Леонид Шваб

Ваш Николай. Стихотворения

Леонид. mus

Когда автор этой книги предложил мне написать предисловие, я испытал примерно леонардовские два чувства – страх и любопытство.

Нет, не совсем так. Я испытал гордость и предубеждение. Гордость – поскольку Шваб мой любимый поэт и близкий человек. Предубеждение – поскольку поэтическую книгу, строго говоря, не должен предварять композитор. По крайней мере, такой, который подобен флюсу (а я подобен, что станет ясно из дальнейшего разбора текстов).

Так что на месте предисловия я решил ответить самому себе на два вопроса: почему я так люблю эти стихи и почему у меня никак не получается написать на них музыку. Тем более что на оба вопроса ответ оказался один и тот же.

Я его дам сразу, а объяснять буду потом: потому что стихи Шваба – уже музыка.

Это не метафора, они в самом деле так устроены. Здесь три составляющих: мультитемпоральность; функциональная изменчивость словесных «тонов»; варьирующая по длине наименьшая синтаксическая единица.

Заранее прошу снисхождения у профессионалов и прощения у тех, кто справедливо ждет чего-то литературоведческого.

Итак.

Шваб сталкивает различные, часто контрастные глагольные времена и модальности, уточняя их с помощью специальных предметов, которые работают как фигуры движения, формирующие пространство. Возьмем 16-строчное стихотворение 2006 года.

Три красные полоски значат Бог

На полдник несут сметану и пряник

Весь дом дребезжит как шкатулка

Устремленная алмазами в дымоход

Регулярное «вечное» настоящее – ближайшее «случайное» настоящее – настоящее как мелкая повторность, как бы ритм, переходящий в частоту (словно у Штокхаузена), но помнящий о начальной частоте из трех полосок.

Колдуют баба и медведь

Большая мышь пятнистая сова

Ни одного незнакомого звука

Не существует для меня

Круговое «календарное» настоящее – как бы сигналы авторского эхолота, нерегулярно (потому что объекты максимально разнородны) сканирующего окрестности.

Когда звезда летит наискосок

Есть подлый смысл в головокруженьи

Выходит из стены заплаканный мальчик

Он варит кофе беспризорник

Настоящее, продолженное диагональю – еще одно круговое движение, но не в той плоскости, что во второй строфе, – еще одно «случайное» настоящее – настоящее продолженное, включающее в себя круговращение (ведь кофе помешивают); две последние строки – единственные, где есть прямая последовательность действий.

Великая почта лежит на земле

Неверный шаг грозит пожизненной усталостью

Живая кровь вливается в салат

Страна глядится в воду кипарисом

Заключительный букет настоящих времен: пассивная активность – чреватое однократное действие – нерегулярный процесс – возвратное то ли повторное, то ли застывшее, снова с мотивом дуги (чтобы глядеться в воду, кипарис должен согнуться).

Чтобы мы не сомневались, что это контрапункт времен и типов движения, Шваб настаивает на одновременности, привычно замыкая строфу легкой дилетантски-песенной рифмой, чуть ли не «меня – тебя».

Констелляция разных времен и модальностей в чистом виде присутствует, например, здесь, где она создает иллюзию съемки с нескольких камер:

Однажды в заброшенном метрополитене

Проходят открытые рабочие собрания

И молодой человек с тряпичным лицом

Расскажет кто он есть на самом деле

Если уж возникла аналогия с кино, нельзя пройти мимо стихотворения «Камнями девочки играли в бриллианты…», где к тщательной темпоральной разработке добавлена операторская – приближение, удаление, проход, наезд.

Все это лишь отчасти связано с «персонажами» или обусловлено ими. Персонажи у Шваба – если это не фигуры движения типа рыбьей головы или перочинного ножичка, – обитают скорее в парадигматическом контексте, перекликаясь из разных стихотворений. Набор действующих лиц или мотивов весьма ограничен, они перекрашиваются в зависимости от синтагматического контекста внутри каждого стихотворения.

Это и есть функциональная изменчивость словесных «тонов». Описать ее в рамках предисловия невозможно, но ясно, что такое описание будет напоминать не литературный анализ, а или искусство– или музыковедческий: так описывают изобразительные мотивы или гармонический стиль. А вообще так работает функциональная тональность как система: одни и те же тоны и интервалы вызывают у нас различную реакцию, будучи частью несхожих гармонических и мелодических структур.

При этом сами тоны и интервалы, конечно, обладают имманентными свойствами, в когнитивном музыковедении они называются qualia. Швабу очень важно, чтобы его словесные «тоны» имели qualia, но такие, которые менялись бы при контекстуальной перекраске. Отсюда канцеляризмы: все эти недопроявленные сотрудники, субподрядчики, артисты, караульные, продовольственные склады, оборудование и медикаменты, обрушения конструкций, сложившиеся обстоятельства, строительство, силовые подстанции, главные дизеля и т. д. Все они распространяют свои оттенки серого на окружающие цветные объекты, но и сами перенимают переливы соседней более живой природы.

Канцелярские они также и потому, что Шваб сознательно укрупняет свои атомы смысла. Со средними и длинными словами и словосочетаниями легче играть, если хочешь играть масштабом. Персонажи – разумеется, они не ограничиваются форштадтами и мелиораторами – при всей разносложности составляют класс наименьших синтаксических единиц. И когда величина этой единицы варьирует от двух слогов до десятка, композитору становится сложно что-то с этим поделать. «Аварийный режим» или «обработчики древесины» уже не делятся; а поскольку темп подачи в музыке значительно медленнее, это смысловое единство в реальном музыкальном времени будет распадаться.

Это снова к вопросу, почему на тексты Шваба мне не удается написать музыку, – интересному, конечно, исключительно в связи со свойствами этих текстов.

Когда я сочиняю, многое зависит от того, в какой момент времени оформляется тот или иной фрагмент. Если он оформится завтра, а не сегодня, то будет другим, поскольку до завтра изменюсь я сам. Со Швабом, по-моему, происходит нечто похожее. С той лишь разницей, что его фрагменты по-бетховенски непреложны и единственно верны. Так непреложен только сон.

Шваб энергично отрицает, что его тексты имеют отношение к сновидению. Действительно, они сочиняются так медленно, так сознательно и, предположу, так мучительно – по два-четыре стихотворения в год, – что нет речи ни о каком вспоминании или размытой передаче несказуемого. Наоборот, тщательнейшее конструирование обнажает сам мыслительный механизм. Мысль как таковая нелинейна. Она, если хотите, строфична и мультимодальна, как в стихотворении «Три красные полоски значат Бог». Мы мыслим – до слов, ниже слов – сразу о многом и непохожем.

Именно поэтому у читателя может возникнуть ощущение, что он попал в чужой сон. Ведь секвенция якобы сновидческих образов указывают на то, как действует мозг, не подавляемый дневным предметным осознанием.

