, и отзывчивость, и приглашение в свою жизнь, впрочем, не исключавшее пристального внимания. У Кости замечательная мама, только я боюсь её. На дежурные вопросы про Москву, погоду, перелёт я отвечала, взвешивая каждое слово, как на экзамене, выстраивая безупречный порядок слов в предложении. От балаболки, у которой несколько часов назад язык молотил без остановки, не осталось и следа. Костя молчал, не потрудился перевести разговор на себя, насмешливо хмыкал. Коварный.

Когда подъехали к моему подъезду, я вежливо поблагодарила Анну Леонидовну – «за оказанную любезность». Костя расхохотался: «Мама, она… то есть Ася, не всегда такая примороженная», – и стал выбираться из машины. Я замахала руками, протестуя, но Костя всё-таки вылез. Держась за открытую дверцу, второй рукой притянул мою голову и поцеловал: «До завтра!»

Я поднималась по лестнице и думала о том, какие это замечательные выражения: до завтра, до вечера, до свидания! В них надежда и вера, ожидание счастья и продолжение бытия. Но «до завтра» – это так долго!

На мой звонок открыла бабушка. Второй линией стояли папа и мама. Три пары встревоженных, любящих глаз. Девочка слетала в Москву. Туда – обратно, с маленькой дамской сумочкой. Её телефон не отвечал, думайте что хотите.

– Всё хорошо, просто замечательно, – поспешила их успокоить. – Я выхожу замуж, чтобы рожать детей.

По-моему, удалось втиснуть в корявую фразу громадную информацию. Но меня ещё долго пытали мама и бабушка при молчаливом одобрении папы, пока не выудили подробности. Прощаясь, папа мне сказал, что надо говорить «денно и нощно» в значении – «постоянно». Я же произносила – «ночно». И тут же добавил, что от ошибок никто не застрахован. Он сам не мог запомнить, как пишется мерчендайзеры, дистрибьюторы, дилеры. «Дилеры-фигилеры!» – выругался папа.

В своей тёплой постельке – уютненьком гнёздышке, под бабушкиным пуховым одеялом, навевающим обычно сладкие сны, я ворочалась точно на булыжниках. Сбросила пуховик, села и обняла коленки, положила на них голову. Словосочетание «томление плоти» мне всегда казалось вульгарным. А если к «плоти» прибавить дух, чувства, эмоции, желания и стремления? Тогда получусь я – девушка, пребывающая в крайней степени как горя, так и радости, как удовольствия, так и разочарования. Я не знала, куда пристроить свои чувства, куда загнать желания, как упаковать восторг и утрамбовать тоску.

Звонок моего сотового телефона. Прыжок с постели, судорожные поиски аппаратика, страх – перестанет звонить, и радость – обнаружила в кармашке сумки.

Костя звонит!

– Слушаю!

– Ася! Я тут думал, думал… В общем, не очень долго думал. А чего нам тянуть? Поехали ко мне, а?

– Костя, ты где?

– Под твоими окнами.

– Тогда поднимайся.

Мы практически не разговаривали ни ночью, ни утром. Какие разговоры, когда губы всё время заняты?

Бабушка постучала в дверь:

– Детки, извиняюсь, но Асе на работу, сегодня у неё передача. Костенька, блинчики на завтрак будешь?

– Буду! – вскочил Костя, нисколько не удивившись тому, что бабушка знает о его присутствии. – Обожаю блинчики.

– У меня варенье клубничное к блинчикам. Ася очухалась или ещё бредит?

– Все нормально, Вера Петровна, мы идём. Как ты себя чувствуешь? – повернулся ко мне Костя.

– Как Буратино в человеческий рост.

– Что?

– Было бревно, стало весёлым человечком. Спасибо, папа Карло!

– Ты меня когда-нибудь перестанешь удивлять?

– А ты хочешь?

– Я хочу блинчиков. Хотя… на самом деле…

Он принялся стягивать свитер, который только что надел. Если не завтракать, то я успею к эфиру «поздравлялки» в десять, не говоря уж о «Словарике». Бабушка обидится. Нет, поймёт.

– Здравствуйте, дорогие друзья! Вы слушаете очередной выпуск передачи «Словарик» и её ведущую Асю Топоркову. Сегодня речь пойдёт об одной из букв русского алфавита. У этой буквы непростая судьба…

Рассказы

Укус змеи

Анна Семенова, симпатичная брюнетка двадцати трех лет, работала продавцом-консультантом в мебельном магазине и училась на вечернем отделении юридической академии. Жила Анна вместе с бабушкой в районе Преображенской площади.

Как и всякая современная девушка, Аня следила за фигурой. Иными словами, в течение дня – только кофе или чай без сахара. А вечером (практически – ночью) позволяла себе принять калории в виде любимых бутербродов: тонкий кружок батона, смазанный мягким творожным сыром, сверху ветчина. Бабушка считала бутерброды вреднейшим изобретением холостых мужиков. Это ведь верное средство приобрести язву желудка или двенадцатиперстной кишки! Побаловать себя бутербродами Анна могла только в отсутствие бабушки, которая в данное время находилась на даче.

Единственным круглосуточным магазином рядом с Аниным домом был дорогущий супермаркет «Новый континент». Людей, которые покупают в нем продукты, бабушка считала или лентяями (Преображенский рынок в трех трамвайных остановках), или буржуями, наварившими капиталы и теперь сорящими деньгами. Но у Анны, возвращавшейся после занятий, выбора не было. Она стояла у стеллажа с сырами, когда все началось. Анна уже держала в руках разрезанный батон в полиэтиленовой упаковке и лоточек с ветчиной. Она никогда не брала в супермаркете тележку или корзину, чтобы избежать соблазна прихватить лишнее и завлекательное, вроде вяленых помидоров в оливковом масле. Анна раздумывала, какой мягкий сыр купить: натуральный, с грибной начинкой, с укропом, с беконом? Рядом, тоже с сомнениями, перебирал сыры молодой человек. У его ног стояла дорожная сумка.

Парень брал один кусочек сыра, читал этикетку, возвращал на полку, брал другой:

– Козий. И этот козий сыр. Да что у них тут все козлиное!

В «Новом континенте» был прекрасный выбор дорогих сыров. А дешевые, типа «Российского», лежали в самом низу, на полке в пяти сантиметрах от пола. Молодой человек согнулся, потянулся за брикетом сыра…

– Й-й! – просипел он. – Змея! Укусила меня!

Аня никогда бы не поверила, что в супер-пуперном магазине, в полночь, когда покупателей раз-два и обчелся, продавцов вообще не видно, работает одна касса, на входе-выходе маются два охранника – что в этой безлюдной продовольственной благодати могут присутствовать натуральные змеи. Но видела собственными глазами: серый жгут выскочил из дешевых сыров, открылась маленькая пасть, ткнулась в руку парня и мгновенно скрылась. Не привиделось, было!

Парень разогнулся, смотрит на руку испуганно. Две красные точки, капельки крови.

– Вас укусила змея, – зачем-то сказала Аня.

– Ага. Мать честная! У них тут кобры.

И Анна заверещала. О! Аня всегда умела голосить. В детстве: упадет на даче, коленку поранит – включает голосовую сирену, и соседи несутся – ребенок погибает. Голос у Ани был мощный, от первой октавы до последней. К сожалению, слух отсутствовал, из школьного хора выгнали, потому что не слышно было тех, кто правильно пел.

Меньше минуты потребовалось, чтобы сбежались: два охранника, три продавщицы в белых халатиках и с пилотками на голове, кассирша со связкой ключей в руках – неслась, но кассу закрыла-таки.

Анна вопила и топала ногами от переполнявшего ее ужаса.

– Молчать! Не прыгать! – гаркнул один из охранников. – Докладывайте, что случилось!

Ему было за сорок, опытный служака. Второй – желторотый юнец, Аниному визгу даже обрадовавшийся, как радуется развлечению заскучавший часовой.

– Змея! Кобра! Удав! – торопливо говорила Аня. – Вдруг из сыров выскочил, я видела! Оно укусило этого, – Анна ткнула в молодого человека, – смотрите, у него на руке следы.

Пожилой охранник досадливо сморщился.

– Уж не знают, чего придумать, чтобы своровать, – заметила кассирша.

– Змеи в «Новом континенте» – это перебор, – ухмыльнулся молодой охранник.

– Мы сейчас милицию вызовем! – пригрозила одна из продавщиц. – Совсем совесть потеряли.

– Вызовите! – подхватила Анна. – Быстрее! И еще эмчеэс. Правда-правда, была змея.

– Артисты. Прям Большой театр. – Вторая продавщица презрительно скривилась.

– Тырят и тырят, – кивнула третья служительница прилавка. – Так хоть бы врали правдиво. Еще скажите, что у нас тут тигры или львы.

– Гиены, – хохотнул молоденький охранник.

Его шутку оценили: работники супермаркета рассмеялись. Очевидно, имелся в виду кто-то из руководства.

– Вы нам не верите! – сжала кулаки в бессильном отчаянии Анна. – Но была змея! Посмотрите на его руку!

Молодой человек держал свою руку на отлете, будто не узнавал.

– Самострел, – констатировал старший охранник. – Девочки правы. Что вы всё придумываете, как банку икры спереть? С жиру беситесь? Одеты не бедно. Пощекотать нервишки захотелось? Молодежь… золотая. Сейчас сдам вас в отделение, по закону сорок восемь часов в камере. Надолго желание устраивать спектакли отобьет.

– Вы нам не верите! – повторила Анна.

Укушенный таращился на свою руку и бормотал:

– А вдруг она ядовитая?

– Не паникуйте раньше времени, – сказала ему Анна.

Хотя если бы с ней случилось подобное, она бы верещала и теряла сознание безостановочно. Тридцать секунд визга, и хлоп – в обморок, очнулась, поверещала и снова отключилась – пока не будет оказана квалифицированная помощь.

– Это мог быть уж, а не змея, – с надеждой обратился к молодому охраннику пострадавший. И спросил старшего охранника: – Ужи кусаются?

– Ага, принципиально на ворюг нападают. Мы тут на ночь дрессированных ужиков в помещение выпускаем. Вася, на пост – пулей! Маша (кассирше), – к станку! – командовал он. – Эти артисты устроили представление, отвлекают внимание, а сообщники мимо кассы товар проносят.

Молодой охранник и кассирша с неохотой удалились.

