Кристи Агата

Том 1

ТАИНСТВЕННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В СТАЙЛЗ

1. Я приезжаю в Стайлз

Необычайный интерес, вызванный нашумевшим в свое время «убийством в Стайлз», сегодня уже заметно поутих. Однако вся история получила в те дни такую широкую огласку, что мой друг Пуаро и сами участники драмы попросили меня подробно изложить обстоятельства этого дела. Надеемся, что это положит конец скандальным слухам, до сих пор витающим вокруг этой истории.

Постараюсь коротко изложить обстоятельства, благодаря которым я стал свидетелем тех событий.

Я был ранен на фронте и отправлен в тыл, где провел несколько месяцев в довольно неприглядном госпитале, после чего получил месячный отпуск. И вот, когда я раздумывал, где его провести (поскольку не имел ни друзей, ни близких знакомых), случай свел меня с Джоном Кавендишем. Виделся я с ним крайне редко, да мы никогда не были особыми друзьями. Он на добрых пятнадцать лет старше меня, хотя выглядел гораздо моложе своих сорока пяти. В детстве я часто бывал в Стайлз, в поместье его матери в Эссексе, и мы долго болтали, вспоминая то далекое время. Разговор закончился тем, что Джон предложил мне провести отпуск в Стайлз.

— Это будет просто великолепно, если ты снова приедешь к нам. Ведь прошло столько лет! — воскликнул он.

— А как поживает твоя мать? — спросил я.

— Прекрасно. Надеюсь, ты знаешь, что она снова вышла замуж?

Боюсь, что я не сумел скрыть своего удивления. Отец Джона, после смерти первой жены, оказался один с двумя детьми, и миссис Кавендиш, которая вышла за него замуж, была, насколько я помню, женщиной хотя и привлекательной, но уже в возрасте. Сейчас ей, видимо, было не меньше семидесяти. Я помнил, что она была натурой энергичной, властной, но весьма щедрой и к тому же обладала довольно большим личным состоянием. Постоянная помощь бедным и участие в многочисленных благотворительных базарах даже принесли ей определенную известность.

Усадьбу Стайлз Корт мистер Кавендиш приобрел еще в самом начале их совместной жизни. Находясь полностью под влиянием жены, он перед смертью завещал ей поместье и большую часть состояния, что было весьма несправедливо по отношению к двум его сыновьям. Впрочем, мачеха была исключительно добра к ним, и братья всегда считали ее родной матерью. К тому же они были еще совсем детьми, когда мистер Кавендиш женился вторично.

Младший из братьев, Лоуренс, был чувствительным юношей. Он получил медицинское образование, но вскоре оставил практику и поселился в поместье. Лоуренс решил посвятить себя литературе, хотя его стихи не имели ни малейшего успеха.

Джон занимался некоторое время адвокатской практикой, но жизнь сельского сквайра была ему больше по нутру, и вскоре он тоже поселился под родительским кровом. Два года назад он женился и теперь жил в Стайлз вместе с супругой, хотя я сильно подозреваю, что он предпочел бы получить от матери большее содержание и обзавестись собственным домом. Однако миссис Кавендиш была из породы людей, которые строят жизненные планы не только для себя, но и для окружающих, и имела все основания предполагать, что не встретит с их стороны никаких возражений: ведь у нее был самый сильный аргумент — деньги.

Джон заметил мое удивление по поводу замужества матери и уныло усмехнулся.

— На редкость гнусный проходимец, — резко выпалил он. — Поверь мне, Хастингс, наша жизнь стала просто невыносимой. Что же касается Эви… Ты ведь помнишь ее?

— Нет.

— Да, видимо, ее еще тогда у нас не было. Она компаньонка матери, скорее, даже ее советчица во всех делах. Все знает, все умеет! Эта Эви для нас просто находка. Конечно, не красавица и не первой молодости, но в доме она буквально незаменима.

— Ты говорил о…

— Да, я говорил об этом типе. В один прекрасный день он неожиданно свалился к нам на голову и заявил, что он троюродный брат Эви или что-то в этом роде. Она не выглядела особенно счастливой от встречи с родственничком. Было сразу видно, что этот тип ей абсолютно чужд. У него, кстати, огромная черная борода, и в любую погоду он носит одни и те же кожаные ботинки! Но мамаша сразу почувствовала к нему симпатию и сделала своим секретарем. Ты ведь знаешь, она всегда состоит в доброй сотне благотворительных обществ.

Я кивнул.

— Вот, вот. А война превратила сотни в тысячи! Естественно, этот тип был ей весьма полезен, но когда через три месяца она объявила о своей помолвке с Альфредом, это было для нас как гром среди ясного неба. Он же лет на двадцать моложе ее! Это просто откровенная охота за наследством. Но что поделаешь… она никого и слушать не хотела — вышла за него замуж, и все тут!

— Да, ситуация у вас не из приятных…

— Не из приятных? Да это просто кошмар!

Вот так случайная встреча и привела к тому, что тремя днями позже я сошел с поезда в Стайлз Сент-Мэри. Это был маленький, нелепый полустанок, непонятно для чего затерявшийся среди сельских проселочных дорог и зелени окрестных полей. Джон Кавендиш встретил меня на перроне и пригласил в автомобиль.

— Из-за маминых разъездов у нас почти не осталось бензина, — сказал он.

От станции надо было ехать две мили до деревушки Стайлз Сент-Мэри и оттуда еще милю до Стайлз Корт. Стоял тихий июльский день. Глядя на эти спокойные поля Эссекса, зеленеющие под ласковым полуденным солнцем, было трудно представить, что где-то недалеко шла страшная война. Мне казалось, что я вдруг перенесся в другой мир. Когда мы свернули в садовые ворота, Джон сказал: «Брось, Хастингс, для тебя это слишком тихое место».

— Знаешь, дружище, больше всего на свете мне сейчас нужна именно тишина.

— Ну и отлично. У нас тут все условия для праздного существования. Я иногда вожусь на ферме и дважды в неделю занимаюсь с добровольцами. Зато моя жена бывает на ферме постоянно. Каждый день с пяти утра и до самого завтрака она доит коров. Да, и наша жизнь была бы прекрасна, если бы не этот чертов Альфред Инглторп.

Неожиданно он затормозил и взглянул на часы.

— Попробуем заехать за Цинцией. Хотя нет, не успеем: она, видимо, уже ушла из госпиталя.

— Разве твою жену зовут Цинция?

— Нет, это протеже моей матери. Мать Цинции была ее старой школьной подругой. Она вышла замуж за адвоката, занимавшегося какими-то темными делишками. Он разорился, и Цинция оказалась без гроша в кармане. Моя мать решила ей помочь, и вот уже почти два года она живет у нас. Она работает в Тэдминстерском госпитале Красного Креста в семи милях отсюда.

Пока Джон говорил, мы подъехали к прекрасному старинному особняку. Какая-то женщина в толстой твидовой юбке возилась у цветочной клумбы. Едва заметив нас, она выпрямилась.

— Привет, Эви! Знакомьтесь с нашим израненным героем. Мистер Хастингс. Мисс Ховард.

Рукопожатие мисс Ховард было сильным, почти болезненным. Она выглядела лет на сорок и обладала весьма приятной наружностью — загорелое лицо с удивительно голубыми глазами, крупная, стройная фигура. Мисс Ховард была обута в довольно большие ботинки на толстой добротной подошве. Говорила она в какой-то телеграфной манере:

— С сорняками прямо беда. Не успеваешь выполоть, появляются новые.

— Я буду рад принести хоть какую-то пользу, — сказал я.

— Не говорите так. Никогда. Не хочу этого слышать.