Но все-таки, почему мне кажется, что последовательность образов у Шваба – единственно верная? Ответ содержится в самом вопросе: потому что это кажется мне.

Сравнительно недавно я понял простую вещь. Как обычно, понял я ее про музыку, но она и про стихи тоже. Форма это то, что возникает в голове воспринимающего. «Красота во взгляде смотрящего» – все знают, это сказано про любовь, про избирательное сродство. Предполагаю, что эту сентенцию следует понимать чисто структурно.

Любая последовательность лексем складывается в синтаксис. Любая последовательность образов складывается в сюжет. Любая последовательность ‹…› складывается в ‹…›, просто подставляйте соответствующие друг другу понятия.

Вот, скажем, строчка из стихотворения «Под пробковым дубом храпит великан…»:

и ноги бойцы макароны

Здесь каждые два существительных слипаются друг с другом разной логикой, получается некое диссонантное трезвучие. Таких музыкальных узлов у Шваба много, анализировать их отдельное развлечение – но, как писал Моцарт, и немузыканты получат удовольствие, сами не зная почему.

Тут есть одно условие: достаточная краткость. Только тогда каждый образ, мотив, персонаж досягает во все концы формы и взаимодействует с другими. Лучшие тексты Шваба (или мои любимые, которые поэтому кажутся мне лучшими) от первого до последнего слова пронизаны этими ядерными взаимодействиями.

Еще и поэтому мне кажется, что их вряд ли можно классифицировать как малую форму. В них «слишком много чего происходит» между словами. Примерно так же – и, в общем-то, потому же – нельзя классифицировать как миниатюры пьесы Веберна, которые идут 2–3 минуты. Форма и у того, и у другого развертывается с самого синтаксического низа, как цепочка контрапунктических соединений, все более комплексных.

Самые длинные тексты Шваба состоят от силы из пары десятков строк. После «Ботаники» они еще укорачиваются, поскольку сжимается сам строительный материал и, кроме того, уменьшается его валентность – то есть способность к образованию внутренних связей. (Наверное, филологи называют ее образной емкостью.) Уменьшается количество строф, они же контрапунктические комбинации; кроме того, полу– или четвертьавторское «я» – чем бы оно ни было – скорее предъявляет свои качества, нежели действует.

Отчасти потому конструкция более поздних стихов выглядит более линейной или ригидной, а форма – схлопнутой. Сам автор, однако, утверждает, что «стал приоткрываться», – еще одно доказательство невозможности заглянуть в ту точку поэтической сингулярности, где он пребывает.

Но я хотя бы попытался. И если я все же напишу музыку на тексты Леонида Шваба, то он, надеюсь, напишет аннотацию для концерта или диска.

Борис Филановский

Все наши письма домой

* * *

Каждая тварь понимает неспешную речь

Коробейникам вход воспрещен я и есть коробейник

Я в зеленом пальто я похож на коня

Я перепачкан известкою и мелом

Я слышу как гневается государь

Над моей головой – беспилотный летательный аппарат

В силу сложившихся обстоятельств я неправдив

Каждое дерево клен я опаздываю на именины

Я обладаю живостью артиста

2003

* * *

Три красные полоски значат Бог

На полдник несут сметану и пряник

Весь дом дребезжит как шкатулка

Устремленная алмазами в дымоход

Колдуют баба и медведь

Большая мышь пятнистая сова

Ни одного незнакомого звука

Не существует для меня

Когда звезда летит наискосок

Есть подлый смысл в головокруженьи

Выходит из стены заплаканный мальчик

Он варит кофе беспризорник

Великая почта лежит на земле

Неверный шаг грозит пожизненной усталостью

Живая кровь вливается в салат

Страна глядится в воду кипарисом

2004

* * *

Я сделан из сыра у меня голова старика

По свистку начинается жизнь с середины

Я стою над оврагом с оленем сверчком или братом

В житейском смысле нас зовут Алеша

Поднимается вихрь как простейший пограничный заслон

Вырастают грибы из бумаги я стою на часах

Со сдобною булкой как с осколочной бомбой

Чтобы не растревожить родных

Я колкостей не люблю

Трепетание малых событий порождает а) правителя молодого

б) земледелие вечного лета

Любовь начинается с ложки компота

Мне трудно заплакать Алеша а жить неизмеримо легко

Навстречу выходит невеста умыться с дороги

По касательной к дому плывут панорамные цирки

Фауна ложь навигация чистая правда

2004

* * *

Я падаю на мокрый барабан

Как много золота в моих карманах полушубка

Выходит старец мертвый и хороший

На правой руке старика восседает ястреб со сломанным

клювом

Я есть пропитанный солдат

Меня несут четыре санитара

2005

* * *

В заснеженных зáмках мохнатые принцы

Потакают суровым рабыням прячут ключи от подвала

Как будто тепло будто летом и здравствуйте господа

Мы не видели ваших сокровищ покажите сокровища ваши

Ради счастья народов никто не смыкает глаз

И дворник с перламутровыми глазами ударяет в лицо офицера

И офицер улыбнется и вынет табак

И наши сотрудники плачут от боли

И наши сотрудники извиваясь

Прячутся в щель за батареями парового отопления

2006

* * *

Я жил на родине зверей

Как в угловом полуподвале

Мотылек у меня барабан

Дверной замок у меня золотой

Неделя в космосе неделя

Кому не хватит помидоров?