– Как вам не стыдно! – возмутилась Аня.

– Сейчас умру от стыда, – заверил охранник.

– Это он может умереть, – ткнула Анна пальцем в укушенного. – Вызывайте срочно «Скорую помощь».

– Разбежались. Берите свои сумки и пройдемте. Галя, Вера, понятыми будете при обыске.

– Кажется, начинается, – пробормотал несчастный парень, продолжая смотреть на свою руку, не слыша приказов. – Больно. Яд начал действовать, наверное.

– Хватит разводить тут!.. – гаркнул охранник.

Не закончил мысль, потому что появился дядька в замызганной пятнистой одежде, которую носят солдаты, рыбаки, охотники, грибники и просто дачники.

– Где она? – быстро спрашивал дядька. – Тут была? Укусила?

Бухнул на пол рюкзак, стал на четвереньки и пополз в сыры.

– Я поймаю, вы не бойтесь.

– Кого поймаю? – обомлел охранник.

– Гадюку. В дырку выползла. Но я дырку завязал, остальные не вырвутся.

– Какие остальные? Мужик, что у тебя в рюкзаке?

– Гадюки подмосковные. Ловлю для опытов и в институт сдаю.

Продавщицы ойкнули-ахнули и отскочили. Запрыгнули на стеклянные прилавки, внутри которых были разложены гастрономические деликатесы, и уселись, поджав ноги. Анне очень хотелось присоединиться к женщинам. Но оставлять укушенного и невинно оболганного парня было неловко.

Охранник держался молодцом, только переминался с ноги на ногу, точно ожидая внезапного нападения змеи.

– Ты зачем с гадами сюда приперся?

– Поесть купить.

Змеелов двигался вдоль нижней полки, раздвигая и даже выбрасывая на пол продукты, охранник – следом, перетаптываясь и ругаясь. В другой ситуации было бы смешно наблюдать, как охранник ведет диалог с задницей человека, бороздящего прилавки. Но когда рядом ядовитые змеи, не до смеха.

– Объявление на двери видел?

– Объявление про то, что с собаками не входить.

– Мы должны весь зоопарк перечислить? Ищи свою гадюку!

– Я ищу!

– Не найдешь, я тебе… Стой! Те, что в рюкзаке! Немедленно ликвидировать! На улицу выкинуть. Нет, расползутся. Дихлофосом затравить.

– Не расползутся, не выкидывай! Побойся бога! Это же моя зарплата за полмесяца. Как проклятый по болотам шнырял. И гадюки не очень ядовитые.

– Я тебе покажу не ядовитых! Я тебе… Вася! – схватил охранник рацию: – Закрывай двери, вешай «по техническим причинам», выгоняй всех покупателей из зала. – Отключил рацию. – Мать моя женщина! Это называется «спокойная работа на пенсии»? Вчера клептомана замели, а он депутатом оказался. Сегодня – гадюки.

– Она пухнет и краснеет, – жалобно сказал парень и протянул руку Анне.

Кисть его действительно заметно увеличилась, а вокруг укуса образовался красный кружок.

– Бедненький, – пожалела одна из продавщиц. – Я на его месте уже давно бы умерла.

– Я тоже, – подтвердила вторая. – А такой молоденький.

– Как вы можете? – возмутилась Анна.

– А что мы делать должны?

– «Скорую» вызывайте.

– Сама вызывай, по сотовому.

Подсказка была верной, но у Анны еще днем разрядился телефон. Парень протянул ей свой.

– Какой номер у «скорой»? – спрашивала Аня, давя на кнопки. – Ноль один? Ноль два? Ноль три? Не важно. Алло? Милиция? Мне нужна «скорая». Ноль три, спасибо! Чего расселись? – грубо накинулась Анна на продавщиц, пока шли гудки вызова. – Тащите какой-нибудь тазик, накройте рюкзак, сверху тяжелым придавите. Хотите, чтобы расползлись остальные гадюки? Извините, это я не вам, – сказала она в трубку. – Срочно приезжайте в магазин «Новый континент» на улице Бухвостова, здесь гадюка искусала человека. Кто шутит? У меня дурацкие шутки? Девушка! Вас бы на мое место! Тут гадюк целый мешок, и он шевелится. Дядька их ловил для опытов, а потом пришел поесть купить, потому что другие магазины закрыты. Я вам серьезно говорю! Охрана разбежалась, продавщицы на колбасе сидят и ни с места. Парень уже бело-зеленый, рука у него, в которую змея впилась, красная и пухнет. А я им что говорила? «Вызывайте эмчеэс, вызывайте «скорую», принимайте меры!» А они: «Вы воры, вы артисты», – пока змеелов не объявился. Тут они сдрейфили, а человек умирать начал. Выезжаете? Спасибо, ждем.

Продавщицы с опаской слезли-таки с прилавка, приволокли пластиковый чан, которым накрыли рюкзак, сверху водрузили ящик вина. Пока Анна вела укушенного парня к выходу, она слышала, как переругиваются где-то в глубине супермаркета охранники и змеелов: «В кондитерский поползла». – «Нет, в бакалею, в муке лови». – «Мелькнула, видел, теперь в чай поползла. Что ты копаешься?» – «Да я уже весь ваш магазин на пузе пропахал». – «Лови, гад, своих гадов!» – «Ловлю я, ловлю…»

Врач «скорой» померил укушенному давление, посчитал пульс. На вопросы медика парень отвечал неопределенно. «Голова кружится? В горле печет? Есть затруднение дыхания?» – «Кажется, да. Не знаю», – был на все ответ. В итоге врач ограничился одной таблеткой, велев ее выпить. Анне показалось, что таблетка была элементарным супрастином, которым бабушка заедает рыбу. Бабушка очень любит рыбу, на которую у нее аллергия.

– Поехали в больницу, – сказал врач.

– Спасибо вам огромное, – повернулся к Анне молодой человек. – Если бы не вы… – помотал головой от страха перед последствиями, которые могли бы случиться, не окажись рядом мужественной Анны.

«Какой симпатичный! – подумала она, впервые рассмотрев парня. – Глаза темно-синие. Ресницы длиннющие. Ямочка на подбородке».

Хотя молодой человек говорил только слова благодарности, не просил и дальше опекать его, Анна чувствовала, что расставаться ему боязно. Это был страх сильного человека, попавшего в идиотскую ситуацию. Анне женская интуиция подсказывала, что перед ней не мямля, не слабак, не маменькин сынок, а достойный представитель сильного пола. Просто ему не повезло. Да и кто, скажите, покусай его змея в супермаркете, сохранит присутствие духа?

– Ладно, я поеду с вами, – кивнула Анна, точно выполняя невысказанную просьбу.

Если парень и удивился, то прекрасно скрыл это и еще раз поблагодарил.

– Меня зовут Эд, – назвался он по пути к карете «Скорой помощи». – Полностью – Эдуард. Но только не Эдик.

– Анна. Можно – Аня, но только не Нюра.

– Усвоил.

Больница находилась недалеко, в Сокольниках. Укушенному там практически не оказали первой помощи. Фельдшер «скорой» их сдал, велел сидеть в коридоре, появился врач, опять-таки спросил, есть ли удушье, головокружение, тошнота?

– Нет, – ответил Эд, – только рука распухает.

– А вы хотите, чтобы змея покусала и даже отека не было? – почему-то упрекнул врач.

Он был безлик, сливался с белым халатом так, что и возраста не определить: от тридцати до шестидесяти, давно усталый, похожий на старшего охранника в супермаркете. Для Анны мужчины с определенного (старшего) возраста были все на одно лицо.

– Вас действительно гадюка в «Новом континенте» покусала? – спросила подошедшая медсестра.

– Действительно! – ответила Аня. – И мы ждем квалифицированной врачебной помощи.

– Ждите, – вяло сказал доктор, открывая дверь в кабинет.

– У них там цены! – в спину врачу говорила медсестра. – На Преображенском рынке молодая капуста шестьдесят рублей, а они продают по сто пятьдесят.

«Родная сестра моей бабушки», – подумала Аня.

– Ты еще чему-то удивляешься, – глухо звучал голос доктора. – Гадюк запустили, бесплатных. В мире абсурда удивляться можно только нормальным вещам.

– Неплохая мысль, – сказал Эд Анне.

– Решительно не согласна! Я живу в нормальном мире, где иногда происходят чрезвычайные события, имеющие весьма простые объяснения.

– Вопрос, что считать нормой?

– Это вопрос из области софистики. Рука болит?

– Я не чувствую ее. Точно клешня, верно?

– Сейчас тебе введут противоядие.

Аня ошибалась. Слова врача: «ждите» – вовсе не означали: «сейчас вами займемся», «через минуту вас вылечим».

Они просидели в коридоре без малого три часа! При полном отсутствии внимания со стороны медиков. Оправдывая врачей, можно было бы сказать, что по «скорой» привезли обгоревшего пьяницу, уснувшего с непогашенной сигаретой. Доставили двух инфарктников и бабку, которая явно часто здесь бывала.

Врачу она сказала:

– Сергей Петрович! Так ведь не ваше дежурство, Марину Владиславовну заменяете? А у меня опять тахикардия и загрубинные… загрудинные боли.

Бабка ушла домой своим ходом.

Анна обнаружила, что нечаянно запихнула в сумку хлеб и ветчину. Не оплатив. Есть хотелось отчаянно. Сделала бутерброды, и они с аппетитом их поглощали, когда выглянул доктор, посмотрел на Эда и устало кивнул, точно говорил: «Так я и знал». Анна подавилась, закашлялась. У Эда в сумке оказалась бутылка воды, которую он, также не оплатив, упер из супермаркета.

– Они думали, что мы воришки, – рассмеялся Эд, – таковыми мы и оказались.

Смех у него был совсем здоровым. В том смысле, что это был смех здорового мужчины, потешающегося над своей слабостью.

– Как будущий юрист… – сказала Анна и уточнила, – на третьем курсе юридической академии учусь. Так вот, как будущий юрист я могу сказать, что с «Нового континента» за причиненный ущерб ты можешь слупить немалые деньги. В Америке! Там человек поскользнется на мокром полу в магазине, и если не было таблички: «Осторожно – мокро!» – будут платить до пенсии.