— Вы слишком нетерпимы, Эви, — с улыбкой сказал Джон. — Где будем пить чай, в доме или на воздухе?

— На воздухе. В такой день грех сидеть взаперти.

— Хорошо, пошли. Хватит возиться в саду. Вы уже наверняка отработали свое жалованье. Пора отдыхать.

— Согласна, — сказала Эви, и, стянув садовые перчатки, повела нас за дом, где в тени большого платана был накрыт стол. С одного из плетеных кресел поднялась женщина и пошла нам навстречу.

Джон представил нас: «Моя жена, Хастингс».

Я никогда не забуду первую встречу с Мэри Кавендиш: ее высокую стройную фигуру, освещенную ярким солнцем, тот готовый в любую секунду вспыхнуть огонь, мерцавший в неповторимых ореховых глазах, то излучаемое ею спокойствие, за которым, однако, чувствовалась необузданная страсть, дремавшая в этой утонченной женщине.

Она приветствовала меня красивым низким голосом, и я уселся в плетеное кресло, вдвойне довольный, что принял приглашение Джона. Несколько слов, сказанных Мэри за чаем, сделали эту женщину еще прекрасней в моих глазах. К тому же она была еще и внимательным слушателем, а это всегда побуждает к рассказам, и я принялся вспоминать смешные случаи, происходившие в госпитале.

Вдруг рядом из-за приоткрытой стеклянной двери раздался хорошо знакомый голос: «Альфред, после чая не забудь написать княгине. Насчет второго дня я сама напишу лэди Тэдминстер. Или лучше дождаться ответа от княгини? Если она откажется, лэди Тэдминстер могла бы быть на открытии в первый день, а мисс Кросби во второй. И надо не забыть ответить герцогине по поводу школьного праздника». В ответ послышался тихий мужской голос и затем снова голос миссис Инглторп: «Да, да, Альфред, конечно, мы успеем это и после чая. Милый мой, ты такой заботливый».

Стеклянная дверь распахнулась, и на лужайку вышла красивая седая женщина с властным лицом. За ней почтительно следовал мужчина. Миссис Инглторп бурно приветствовала меня: «Дорогой мистер Хастингс, как чудесно, что через столько лет вы снова приехали к нам. Альфред, милый мой, познакомься. Мистер Хастингс. Мой муж».

Я взглянул на «милого Альфреда». С первого же взгляда меня поразил контраст между супругами. Не удивительно, что Джон с таким негодованием говорил о его бороде: длиннее и чернее я в жизни не видел. У него было такое неподвижное лицо, что даже пенсне в золотой оправе не могло его оживить. Я подумал, что подобный человек смотрелся бы на театральных подмостках, но в реальной жизни выглядел диковато. Его рукопожатие было неестественно вялым, а голос тихим и вкрадчивым: «Очень приятно, мистер Хастингс». Затем, повернувшись к жене: «Эмили, дорогая, боюсь, что подушечка немного влажная».

Пока он с подчеркнутой заботливостью менял подушечку, на которой сидела миссис Инглторп, она не сводила с него восторженных глаз. Подобное открытое проявление эмоций было довольно странным для этой весьма сдержанной женщины.

С появлением мистера Инглторпа в поведении всех присутствующих появилась какая-то скованность и скрытая недоброжелательность, а мисс Ховард даже и не пыталась ее скрывать. Однако миссис Инглторп, казалось, ничего не замечала. За все эти годы ее словоохотливости нисколько не поубавилось. Она беспрестанно говорила, главным образом, об организации предстоящих благотворительных базаров, уточняя у мужа числа и дни недели. Отвечая, он всячески подчеркивал свою заботливость по отношению к жене. С самого начала этот человек был мне очень неприятен, и тот факт, что теперь первое впечатление подтвердилось (я редко ошибаюсь в людях!), весьма тешил мое самолюбие.

В то время, как миссис Инглторп, повернувшись к мисс Ховард, говорила о каких-то письмах, ее муж обратился ко мне своим вкрадчивым голосом:

— Вы что, профессиональный военный, мистер Хастингс?

— Нет, до войны я служил в агентстве Ллойда.

— И вы собираетесь туда вернуться, когда закончится война?

— Не исключено. А может, возьму и начну все сначала.

Мэри Кавендиш склонилась ко мне и спросила:

— А чем бы вы хотели заняться, если бы вам был предоставлен полный выбор?

— На такой вопрос сразу не ответишь.

— Что, никаких тайных увлечений? У каждого ведь есть свое маленькое хобби, иногда даже весьма нелепое.

— Боюсь, вы будете надо мной смеяться.

Она улыбнулась.

— Возможно.

— Что ж, я скажу. У меня всегда была тайная мечта заняться поимкой преступников.

— По-настоящему, как в Скотланд-Ярде, или как Шерлок Холмс?

— Да, да, как Шерлок Холмс! Нет, правда, меня все это очень привлекает.

Однажды в Бельгии я познакомился с одним знаменитым сыщиком и благодаря ему буквально воспылал страстью к расследованиям. Я искренне восхищался этим славным человеком. Он всегда говорил, что самое главное — это выбрать правильный метод расследования.

Кстати, моя система базируется на его методах, но я их, конечно, развил и дополнил. Да, это был забавный коротышка, страшный щеголь, однако на редкость сообразительный.

— Люблю хорошие детективы, — сказала мисс Ховард. — Хотя написано много чепухи. Убийцу разоблачают в последней главе. Все поражены. А в жизни преступник известен сразу.

— Однако много преступлений так и остались нераскрытыми, — возразил я.

— Я говорю не о полиции, а о свидетелях преступлений. Об их семьях. Этих не одурачить. Они все знают.

— Вы хотите сказать, — с улыбкой проговорил я, — что если бы рядом с вами произошло преступление, скажем, убийство, то вы могли бы сразу определить, убийцу?

— Конечно! Как только он окажется возле меня, я это мгновенно почувствую.

— А вдруг это будет «она»?

— Возможно. Но для убийства нужна ужасная жестокость. Это больше похоже на мужчину.

— Однако не в случае отравления, — неожиданно раздался звонкий голос миссис Кавендиш. — Доктор Бауэрстайн говорил вчера, что, поскольку большинство врачей ничего не знают о мало-мальски редких ядах, то, возможно, сотни случаев отравления вообще прошли незамеченными.

— Ладно, Мэри, хватит. Что за ужасная тема для разговора, — воскликнула миссис Инглторп. — Мне кажется, что я уже в могиле. А, вот и Цинция!

К нам весело бежала девушка в форме добровольного корпуса медицинской помощи.

— Что-то, Цинция, ты сегодня позднее обычного. Знакомьтесь, мистер Хастингс — мисс Мердок.

Цинция Мердок была цветущей юной девушкой, полной жизни и задора. Она сняла свою маленькую форменную шапочку, и я был восхищен золотисто-каштановыми волнистыми локонами, упавшими ей на плечи. Цинция потянулась за чашкой, и белизна ее маленькой ручки тоже показалась мне очаровательной. Будь у нее темные глаза и ресницы, девушка была бы просто красавицей. Она уселась на траву рядом с Джоном. Я протянул ей блюдо с бутербродами и получил в ответ пленительную улыбку:

— Садитесь тоже на траву, так гораздо приятней.

Я послушно сполз со стула-и уселся рядом.

— Мисс Мердок, вы работаете в Тэдминстере?

Она кивнула.

— Да, в наказание за грехи.

— Что, там с вами недостаточно учтивы? — спросил я с улыбкой.

— Хотела бы я тогда на них посмотреть, — с достоинством ответила Цинция.