Младенец ангельский подходит

Ко мне с надтреснутым лицом

Он по-товарищески мигает

Железной каскою своей

И я разучиваю праздничные гимны

И кровь сочится из ушей

2006

* * *

Прошло пятнадцать лет

На берегу Красного моря

Голый царевич мастерит веревочный домик для осьминога

Осьминог умирает выкрикивая просьбы и письма

Продовольствие доставляют на мулах

Золотые сосуды в садах прорастают горлышком вверх

Достойный правды жалости не достоин

2006

* * *

Что же еще тебе нужно каких тебе птиц и зверей повидать

Мне кажется слово мое из воска и тряпочек разноцветных

Я знаю что ты не устал не поранился никогда

Если бы я не проспал не уснул вторично как студент какой-то

Три ящерицы меня окружили и били хвостами

А ты стоял и смеялся дескать мне больно а тебе не больно

Нет дорогой мой друг мне больно а тебе страшно

2007

* * *

Встречались два друга на спасательных работах

Забирались в сломанный башенный кран

Молча глядят вокруг

Громко бранятся по самому ничтожному поводу

Растрескавшаяся земля как арбуз хороша

Вон идет женщина-врач после смены чудо как хороша

2007

* * *

Случайно порезавшийся хлебным ножом

Подросток останавливает кровь холодной водой

Товарищи забрасывают свои пиджаки на небо

И девушки переодеваются в спортивные костюмы

Начинается танец и город рассыпался в крошку и пыль

Начинается бал и через несколько новых лет

Невероятные приключения неведомо откуда взявшихся героев

Приведут к возрождению земледелия и ремесел

В сущности прежняя жизнь

Но в крошечных измерениях и масштабах

2008

* * *

И песок и трава и пожар далеко-далеко

Я такой музыкант, что умру и не вспомню как умер

Поднимается ветер и пустые овраги гудят

Я с такою небесною легкостью перемещаюсь с места на место

И тефтели и венгерские шпроты летают за мной

И пехота и танки палят завлекая меня

Дорогая моя разверни мои плечи

О мои ноги, о моя говорящая голова

2008

* * *

Ты сам просил чтоб было скучно

Туман окутывает плоский берег

На пляже ночует дикий медведь

Из моря выходит старик в истертых доспехах

Сильнейший удар сотрясает основы земли

И в море как спички горят корабли

Медведь кричит и ходит как больной

Старик снаряжает копье, начинается век золотой

2008

* * *

Покой с домашним зверем невозможен

И лошадь загрызает человека

И жизнь в беспечных начальных формах своих

Казалось теплится в контейнерах своих

Историческая правда

Апельсины порхают линейная скорость невысока

Я готов присмиреть пусть я буду

Немного точного расчета в вашу жизнь

Во исполнение коротких наслаждений

Бежит и морщится бесчисленная детвора

2009

* * *

Опрокинувшись на бок вместе со своею планетой

С домочадцами и со всею улицей своею

Это был крошечный бык и на спине ворона

И холмы трепетали и вода бурлила

Ворона роптала и клевала быка в спину

Невозможная смерть и жизнь к сожалению невозможна

2009

* * *

Однажды в заброшенном метрополитене

Проходят открытые рабочие собрания

И молодой человек с тряпичным лицом

Расскажет кто он есть на самом деле

Индустриальное проклятье

На перекрытиях блестит случайная слюда

В углу копошится коротенький белый зверек

У него раздвоенный язык раскосые глаза

У него огнестрельные раны

И огненный шар в голове

Карнавальная природа человека

Находит одобрение в толпе

2009

* * *

Расчеты показали что лучше вернуться домой

Ничего здесь не будет ни руды ни породы

Озеро скалы и мох

До ближайшей деревни четыре дня пешего ходу

На возвышениях с южной стороны озера

Мы обнаружили остов гигантской деревянной пирамиды

Древесина истлела в труху

Ветхая конструкция грозила немедленным обрушением

Совершенно пустынные дикие места вокруг

Илья и Марта вдруг поцеловались

Григорий уронил карабин и встал на колени

Я ничего особенного не почувствовал было нестерпимо душно

После мы ни разу не вспомнили о находке

Как будто сговорились вычеркнуть тот день из памяти

Илья и Марта поженились, уехали в Чикаго

Григорий погиб, я потерял всякий интерес к изысканиям

2009

* * *

Да станет ли толку от дикой природы

Электричество любит людей

Плоскогорья ползут пеликаны орут

И карпы в прудах по ночам набивают землей берега

Дорога сияет и называется мостовою

Подвижное средство катается вниз головою

И через трещины в асфальте

Доносится задорное пение боевое

В отдельной квартире живут миллионы

Орбита как дом облегает любое подобие шара

И дом как рояль верещит и хохочет

Как будто прощения просит

2009

* * *

И девушки в огромных новых платьях

Впадают в море как проточная вода

У бедной продавщицы сладостей

Из-под ногтей выглядывают провода

На набережной крапива и олени

В жилых кварталах ни души

Короткие замыкания хороши

2009

* * *

Под пробковым дубом храпит великан

И плачет и любит войну

Серебряные пуговицы, отложной воротник

И ноги бойцы макароны

Из-под земли высовывают тонкие головы бродячие артисты

Угрюмые как верные друзья

Поедем на праздники в Цфат

Забыть нас товарищ нельзя

Как будто бы ищут фальшивомонетчиков среди нас

Ложимся поспим к великану

Как будто приземляются облака

Припудрить неровные щеки артиста

2009

* * *

Калькулятор погиб

Так называемая осень

Гремит и булькает в овраге

И дети говорят какое горе

Денег на армию нет

Мы ничего не успеваем

На крыше дома ангел и труба

На небе старая одежда

Мы дети идиоты мы

2009

* * *

Прощения просим у детского сада

Оладьями выстланы серые дали

И радуга висит

И тополя и клены так опасны

И ветры кучерявят теплый воздух

Картофель отварной плывет на блюде

Холмы редки и изнутри пусты

И буйволы как розовые люди

Стоят в кустах стесняясь наготы

2009–2010

* * *

Опалубка гуляет на ветру

Строительство как-то замешкалось

На площадке руководит случайный в сущности человек

В прошлом разжалованный офицер

Душа всего микрорайона

Как лютый зверь бормочет про себя

Настанет праздник а ничего не готово

2010

* * *

Любовь как сон причина саботажа

Из-за прорыва грунтовых вод

Заметно проседают целые кварталы

В кустах жасмина спят вповалку сторожа

Как будто можно жить не зная правил

Черный дрозд торгует табаком

На причале устроен обеденный стол

Матросы ходят босиком

2010

* * *

Так злобно и сладко поют молдаване

В садах Леонида по прозвищу Николай

Гуси стремятся к реке

Закаты на том берегу разжижают цвета и погоду

Никогда водоемы не в силах устроить туман

Николай забирается на самую крышу и пишет письмо

Здравствуйте дорогие мои

Государь кажется нездоров но все хорошо

До свидания ваш Леонид

Потому что прямая речь это позор

Как видим погасли огни и техперсонал ворожит

Фиолетовыми и красными глазами чертя мотыльков

В небе висит вниз головой пилот-космонавт

В поселке горит продуктовый ларек

Я молод и весел прошу объяснений передает в эфир Николай

Я сказочно нелюдим переживает в эфире пилот

2010

* * *

Не одна в моей жизни подмога

Наружный дозор не нужон

В фонарном стекле горит золотой фитилек

По периметру парка пробились канавы

Живые герои выкрикивают по памяти новости дня

И падают с ног

Беспрестанно меняются в лицах

Увы перемены важны

Беспокойный ум как разметочный карандаш

Начертит страну или город

Алкоголь продавать как горох

Неопознанных лиц изумлять простотой обихода

2010

* * *

И окунь и линь поднимались по нашей реке

И атмосферный фронт

Распространял свое влияние

И пожилой крестьянин с крошечною внучкою своей

Сидят на берегу

Искрилось молоко сверкал картофель

Клубились полчища врагов

И девочка двумя мизинцами очерчивала безопасный круг

2011

* * *

В последней главе переселенцам приходит конец

У нас ведь как – то пыльные бури то холода

И школьницы пляшут на синей траве

И львы как артисты на тротуарах лежат

А где наши совы, а где наши братья сверчки

Не пора ли домой господа?