– Был я в Америке, – скривился Эд. – Учился, стажировался два года. Отличная страна, конечно. На одного жителя два юриста. Скукотища. Чем, скажи, провинился хозяин «Нового континента» или охранники, что у них ночью змеелов нарисовался? Хамили, было. Людям не верят – факт. Но чтобы в суд их тащить? Вот сперли мы поесть – и квиты.

– Странная логика.

– Наша логика, российская. Знаешь, будущий юрист Аня, какие в Америке законы? Вот идешь ты по набережной и видишь, что тонет человек. Что делаешь? Правильно, бросаешься спасать. Не удалось, человек утонул, а ты на берег выбрался. Дальше. Тебя – в суд. Три месяца разбирательств. Мог или не мог спасти, как ты руками-ногами дрыгал, кто видел и может подтвердить, а кто адекватность свидетелей удостоверит? Мрак! При этом: шел бы ты и шел по набережной, на телефончик снимал, как бедолага тонет, – взятки гладки. Не рыпайся, не привлекут.

– Но при этом ты обязан доказать, что не умеешь плавать и поэтому не оказал помощь.

– Легко! Ногу свело. Страх высоты – не могу прыгать с парапета. Отмазаться от подвига всегда проще, чем в него вляпаться. В Америке. У нас пока здравый смысл не отменили. Поэтому Россию я на двадцать америк не променяю.

Эд менялся на глазах. Становился уверенным, спокойным, отвечающим за свои слова и прощающим другим заблуждения – сильным мужчиной без гонора и самолюбования. А еще два часа назад чуть не плакал по-детски от страха. Анна и поехала-то с ним, поддавшись материнским инстинктам. Получается – навязалась.

– Я на вечернем в юридическом учусь, – зачем-то уточнила она, – а работаю продавцом-консультантом в мебельном магазине. Диванами не интересуешься? Могу подсказать и скидку устроить. А еще объяснить разницу между итальянской и китайской корпусной мебелью, с первого взгляда ее не отличишь. Также в продаже имеем кресла из ротанга производства Индонезии, – быстро говорила она.

– Нет, – покачал головой Эд, – мебелью не интересуюсь.

Его удивила внезапная перемена настроения Анны.

– Я тебя чем-то обидел? – спросил Эд прямо.

– С чего ты взял?

– С того, что ты вдруг заговорила так… – подыскивал Эд слова, – так, как девушка, у которой большая трагедия – сломался ноготь.

– Ноготь у меня не ломался. Но вообще-то я выгляжу, наверное, кошмарно. Да?

– Ты выглядишь прекрасно. Это я заметил еще до нападения гадюки.

Анна сразу повеселела. Ее невольное кокетство вырвалось из-за внутренней смены статуса: из мамы-опекунши – в девушку-симпатяшку.

– Чем ты занимаешься? – спросила Аня.

– Я живу в Костроме, у меня провайдерская фирма небольшая.

– Да-а-а? – удивленно, не без столичного снобизма, протянула Аня. – Отказался от Америки, да и в Москве работу наверняка мог найти. Впервые вижу здорового живого человека, который предпочитает провинцию.

– Не такого уж здорового, – улыбаясь, кивнул на свою руку Эд, – и неизвестно, насколько долго живого.

– В самом деле! – подхватилась Анна. – Что они себе позволяют!

Она решительно распахнула дверь кабинета:

– Мы сидим уже три часа! Безобразие, никакой врачебной помощи и внимания!

Доктор и медсестра пили чай. Повернули головы и с досадой посмотрели на Анну.

– Сейчас она скажет, – с набитым ртом сказал доктор, – что будет жаловаться.

– Да, я буду жаловаться! – подтвердила Анна. – Это больница или приемная морга?

– Имеется и морг, – поднялся врач, – но вашему знакомому туда еще рановато.

Доктор вышел в коридор, подошел к Эду:

– Как самочувствие?

– Вроде нормально.

– Можете идти домой.

– Как домой? – опешила Анна. – А лечить противоядием?

– При укусах гадюки, – ответил доктор, – лечение симптоматическое. Никаких симптомов интоксикации мы не наблюдаем. Три часа – достаточный срок, чтобы проявились осложнения.

– Но его рука! – настаивала Аня. – Она же вспухла.

– Попейте антигистаминные средства. Димедрол, тавегил, супрастин, кларитин – любое, – устало перечислил доктор. – Но и без лекарств дня через два отек спадет. До свидания!

Обескураженные Аня и Эд не успели попрощаться и поблагодарить – доктор скрылся за дверью.

Когда вышли за больничную ограду, Эд пожал плечами:

– Зачем мы вообще сюда приезжали? Врач «скорой» мог бы сказать, что опасности нет.

– Кто же мог знать, – не согласилась Анна, – что у тебя организм, легко переваривающий гадючий яд. В серпентарии тебе цены бы не было. Кусайте Эда кобры-аспиды! В цирке еще можно выступать. Входишь в большой стеклянный аквариум, со всех сторон тебя гадюки да гюрзы жалят. А тебе – хоть бы что. Зрители аплодируют.

– Ага! У меня опухают ноги-руки, выкатываются глаза – и все это на потеху сытой публике. Нет уж, спасибо!

Они несли ерунду, потому что расставаться не хотелось, а повода продолжить общение не находилось.

Наконец Эд спросил:

– Метро далеко отсюда?

– Три минуты тихим шагом до «Сокольников». Но метро откроется через два часа. Куда поедешь?

– На вокзал. Билет вчерашний пропал, куплю новый. А ты?

– Поймаю такси, мне недалеко.

– Давай провожу? Все равно время есть.

– Ну, если все равно и время есть…

Они шли по Стромынке, подтрунивая друг над другом. Проще говоря, флиртуя. Ночь была прекрасной: летней, теплой, с запахом зелени, который источала даже чахлая городская растительность. Редкие автомобили, проносящиеся мимо, не отравляли своими выхлопными газами веселый ночной дух.

Улица Стромынка переходила в мост над Яузой. На середине моста Эд неожиданно затормозил.

– Аня! – сказал он тревожно.

– Что?

– Сейчас будет авария.

И тут они увидели, как мчащаяся под ними по набережной машина вильнула в сторону, к ограждению, которое уберегло автомобиль от падения в реку. Машина пропахала ограждение, сбивая его, как деревянный штакетник, наконец остановилась.

Эд и Аня замерли, облегченно вздохнули, когда увидели, что водитель не пострадал, выбрался через пассажирскую дверь.

– Как ты догадался? – тихо спросила Аня.

– Не знаю, – так же тихо и растерянно ответил Эд. – Вдруг картинка перед глазами. Может, это яд так странно подействовал?

– Ну и ну! – поразилась Аня.

– Сам в шоке.

– А еще что-нибудь видишь? – спросила Аня, когда сошли с моста.

– Да. Какая-то женщина пожилая, звонит тебе давно, сильно тревожится.

– Бабушка! – хлопнула себя по лбу Аня. – Я не выходила на вечернюю связь. Дай, пожалуйста, телефон!

Сначала бабушка только радовалась, что Аня жива-здорова, потом говорила, что внучка ее в могилу сведет, подозрительно спрашивала, что за шумы (автомобиль проезжал) и где вообще Анна находится? Дома, конечно, врала Аня, это телевизор работает. Устала, пришла домой, уснула в кресле перед телевизором, извини, пожалуйста, ложись спать, не волнуйся, больше не буду забывать звонить и вовремя заряжать телефон.

– Бабушка увидит незнакомый номер, – предостерег Эд, когда Аня закончила разговор.

– Она не настолько продвинутый пользователь, чтобы отслеживать чужие номера. Слушай, а сейчас что-нибудь видишь?

– Ага. Метро… Погоди, сосредоточусь. – Эд закрыл глаза. – Метро «Сокольники», а рядом… кафе работает… что-то китайское, нет, японское.

– Там «Якитория», – подтвердила Аня. – Но она не может работать в четыре часа ночи!

– Точно работает, – сильнее зажмурился Эд, – вот табличка… с одиннадцати до шести открыта. – Слушай, давай поймаем машину, рванем туда, перекусим?

– Давай! – автоматически согласилась Аня, пораженная вдруг открывшимися способностями Эда.

Они перешли на другую сторону, чтобы ехать туда, откуда только что пришли. Эд снова продемонстрировал чудеса: сказал, что сейчас из-за угла выйдет дядька с собакой, и тот действительно вышел. Полусонный, бурчащий, ругающий своего пса, поджавшего хвост, за то, что наелся какой-то дряни, и теперь его несет.

Про три машины Эд сказал, что не остановятся, а про четвертую – это наша. Автомобиль остановился, взял их, довез до Сокольников. В «Якитории» чудеса продолжались: Эд предсказал, что официантка уронит поднос и что он, Эд, сейчас получит эсэмэску. Тут же пиликнул телефон: пришла эсэмэска. У официантки с подноса посыпались на пол тарелки.

– Ты стал экстрасенсом! – с восхищением, замешанном на испуге, сказала Аня.

– Зачем мне это нужно?! – скривился Эд, макая суши в блюдце с соевым соусом. – Не хочу быть экстрасенсом! Может, когда яд рассосется, пройдет? – с надеждой спросил он.

– Что ты! Это же здорово – все наперед знать. Скажи, а зачет по римскому праву я сдам? Какой вопрос мне попадется?

– Сейчас, – вытер Эд рот салфеткой и зажмурился. – Нет, подучить надо, с сегодняшним уровнем знаний тебе зачет не светит.

– Так я и знала, – вздохнула Аня.

Они прощались у метро, ехать им в противоположные стороны. Эд предложил переписываться. Аня быстро согласилась, мол, интересно, как его вдруг открывшиеся способности будут дальше развиваться.

В выходные, когда Аня приехала на дачу, бабушка сразу заметила перемены во внучке:

– Новый ухажер?

– Нет, просто познакомилась с необыкновенным человеком.

– Сразу-таки необыкновенным?

– Да! Он, бабушка, экстрасенс. Его укусила гадюка, и появился дар, он живет в Костроме.

– Кто, дар?

– Нет, молодой человек, экстрасенс.

– Только экстрасенса из Костромы нам не хватало! Задурил тебе голову! Гадюка его укусила!

– Да, я сама видела! В «Новом континенте», я туда зашла хлеба купить. После занятий, уже поздно было, – оправдывалась Аня.

– Ты как питаешься? – насторожилась бабушка.

– Я хорошо питаюсь, в обеденный перерыв ходим в столовую, а вечером бу… булки с твоим вареньем, чай пью.