— Моя двоюродная сестра работает сиделкой, и она просто в ужасе от медсестер.

— Неудивительно. Они действительно кошмарны, мистер Хастингс, вы даже себе не представляете, какие они противные. Слава богу, что я работаю в амбулаторном пункте, а не сиделкой.

— И сколько же людей вы отравили? — спросил я со смехом.

Цинция тоже улыбнулась.

— О, многие сотни, мистер Хастингс.

— Цинция, — обратилась к ней миссис Инглторп, — не могла бы ты помочь мне написать несколько писем?

— Конечно, тетя Эмили.

Она немедленно вскочила, и ее поспешность сразу напомнила мне, насколько эта девушка зависела от миссис Инглторп, которая, хотя и была чрезвычайно добра к Цинции, но не позволяла ей забывать о своем положении.

Мэри повернулась ко мне.

— Джон вам покажет вашу комнату. Ужин у нас в половине восьмого. В такое время, как сейчас, не пристало устраивать поздние трапезы. Член нашего общества лэди Тэдминстер, дочь покойного лорда Абботсбэри, придерживается того же мнения. Она согласна со мной, что сейчас следует экономить во всем. Мы так организовали хозяйство в поместье, что ничего не пропадает зря, даже мелкие клочки исписанной бумаги собираются в мешки и отправляются на переработку.

Я выразил свое одобрение, и Джон повел меня в дом. Мы поднялись по широкой лестнице, которая, разветвляясь, вела в правое и левое крыло здания. Моя комната была в левом крыле и выходила окнами в парк.

Джон вышел, и через несколько минут я увидел, как он медленно шел по лужайке под руку с Цинцией Мердок. Было слышно, как миссис Инглторп позвала ее, и девушка, вздрогнув, стремглав бросилась назад. В ту же секунду из-за деревьев вышел какой-то человек и неторопливо направился к дому. Это был мужчина лет сорока со смуглым гладко выбритым лицом, производившим довольно угрюмое впечатление. Казалось, его одолевали мрачные мысли. Проходя мимо моего окна, он взглянул наверх, и я узнал его, хотя он очень изменился за те пятнадцать лет, что мы не виделись. Это был младший брат Джона Лоуренс Кавендиш. Я терялся в догадках, почему он выглядел таким угрюмым. Однако вскоре я вернулся к мыслям о своих собственных делах.

Я провел замечательный вечер, и всю ночь мне снилась загадочная и прекрасная Мэри Кавендиш.

Следующее утро было светлым и солнечным. Предвкушение новой встречи переполняло все мое существо. — Утром Мэри не появлялась, но после обеда она пригласила меня на прогулку. Несколько часов мы бродили по лесу и возвратились примерно к пяти.

Едва мы зашли в большой холл, как Джон сразу позвал нас в курительную комнату. По выражению его лица я сразу понял: что-то стряслось. Мы последовали за ним, и он плотно закрыл дверь.

— Мэри, произошла очень неприятная история. Эви здорово повздорила с Альфредом Инглторпом и собирается уехать.

— Эви? Уехать?

Джон мрачно кивнул.

— Да. Она пошла к матери и… А вот и она сама.

Мисс Ховард вошла в комнату с небольшим чемоданом в руках. У нее был взволнованный и решительный вид. Губы плотно сжаты, и казалось, что она собирается от кого-то защищаться.

— По крайней мере я сказала все, что думаю, — выпалила она.

— Эвелин, милая, этого не может быть! — воскликнула Мэри.

Мисс Ховард мрачно кивнула.

— Все может быть! Думаю, Эмили никогда не забудет все, что я ей сказала. По крайней мере простит мне это не скоро. Пускай. До нее хоть что-то дошло. Хотя и в этом я не уверена. Я ей прямо сказала: «Вы старая женщина, Эмили, а нет ничего хуже старых дур. Они еще дурнее молодых. Он же на двадцать лет моложе вас. Хватит вам в любовь играть. И так понятно, что он женился только из-за денег. Не давайте ему много. У фермера Райкеса хорошенькая молодая женушка. Спросите-ка своего Альфреда, сколько он на нее тратит?» Ух, как она разозлилась! Понятное дело! А я свое гну: «Я вас, Эмили, предупреждаю, хотите вы этого или нет, он вас придушит прямо в постели, как только рассмотрит хорошенько. Зря вы вышли за этого мерзавца. Можете говорить мне что угодно, но запомните мои слова: ваш муж — мерзавец!»

— А она что?

Мисс Ховард сделала язвительную гримасу.

— «Милый Альфред», «бесценный Альфред», «мерзкая клевета», «мерзкая ложь», «мерзкая женщина обвиняет ее бесценного мужа». Нет, чем раньше я покину этот дом, тем лучше. Словом, я уезжаю.

— Ну, не надо так сразу! Неужели вы уедете прямо сейчас?

— Да, сию же минуту.

Несколько секунд мы сидели, молча уставившись на нее. Наконец Джон решил, что дальнейшие уговоры бесполезны, и пошел справиться о поезде. За ним последовала его жена, продолжая что-то бормотать насчет миссис Инглторп и что надо бы ее убедить прислушаться к словам Эви.

Когда она вышла из комнаты, выражение лица мисс Ховард изменилось, и она быстро наклонилась ко мне.

— Мистер Хастингс, вы честный человек. Я могу быть откровенной с вами?

Я был несколько обескуражен. Она взяла меня за руку и снизила голос до шепота.

— Присматривайте за ней, мистер Хастингс. Бедная моя Эмили. Ее окружает целая стая акул. Все без гроша в кармане. Все тянут из нее деньги. Я защищала, пока могла. Теперь меня не будет рядом. Они все начнут водить ее за нос.

— Не беспокойтесь, мисс Ховард, естественно, я сделаю все, что в моих силах, хотя уверен, что вы просто переутомились и чересчур возбуждены.

— Молодой человек, поверьте мне. Я живу на свете немножко больше вашего. Прошу вас только об одном — не спускайте с нее глаз. Скоро вы поймете, что я имею в виду.

Через открытое окно донеслось тарахтение автомобиля. Мисс Ховард встала и направилась к двери. Снаружи послышался голос Джона. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась и снова сказала:

— Прежде всего, мистер Хастингс, присматривайте за этим ублюдком, ее мужем.

Больше она не сказала ни слова. Вскоре ее голос потонул в громком хоре протестов и прощаний. Четы Инглторпов среди провожающих не было.

Когда автомобиль отъехал, миссис Кавендиш внезапно отделилась от остальных, и перейдя дорогу, направилась к лужайке навстречу высокому бородатому человеку, шедшему в сторону усадьбы. Протягивая ему руку, она слегка покраснела.

— Кто это? — спросил я. Человек этот показался мне чем-то подозрителен.

— Это доктор Бауэрстайн, — буркнул Джон.

— А кто он такой, этот доктор Бауэрстайн?

— Он живет тут в деревне, отдыхает после тяжелого нервного расстройства. Сам он из Лондона. Умнейший человек. Кажется, один из самых крупных в мире специалистов по ядам.

— Большой друг Мэри, — добавила неугомонная Цинция. Джон Кавендиш нахмурился и перевел разговор на другую тему.

— Пойдем прогуляемся, Хастингс. Все это ужасно неприятно. Конечно, язычок был у нее довольно резкий, но нигде в Англии не найти друга более преданного, чем мисс Ховард.

В лесок, окаймлявший поместье с одной стороны, уходила тропинка, и мы двинулись по ней в сторону деревни.

На обратном пути возле калитки я увидел симпатичную, похожую на цыганку женщину, которая шла нам навстречу. Она кивнула и улыбнулась.