Жесткий-жесткий Меркурий оцарапает Солнце спиной

И гаечный ключ молодой ударит в набат головой

2012

* * *

Как бы голубь клюет подоконник

Лаборанты пытаются петь

В ретортах маленький азот

И сумрачные гости из Пенджаба

Пристроились в углу

Дай Бог цветных карандашей

На занавесках вышитые пчелы

Жена заведующего кафедрой накрывает к столу

Она исполинского роста

Она останавливается в недоумении –

Зачем я здесь? Кто все эти люди?

2012

* * *

Замдиректора выходит из конторы

Куда подевались расчеты по чешскому оборудованию

Кого мы любим кто нам дорог

Жилищное строительство мое

Текстильщицы молоденькие замирают

И подворачивают рукава

Настало время для обеда

Так пусть разверзнется земля

На нас блудниц никто не смотрит

У нас кружится голова

2012

* * *

Наше море вмещается в желудь

И школьницы бросают деньги в воду

Строительные рабочие дремлют под белым шатром

Ветер разносит песок

По вертикали ходят тени

Безумный сторож прибрежного кинотеатра

Примеряет деревянный кинжал

Зима в разгаре

Никого из нас не видно

Мы неопасны следовательно некрасивы

2012

* * *

Наши герои изнеженны и голодны

Овраги пустынны

Под сосной как колода лежит Анастасиос

Дремлет и видит во сне железнодорожный вокзал

На платформе солдаты озираются по сторонам

Анастасиос поворачивается на другой бок

Солдаты разбегаются врассыпную

Песня солдат

Господи нас погубил лейтенант Спиридонов

Песня Анастасиоса

И реки станут выше меня

И города станут ниже меня

2012

* * *

В кафе «Гилель» заходит доктор Коэн

Выходит доктор Розенблат

Они конечно потешаются над нами

Обмениваются документами одеждой

Подражают пению дрозда

Привычка вычислять в уме

Несложные математические задачи

Как гром с ясного неба

Раздаются голоса

2013

* * *

На сцену выходит старик чародей

Я стал розмарин я предатель людей

Я жадно живу я питаюсь росой

Как будто колокольчик под дугой

Долгая жизнь в полях

На деле беспросветна и пуста

Сама природа уменьшается в размерах

Сперва до аиста и далее до воробья

Мой хваленый критицизм

Мне мало помогает

Как будто я школьник отважный

Бренчу на гитаре бумажной

И занавес скрывает чародея

И публика является на свет

Не в силах запомнить ни слова

Не в силах проделать дорогу домой

2013

* * *

Накануне нам стало известно

Пятнадцать городов

Вести с Луны

Поиск по регионам

Наши лучшие микрорайоны страны

Наши мокрые тела

Распадаются на части

Наши новые тела

Отличаются улучшенной статью

Наши тонкие голоса взывают к ответу

Боже Ричард

Боже Петр

Боже Григорий

2013

* * *

Находясь в командировке в заштатном городе

Посетил краеведческий музей

В панорамной постановке за стеклом

Изображающей сцену из первобытных времен

Разглядел чучело белки-летяги

Присев на музейную кушетку задремал

Очнулся как после наваждения

Школьники галдели, учительница призывала детей к порядку

Белка-летяга обнажала мелкие зубы

Учительница была хороша собой

Счастье это урок

Ученики это бесы

2013

* * *

Не твердость духа но пикантность тела

Предмет одушевленный неприятен

Прекрасный человек мне непонятен

Ближайшие соседи так нежны

Я хочу сказать что вокруг миллион мудрецов

Мы все влюблены

С нами решительно невозможно иметь никаких дел

2013

* * *

Не будет тайн но будет перечень приспособлений

Живой уголок однорукий солдат беспокойная дева

На каждом событии акт о приемке товара

Снаружи жилой пятиэтажный дом

Внутри безупречный вокзал или кинотеатр

По номеру паспорта видим достаток семьи

Казначейство выходит в народ

Деньги пахнут укропом

Малыми жизнями управляет маленький вертолет

2014

* * *

Тени красные порочные такие

Вдоль новых трактов итальянская сосна

Разбуженные обыватели простые

Стоят над оврагом в который упала луна

Поднимаются злаки мои

Негодуют волонтеры мои

Кого приглашают на танец

Того подозревают в любви

Мы прекрасные люди нас нужно беречь

Убийство похоже на вальс

Мотивы совести плодят мотивы мести

Порядок действий нет порядка действий

Поднимаются злаки мои

Негодуют волонтеры мои

Кого приглашают на танец

Того подозревают в любви

2014

* * *

К началу нынешнего года

Ангелы окончательно заменили производственных рабочих

В цехах звучит легкая музыка

Всех поголовно зовут Питер

Налицо простительная сумятица

Чтобы не сказать неразбериха

Управленцы налегают на алкоголь

Уверяют что ничего в сущности не переменилось

2014

* * *

Не в самом деле сирые бессмертны

Секунды времени равняются котлетам

В жилых кварталах тишина

На автономных генераторах оранжевая плесень

Как вдруг начинается движение масс

Последнее предупрежденье

Кому сказать я вас люблю

Когда я вас люблю

Когда нет практики доступных развлечений

Зачем быть артистом

Это жизнь в теплых тонах

Реальное распределение благ

2014

* * *

Звезда-лейтенант освещает дорогу звезде-казначею

Бессмысленная порча имущества

Имеет смысл когда трагедия беззлобна

Вот гора Абдельдил вот гора Небольшой Человек

Телефонная станция без присмотра

Все разом кричат и едят помидоры

Долина приводит к воде

Старшеклассники скинувши обувь

Гуляют парами по мелководью

Чайки командуют флотом беда миновала

2015

* * *

Я слышу только кашель

Пейзаж угловат

Возмездие душа благословенья

За угольною кучей прячется солдат

Олива хуже померанца

Распределение денежных средств в общем кажется

справедливым

Телесная любовь необходима

Фальшивая любовь непобедима

Из стиральной машины выходит мой брат

На правом плече оса

С неба свисают веревки

Как новые города

2015

* * *

В карманы сцены выгружают шоколад

На мокрой одежде блестят элементы слюды

Мне нужен паспорт дайте мне умыться

У нас перемены нас точно забудут

Вино жемчуга изумруд

Балтийский картофель

Остаточные принципы снабжения

Изумляют гримасами адресного благополучия

Отворите мне двери я буду как перст танцевать

Вы меня не узнали

Зачем вам меня узнавать

2015

* * *

Сценический образ как аэроплан

Тебя ненавидит госплан

Твоя математика старость

Литейный завод

Сползает в земельный пролом

Твой мизинец пронзает пятиэтажный дом

Крепежные скобы гудят по ночам

А поутру исчезают

Музыканты синеют и тают

На каждый восторг отвечают ударом в лицо

А поутру исчезают

2015

Поверить в ботанику

* * *

Гости съезжались на дачу

Под грохот скрипящего снега.