– Ну-ну, – подозрительно прищурилась бабушка.

– Что ты «нукаешь»? Я тебе говорю, что в супермаркете человека гадюка укусила!

– Это-то меня как раз не удивляет.

Бабушка настойчиво советовала выбросить из головы укушенного экстрасенса. Но Аня не послушалась, и они переписывались и перезванивались с Эдом почти месяц. Главным образом обсуждали чудесный дар, который у Эда нисколько не растворился после того, как видимые последствия укуса гадюки прошли.

В какой-то момент Аня поделилась своими страхами: неприятно представить, что ты в любую минуту можешь видеть, чем я занимаюсь. Но Эд успокоил: его ясновидение территориально ограничивалось сотней километров вокруг Костромы. И вообще подарок небес его не радовал, напротив. Лишние способности прибавляли лишние хлопоты, приводили к ситуациям анекдотическим, которые Эд остроумно описывал.

Эд собирался приехать в Москву, они договаривались о встрече, бабушка подслушала – телефонный разговор происходил на даче.

– Никуда я тебя не отпущу! – решительно заявила бабуля. – Неизвестно, в какие извращения тебя втянет этот колдун!

Они поспорили, Аня всплакнула, пригрозила убежать, бабушка легла на диван, схватилась за сердце, скорбным голосом попросила валерьянки. В итоге пришли к компромиссу: Эд приезжает на дачу, бабушка сама посмотрит на это чудо природы.

– Моя бабушка, Татьяна Владимировна, – представила Аня. – Эд.

– Эд что? – не поняла бабушка.

– Эд – сокращенно от Эдуард, – пояснил Эд.

– Ну-ну, сокращенно.

Последнее слово бабушка произнесла с явным осуждением, но обедать пригласила. За столом бабушка вела себя прилично: вспоминала, как тридцать лет назад побывала в Костроме, подкладывала Эду в тарелку добавочные котлеты. Но Аня рано радовалась бабушкиному мирному настроению.

Когда закончили обедать, выпили компот из черной и красной смородины, бабушка взяла слово:

– Ну, вот что, молодой человек, сокращенно Эд! Вы моей внучке не подходите. Хватит нам ее мамаши, которая родила Анну неизвестно от кого.

– Бабушка! – воскликнула Аня.

– Что бабушка? Еще тот экстрасенс был. А теперь моя доченька, Анина мамочка, за вторым мужем который год по северам мотается. И хоть бы денег зарабатывали, куда там! Голь перекатная.

– У моей мамы тоже второй муж, мой отчим, – вставил Эд.

– Ну-ну, хорошая наследственность, – язвительно фыркнула бабушка.

У бабушки была привычка говорить «ну-ну» – с осудительной интонацией.

– Я тебя прошу! – чуть не плакала Аня.

– Заткнись! – велела бабушка. – Отправляйтесь-ка, юноша, отсюда подальше. В цирке выступайте, по телевидению, там приветствуются мракобесы. А нам это не нужно! Про Анну забудьте.

– Я сама решу, – начала Анна.

– Через мой труп решишь, – отрезала бабушка.

Эд неожиданно рассмеялся:

– Татьяна Владимировна! Честно говоря, никаких особых способностей у меня нет.

– Как нет? – поразилась Аня.

– Увы.

– Но ты же предсказывал, я сама видела! Та авария!

– Кретин на «Вольво», наверное, пьяный, несколько раз мимо нас промчался, круги нарезал, при повороте на набережную неизбежно должен был врезаться в ограждение.

– А мужик с собакой?

– Я увидел его издалека и рассчитал, что он появится из-за угла.

– Ты предсказал, что бабушка мне звонит, беспокоится!

– Естественно. Что тут чрезвычайного?

– Откуда знал, что я живу с бабушкой?

– Ты сама обмолвилась, когда мы в больнице сидели.

– Машина! Остановилась та, на которую ты же и указал.

– Первые были иномарками, на них редко бомбят. А на «Жигулях» – скорей всего.

– «Якитория»?

– Бывал там несколько раз.

– Официантка поднос уронила.

– Конечно, она как сомнамбула передвигалась.

– Ты почувствовал, что тебе придет эсэмэска.

– От друга, у него такой фан – слать под утро эсэмэски: «Если кто не спит, приходите пиво пить».

– Китаец Фан? – спросила Татьяна Владимировна. – Пьющий китаец?

– Фан – это «развлечение», что-то вроде забавы по-английски, – вежливо объяснил Эд.

– Но ты… ты, – заикалась от возмущения Аня, – целый месяц писал мне про свои видения!

– Прикалывался.

– Что делал? – снова уточнила Татьяна Владимировна.

– Шутил.

– Он шутил! – вскочила Аня. – Шутил! Прикалывался! Знаешь что?

– Что?

– Иди ты, куда тебя моя бабушка послала!

Аня выскочила из дома, Эд рванулся следом, но бабушка его удержала:

– Сиди! Пусть перебесится. Значит, живешь в Костроме, хороший город. А работаешь где?

Татьяна Владимировна получила всю необходимую информацию, выпытала биографию, узнала про материальную обеспеченность, состав семьи, приверженность дурным привычкам, вроде выпивки. Во время допроса Эд несколько раз пытался улизнуть, но Татьяна Владимировна справедливо говорила ему, мол, «Аня сейчас на взводе, остыть ей надо, а то наговорит тебе сорок бочек арестантов», и спрашивала про наследственные болезни, не страдает ли кто из родни.

Полученной информацией бабушка осталась довольна, сменила гнев на милость, отпустила Эда, который побежал объясняться с Анютой. Бабушка открыла окно, чтобы подслушать, но слов в быстрой визгливо-возмущенной речи внучки было не разобрать, как и в басовитых «бу-бу-бу» Эда. Только и услышала его восклицание: «Как экстрасенс я тебе интересен, а как нормальный человек нет?!»

Бабушка, улыбаясь, мыла посуду.

– Чисто Шурик, – сказала она вслух.

Вспомнила гайдаевский фильм про приключения Шурика. Там студенты тоже в ясновидящих играли. А закончилось все поцелуями. В жизни, как и в кино, у молодежи все заканчивается одинаково.

2010 г.

Стоянка запрещена

По дороге домой, в девятом часу вечера, Николай остановился, чтобы купить сигареты. Киоскерша заявила, что сдачу с сотни может дать только мелочью, и долго ее отсчитывала. Николай сгреб монеты и оглянулся – его машины не было. Две минуты назад стояла с включенным мотором, а сейчас испарилась. Вот она была, и нету. Николай вертел головой, точно его «форд» мог самостоятельно отъехать на десять метров в сторону. Машину угнали вместе с портфелем, где находились важные служебные документы и ключи от квартиры, с висящим на подголовнике пассажирского сиденья пиджаком, в карманах которого лежали паспорт и бумажник с банковскими карточками, а также сотовый телефон.

Покрутившись на месте, похлопав глазами, Николай почувствовал себя голым и беспомощным, как только что родившийся младенец. Две минуты назад Николай был уверенным и успешным бизнесменом средней руки, а отняли у него тачку, деньги, телефон, документы – мгновенно превратился в растерянного неудачника. Страшно было представить, какие последствия повлечет утеря документов, сколько хлопот предстоит, чтобы получить новый паспорт, а потом таскаться с ним, переоформляя счета в банке, уставные документы фирмы… Тихий ужас, он же – идиотизм: потеряешь уйму времени и нервов, чтобы из букашки стать человеком с бумажкой. Откуда это? Детская присказка: без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. Николай смеялся, услышав это от восьмилетней дочери, которая своим куклам «паспорта» выписывала. Уже и дети в бюрократов играют. Более всего жаль машину, за которую, кстати, еще по кредиту не расплатился.

– Пока вы сдачу отсчитывали, – вернулся Николай к киоскерше, – у меня машину угнали.

– Да? – с интересом спросила она и тут ощетинилась: – Я-то при чем?

– При том! Где здесь милиция?

Два с лишним часа, которые он провел в отделении милиции, лучше вычеркнуть из памяти, потому что помнить об унижениях вредно для психики. По идее правоохранительные органы существуют, чтобы преступления, над нами совершенные, раскрывать, а чувствуешь себя просителем, который Христа ради милостыню просит-вымаливает. И усталые стражи порядка шпыняют тебя от одного сотрудника к другому, заставляют подолгу ждать аудиенции. И клянчишь ты как сирота – вернее, как арестованный, – дать тебе по телефону позвонить. Ведь надо банковские карточки заблокировать, со страховой компанией связаться. А телефонов ты, конечно, не помнишь. Кто помнит эти телефоны наизусть? Надо череду звонков проделать, чтобы с нужным оператором связаться. И смотрят на тебя, как на расхитителя их телефонного счета. Как же! Линию занимаешь, когда о преступлении века могут сообщить. Про твою угнанную машину и не подумали с ходу информацию вбросить. Даже взятку не дать, потому что в кармане шестьдесят рублей пятьдесят копеек – сдача за сигареты, будь они прокляты вместе с киоскершей! Не курил бы – машину не угнали бы. Жена давно просит, про вред табака для здоровья статейки подсовывает. Узнает обо всем – а куда деться, узнает обязательно! – упреков не оберешься.

Из милиции Николай вышел в той стадии тихого бешенства, которая следует за невозможностью выплеснуть эмоции. Так затычка в ванне не дает слиться грязной воде, так заклинившееся пороховое ружье грозит разорваться у тебя в руках – так люди впадают во временное помешательство.

Домой он попасть не может. Жена с дочерью и с дедушкой, отцом Николая, три дня назад уехали на юг отдыхать, а его ключи украли, вернее, угнали – со свистом, на любимом «форде». Хуже того – дома нет наличности, все жена выгребла. Запасные ключи находятся у родителей. Подкатить к ним среди ночи на такси, взять ключи и перехватить денег, чтобы расплатиться с таксистом? Не годится. Мама без объяснений не отпустит. Маму хлебом не корми, дай попереживать, поохать-поахать и две недели с приятельницами пообсуждать. Мама близко к сердцу воспринимает все, что происходит с сыном, но почему-то самому сыну и приходится за ее переживания расплачиваться. На юг вместе с мужем, внучкой и невесткой ехать отказалась, потому что у подружки юбилей-банкет, а представляет таким образом, будто жертвует собой. Старческое лукавство сродни детскому – наивная вера, что никто не замечает откровенных уловок. Две недели мама таскала жену Николая по рынкам, чтобы выбрать наряд. В магазинах покупать отказывалась, там якобы аналогичный ассортимент, но в пять раз дороже. Перед отпуском жена говорила, что уезжает на заслуженный отдых от свекрови.