— Какая прелесть, — сказал я восхищенно.

— Это миссис Райкес.

— Та самая, о которой мисс Ховард…

— Та самая, — резко перебил меня Джон.

Я подумал о седой старушке, затерянной в огромном доме, о миловидном и порочном личике, только что улыбнувшемся нам, и меня наполнило смутное предчувствие чего-то ужасного. Я попытался отогнать эти мысли.

— Действительно, Стайлз — чудесное место, — сказал я Джону.

Он мрачно кивнул.

— Да, отличное приобретение, когда-нибудь оно станет моим, и я выберусь из этой проклятой нищеты. Я бы уже сейчас мог владеть усадьбой, если бы отец составил справедливое завещание.

— Ты на самом деле сильно нуждаешься?

— Милый мой Хастингс, скажу тебе откровенно — я просто с ног сбился в поисках денег.

— А что, брат не может тебе помочь?

— Лоуренс? Да он же все деньги потратил на печатание своих бездарных стишков в экстравагантных переплетах. Мы с ним действительно в бедственном положении. Я не хочу показаться несправедливым: Мать всегда была очень добра к нам, вплоть до самого последнего времени. Однако после замужества… — Он нахмурился и замолчал.

В первый раз я почувствовал, что вместе с Эвелин Ховард что-то неуловимо исчезло из атмосферы дома. Ее присутствие создавало ощущение надежности. Теперь же, казалось, сам воздух наполнился подозрительностью. Перед моими глазами опять проплыло зловещее лицо доктора Бауэрстайна. Внезапно все вокруг стало внушать мне смутное беспокойство, и на мгновение меня охватило предчувствие чего-то ужасного.

2. 16 и 17 июля

Я приехал в Стайлз пятого июля. Теперь речь пойдет о том, что случилось шестнадцатого и семнадцатого. Чтобы сделать свой рассказ по возможности более убедительным, я постараюсь изложить события максимально подробно, не упуская ни малейшей мелочи. Во время следствия все эти детали выявлялись одна за другой с помощью долгих и скучных показаний свидетелей.

Через пару дней после отъезда Эвелин Ховард я получил от нее письмо, в котором она сообщила, что работает медсестрой в большом госпитале в городке Миддинхэм, расположенном милях в пятнадцати от Стайлз. Она очень просила сообщить, проявляет ли миссис Инглторп хоть малейшее желание уладить ссору.

Единственное, что отравляло мое безоблачное существование, было постоянное, и для меня необъяснимое, желание миссис Кавендиш видеть Бауэрстайна. Ума не приложу, что можно было в нем найти, но она все время приглашала его в дом, и они часто совершали длительные совместные прогулки. Должен признаться, что я не находил в нем ничего привлекательного.

Понедельник, шестнадцатого июля, был очень суматошным днем. В субботу состоялся большой благотворительный базар, а в понедельник вечером в честь его завершения планировался концерт, на котором миссис Инглторп собиралась прочесть стихотворение о войне. Целое утро мы провели в большом деревенском зале, оформляя и подготавливая его к вечернему концерту. Пообедав позднее обычного, мы до вечера отдыхали в саду. Я заметил, что Джон в тот день выглядел странно. Он был очень возбужден и, казалось, не мог найти себе места.

После чая миссис Инглторп решила прилечь перед своим вечерним выступлением, а я предложил миссис Кавендиш партию в теннис.

Примерно без четверти семь миссис Инглторп крикнула нам, что мы рискуем опоздать на ужин, который был раньше обычного.

Все очень торопились, и еще до того, как ужин завершился, к дверям подали автомобиль.

Концерт имел большой успех, а выступление миссис Инглторп вызвало настоящую бурю оваций. Было показано также несколько сценок, в них была занята и Цинция. Подруги, с которыми она участвовала в представлении, пригласили ее на ужин, и она осталась ночевать в деревне.

На следующее утро миссис Инглторп не вставала до самого завтрака, отдыхая после вчерашнего концерта, но уже в 12.30 она появилась в прекрасном настроении и потребовала, чтобы мы с Лоуренсом сопровождали ее на званый обед.

— Это весьма почетно, что миссис Роллстон приглашает нас к себе. Она ведь сестра леди Тэдминстер, ни больше, ни меньше. Род Роллстонов один из старейших в Англии, о них упоминается уже во время Вильгельма Завоевателя.

Мэри с нами не поехала, поскольку должна была встретиться с доктором Бауэрстайном.

Обед удался на славу, и, когда мы возвращались домой, Лоуренс предложил заехать к Цинции в Тэдминстер, тем более что госпиталь был всего в миле от нас. Миссис Инглторп нашла эту идею замечательной и предложила подбросить нас до госпиталя. Ей, однако, надо было написать еще несколько писем, поэтому она сразу уехала, а мы решили дождаться, когда Цинция освободится, и возвратиться в экипаже.

Охранник в госпитале наотрез отказался впустить посторонних, пока не появилась Цинция и не провела нас под свою ответственность. В белом халате она выглядела еще свежей и прелестней! Мы проследовали за девушкой в ее комнату, и она познакомила нас со своей коллегой, довольно величественной дамой, которую, смеясь, представила как «наше светило».

— Господи, сколько здесь склянок! — воскликнул я, оглядывая комнату. — Неужели вы знаете содержание каждой?

— Ну придумайте вы что-нибудь поновее, — сказала Цинция, вздыхая. — Каждый, кто сюда заходит, произносит именно эти слова. Мы собираемся присудить приз первому, кто не воскликнет: «Сколько здесь склянок!» Я даже знаю, что вы скажете дальше: «И сколько же народа вы отравили?»

Я улыбнулся, признавая свое поражение.

— Если бы вы все только знали, как легко по ошибке отравить человека, то не шутили бы над этим. Ладно, давайте лучше выпьем чаю. У нас тут в шкафу припрятано множество разных лакомств. Нет, не здесь, Лоуренс, это шкаф с ядами. Я имела в виду вот тот большой шкаф.

Чаепитие прошло очень весело, после чего мы помогли Цинции вымыть посуду. Едва были убраны чайные принадлежности, как в дверь постучали. Лица хозяек сразу сделались строгими и непроницаемыми.

— Войдите, — сказала Цинция резким официальным голосом.

На пороге появилась молоденькая, немного испуганная медсестра, которая протянула, «светилу» какую-то бутылочку. Та, однако, переадресовала ее Цинции, сказав при этом довольно загадочную фразу: «На самом деле меня сегодня нет в госпитале». Цинция взяла бутылочку и со строгостью судьи начала ее рассматривать.

— Это лекарство должны были отправить еще утром.

— Старшая медсестра просит извинить ее, но она забыла.

— Скажите ей, что надо внимательнее читать правила, вывешенные на дверях.

По лицу медсестры было видно, что она не испытывает ни малейшего желания передавать эти слова старшей медсестре, которую она явно побаивалась.

— Теперь препарат не отправить раньше завтрашнего дня, — добавила Цинция.

— Может быть, вы попытаетесь приготовить его до вечера?

— Ладно, попробуем, — милостиво согласилась Цинция, — хотя мы ужасно заняты, и я не уверена, что у нас будет на это время.

Цинция подождала, пока медсестра вышла, затем взяла с полки большую бутыль, наполнила из нее склянку и поставила ее на стол в коридоре. Я рассмеялся: «Дисциплина прежде всего?»

— Вот именно. А теперь прошу на балкон, оттуда видно весь госпиталь.

Я проследовал за Циннией и ее подругой, и они показали мне расположение всех корпусов. Лоуренс остался было в комнате, но Цинция сразу же позвала его на балкон, затем она взглянула на часы.