Дача стояла на склоне

Холма, внизу было озеро.

Хозяина не было дома,

Но предметы располагались таким образом,

Будто он на минуту вышел

И скоро вернется.

По комнатам расходились

Руки держа за спиной.

На коврах висело оружие,

Помутневшее от времени.

Стояла тишина, но княгиня

Сказала, молитвенно сложив ладони:

«Пожалуйста, уедем отсюда.

Здесь страшно. Я вас прошу».

Гости очнулись,

Поднялся невообразимый шум,

И через короткое время

Никого не осталось.

1987–1989

* * *

На войлочной свистульке

Танцы народов мира,

Качая головой,

Качая головой,

Отбивая пятками, в самом деле,

Войлок надкусывая, как опий,

Грузный, склонившийся,

Волосы чистый серпантин.

А что, мол, национальный сербский,

И национальный сербский, чисто,

Всхлипывает, играет.

1987–1989

* * *

Мы будто бы спим, и будто бы сон,

И Фридриху темного пива несем.

И Фридрих торжественно, неторопливо

Пьет, как вино, темное пиво.

Хмельное молчанье неловко хранит,

На Эльзу Скифлд, волнуясь, глядит.

Мы будто совещаемся, пусть, мол, их –

И оставляем влюбленных одних.

И ждем, и ждем, и ждем до утра,

И она выходит – пойдемте, зовет, пора.

А Фридрих спит и дышит покойно, тихо,

Как будто бы обнимает Эльзу Скифлд.

1987–1989

* * *

Бежал к обрыву,

Раскинувшись на плечах,

И насторожившись,

Опомнился вдруг.

И в тот же миг

Со всех сторон высыпали наизготове,

Пойдем, милый, извини,

Хорошо, идемте.

Было ли слышно,

Как возвращались,

Как завороженные,

Прекрасной толпой, гурьбой.

1987–1989

* * *

Последняя застава как гора,

И слышишь, как предупреждение,

Не пройдешь, товарищ,

Пройду, – отвечает.

Возьмите документы в залог,

Обручальное кольцо,

Что ж, счастливо, как говорится,

До самой встречи, – отвечает.

1987–1989

* * *

И солнце бледнеет до полной луны.

Англичанин выходит, ступает на снег.

И снег подтаивает, струится под ним.

И кто-то настроенный против него.

Рождается и умирает в душе у него.

И чувство потери тревожит его.

И он поднимается, ослепший.

Наощупь выводит на снегу – англичанин.

1987–1989

* * *

Эти маньчжурские плато

Напоминают Чкалов.

В Чкалове на Шевченковских

Точно такие места.

В Маньчжурии с первых дней

Чувствуешь подавленность,

Неуверенность в себе,

Ты немногословен, сдержан.

На Шевченковских легче,

Это же Чкалов.

Точно такие места –

Немногословен, сдержан.

1987–1989

* * *

В простодушии своем не замечая

Ни скатерти в жирных брызгах,

Ни рюмок национальных,

Ни хлебного тесака,

Раздвинув ноги, откинувшись на подушках,

Как гость –

Куда там в простодушии своем,

Звуки не расценивает,

На верхушки тополей глядит вприщур,

Сгорбившийся, не отдохнувший с дороги.

1987–1989

* * *

Ни один из истопников не признался,

Руки держа за спиной,

Шли не подозревая в глубь страны,

Не признаваясь и друг другу.

Нельзя не спеть о Баренцевом море, полагали,

Запевали нетронутыми голосами,

И вышли к морю наконец,

Стемнело наконец.

Как истопники умирают, кричали,

Погружаясь в воду, серебрясь,

Как шли в глубь страны прекрасно,

Пели прекрасно.

1987–1989

* * *

Ворота настежь, чернея,

Оборудованные корпуса,

Голая степь на карте,

Солончаки,

Ни одного миллиметра на карте,

Но ворота звенят, пожалуйста,

Пельмени, постель,

Да ведь это сестры,

Искаженные лица, наши сестры,

Оренбург не принимает,

Поздно, назад, это не Оренбург,

Там наши сестры,

Это не сестры.

1987–1989

* * *

В кузове перекатываются бочки с олифой,

В Чкалов, домой,

И взрывы не слышны,

Никак не вырвется Каминский,

Неплохо ведет, слишком нервно,

Кузов в потеках, прибывать продолжает,

Напрягаясь, Каминский, хохотом подгоняя,

По шлейфу олифы как петля,

И дверцей хлопнув, останавливается,

Проминает кулаком капот –

Где Чкалов, что за чертовщина?

1987–1989

* * *

Там аисты бесполезные зависают

И в камень, как в зеркало, глядят.

Сайгак полуголодный,

Ночные мыши,

В низине заброшенный кишлак.

Там вертолетчик кружит с весны,

Не в силах вырваться,

И звук разладившегося двигателя,

Может быть, единственный звук.

–

Запомнилась диковинная напольная мозаика –

Фигуры поверженных быков,

Красная трава,

Прогибающаяся под тушами быков.

В центре – единорог-убийца

С закрытыми красными глазами,

Как еле держащийся на ногах.

Вдали пастухи с курительными трубками,

Чубуками указывающие на единорога.

–

Железны ворота потрачены гнилостью

Рабочие танцуют во дворе, как мексиканцы,

Насильно вовлекают в круг хозяина.

Мальчишки волокут больного медвежонка,

Пойманного в фабричных шахтах.

Медведь не страшится,

Поводит забитой веревками пастью.

1990–1994

* * *

Когда стеклянны дверцы шкапа,

Скрипя, распахиваются вдруг,

В природе пышно расцветает

Пронзительный, негромкий звук.

Мы все выходим ради Бога,

Гуляет почва под ногой,

И придорожные овраги

Переполняются водой.

И провода поют и рвутся,

Не в силах электричество сдержать,

И мы печем картофель в углях,

Поскольку некуда бежать.

И на сырой земле вповалку,

Под гром и молнии разряд,

Мы засыпаем сладко-сладко,

Как много-много лет назад.

1990

* * *

Прибрежные камни размечал,

Счищал с камней плесень,

В длинной рубахе, как мадонна,

Подвижный, северного склада.

Расчищал камни,

Механически передвигаясь,

Без инструмента, без питьевой воды,

В одной рубахе.

1990

* * *

По вечерам женщины плавали в озере.

Мужчины засиживались в беседке.

Звезд никогда не было.