Значит, ход конем: сначала к маме за ключами, мол, на работе забыл, потом к другу за деньгами, потом домой. Своя квартира, которую жена и дочь превратили, к неудовольствию Николая, в девичий интернат, забитый их финтифлюшками, благоухающий цветочной парфюмерией, в этот момент казалась Николаю райским приютом.

Голосуя, он остановил три машины. Во всех как на подбор сидели лица восточных национальностей и, когда слышали про расчет после прогона в неближние концы Москвы, мотали головой. Автомобили у бомбил были затрапезными – «Жигули»-ветераны.

Хлопнув с излишней досадой ржавой дверью последнего «жигуля», Николай решил поехать к родителям общественным транспортом. На автобус и метро у него хватит. Вот и остановка. Читаем: три маршрута оканчиваются у станции метро. Годится.

На остановке, стеклянном Г-образном сооружении с крышей, на лавке сидела немолодая женщина. Аборигенка? Тогда есть надежда, что автобус придет.

Николай ходил взад и вперед, нервничая. У него не было спичек. Зажигалка осталась в… Не думать, не вспоминать! Попросить огонька у прохожих, которые, как назло, были редки и сплошь некурящи…

Все одно к одному! Даже сигаретами, из-за которых все случилось, не насладиться. Николай ненавидел просить: об услуге, о помощи, даже жену о стакане воды, когда болел. Занимать деньги – вообще нож острый. Прежде чем клянчить о чем-то, надо настроиться на просительный лад. Этого Николай не умел органически, не получалось совершенно: вместо смиренного подобострастия наружу выплескивалась хмурая злость. В милиции Николай едва сдерживался, чтобы не взорваться. Сейчас его бесила необходимость останавливать прохожих с вопросом: «Огонька не найдется?» Хотя этот вопрос среди курящих самый заурядный. Николай никогда не подавал нищим, потому что, с его точки зрения, попрошайки – моральные уроды, нравственные извращенцы. Нормальному человеку проще руку отгрызть, чем протянуть ее за милостыней.

На остановку впорхнула молоденькая девица. Юбка на ней не юбка, а набедренная повязка, майка – с вырезом, который едва прикрывает весенние грудки и не дотягивает до пояса, демонстрируя волнующее углубление вокруг пупка. О чем они думают, одеваясь так? Кого рассчитывают восхитить в двенадцать ночи? Если его, Николая, дочь вздумает одеваться подобным образом, он ей покажет… Что покажет? Как объяснить несмышленой дурехе, какие чувства будят в мужиках (разных, всяких, в старых развратниках в том числе) эти ее соски под майкой, пупок голый и ножки от ушей?

Что и требовалось доказать! Вслед за девицей нарисовался парень, к подвигам явно готовый.

Николай отвернулся, скрежеща зубами. Дальнейший диалог он только слышал.

– Девушка, а девушка! Как вас зовут?

– Не ваше дело!

– Девушка, а девушка, почему вы такая строгая?

– Не приставайте ко мне!

– Девушка, а девушка! Вы мне ужасно нравитесь.

– Идите к черту!

По смешливой интонации, с которой девица отшивала приставальщика, было понятно, что заигрывания ей приятны. У Николая в этом не оставалось сомнений. В отличие от тетки, которая сидела на лавке.

Она встала и принялась наводить порядок:

– Молодой человек! Оставьте девушку в покое!

– Не в силах! – издевательски воскликнул парень. – Она мне нравится, нравится, нравится, – на мотив какой-то песни.

– Уйди, противный! – с театральной манерностью воскликнула девушка.

– Уйти? Никогда! Я тебя съем! Ам-ам! По кусочкам. Никуда от меня не денешься!

– Что же это творится? – паниковала тетка.

Подбежала к Николаю:

– Как вам не стыдно? На ваших глазах! А вы отворачиваетесь!

Николай развернулся.

Парень гладил девушку по заду:

– Ах, какая попка! Какая аппетитная попка!

Девушка вихляла бедрами, якобы уворачиваясь.

– Он ее изнасилует! – блажила тетка.

– Много-много раз, – подтвердил парень.

В другой ситуации Николай эту молодежную игру оставил бы без внимания. Но тут была тетка – хранительница нравов, были мысли о собственной дочери и колоссальный неизрасходованный запас гнева.

Николай схватил парня за грудки, отставил в сторону, поближе к газону. И врезал! Николай в юности боксом занимался. Апперкот получился классически чистым – парень свалился на замусоренный газон, отключился.

– Ух-х! – шумно выдохнул Николай, чувствуя, как внутреннее перенапряжение спадает и переходит в нормальное напряжение.

Саднили костяшки пальцев, но это была приятная боль. Затычку из ванны вытащили, ружье выстрелило нормально, временное помешательство отменяется.

– Бандит! Сволочь! – вдруг заверещала девица и принялась хлестать по Николаю своей сумочкой. – Что ты с Витей сделал? Мы же играли! Это мой жених, сегодня заявление подали…

Прекратив лупить по Николаю, она упала на колени возле жениха, схватила его голову:

– Витенька, Витенька? Ты живой? Очнись, любимый!

Подъехал полупустой автобус: распахнул двери, закрыл двери – как выполнил нудный, но необходимый ритуал. Уехал.

– Они играли, – сказал Николай тетке. – Детки забавлялись. Вы довольны?

При ближайшем рассмотрении тетка оказалась не теткой, а ровесницей Николая, лет тридцати с хвостиком. Симпатичная, одинокая. Женская одинокость угадывается безошибочно. Незамужние дамы бывают двух типов. Одни – с охотничьим выражением лица, другие – с запуганным.

– Вы его убили? – со страхом прошептала женщина, яркий представитель второго типа.

Чем Николаю нравились женщины? «Нравились» – в кавычках. Мама, жена, дочь и прочие – сопутствующие, вроде коллег и начальниц. Измором они тебя берут, приступами истерическими они тебя изводят, но когда ты, против воли своей, их требование выполняешь, оказывается, что новые вводные появились, ты снова под их дудку плясать обязан. Женщины – это нескончаемый поток претензий.

– Вам опять что-то не нравится? – с вызовом ответил Николай вопросом на вопрос.

– Да, то есть нет, то есть да… нет, – бормотала женщина.

Ее страх почти развеселил Николая:

– «Да» и «нет» не говорите, красного и черного не называйте. У вас случайно зажигалки нет?

– Что? – Ее испуг усилился, и теперь она смотрела на Николая как на бешеную собаку, которую опасно дразнить. – Нет, я не курю.

– Похвально и полезно для здоровья, как утверждает Минздрав.

– А если вы его убили? – повторила женщина, показывая на парня.

– Не убил. Аккуратно на газон уложил, не на асфальт. Скоро очнется.

Будто услышав слова Николая, парень застонал, открыл глаза. Его полуголая невеста, у которой набедренная повязка превратилась вовсе уж в пояс на талии, а футболка – в смятый лифчик, приговаривала с нормальной женской сострадательностью:

– Витенька, тебе больно? Витенька, ты можешь встать? Витенька, может, «скорую»?

Витенька навел взгляд на Николая:

– Гад!

«Хороший парень, не дрейфит», – мысленно отметил Николай и сказал вслух:

– Дети! Играть надо в песочнице.

Николай посмотрел влево: не идет ли автобус? Повернул голову и на противоположной стороне шоссе увидел стоящую машину – точь-в-точь его «форд», тот же цвет, модель.

«Не может быть, – думал он, переходя улицу, боясь поверить в удачу. – Угнали – это умчались за тридевять земель, продали быстро, на запчасти раскурочили. С другой стороны, хитрый ход: оставить угнанный автомобиль недалеко от места воровства. Как спрятать ценную вещь на виду».

Он узнал свою машину, потому что просто узнал, бездоказательно. Потом и доказательства появились: дочкина кукла, забытая на полочке у заднего стекла. Николай, все еще страшась радоваться, несколько раз обежал машину, прежде чем сообразил посмотреть на номера. Точно она! Голубушка, красавица ненаглядная! Николай дергал за ручки дверей – заблокированы. Прижимал лицо к стеклам, пытаясь рассмотреть, что находится в салоне. С телефоном и бумажником, ясное дело, надо проститься. Но возможно, не тронули портфель с бумагами и пиджак с документами. В ночи, сквозь затемненные стекла дверей ничего увидеть было нельзя. Автомобиль, кстати, стоял под знаком «стоянка запрещена». На соседней улице, у табачного киоска, где в недобрую минуту затормозил Николай, был такой же знак.

Мысли мельтешили, Николай не мог сообразить, что нужно делать. Угонщики могут вернуться. Он им свернет шеи! Нет, предварительно перегрызет горло. Будь хоть пять человек – никто живым не уйдет. Запасные ключи находятся дома. Как добраться до дома? То же уравнение, но теперь с двумя неизвестными. Второй икс – обнаруженная машина. Под дулом пистолета Николай не уйдет от машины, не бросит родимую. Надо звонить в милицию? И что они сделают? Поставят себе галочку за быстро раскрытое преступление? Ведь не станут вскрывать автомобиль, для этого нужен спецслесарь. Разбить к чертовой бабушке стекло? А вдруг нет ключа в замке зажигания? Позвонить одному из приятелей: пусть мчится к родителям за ключами от квартиры, потом домой к Николаю, находит ключи от машины… Какой номер телефона у Вани… у Саши… у Игната? Не помню! Дьявол! Уже давно никто не запоминает номеров телефонов. А чего их запоминать? Нажал на кнопку – вызов пошел. Спокойно! Хватит вибрировать, надо действовать. Что-то у меня в памяти сидит? Свой сотовый – мимо кассы, не годится. Домашний городской – также мимо. Служебный – аналогично. Мамин домашний? Помню. И все? Хоть что-то.

Цокая каблучками, мимо Николая по тротуару шла девушка. Модельный слепок с той девушки, что на противоположной стороне улицы стенает рядом с нокаутированным женихом. Мини-юбка, живот на обозрение, в откровенном декольте цыплячьи грудки. Раньше про тех, кто ходил в одинаковых нарядах, говорили: «Хорошо в детдоме одевают!» Теперь впору стенать: «Уберите из детдомов педофилов!»