— Ну что, «светило», есть еще работа на сегодня?

— Нет.

— Ладно, тогда запираем двери и пошли.

В то утро я впервые по-настоящему разглядел Лоуренса. По сравнению с Джоном разобраться в нем было куда труднее. Застенчивый и замкнутый, он почти во всем являлся полной противоположностью брата.

Однако в его манерах чувствовалось внутреннее благородство, и мне казалось, что тот, кто может действительно хорошо узнать Лоуренса, должен испытывать к нему глубокую привязанность. Я не мог отделаться от впечатления, что в его отношении к Цинции чувствовалась сдержанность и что она тоже в присутствии Лоуренса выглядит немного смущенной. Но в то утро они были веселыми и беспрестанно болтали между собой.

Когда мы проезжали через деревню, я вспомнил, что собирался купить несколько марок, и мы заехали на почту.

Выходя, я столкнулся в дверях с каким-то маленьким человечком и начал было извиняться, как вдруг он радостно вскрикнул и, заключив меня в объятия, жарко расцеловал:

— Хастингс, друг мой, — воскликнул он, — неужели это вы?

— Пуаро! — вырвалось у меня. Мы пошли к экипажу.

— Представляете, мисс Цинция, я только что случайно встретил своего старого друга мсье Пуаро, с которым мы не виделись уже много лет.

— Надо же, а ведь мы хорошо знаем мсье Пуаро, но мне и в голову не приходило, что вы с ним друзья.

— Да, — серьезно произнес Пуаро, — мы с мадемуазель Цинцией действительно знакомы. Ведь я оказался в этих краях лишь благодаря исключительной доброте миссис Инглторп.

Я удивленно взглянул на него.

— Да, друг мой, она великодушно пригласила сюда семь моих соотечественников, которые, увы, вынуждены были покинуть пределы своей страны. Мы, бельгийцы, всегда будем вспоминать о ней с благодарностью.

Пуаро обладал весьма необычной внешностью. Ростом он был не выше пяти футов и четырех дюймов, однако держался всегда с огромным достоинством. Свою яйцеобразную голову он обычно клонил немного набок, а пышные усы придавали ему довольно воинственный облик. Внешний вид Пуаро был абсолютно безупречен; казалось, заметь и пятнышко на костюме, оно причинит ему больше страданий, чем пулевое ранение. И в то же время этот изысканный щеголь (который, как я с сожалением отметил, теперь сильно прихрамывал), считался в свое время одним из лучших детективов в бельгийской полиции. Благодаря своему невероятному чутью он блестяще распутывал самые загадочные преступления.

Он показал мне маленький дом, в котором жили все бельгийцы, и я обещал навестить его в самое ближайшее время. Пуаро изящно приподнял свою шляпу, прощаясь с Цинцией, и мы тронулись в путь.

— Какой он милый, этот Пуаро, — сказала Цинция. — Надо же, я и не думала, что вы знакомы.

— Да, Цинция, а вы, значит, сами того не подозревая, общаетесь со знаменитостью! — И весь остаток пути я рассказывал им о былых подвигах моего друга.

В прекрасном настроении мы возвратились домой. На пороге спальни показалась миссис Инглторп. Она была чем-то очень взволнована.

— А, это вы!

— Что-нибудь случилось, тетя Эмилия? — спросила Цинция.

— Нет, все в порядке, — сухо ответила миссис Инглторп, — что у нас может случиться?

Увидев экономку Доркас, которая шла в столовую, она попросила занести ей несколько почтовых марок.

— Слушаюсь, мадам.

Затем, чуть помедлив, Доркас неуверенно добавила: «Может быть, вам лучше не вставать с кровати: вы выглядите очень усталой».

— Возможно, ты и права, впрочем нет, мне все-таки надо успеть написать несколько писем до прихода почтальона. Кстати, ты не забыла, что я просила разжечь камин в моей комнате?

— Все сделано, мадам.

— Хорошо. Значит, после ужина я смогу сразу лечь. Она затворила дверь в спальню, и Цинция в недоумении посмотрела на Лоуренса.

— Ничего не понимаю. Что здесь происходит? Казалось, он не слышал ее слов. Не проронив ни звука, развернулся и вышел из дома.

Я предложил Цинции поиграть немного в теннис перед ужином. Она согласилась, и я побежал наверх за ракеткой. Навстречу мне спускалась миссис Кавендиш. Возможно, это были мои фантазии, но похоже, и она выглядела необычайно взволнованной.

— Прогулка с доктором была приятной? — спросил я с наигранной беспечностью.

— Я никуда не ходила, — ответила она резко. — Где миссис Инглторп?

— В своей комнате.

Ее рука стиснула перила, она чуть помедлила, словно собираясь с силами, и, быстро спустившись, прошла через холл в комнату миссис Инглторп, плотно закрыв за собой дверь.

На пути к теннисному корту я проходил мимо окна в спальне Эмили Инглторп, оно было открыто и, помимо своей воли, я стал свидетелем короткого обрывка их разговора.

— Итак, вы не хотите мне его показать? — спросила Мэри, тщетно пытаясь сохранить спокойный тон.

— Милая Мэри, оно не имеет никакого отношения к тому, о чем ты говоришь, — раздалось в ответ.

— Тогда покажите мне его.

— Да говорю тебе, это совсем не то, что ты думаешь. Ты здесь вообще ни при чем.

На это Мэри воскликнула с растущим раздражением: «Конечно, я и сама должна была догадаться, что вы будете его защищать».

Цинция с нетерпением дожидалась моего прихода.

— Вот видите, я была права! Доркас говорит, что был ужасный скандал.

— Какой скандал?

— Между ним и тетей Эмили. Надеюсь, она его наконец-то, вывела на чистую воду.

— Вы хотите сказать, что Доркас была свидетелем ссоры?

— Нет, конечно! Просто она будто бы совершенно случайно оказалась под дверью. Доркас утверждает, что там творилось нечто ужасное. Любопытно, что же все-таки произошло?

Я вспомнил о миссис Райкес и о предостережении мисс Ховард, но на всякий случай промолчал, в то время как Цинция, перебрав все мыслимые варианты, весело заключила:

— Тетя Эмили просто вышвырнет его вон и никогда больше не вспомнит.

Я решил поговорить с Джоном, но он куда-то исчез. Было ясно, что днем произошло что-то весьма серьезное. Мне хотелось забыть тот случайно услышанный разговор, но напрасно: я все время невольно возвращался к нему, пытаясь понять, какое отношение ко всему этому имела Мэри Кавендиш.

Когда я спустился к ужину, мистер Инглторп сидел в гостиной. Лицо Альфреда, как и всегда, было совершенно непроницаемым, и меня вновь поразил его странный отсутствующий вид. Миссис Инглторп вошла последней. Она была по-прежнему чем-то взволнована. Весь ужин за столом царила тишина. Обычно мистер Инглторп постоянно суетился вокруг своей жены, поправлял подушечку и вообще изображал из себя чрезвычайно заботливого мужа. На этот раз он сидел совершенно отрешенный. Сразу после ужина миссис Инглторп снова пошла к себе.

— Мэри, пришли мой кофе сюда. Через пять минут придет почтальон, а я еще не закончила письма, — крикнула она из своей комнаты.

Мы с Цинцией пересели поближе к окну. Мэри подала нам кофе. Она явно нервничала.

— Ну, что, молодежь, включить вам свет, или вы предпочитаете полумрак? — спросила Мэри. — Цинция, я налью кофе для миссис Инглторп, а ты отнеси его, пожалуйста, сама.