Пахло крапивой.

Пахло купоросом, крапивой.

Телеграфные столбы огибали усадьбу.

Касаясь галечных насыпей.

Галька фосфоресцировала, шевелясь.

Шаги казались голосами.

1990

* * *

Шахматы, шашки рассыпались.

Ветер сшибает стекло.

Из темноты выступают Фридрих и Эльза.

Фридрих и Эльза, станцуйте, как цыгане,

Любовный танец.

Нет, – отвечала Эльза. – Я безумно слаба,

Но Фридрих в отличной форме.

И Фридрих вылетал, как бешеный.

Брались за руки,

Танцевали, как цыгане.

1991

* * *

Втулки порохом отбивал

Матрос отставной,

Во сне разговаривал с Богородицей

О непогоде, болезнях,

Во сне представал перед Богородицей,

Просил за матросов.

1992

* * *

Входит двоюродный брат,

Просит передать деньги нуждающемуся товарищу.

Постой, брат,

Твоего товарища давно нет в живых.

Нет, брат, веришь – бесконечно нуждается.

1992

* * *

Вывешивать белье,

Питаться снегом,

В наш двор не заходило время,

Нас не боялась детвора.

Припомним – детвора с магнитом

Проходит нашей улицею торопливо

….

1992

* * *

Был опыт в градостроительстве,

Строил в Польше,

На рубеже первичных изысканий

Испытывал отвращение как профессионал,

Замыкался в себе,

Отвечал самым высоким требованиям.

1992

* * *

Мой друг Старик Бедняк

Не может быть со мной,

Не может мыслить, как бывало,

Его следов не отыскать.

Но между нами существует

Беспроволочная связь.

«Прощай, Старик Бедняк!» –

Я говорю, смеясь.

И приложив наушник,

Я различаю, как бывало:

«Прощай, мой друг, прощай!» –

Старик Бедняк поспешно отвечает.

1992

* * *

Втулки отбивал порохом,

Немного был глуховат,

Выходил в долину

Через головные кварталы.

Просил помочь разыскать брата,

В точности как он,

Помнит был брат

Много младше.

1992

* * *

Как бедуин стоит у моря,

Один, копье его горит,

Неистовое бранное слово

Камнем упасть норовит.

Но бедуин произнести не может,

Он не приучен, Бог с тобой!

Он падает и свертывается моллюском,

И слезы, понимаешь, у него на глазах.

–

Павлиньи перья, как веревки,

Висят кощунственно на мне,

Курины перья, как патроны,

Висят кощунственно на мне.

И я, пилот неугасимый,

Веду измученный народ,

И ни сражения, ни мира

Не прозреваю наперед.

1992–1993

* * *

Дух безмятежный рассеивается,

Входит двоюродный брат,

Просит передать деньги нуждающемуся товарищу.

Входит двоюродный брат,

Просит передать деньги нуждающемуся товарищу,

Исполню в точности, брат.

1993

* * *

На нашей Энской улице

Был исправительный дом,

С копьевидною оградою,

Готическим окном.

Там, заградивши проходную,

Дежурил часовой,

И нашу улицу родную

Считал своей родной.

И днем и ночью музыка

Играла в замкнутом дворе,

И заключенные, как девушки,

Пританцовывали при ходьбе.

И взгляд холодный и сторонний

Через барьер не проходил,

И с неба ангелы Господни

Бросали мишуру и серпантин.

1993

* * *

Нет, никогда не может статься,

Чтобы электрик молодой

Не отрицал основ естествознания,

Не рисковал жизнью.

Он повествует о войне,

Неразличимой невооруженным глазом.

Радиопомехи беспрестанно вмешиваются в его речь,

Прощай, электрик.

1994

* * *

Филипп выходит. Ночь бедна, убога.

На перекрестках мерзнут патрули.

Жизнь не злопамятна, и дальняя дорога

Дрожит и не касается земли.

Филипп кричит. Испуганная птица

Скрипит крылом и светится впотьмах.

Патруль стреляет, воздух серебрится,

И шторы отгибаются в домах.

И месяц падает, и, видимо, светает,

И нужно знать, и повторять помногу –

Когда Филипп кричит, патруль стреляет,

И все живые, вот что слава Богу.

1994

* * *

Часы звонят, сердяся и пугая,

Мужчина болен, кожа и скелет,

И женщина, как дерево, нагая,

Переломившись, подает обед.

Суп фиолетов, сельдь поет на блюде,

Мужчина вилкой трогает укроп,

И женщина, прикрыв рукою груди,

Глядит в окно, как в мощный телескоп.

Летает сор, вселенная безлюдна,

Ветра гудят и ходят колесом.

Мужчина дышит осторожно, трудно,

И не сопротивляясь, видит сон.

Он спит помногу, сон приходит часто –

Как будто в доме танцы и кутеж,

И он выводит женщину на чáрльстон,

И со спины в нее вонзает нож.

1994

* * *

И сестры, осмелев, выходят к полднику,

И пьют ситро, и утирают пот,

И гость снимает со стены гармонику,

И неаполитанскую поет.

И как прибой накатывает ужин,

Окно задето фосфорным огнем,

И сестры полагают гостя мужем,

И переодеваются при нем.

1994

* * *

Ах, чайки кружатся над фабрикой,

Слышится колокольный звон.

Я беден, я вычищаю сточные колодцы

В термических залах.

И первый подземный толчок

Я расцениваю как предательство,

Я обнаруживаю прогорклый запах

Природного газа.

Я обращаюсь к бегущим товарищам:

«Который час, дорогие мои?»

Они отвечали: «Прощай, Александр,

Мы погибли, нам нужно идти».

Они провидчески отвечали:

«Ты распрямишься, станешь субподрядчик, Александр!»

Я пританцовывал, обмирая от страха,

Я не был Александром.

1994

* * *

Камнями девочки играли в бриллианты,

Заканчивалась Тридцатилетняя война,

И словно перочинный ножичек

По мостовой катилась рыбья голова.

Дальние овраги фосфоресцировали.

Продовольственные склады тщательно охранялись.

Караульные исполняли комические куплеты,

Как будто артисты.

«О, Господи, – шепталися в домах, –

Мы что-то не очень хорошо себя чувствуем.

Мы, в сущности, наповал убиты,

Как подсказывает сердце.

Предназначения судьбы не применяются в точности,

Отсюда страшная неразбериха.

Мы перекувырнемся и станем Габсбурги,

Нам хочется блистать, кощунствовать».

На заставах еще постреливали,

Свободные передвижения были запрещены.

В войсках беспрестанно жаловались на самочувствие:

«Мы не очень хорошо себя чувствуем».

1994

* * *

Ударим в веселую лютню,

Поедем на аэродром.

Воскликнут часовые:

– Сюда нельзя, панове!