– Простите! Извините, пожалуйста! – бросился к «детдомовке» Николай. – У меня к вам вопрос и просьба, – быстро говорил он. – Какой здесь адрес, как улица называется? И не одолжите ли вы мне телефон для короткого звонка?

– Пошел вон! – заорала девица и припустила бегом.

Мчалась, выворачивая ноги, спотыкаясь на каблуках и ругаясь не по-детски, отборным матом.

– Хоть здоровые рефлексы остались, – сквозь зубы пробормотал Николай. – Но с таким лексическим запасом, голуба, быть тебе замужем за рецидивистом.

Между тем на другой стороне улицы происходило параллельное действие. Подъехал еще один автобус, поиграл дверями: открыл-закрыл – никто в него не сел. Сердобольная женщина и «детдомовка» номер один подтащили Витеньку к скамейке на остановке, усадили.

Народу не видать, улица пустынна. То ли слишком поздно, то ли район дурной. Ни ресторанов, ни кинотеатров, ни магазинов – сплошь бетонные коробки жилых домов. Мало того, что просить: «Дайте телефончик на минутку!» – унизительно до тошноты, так еще и просить не у кого.

Боком, приставным шагом, не выпуская из поля зрения свою машину, Николай пересек проезжую часть.

– Господа! Друзья! – обратился он. – Вон там, – показал пальцем на «форд», – стоит мое авто. Три часа назад его угнали, вместе с деньгами, телефоном, документами и тэ пэ. Заявление в милицию я подал. И вдруг вижу – она! Моя машина. Прошу меня простить, если по ошибке, как вы понимаете, вполне извинительной, применил излишнюю физическую силу. Но сейчас я очень вас прошу: дайте телефон позвонить и вызвать помощь.

Николай старался говорить проникновенно, но все-таки получалось быстро и недоверительно. Он все время стрелял глазами в сторону своего «форда» – вдруг появятся угонщики.

Сердоболица, как он мысленно окрестил женщину, заставившую его пустить в ход кулаки, вероятно, не поняла сути из торопливой речи Николая и смотрела на него с возвратным испугом. Теперь уже – как на невменяемого агрессора.

– А ху-ху не хо-хо? – грубо спросил парень. – У меня, кажется, зубы шатаются, – потрогал он челюсть.

– Ой, Витенька, правда? А тебе больно? Ой, а у тебя челюсть опухла! – причитала девушка.

– Ничего страшного, – заверил Николай. – До свадьбы заживет. Поздравляю вас, ребята! Будьте людьми, дайте звонок сделать!

– Да пошел ты! – развернулась и с отчаянной смелостью закричала девушка.

– Сегодня меня посылают все кому не лень. День посылок. Спасибо за участие!

Николай вернулся к машине, сел рядом с ней на бордюр, обхватил голову руками. Его силы были на исходе. Жена всегда говорила, что он, Николай, – спринтер. Может на двести процентов выложиться, но быстро, а на тридцать процентов долго выкладываться не умеет. В бизнесе та же история: если на прорыв, то Коля первый, если рутина – тоже первый… засыпает. Приди сейчас угонщики, он найдет, конечно, силы им врезать, снова вспыхнет и размажет их по стенке. Но побираться? Просить телефон у прохожих? Голосовать, останавливая машины? Они, редкие, мчатся на скорости, которую можно себе позволить только на окраине Москвы, в пустынном спальном районе. Бомбилы, возможно, притормозят, но позвонить не дадут. С местными самодеятельными таксистами он уже знаком. Черт с ними! Сидеть тут до утра, до дворников, до первых вменяемых граждан. Повезет, если милицейский патруль проедет. Еще больше повезет, если у прохожего зажигалка найдется.

Пустой ярко освещенный автобус подъехал к остановке на противоположной стороне улицы, принял пассажиров. Автобус был двойной – с гофрированной перемычкой между салонами. В темноте ночи он казался фантастическим спасательным экспрессом, который в фильме ужасов подбирает оставшихся измочаленных героев. Режиссер вкупе с автором сценария и этих добил бы, но зрители любят, когда в конце фильма кто-то остается в живых.

Николай закрыл лицо руками – у него свой ужастик, без киношных штампов.

– Простите! – раздалось рядом с ним.

Сердоболица. Не уехала, получается? Хотя автобус наверняка был последним.

– Да? – устало спросил Николай.

– Это действительно ваш автомобиль?

– Действительно, в заднее стекло можете увидеть куклу моей дочери.

– У вас есть дочь? – почему-то обрадовалась Сердоболица.

– А также жена, мама, папа, квартира, дача, хорошая работа. У меня нет только телефона, чтобы перезагрузить свое бытие. Без телефона ты букашка, а с телефоном – человек. Нескладно.

– У меня есть телефон, – сказала Сердоболица и вытащила аппаратик из сумочки. – Правда, на счету не больше десяти рублей. Вам хватит?

– Я отдам! В двойном тарифе… что там! Тысячу рублей!

– О чем вы говорите? Какие тысячи?! В определенном смысле это я виновата в том, что заставила вас применить силу.

«Еще как виновата в определенном смысле», – подумал Николай.

– Но я не могла предположить, что у вас столько силы!

Она держала телефон в руках, не протягивала, Николай боролся с желанием выхватить трубку.

– Польщен. Был переполнен негативными эмоциями, не рассчитал свои могучие силы.

«Апперкот-то мне здорово на пользу пошел», – выставлял он мысленные ремарки.

– Как хорошо, что вы иронизируете. Потому что сумасшедшие не владеют чувством юмора.

– Я не душевно больной, я душевно раненный. Противно осознавать, что без железяк – машины, телефона, без бумажек – паспорта, денег, карточек ты превращаешься в великовозрастного Маугли. Вы позволите мне воспользоваться вашим телефоном?

– Да, конечно, возьмите!

– Благодарю! – церемонно выразился Николай, похвалив себя за то, что не выхватил-таки трубку у Сердоболицы.

Сотовый телефон был допотопным, из первых моделей, по нынешним временам – почти антиквариат.

Мама ответила с десятого гудка:

– Да! Алле! Это кто?

– Мамочка, это я, Коля. Не волнуйся, пожалуйста!

– Что? Папа? У него давление, криз? Скажи мне правду, он жив? Господи, я так и знала! Сдался мне этот банкет, как чувствовала…

– Мама! – перебил Николай. – Мама! Алле! Слушай меня! С папой все в порядке…

– Не обманывай меня!

Николай отставил от уха трубку, в которой верещал мамин голос, пожал плечами, как бы извиняясь перед Сердоболицей.

– Десять рублей, – тихо напомнила она.

– Мама! – рявкнул Николай в микрофон. – Проблемы у меня, а не у папы.

– Коленька? Что случилось? Где ты?

Мама переключила свое волнение на сына, что уже можно было считать достижением.

– У меня проблемы с машиной. Не могу в нее попасть, неожиданно заблокировались двери.

– Сыночек, я ничего не понимаю!

– Не надо! Не надо ничего понимать! Просто сделай то, о чем я сейчас попрошу.

– Коля, почему ты кричишь?

«Потому что меня достали!»

– Извини, мама! Я тебя очень прошу, время нашего разговора ограничено, я говорю по чужому телефону…

– А почему ты говоришь по чужому телефону?

– Мама, сейчас я положу трубку! И буду решать свои проблемы с помощью других людей. В полвторого ночи, на окраине Москвы.

Он пригрозил с отцовскими интонациями. Когда мама доводила папу до ручки, папа начинал говорить медленно, тихо-взбешенно, и мама становилась шелковой, понятливой.

– Сыночек, я все сделаю! Что надо?

– Первое: взять ключи от моей квартиры и деньги, позвонить Игорю (это был школьный приятель Николая, живший в том же доме, его машина обычно стояла под окнами), передать Игорю ключи, пусть едет ко мне домой, возьмет запасные ключи от моей машины в верхнем ящике прихожей… Прихожая – это шкаф, сооружение после входа, при нем тумбочка с ящиками… Игорь сообразит. Скажи ему, что нужны запасные ключи от авто. Потом пусть едет… куда он едет?

– Третья улица Энтузиастов, – подсказала Сердоболица, – на пересечении с проспектом Полярников.

«Сколько прежде энтузиастов набиралось – на три улицы», – мелькнуло в голове у Николая.

– Он едет на Третью улицу Энтузиастов, угол с проспектом Полярников, тут я…

– Сыночек! – жалобно пробормотала мама. – Я не запомнила. Тебе нужны деньги? Сколько?

Упомянуть про деньги было тактической ошибкой. С возрастом мама неожиданно стала прижимистой и расчетливой. Ей не грозила нищенская старость, но за мизерную прибавку к пенсии мама в собесе билась отчаянно. Деньги можно будет одолжить у Игоря.

– Записывай! – велел Николай.

– На чем?

– Мама!

– Да, да, вот рецепт, я на обороте. Диктуй.

– Первое: найти ключи от нашей квартиры и дать их Игорю. Второе: Игорь едет ко мне домой и берет в ящике прихожей запасные ключи от машины. Третье: Игорь подъезжает на Третью улицу Энтузиастов, угол с проспектом Полярников. Записала?

– Да, сынок. А деньги?

– Не нужно, обойдусь. Мама, еще внимание… Позвольте, я дам номер вашего телефона? – спросил Николай Сердоболицу.

– Конечно.

Она продиктовала номер, который Николай велел маме записать на всякий случай.

Нажав кнопку отбоя, Николай вернул трубку с благодарностью.

– Все мамы одинаковые, – участливо улыбнулась женщина.

Она смущенно топталась на месте, Николай еще раз пылко поблагодарил за помощь.

– Я пойду? – Сердоболица опасливо посмотрела на пустынную улицу.

Парадокс: полуголые девицы шастают в ночи, не боятся, а серые мышки трясутся осиновым листом.

– Это был последний автобус, наверное? – спросил Николай. – Вам далеко?

– Три остановки.

– Извините, не могу проводить. Опасаюсь, что угонщики могут появиться и укатят мой «форд» далеко и навсегда.

«Кроме того, единственная связь с Игорем – это твой антикварный телефон. Ты уйдешь, и телефон ку-ку».