— Не беспокойтесь, Мэри, я все сделаю, — послышался голос Альфреда.

Он налил кофе и, осторожно держа чашечку, вышел из комнаты. За ним последовал Лоуренс, а Мэри присела рядом с нами.

Некоторое время мы сидели молча. Обмахиваясь пальмовым листом, миссис Кавендиш словно вслушивалась в этот теплый безмятежный вечер.

— Слишком душно. Наверное, будет гроза, — сказала она. Увы, эти райские мгновения длились недолго — из холла неожиданно послышался знакомый и ненавистный мне голос.

— Доктор Бауэрстайн! — воскликнула Цинция. — Что за странное время для визитов?

Я ревниво взглянул на Мэри, она казалась совершенно безучастной.

Через несколько секунд Альфред Инглторп привел доктора в гостиную, хотя тот шутливо отбивался, говоря, что его внешний вид не подходит для визитов. И в самом деле, он был весь вымазан грязью и представлял собой довольно жалкое зрелище.

— Что случилось, доктор? — воскликнула миссис Кавендиш.

— Приношу тысячу извинений за свой наряд, но я не собирался к вам заходить, — ответил тот. — Мистер Инглторп буквально затащил меня в дом.

— Да, доктор, видок у вас замечательный, — произнес Джон, заходя в гостиную. — Выпейте кофе и поведайте нам, что же произошло.

— Благодарю вас.

И доктор принялся весело рассказывать, как он обнаружил редкий вид папоротника, росшего в каком-то труднодоступном месте, и как, пытаясь сорвать его, поскользнулся и свалился в грязную лужу.

— Грязь вскоре высохла на солнце, — добавил он, — однако вид мой по-прежнему ужасен.

В этот момент миссис Инглторп позвала Цинцию в холл.

— Милая, отнеси мою розовую папку в спальню. Я уже собираюсь ложиться.

Дверь в прихожую была широко распахнута, к тому же я встал вместе с Цинцией. Джон тоже стоял рядом со мной. Таким образом, как минимум мы трое были свидетелями того, что миссис Инглторп сама несла свою чашку с кофе, не сделав к тому моменту еще ни одного глотка.

Присутствие доктора Бауэрстайна полностью испортило мне весь вечер. Казалось, что этот человек никогда не уйдет. Наконец он встал.

— Я пойду с вами вместе в деревню, — сказал мистер Инглторп. — Мне надо уладить кое-какие хозяйственные вопросы с нашим посредником.

Повернувшись к Джону, он добавил: «Дожидаться меня не надо: я возьму ключи с собой».

3. Ночная трагедия

Чтобы сделать дальнейшее изложение более понятным, я прилагаю план первого этажа поместья Стайлз.

Дверь Т ведет в комнаты прислуги. Они не соединены с правым крылом, где расположены комнаты Инглторпов.

Около полуночи меня разбудил Лоуренс Кавендиш. Он держал в руке свечу, и по его лицу было сразу видно, что произошло нечто страшное.

— Что случилось? — спросил я, приподнимаясь и пробуя сосредоточиться.

— Маме очень плохо. У нее, похоже, какой-то припадок. И, как назло, она заперлась изнутри.

Спрыгнув с кровати и натянув халат, я прошел вслед за Лоуренсом через коридор в правое крыло дома. К нам подошли Джон и несколько до смерти перепуганных служанок. Лоуренс посмотрел на брата.

— Что будем делать?

Никогда еще его нерешительность не проявлялась столь явно, подумал я. Джон несколько раз сильно дернул дверную ручку. Все было напрасно: дверь заперли изнутри. К этому моменту все обитатели дома были уже на ногах. Из комнаты доносились ужасные звуки. Надо было срочно что-то предпринять.

— Сэр, попытайтесь пройти через комнату мистера Инглторпа, — предложила Доркас. — Боже мой, как она мучается, бедняжка!

Похоже, что среди всех обитателей дома, столпившихся в коридоре, не было видно только Альфреда Инглторпа.

Джон вошел в его комнату. Сначала в темноте ничего нельзя было разобрать, затем на пороге появился Лоуренс, и в тусклом свете свечи нашему взору предстала пустая комната и кровать, в которой явно не спали в ту ночь. Бросившись к двери в комнату миссис Инглторп, мы увидели, что она тоже заперта или закрыта на засов. Положение было отчаянное.

— Господи, что же нам делать, сэр? — воскликнула Доркас.

— Надо взламывать дверь. И вот что — пусть кто-нибудь спустится и разбудит Бэйли, чтобы он срочно бежал за доктором Уилкинсом. Давайте ломать дверь. Нет, постойте. Есть же еще дверь из комнаты Цинции.

— Да, сэр, но она заперта на засов. Ее никогда не открывают.

— Надо все-таки проверить.

Пробежав по коридору, Джон влетел в комнату Цинции, где увидел Мэри Кавендиш. Она пыталась растолкать девушку, но та, однако, спала чрезвычайно крепко. Через несколько секунд он пробежал обратно в комнату Инглторпа.

— Бесполезно, она тоже заперта на засов. Будем ломать эту дверь, она, кажется, потоньше, чем дверь в коридоре.

Все навалились на эту проклятую дверь. Наконец она поддалась, и мы с оглушительным грохотом влетели в комнату. При свете свечи, которая по-прежнему была в руках у Лоуренса, мы увидели на кровати бьющуюся в конвульсиях миссис Инглторп. Рядом валялся маленький столик, который она, видимо, перевернула во время приступа. С нашим появлением ей стало немного легче, и несчастная опустилась на подушки.

Джон зажег газовую лампу и приказал горничной Анни принести из столовой брэнди. Я открыл засов на двери, ведущей в коридор, а он тем временем побежал к матери. Понимая, что моя помощь больше не понадобится, я повернулся к Лоуренсу и хотел было предложить оставить их. Но слова замерли у меня на устах. Никогда в жизни я не видел более страшного человеческого лица. Свеча дрожала в его трясущейся руке, и воск капал прямо на ковер. Лоуренс был белый как мел, его неподвижный, полный смертельного ужаса взгляд был устремлен куда-то мимо меня на противоположную стену. Он словно оцепенел. Я тоже посмотрел туда, но ничего не заметил.

Миссис Инглторп стало, видимо, немного лучше, превозмогая удушье, она прошептала: «Теперь лучше… совершенно внезапно… как глупо… закрывать комнату…»

На кровать упала тень. Я поднял глаза и увидел в дверях Мэри Кавендиш, которая одной рукой поддерживала Цинцию. Лицо девушки было очень красным, она все время зевала и вообще выглядела довольно странно.

— Бедняжка Цинция, она так испугалась, — сказала Мэри тихо.

На миссис Кавендиш был белый халат, в котором она работала на ферме. Это означало, что приближался рассвет. И действительно, тусклый утренний свет уже слегка пробивался сквозь шторы. Часы на камине показывали около пяти.

Удушливый хрип заставил меня вздрогнуть. Было невыносимо видеть, как бедная миссис Инглторп опять начала биться в страшных конвульсиях. Мы стояли возле кровати несчастной не в силах ничем помочь. Тщетно Мэри и Джон пытались влить в нее немного брэнди. В этот момент в комнату уверенной походкой вошел доктор Бауэрстайн. На какое-то мгновение он застыл, пораженный кошмарным зрелищем, а миссис Инглторп, глядя прямо на него прохрипела: «Альфред! Альфред» — и, упав на подушки, затихла.

Доктор подбежал к кровати, схватил руки умирающей и начал делать искусственное дыхание. Дав несколько приказаний прислуге, он властным жестом попросил всех отойти. Затаив дыхание, мы ловили каждое его движение, хотя в глубине души каждый из нас догадывался, что состояние миссис Инглторп безнадежно. По лицу доктора я понял — спасти умирающую он не в силах.