– Как жаль, мы проездом, панове,

Мы лютню продаем.

У вас на аэродроме

Светло, как будто днем.

Очевидно, празднества святые,

И нам скрываться не пристало,

И, значит, наши золотые

Мы раздадим кому попало.

1995

* * *

Глубокий старик, поджидая Каминского.

Глубокий старик, поджидая Каминского.

Каминский задерживается на аэродроме.

Каминский задерживается на аэродроме.

1995

* * *

Я уехал в Монголию, чтобы поверить веселому сну,

Сопровождал военизированный караван,

Подножка вертолета скользнула по виску,

На всю жизнь остался фиолетовый шрам.

Подростки латали бечевкою войлочный мяч,

Пастухи выпивали, передавая узкий стакан.

Я оставался в полном сознании, чтобы слышать приказ,

У развилки дорог стоял истукан.

К ночи пыль оседала, я споласкивал рот,

Освобождался от наплечных ремней,

Удары сердца я воспринимал как пароль

И гордился озабоченностью своей.

И обернувшись худым одеялом, как учил проводник,

Я слышал было шаги развеселого сна,

Но являлся мой старший брат и песен не заводил,

И простуженно кашлял, и исчезал как луна.

Я звал его, шарил по воздуху непослушной рукой,

Обыскивал местность при поддержке ночного огня,

И товарищи, смертельно уставшие за переход,

Угрожали избавиться от меня.

1996

* * *

И в страшном сумраке аллей

Вставал учитель слободской блаженной памяти

С пятнадцатилетнею утопленницей в обнимку,

Страна была Китай.

На рукаве цветочной клумбы горела свеча,

Любовники недоумевали.

В воздухе пахло грозой,

Кленовый лист прилеплялся к губам.

За пограничным ограждением обнаруживался свежий провал,

Аллеи распрямлялись в единую линию,

И шторм прощальный уж не огорчал,

И ослабление государства.

1996

* * *

Дух безмятежный рассеивается,

Передо мной как на ладони пакистанский путь,

Осторожным движением сердца

Поправляю замешкавшийся пульс.

Природная горячность развязывает мне язык,

Моя жизнь незамысловата, ибо я горделив.

Я наклоняюсь к бессловесному татарину с просьбою

Разбить мне голову.

Мне жаль, что я внутренне напряжен,

Я оставляю без внимания опаснейшие приметы.

Я разрываю воротник сорочки и с наслаждением пою:

«Пакистан, Пакистан».

1996

* * *

Мне кажется я проживаю в раю,

На бесчисленных множествах потайных плоскогорий,

Глаза поднимаю, как бубны,

Рукою указываю на пришедшую в негодность автостраду.

Я предчувствую плен и войну,

Надо мной зависает тряпичный кулик, он же скворушка

златозубый.

Планеты приходят в движение,

Оживает маховик силовой станции.

В оврагах белеют детали машин,

Мне жаль основ естествознания.

Я царь, мой обед никогда не готов, я злопамятен, как Иаков,

Я пропал, слава Богу, как говорится.

1996

* * *

Гирканскому вепрю пристанище отыскать,

Размочалить ресницы, свежий ландыш

Укрепить на загривок – от греха, понимаешь.

Он похож на Приама, он болен.

Он перекатывается посредством кувырков

По направлению к Монголии, по направлению к Марсу,

Слюну расплескивает, как отработанны масла,

Он татарин, он луч золотой.

У него на груди припрятан крошечный аккордеон,

Его, как белку, мучат серафимы –

Чернейшие тайны музыʹки разоблачая,

То, как товарища, упрашивая потерпеть.

1996

* * *

Давным-давно, в незапамятные времена,

Когда звенела соловьем радиостанция,

Я торговал ликером, как понтифик,

И провинившись, следовало отвечать «аминь».

Я ожидал возмездия за бедность,

Я мог бы прозревать картины будущего.

Строительные конструкции представлялись мне

авиационными,

Тайны воздухоплавания не существовало.

Холмы соскальзывали в океан,

Показания очевидцев запечатлевались на магнитную ленту.

На крыше мукомольного комбината стоял часовой,

Лунный камень поверх головного убора.

Я чувствовал себя родным в промышленном коридоре,

Когда я мечтал, я истинно отбывал наказание.

Береговые службы, в сущности, бездействовали,

Характер катастроф кричал измену.

1996

* * *

В каменоломнях за форштадтом

Кружились нищие, вооруженные обрезками арматуры.

Гигантский радиоприемник

Наигрывал Прокофьева.

Звездопад был страшен, господа,

Холмы соскальзывали в океан.

Показания очевидцев запечатлевались на магнитную ленту.

Невесты обнажали грудь на Пасху,

Страдания приравнивались к осмысленной речи.

На причале стоял часовой,

Лунный камень поверх головного убора.

Работы приостанавливались по всей портовой гавани,

Характер катастроф кричал измену.

Форштадтские не ликовали,

Платили золотом за продовольствие.

1997

* * *

И над каждою крышей звезда,

И шоссе золотое от крови.

Нетвердо очерченный берег морской

Глядит государственной границей.

На самых дальних на дистанциях

Блестят зеркала нержавеющей стали.

Овраги немногочисленны, за столетнею дамбою

Раскинулся авиационный полк.

Приютские девушки варят кулеш,

На сердце, очевидно, нелегко.

Причалы бездействуют, девушки различают

Пение гидр под землей.

Живая душа не имеет глагола,

Обеды в поле не страшны.

Форштадтская улица есть преднамеренный Млечный Путь,

И каждый суп накормит человека.

1997

* * *

За домом, за крыжовником любым

Белел макет Европы дымчатого целлулоида,

Как памятник разделу Польши.

Играла музыка из-под земли

На случай расставания, друзья,

И тополь напоминал садовника,

И яблоко напоминало зеленщика.

В траве водились горностаи,

На глинистых террасах блестели золотые монеты.

Живая изгородь стояла насмерть,

Как перед войной.

Мы и сами едва дышали,

Мы ели сливы, как картофель,

Прямая речь сводилась к псалмопению,

Верхний слой почвы оставался прозрачным, ей-Богу.

На наших мускулах блестела роса,

Земля была Месопотамией,

Мы были один человек – очевидно, прославленный военлетчик –

Без возраста, без предчувствий.

1997

* * *

Голова моя сокол,

На пастбищах плоскогорных никого не осталось,

Богородица летает над водою,

Как над Измайловским озером.

И в башне запертый военный летчик

Выплакал упрямые глаза.

Он родом из Удмуртии, он сломлен,

Не унывает никогда.

Судьба и совесть ходят как враги,

Я вижу летчика хозяином земли.

Я тоже останусь в живых, как герой, как единственный сын –

Огромного роста, с заячьей губой.

1997

* * *

Где было поле обособленное, вырастает роща,

На камне свечечка горит.