– Что вы, какие проводы, – отказалась женщина. – Только вот еще… Извините, но у меня есть спички. В подъезде часто разбивают лампочку… я ношу с собой спички… чтобы освещать, – путалась она. – Я вам не предложила, когда вы спрашивали про зажигалку, потому что забыла, нет, по правде говоря, я вас испугалась…

– Вы не просто спасительница! – воскликнул Николай. – Вы фея!

«С целью освещения лестничной клетки лучше иметь фонарик, – подумал он. – Но судя по телефону, она живет в трущобе и фонарик ей не по карману».

Он жадно затянулся, понимая, что вместе с Сердоболицей уплывет не только телефон, но и спички, а прикуривать сигарету от сигареты – это уж слишком.

– Если вы не очень торопитесь, – предложил он, – задержитесь на полчаса. Сейчас приедет мой друг, вскроем мою машину, я вас отвезу до дома.

– Мне неловко…

– Это мне неловко напоминать вам, что дал номер вашего телефона.

– Ах, в самом деле! Тогда я, конечно, останусь.

Чтобы немного раскрепостить эту зажатую даму, Николай стал расспрашивать ее о ней самой. Но почему-то не спросил ее имя. Она внутренне уже была окрещена Сердоболицей, достаточно.

Как он и предполагал, Сердоболица была не замужем, жила с мамой и младшим братом, абитуриентом. Сердоболица очень беспокоилась, поступит ли брат в институт, не заберут ли его в армию. Работала она в приюте для бездомных животных, который существовал на нерегулярные скудные пожертвования.

– Какая интересная у вас работа, благородная, – похвалил Николай, который никогда не испытывал сострадания к диким кошкам и собакам.

– Да, очень интересная, – оживилась Сердоболица (воистину говорящее имя).

Они сидели рядом на бордюре, Николай курил третью сигарету и слушал про раненых, исхудавших, одичавших, глубоко несчастных животных, украдкой смотрел на часы – прошло больше часа. Николай подумал, что следует, наверное, пожертвовать на этот приют. Отправиться вместе с дочкой, дать денег. Нет, с дочкой опасно. Потребует взять домой какого-нибудь завшивленного тузика.

Начался дождь, забарабанили первые капли, поднимая маленькие всполохи пыли.

– Летний дождь пахнет арбузом, – сказала Сердоболица, с наслаждением втягивая носом воздух.

«Сердобольные любительницы животных не лишены романтизма», – подумал Николай.

И вслух согласился, принюхиваясь:

– Действительно, арбузом.

Капли посыпались чаще, они встали на ноги. Николай оглядывался, где бы укрыться, не отходя далеко от машины.

– У меня в сумке есть зонтик, – сказала Сердоболица.

– Ваша сумка – это волшебный кладезь.

Чтобы спрятаться от дождя, который быстро стал проливным, под одним маленьким дамским зонтом, им пришлось стать тесно, почти обнявшись. Сердоболицу это явно смущало.

– Я не кусаюсь, – сказал Николай. – Дайте зонтик, вы норовите прикрыть меня в ущерб себе. На чем мы остановились? У овчарки была сломана нога.

– У кавказской овчарки, – уточнила Сердоболица. – Это мощная и серьезная собака, а уж познав человеческую жестокость, Пират, так мы назвали пса, и вовсе озлобился. Он никого не подпускал, мы не могли даже шину на сломанную лапу наложить…

Пока не раздался звонок, Николай выслушал историю приручения Пирата и трогательную сагу о кошке, которая выкормила щенков погибшей таксы. Еще он узнал, что в приюте работают в основном добровольцы, в том числе ветеринары. Зарплату (можно представить, насколько «высокую») получают только директор приюта и Сердоболица. Николай утвердился в мысли помочь материально этим подвижникам, хотя всегда считал, что бездомных животных надо ликвидировать, дабы не подвергать опасности людей, не распространять заразу, да и самих животных избавить от извращенного существования в мегаполисе.

В определенном смысле Николаю, в пустом сонном городе под зонтиком с энтузиасткой защиты животных, орошаемому летним теплым дождем, пахнущим уже не арбузом, а водной свежестью, было уютно. Когда запиликал сотовый, они вздрогнули.

Сердоболица достала телефон, ответила, через секунду подняла глаза на Николая:

– Всё. Отключился. Мужской голос, только одно слово сказал: «Подъезжаем».

– Это Игорь, – рассмеялся Николай.

Игорь всегда был молчуном. Внешне безучастный, но всегда готовый прийти на помощь без лишних уточнений. Человек-скала, надежный и твердый. Они дружили с детства, но мало встречались после женитьбы Николая. Жена Коли нос воротила: «Да, Игорь, как ты утверждаешь, скала. Но скала – это камень, это скучно. С твоим Игорем не о чем говорить. Недаром его жена бросила».

Николай и Сердоболица перешагнули ручей дождевой воды, который уже несся вниз по улице, вышли на проезжую часть, чтобы их было хорошо видно.

Игорь затормозил ловко, остановил машину в трех метрах от них. Открылась передняя пассажирская дверь, из нее выскочила мама Николая. Только ее не хватало! Как же! Не могла пропустить представления.

Сама представление и начала.

– Коля! Ты с женщиной! – воскликнула мама.

Очень драматично.

Николай не нашел с ходу слов. Потому что те слова, которые вертелись у него на языке, не предназначались для маминых ушей.

Вышел Игорь, громко щелкнул кнопкой автоматического зонтика, стал рядом с мамой Николая, укрывая ее большим черным куполом от дождевых потоков. Игорь как всегда был невозмутим. Разбуженный среди ночи, проведший больше часа в обществе стенающей мамы Николая, он не выказывал никаких эмоций.

Они стояли друг против друга, пара против пары: Сердоболица и Николай – его мама и его друг.

– Мама, прекрати инсинуации! – строго сказал Николай. – Я даже не знаю, как ее зовут!

Это признание вырвалось неожиданно и, хотя было правдой, отдавало грубостью и предательством, смешанными с трусостью. Но маму заявление нисколько не успокоило, напротив.

– Ты с ней, не зная, как зовут? Когда жена уехала? И деньги требовал!

– Я ничего не требовал! Мама, замолчи!

Но тут вступила Сердоболица:

– Вы заблуждаетесь! Нас, то есть меня с вашим сыном, ничего не связывает. Я, то есть он со мной, познакомились несколько часов назад…

Сердоболица имела привычку вставлять в речь «то есть» – пояснительную конструкцию, которая сильно отдавала извинительностью. За время общения Николай услышал полторы сотни «то есть».

– Ваш сын, – продолжала Сердоболица, – защитил девушку. То есть Николай защитил ее ошибочно…

– Ага! – торжествующе вскричала мама. – Она-то знает, как тебя зовут!

Николай закатил глаза. За что ему все это? Мало, что ли, пришлось хлебнуть?

Далее, как в современной пьесе, звучали параллельно два диалога: мамы с Сердоболицей и Николая с Игорем.

– Представляешь, старик, – говорил Николай Игорю, – на минуту остановился сигареты купить, а машину угнали. Стоп-кадр! Стою дурак дураком: ни тачки, ни денег, ни телефона, в кармане полтинник мелочью – в богом забытом районе.

– В милицию заявлял? – спросил Игорь.

– Заявлял. Еще те стражи порядка, чтоб им геморрой неоперируемый. Потом смотрю – мой «форд». Бросили на улице. Может, мальчишки хулиганили.

– Вы напрасно нервничаете, – успокаивала Сердоболица маму Николая. – То есть я не отрицаю своей вины, когда принудила вашего сына вступиться за девушку. Но молодые люди играли.

– Тут еще другие были? Вы играли?

– Извините, но вы нервничаете на пустом месте, точно как моя мама. На остановке парень приставал к девушке, но они играли, они заявление сегодня в ЗАГС подали, то есть жених и невеста.

– Кто жених?

На лице Сердоболицы отразилась досада: как можно быть такой бестолковой? Но она продолжала со святым терпением:

– Если позволите, я вам расскажу все с самого начала. Вот на той остановке, – она потыкала пальцем на противоположную сторону улицы, – я ожидала автобус. Возвращалась от своей учительницы, которой помогаю по дому. Она одинокая, то есть не одинокая, потому что есть сын и дочь, но они от матери только квартиру ждут. Это, наверное, кара всех прекрасных педагогов: чужим детям они дают путевку в жизнь, а своих забрасывают…

– Кто забрасывает? Девушка! Я сама педагог с сорокалетним стажем, учитель младших классов. И своего сына никогда не забрасывала…

Мама Николая практически кричала. Во всю силу голоса, возмущенно. Игорь скосил глаза на женщин, обращая внимание Николая.

«Бабы, что с них взять?» – взлетом бровей ответил тот, пожав плечами, отсекая необходимость вмешиваться.

– Если заявление подал, надо ехать в отделение, забирать, – посоветовал Игорь. – Иначе получится, что ты ездишь на угнанной машине.

– Во красота! У меня угнали автомобиль, сам нашел, и я же преступник!

Игорь повторил жесто-мимику Николая: взлет бровей, пожатие плечами – такова жизнь.

Сердоболица извинялась за невольное поношение педагогов и пыталась рассказать, что произошло на остановке, где Николай у прохожих просил закурить, а потом бил жениха, то есть он сначала не знал, что это жених, пока невеста не пояснила, когда молодой человек упал без сознания, и это было страшно, потому что – вдруг убил? – то есть представьте, вы просите вмешаться, а человека насмерть…

Понять суть ее речей было невозможно, но мама Николая безошибочно уловила отсутствие криминала: женщина, которая несет подобную чепуху, не могла совратить сына. Мама расслабилась и теперь получала удовольствие от собственных язвительных вопросов.

– Ключи? – попросил Николай.

– Держи, – протянул связку Игорь.

Наконец осуществилось давно желаемое – Николай открыл машину.

Бумаги из портфеля выброшены, веером на заднем сиденье. Похоже, все в целости. Пиджак валяется на коврике. Карманы пусты – ни телефона, ни бумажника, ни паспорта. Что и следовало ожидать.

Пока Николай обследовал салон своего автомобиля, дождь прекратился. Игорь сложил свой зонт, отнес в машину. Взял зонтик из рук Сердоболицы, которая в десятый раз объясняла маме Николая про потасовку на остановке, стряхнул капли, сложил.