Наконец он выпрямился и тяжело вздохнул. В это время в коридоре раздались шаги, и в комнату суетливо вбежал небольшого роста толстенький человечек, которого я сразу узнал. Это был доктор Уилкинс, лечащий врач миссис Инглторп.

В нескольких скупых фразах доктор Бауэрстайн рассказал, как он случайно проходил мимо садовых ворот в тот момент, когда оттуда выезжала машина, посланная за доктором, и как, узнав о случившемся, со всех ног бросился в дом. Он грустно взглянул на усопшую.

— Да, печально, весьма печально, — пробормотал доктор Уилкинс, — она всегда так перенапрягалась… несмотря на мои предупреждения, так перенапрягалась… Говорил же я ей: «У вас миссис Инглторп, сердечко пошаливает, поберегите вы себя…» Да, именно так ей и говорил: «Поберегите вы себя», — но нет, ее желание сделать добро было слишком велико, да, слишком велико. Вот организм и не выдержал… просто не выдержал…

Я заметил, что Бауэрстайн очень внимательно смотрел на доктора Уилкинса. Пристально глядя ему в глаза, он сказал:

— Характер конвульсий был весьма странным. Жаль, что вы опоздали и не видели. Это было похоже на столбняк. Я бы хотел поговорить с вами наедине, — сказал Бауэрстайн. — Он повернулся к Джону:

— Вы не возражаете?

— Конечно, нет.

Все вышли в коридор, оставив их вдвоем. Было слышно, как изнутри заперли дверь. Мы медленно спустились вниз. Я был очень взбудоражен: от моего пытливого взора не ускользнула странность поведения доктора Бауэрстайна, и это породило в моей разгоряченной голове множество догадок. Мэри Кавендиш взяла меня за руку.

— Что происходит? Почему доктор Бауэрстайн ведет себя так необычно?

Я посмотрел ей в глаза.

— Знаете, что я думаю?

— Что?

— Слушайте. — Я понизил голос до шепота и, убедившись, что рядом никого нет, продолжал:

— Я уверен, что ее отравили. Не сомневаюсь, что доктор Бауэрстайн подозревает именно это.

— Что?! — Глаза Мэри округлились от ужаса. Она попятилась к стене и вдруг издала страшный вопль:

— Нет! Нет! Нет!!! Этого не может быть!

От неожиданности я вздрогнул. Мэри бросилась вверх по лестнице, я побежал следом, боясь, что она лишится чувств. Когда я догнал ее, миссис Кавендиш стояла прислонившись к перилам. Лицо ее покрывала смертельная бледность. Отстранившись от меня, она произнесла: «Нет, нет, прошу вас, оставьте меня. Мне надо немного побыть одной и успокоиться. Идите вниз».

Нехотя я подчинился. Спустившись, увидел в столовой Джона и Лоуренса. Некоторое время мы молчали, затем я сказал то, что было, наверное, у всех на уме:

— Где мистер Инглторп?

Джон пожал плечами: «В доме его нет».

Наши глаза встретились. Где был Альфред Инглторп? Его отсутствие было очень странным. Я вспомнил последние слова миссис Инглторп. Что они означали? Что бы она сказала, если бы умерла несколькими минутами позже?

Наконец сверху послышались шаги. Оба доктора спустились вниз. Доктор Уилкинс был очень взволнован, хотя и пытался скрыть это. Он обратился к Джону с необычайно торжественным и важным видом: «Мистер Кавендиш, мне требуется ваше разрешение на вскрытие».

— Неужели это необходимо? — с дрожью в голосе спросил Джон, и его лицо передернулось.

— Абсолютно необходимо, — сказал Бауэрстайн.

— Вы хотите сказать…

— Что ни я, ни доктор Уилкинс не можем дать заключения о смерти без вскрытия.

Джон опустил голову.

— В таком случае у меня нет другого выбора, как дать согласие.

— Спасибо, — быстро сказал доктор Уилкинс. — Мы предлагаем провести вскрытие завтра или даже лучше сегодня вечером. — Он посмотрел в окно. Боюсь, что при сложившихся обстоятельствах официальное освидетельствование трупа неизбежно. Но не беспокойтесь: это всего лишь необходимая формальность.

Все замолчали, и доктор Бауэрстайн, вынув из кармана два ключа, протянул их Джону.

— Это ключи от комнат Инглторпов. Я их запер и думаю, что лучше пока туда никого не пускать.

Раскланявшись, оба доктора удалились.

Уже некоторое время я обдумывал одну идею и теперь решил, что пришло время поделиться ею с Джоном. Мне, однако, следовало делать это крайне осторожно, так как Джон до смерти боялся огласки и вообще принадлежал к тому типу беззаботных оптимистов, которые не любят готовиться к несчастью заранее. Его будет нелегко убедить в разумности моего предложения. С другой стороны, вопросы светского приличия куда меньше волновали Лоуренса, и я мог рассчитывать на его поддержку. Настал момент, когда надо было брать бразды правления в свои руки.

— Джон, — сказал я, мне хочется кое-что предложить тебе.

— Я весь внимание.

— Помнишь, я рассказывал о моем друге Пуаро? Это тот самый бывший знаменитый бельгийский сыщик, который сейчас живет в Стайлз Сент-Мэри.

— Конечно, помню.

— Так вот, я прошу твоего согласия, чтобы он занялся этим делом.

— Прямо сейчас, до результатов вскрытия?

— Да, нельзя терять ни минуты, если… Если, конечно, здесь что-то нечисто.

— Чепуха! — негодующе воскликнул Лоуренс. — Все это сплошная выдумка Бауэрстайна. Уилкинсу и в голову это не приходило, пока Бауэрстайн не поговорил с ним. Каждый ученый на чем-нибудь помешан. Этот занимается ядами, вот и видит повсюду отравителей.

Признаться, меня удивила эта тирада Лоуренса: он весьма редко проявлял эмоции. Что касается Джона, то он явно колебался. Наконец он сказал:

— Я не согласен с тобой, Лоуренс. Думаю, Хастингс прав, хотя я хотел бы немного подождать с расследованием. Надо во что бы то ни стало избежать огласки.

— Что ты, Джон, — запротестовал я. — Никакой огласки не будет. Пуаро — это сама деликатность.

— В таком случае поступай как знаешь.

Часы пробили шесть. Я решил не терять времени, хотя и позволил себе на пять минут задержаться в библиотеке, где отыскал в медицинском справочнике симптомы отравления стрихнином.

4. Пуаро начинает действовать

Дом, в котором жили бельгийцы, находился недалеко от входа в парк. Чтобы сэкономить время, я пошел наикратчайшим путем, не по основной дороге в деревню, которая слишком петляла, а по тропинке через парк. Я уже почти достиг выхода, как вдруг увидел, что навстречу мне кто-то идет. Это был мистер Инглторп. Где он был? Как он собирается объяснить свое отсутствие? Увидев меня, он сразу воскликнул: «Боже мой, какое несчастье! Моя бедная жена! Я только что узнал!»

— Где вы были?

— Я вчера задержался у Денби. Когда мы закончили все дела, было уже около часа. Оказалось, я забыл дома ключи, чтобы не будить вас среди ночи, решил остаться у него.

— Как же вы узнали о случившемся? — спросил я.

— Уилкинс заехал к Денби и все ему рассказал. Бедная моя Эмили… в ней было столько самопожертвования, столько благородства! Она совсем себя не щадила!