На самых дальних на дистанциях

Мои товарищи смеются надо мной.

И часовые не придерживаются позиций,

На подступах к Хеврону лужи да цветы.

Дорогие мои, скоро праздник,

Хеврон не принимает.

Как хорошо, я приласкаюсь к сваям трубопрóвода,

Мы пришлые, мы ничего не понимаем.

Олень, как колесо, приподнимается на воздух,

Качая белою или зеленой головой.

Благая весть уж не благая весть,

Овраги переполнены продовольствием, медикаментами.

Я выйду со скрипкой и бубном – я микробиолог,

Неистовостью приводящий в изумление сослуживцев.

1998

* * *

И астроном, холодея, уставляется на трещинки в небе,

Обсерватории уж 80 лет,

И часовой стоит на пирсе,

Как Лукиан, не умеющий изъясниться.

Ах, как много солдат и студентов на берегу,

На ужин собиралися друзья.

На вышках с глазурованной черепицей

Ночуют гости из Индонезии.

Открывали консервы, как дверь в зоосад,

Подземны толчки как вода,

И матери несут младенцев из окрестных сел,

И старцы приходили поживиться.

2000–2003

* * *

И боец оборачивался на женский крик,

И в камень, как в зеркало, глядел.

На ниточках висели реактивны снаряды,

И дождь выворачивал оловянный камень

Из жирныя почвы.

Бойцы разрезали ножом апельсин,

И лихорадка отступала,

Пресвятая дева Мария ходила вослед за полком

С неживым мотыльком на плече.

И некий боец, вознеся землемерный циркуль,

Вонзал острие в воображаемый центр земли,

И грузовик сгорает осторожно,

Как для формальной красоты.

2000–2003

* * *

Когда рабочие разгрузят пиломатериалы,

Доставят полдник. Промелькнет комета,

Наладят газовое освещение в саду,

И гости явятся, ведомые Карлом.

Посередине клумбы – золотой мотоциклет,

В беседках яблоки, строительство ослабевает.

И Карл похож на рыбку,

В полтуловища возвышается над гостями.

Он поскользнется на траве – и судоверфи полыхают,

И гости с преувеличенной тоской

Осыпают ударами пригнувшегося Карла.

И окуная голову в вино,

Официант не держится на ногах,

Тогда как гости вокруг полумертвого Карла

Выстраиваются наподобие солнечной системы.

2000–2003

* * *

Одновитязя зверь неизвестен,

И праздник случится мирским, беспорядочным,

Поскольку ничего не видать,

И товарищ уж не товарищ.

Помилуй, Господь, матроса

В преддверие трапезы бесконечной,

Матрос такой же одновитязь,

При нем и зверь бесподобный.

2000–2003

* * *

Разлепляя уста, как половинки апельсина,

Отворяли калитку в последний микрорайон

И растаяли струйкою дыма,

Каждый рыцарь был ростом с семиэтажный дом.

И не стало ни воинов, ни музыкантов

…..

2000–2003

* * *

Знаком свыше считали Луну,

Маляры, обработчики древесины главенствовали.

Ни единого аэродрома вокруг,

Голая степь на карте, солончаки.

Тюремный зáмок есть последняя граница,

И распоследний часовой выцарапывает на камне:

«Чтó мы без посадочной полосы,

Куда мы без взлетной полосы».

2000–2003

* * *

И некого зачем предупредить,

Автомобилем с птичьего полета, хромым коростелем

Распоряжаться по собственному усмотрению,

Погода велика. Одушевленный

Предмет неуязвим.

Грядет бездушная замена каруселей,

И венгр венгерский запоет внутренним голосом,

Прекрасный камень телевизор,

Прекрасный город стадион,

И венгр венгерский под страхом смерти Венгрию не покинет.

2000–2003

* * *

Под первой луной притаился карманный вор

С миндалевидными глазами.

Под второю луной ничего не видать,

Автомобиль тяжелеет, наподобие мирового океана.

Автомобиль размягчается, тяжелеет, наподобие ртути.

Дескать, жизнь оборачивается ремеслом,

Прямую речь расшифровать нельзя.

И хочется картофельного супа,

Удвоить посты, нарушить государственную границу.

Кому доверить теплостанции,

Учетчики распоясались.

Электричество дозволяется навсегда.

Недостающие взгляду предметы воссоздаются по памяти –

И берег морской, и радиоприемник золотой.

2000–2003

* * *

Кришна не плачет.

Медведи в саду преследуют дочь англичанина.

Назревает гроза, девочка схоронилась за камнем.

За оградой произрастают петунии.

Чем меньше планета, тем молния долговечней.

На рассвете стучится домой со товарищи англичанин,

Девочка спит на траве, дождь перестал.

Вместо медведей мы видим сборщиков хлопка.

2000–2003

* * *

Тюльпан был тополем, аэродром был конус.

Невдалеке определился молочный рынок.

Форштадты, некогда враждующие между собой,

Влачили жалкое существование.

Строительны площадки пустовали,

В исходной почве обнаруживались пустоты.

Караульные варили фасоль, озираясь по сторонам,

Освещение улиц поддерживалось в аварийном режиме.

И некий стройподрядчик останавливался посреди мостовой

И проповедовал как есть нетерпеливость –

Мелиоратором себя не ощутить,

Вертолетчиком никогда не проснуться.

К подрядчику подкрадывалась девочка-альбинос

И обнимала как родного отца,

И баюкала как родного отца.

2000–2003

* * *

Под неслыханной силы трактором звездолетом земля ледяная,

Поля колосятся, и ветер сшибает головной убор.

В медном кабеле запутавшийся олень

Перепугал дошкольников до полусмерти.

Некий солдат в черном фартуке освобождает оленя.

Играется свадьба по прошествии недолгого времени,

Дети ведут для солдата царицу,

Каковая глядит как жена,

И хлеб, и луковица от простуды достаются солдату.

2000–2003

* * *

Государство куриный бульон пустота,

В трансформаторной будке живут негодяи.

Заболоченные красные луга подступают к форштадтам,

И перепел, перепел ходит, как израненный военлетчик,

Клювом кривым выцарапывает на камне:

Любовь есть война есть любовь.

Когда же авось авария приключится,

И главный дизель раскурочит силовую подстанцию,

Мальчишечка пролетит на лошади на свирепой,

Он чужой, он Большая Медведица.

Мимоза погасит огонь. Форштадтские легко оживают.

Новое топливо будет аморфным, без запаха.

Мальчик летает, выстреливая из охотничьего ружья без разбору.

Болото сворачивается в твердую тряпицу,

Электричество даром уходит в подзол.

2000–2003

Content

Леонид Шваб
Ваш Николай. Стихотворения

Леонид. mus

Все наши письма домой

* * *

Поверить в ботанику

* * *