Мокрые складки зонтичной ткани, будто лепестки тропического растения, поникнувшего в дождь, сбрасывали воду – лишнюю тяжесть, которая не дает распахнуться к солнцу. Под светом уличного фонаря, а не солнца, до восхода которого еще добрых три часа, и в лучах от фар машины Игоря падающие капли играли, как бриллианты, всеми цветами радуги. Наверное, оптический эффект от двух искусственных источников света.

Игорь с непонятной осторожностью протянул сложенной зонтик Сердоболице. Медленно подняв руку, что было необязательно, ведь передают вещь на уровне пояса, не задирая высоко.

– Ах! – только и сказала женщина, увидев падающие на землю драгоценные капли-бриллианты.

И посмотрела на Игоря. Доли секунды, взмах ресниц – и принятый зонтик.

– Обошелся малой кровью, – сказал Николай, выйдя из машины. – Деньги стырили, но карточки я успел заблокировать. Документы рабочие, кажется, в порядке. Ух, трах-мах-тах, при женщинах будет сказано иносказательно. Обошелся малой кровью за привычку к табакокурению. Брошу курить. Мама, честно брошу курить!

– Сыночек! Полтретьего ночи в моем возрасте… – напомнила мама.

«А кто тебя сюда звал?» – мог бы спросить Николай, не будь он любящим сыном.

– Командуй, – сказал Игорь.

– Дай денег, – попросил Николай.

– У меня три тысячи.

– А у меня семнадцать тысяч, – гордо сказала мама. – Я всё взяла. Бери, сыночек.

Она ковырялась в сумке, вытаскивая купюры, завернутые в носовой платок, пристегнутый булавкой к перегородке в сумке (вот и объяснение – почему долго ехали: мама накопленное пришпиливала).

Игорь и Николай обменялись привычной жесто-мимикой: женщины, чего с них взять?

– Спасибо, мамочка, ты у меня чудная!

– Но ты же вернешь? Нет, конечно, возвращать не обязательно, сколько нам с отцом нужно…

– Мама! Получишь сполна, – бодро заверил Николай, у которого усталость перешла уже в нервные перегрузки на грани дебильного веселья.

– Мужик! – напомнил Игорь. – Командуй. Наведи на резкость, ты тут… – Он не нашел слова.

– …заводила, инициатор, первопричина происшедшего, – вдруг подсказала Сердоболица.

– С ума сойти! Во страна! – абсолютно трезвый хмельно воскликнул Николай. – У нас за кавказскими овчарками со сломанными лапами ходят филологические барышни. У них через слово «то есть», у них спички вместо фонариков, у них сотовые телефоны допотопные…

– Сыночек, ты не пьян? – спросила мама.

– Вы не переживайте, – попросила Колю Сердоболица, – ведь все закончилось хорошо.

Николай сбавил пафос, который из него так и рвался:

– Командую! Игорь везет Сердоб-б-б…бо-бо… прекрасную фею, которая меня спасла, до дома, потом с мамой в родные пенаты. Спасибо, друг!

– Точно справишься? Могу сопроводить до отделения милиции.

– Я сам. Я им сейчас накатаю с тремя копиями под расписку заявление про отказ от заявления.

Мама и Сердоболица пытались протестовать, в чем-то разобраться, участвовать в Колиных делах, но Игорь теснил женщин к своему автомобилю:

– Он сам. Он мужик. Разберется. Что ж вы всё впереди паровоза?

Восстановление паспорта, как и предполагал Николай, обернулось проблемами. Но не теми, которые ожидал. Некоторые соучредители фирмы под сурдинку попытались выкинуть Николая из бизнеса. Коллектив раскололся, и начались бои местного значения. О мысленном обещании дать деньги приюту бездомных животных, отблагодарить Сердоболицу Николай попросту забыл.

С югов отпускных жена приехала – загляденье! Шоколадка! Авитаминозная москвичка превратилась в мулатку с упругой кожей, со скульптурными ножками и трепетными руками.

– Отпад! – сказал Николай, когда рассмотрел жену дома.

– Папа, ты про меня? – возрадовалась дочка.

– Про тебя, куколка! Какая ты стала… упитанная.

«Дочь надо было вместе с дедушкой к бабушке отвезти, – подумал Николай. – Сколько она будет гарцевать? Часа два?»

– Доченька, хочешь, я тебе мультики поставлю? А мы с мамой в ванную пойдем, я ей новый кран покажу.

– И где здесь новый кран? – хихикала жена, прекрасно поняв намерения Николая.

– Кран старый, – закрывал Николай дверь на замочек, – и очень соскучившийся.

За ужином Николай рассказывал жене о ситуации на фирме и о том, как все началось с угона машины, живописал свои мытарства. Сочувствие на лице жены сменилось настороженностью, когда упомянул про Сердоболицу.

– Красивая дамочка? – спросила жена.

– Такая… – неопределенно покрутил пальцами в воздухе Николай, – одинокая.

Последняя характеристика, с его точки зрения, предполагала: «затюканная, забитая, нетоварная». Но жена вкладывала в это слово другое значение и еще больше насторожилась.

– Да брось ты! – скривился Николай. – Не уподобляйся моей маме. Она примчалась и завопила: «Ты с женщиной, ты с женщиной!» А я эту женщину даже не отблагодарил.

– Ай-ай-ай, как некрасиво! Мужчина должен держать слово.

– Я тебе мужчина, а не Сердоболице, – отмахнулся Николай и продолжил рассказывать о служебных делах.

Он не придал значения хитрому прищуру жены, который всегда появлялся на ее лице, когда она что-либо задумывала.

В выходной жена заявила, что по дороге на дачу им нужно заехать в одно место. Николай не стал уточнять, куда именно. «Одним местом», как правило, бывал садоводческий рынок, где жена покупала семена и рассаду цветов. Подобные рынки, разбросанные по периметру Москвы и вдоль трасс, с точки зрения Николая, были совершенно одинаковые. Но жена с упорством, заслуживающим лучшего применения, гоняла Николая то на один рынок, то на другой. (При этом осуждала маму Николая, которая пополняет гардероб на барахолках.) Ладно, пусть потешится, сегодня Николай добрый, потому что вчера его команда практически одержала победу в борьбе за фирму.

Они плутали по задворкам столицы, жена сверялась с картой, прокладывала маршрут, говорила, когда повернуть направо или налево. Пока не остановились у забора, на воротах которого висела линялая от дождей табличка: «Приют бездомных животных «Дружок».

– Ясно, – сказал Николай. – И к лучшему, долг платежом красен.

Приют представлял собой хибару в отдалении, к ней вела незаасфальтированная дорожка, по обеим сторонам которой находились вольеры – большие деревянные ящики с дверцами, затянутыми сеткой-рабицей. Пахло тут преотвратно: застарелой псиной и продуктами жизнедеятельности животных. Но ни супругу Николая, ни дочь, обычно морщивших носики при дурных запахах, сейчас вонь не смущала. Они шли по проходу, с интересом рассматривая собак, часть из которых безучастно лежала на полу, другие носились по вольеру, лаяли – ждали кормежку. Еду раздавала женщина в рабочем комбинезоне. Из ведра с каким-то варевом накладывала в собачьи миски.

Это была Сердоболица. Поздоровались, Николай представил жену и дочь, узнал, что Сердоболицу зовут Верой, сказал, что хотят сделать спонсорский взнос – три тысячи рублей.

– Пять тысяч, – поправила жена.

Расщедрилась, очевидно, потому, что женская тревога отступила: Вера-Сердоболица угрозы не представляла. Хотя Николай как раз отметил, что девушка симпатичнее, чем ему запомнилась. Тогда в потемках не разглядел: сначала за тетку принял, потом за одинокую средневозрастную женщину, навечно перепуганную мужчинами и пустынными улицами. Но сейчас никаких следов «одинокости» и в помине не было. Вера улыбалась открыто и свободно. В застиранном комбинезончике, с банданой поперек лба, с рассыпавшимися по плечам русыми волосами, Вера смотрелась довольно привлекательно. Николай скосил глаза на жену: спокойна и уверенна, опасности не чувствует. Женщины, что с них взять. Стреляют по воробьям, а настоящей дичи не замечают.

Вера сказала, что оформит взнос, как только закончит кормить животных, и предложила девочке помочь ей, на что та с радостью согласилась.

– Откуда адрес узнала? – спросил Николай жену.

– Игорь сказал.

– Темнила. За моей спиной конспирировала.

– Хотела тебе сюрприз сделать.

– Сюрприз удался. Слушай! Я ведь Игорю денег должен. Голова дырявая!

– Заметь, это ты сам сказал.

Легок на помине. От ворот шел Игорь, сгибался под тяжестью двух больших клетчатых сумок, с которыми шастают по рынкам мелкооптовые продавцы.

– Привет! – поздоровался он, не выказав никакого удивления.

– Что у тебя там? – опасливо спросил Николай, показав на сумки.

Почему-то ему представилось, что в баулах утрамбованы бездомные обессиленные животные.

– Мясные обрезки.

– Где ты их взял? – продолжил расспросы Николай.

– В магазинах договорился, все равно выкидывают.

– И часто за объедками ездишь?

– За обрезками, – поправил Игорь, оставив без ответа вопрос про «часто».

По взглядам, которыми обменялись Игорь и подошедшая Вера, стали ясны мотивы Игоря, превратившегося в друга животных.

Потом они пили чай в конторке, где было чистенько и бедненько. Выслушали несколько душещипательных историй про несчастных кошечек и собачек. Жена и дочь Николая настолько прониклись, что уезжали они из приюта, усыновив маленького щеночка.

– Это он сейчас хорошенький, маленький, – бурчал Николай. – А если вырастет из этого беспородного бастарда волкодав?

Жена ответила, что в следующий раз не надо Николаю останавливаться там, где стоянка запрещена, и давно пора бросить курить.

2010 г.

Content

Наталья Нестерова
Стоянка запрещена (сборник)

Точки над «Ё»

Часть первая Радиопередача «Словарик»

Понедельник, третье ноября 2008 года

Среда, пятое ноября 2008 года

Пятница, седьмое ноября 2008 года

Понедельник, десятое ноября 2008 года

Среда, двенадцатое ноября 2008 года

Пятница, четырнадцатое ноября 2008 года

Понедельник, семнадцатое ноября 2008 года

Пятница, двадцать первое ноября 2008 года

Часть вторая Дневник Кости Аверина

Рассказы

Укус змеи

Стоянка запрещена