Волна отвращения буквально захлестнула меня. Как можно так изощренно лицемерить? Извинившись, я сказал, что спешу, и был очень доволен, что он не спросил, куда я направлялся.

Через несколько минут я постучался в дверь коттеджа, где жили бельгийцы. Никто не открывал. Я снова нетерпеливо постучал. На этот раз наверху осторожно приоткрылось окно и оттуда выглянул Пуаро.

Он был явно удивлен моему визиту.

Подождите, друг мой, сейчас я вас впущу, и, пока буду одеваться, вы все расскажете.

Через несколько секунд Пуаро открыл дверь, и мы поднялись в его комнату. Я очень подробно рассказал ему о том, что случилось ночью, стараясь не упустить ни малейшей детали. Пуаро тем временем с необыкновенной тщательностью приводил в порядок свой туалет. Я рассказал ему, как меня разбудили, о последних словах миссис Инглторп, о ее ссоре с Мэри, свидетелем которой я случайно стал, о ссоре между миссис Инглторп и мисс Ховард и о нашем с ней разговоре. Пытаясь припомнить каждую мелочь, я поминутно повторялся.

Пуаро добродушно улыбнулся.

— Друг мой, вы очень взволнованы. Успокойтесь и давайте вместе проанализируем имеющиеся факты. Попробуем выстроить их в определенном порядке. Те, что важны для нас, следует запомнить, а те, что нет, — он надул щеки и комично фыркнул, — п-у-у-ф… Мы сразу отбросим.

— Все это звучит прекрасно, но как мы узнаем, какие факты отбрасывать? По-моему, в этом и заключается главная трудность.

Но у Пуаро было другое мнение. Задумчиво поглаживая усы, он произнес:

— Отнюдь нет, друг мой. Судите сами: один факт ведет к другому, получается цепочка, в которой каждое-звено связано с предыдущим. Если какой-то факт не связывается с предыдущим, это означает, что надо искать потерянное звено. Может быть, оно окажется какой-то незначительной деталью, но мы обязательно находим ее, восстанавливаем обрыв в цепочке и идем дальше. — Он многозначительно поднял палец. — Вот в этом, друг мой, и заключается главная трудность.

— Д-да, вы правы…

Пуаро, погрозив пальцем, добавил: «И горе тому детективу, который отбрасывает факты, пусть самые ничтожные, если они не связываются с другими. Подобный путь ведет в тупик. Помните, любая мелочь имеет значение!»

— Да-да, вы всегда говорили мне об этом. Вот почему я и старался припомнить все до малейшей детали, хотя некоторые из них не имеют, по-моему, отношения к делу.

— И я доволен вами! У вас хорошая память, и вы действительно рассказали все, что помните. Не будем говорить о достойном сожаления беспорядке, в котором были изложены события. Я это прощаю: вы слишком возбуждены. Прощаю я и то, что не была упомянута одна, чрезвычайно важная деталь.

— Какая?

— Вы не сказали, много ли съела миссис Инглторп вчера за ужином.

Я посмотрел с сожалением на своего друга. Война для него не прошла даром: бедняга явно немного тронулся. Пуаро тем временем с величайшей тщательностью чистил пальто и, казалось, был всецело поглощен этим занятием.

— Не помню, — пробормотал я, — и вообще, я не понимаю…

— Вы не понимаете? Это же очень важно.

— Не вижу здесь ничего важного — сказал я с раздражением. — Мне кажется, она ела совсем немного, ведь миссис Инглторп была сильно расстроена и ей было, видимо, не до еды.

— Да, — задумчиво произнес Пуаро, — ей было не до еды.

Он вынул из бюро небольшой чемоданчик и сказал: «Теперь все готово, и я хотел бы немедленно отправиться в усадьбу, чтобы увидеть все своими глазами… Простите, друг мой, вы одевались в спешке и небрежно завязали галстук. Вот так! Теперь можно идти».

Пройдя через деревню, мы свернули в парк, Пуаро остановился и печально взглянул на тихо покачивающиеся деревья, на траву, в которой еще блестели последние капли росы, и со вздохом сказал. «Здесь все так тихо, так обворожительно, а где-то совсем рядом…»

Пуаро внимательно посмотрел на меня, и я покраснел под его долгим взглядом. Так ли уж близкие миссис Инглторп оплакивают ее кончину? Так ли уж они убиты горем? Нельзя сказать, что окружающие обожали миссис Инглторп. Ее смерть была скорее, происшествием, которое всех потрясло, выбило из колеи, но не причинило подлинного страдания. Пуаро как будто прочел мои мысли: он мрачно кивнул и сказал: «Да, вы правы, и чувствуется, что между ними не было кровного родства. Она была очень добра к братьям Кавендишам, но все же она не была для них родной матерью, а главное — это кровь, запомните, друг мой, главное — это кровь».

— Пуаро, мне хотелось бы все-таки узнать, почему вы так заинтересовались аппетитом миссис Инглторп? Я все время думаю об этом и не могу донять, почему это вас так волнует?

Несколько минут Пуаро шел молча. Наконец он сказал:

— Вы знаете, что не в моих правилах что-либо объяснять, пока дело не закончилось, но на этот раз я сделаю исключение. Итак, на данный момент предполагается, что миссис Инглторп была отравлена стрихнином, который подмешали ей в кофе.

— Да.

— Хорошо, в какое время подали кофе?

— Около восьми.

— Следовательно, она выпила кофе между восемью и половиной девятого, не позже. Но стрихнин ведь действует очень быстро, примерно через час. А у миссис Инглторп симптомы отравления появились в пять утра, то есть через девять-часов! Однако, если в момент отравления человек плотно поел, то это может отсрочить действие яда, хотя вряд ли так надолго. Вы утверждаете, что она съела за ужином очень мало, а симптомы тем не менее проявляются лишь утром. Все, это, друг мой, довольно странно. Возможно, вскрытие что-нибудь и прояснит, а пока запомним этот факт.

Когда мы подошли к усадьбе, Джон вышел нам навстречу. Он выглядел очень утомленным.

— Это ужасно неприятная история, мсье Пуаро. Надеюсь, Хастингс сказал вам, что мы хотели бы избежать скандала?

— Я вас прекрасно понимаю.

— Видите ли, пока у нас нет никаких фактов, одни только подозрения.

— Вот именно. Но на всякий случай будем осторожны.

Джон достал из портсигара сигарету и посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что этот тип вернулся?

— Да, я встретил его по дороге.

Он бросил спичку в ближайшую клумбу, но Пуаро, который не мог вынести подобного зрелища, нагнулся и тщательно закопал ее.

— Никто не знает, как себя с ним вести.

— Скоро узнаете, — тихо пробормотал Пуаро. Джон удивленно взглянул на него, не совсем понимая смысл этой загадочной фразы.

Он протянул мне два ключа, которые получил от доктора Бауэрстайна.

— Покажи мсье Пуаро все, что его интересует.

— Разве комнаты заперты?

— Да, доктор Бауэрстайн считал, что это необходимо.

Пуаро задумчиво кивнул.

— Он весьма предусмотрителен. Что ж, это сильно облегчает нашу задачу.

Мы пошли в комнату миссис Инглторп. Для удобства я прилагаю ее план, на котором также помечены основные предметы обстановки.

— А — дверь в коридор.

— В — дверь в комнату Альфреда Инглторпа.

— С — дверь в комнату Цинции.

Пуаро открыл дверь и приступил к тщательному осмотру комнаты. Словно кузнечик, он перепрыгивал от предмета к предмету, а я топтался у двери, боясь случайно уничтожить какие-нибудь улики. Пуаро, однако, совершенно не оценил мою предусмотрительность.

— Друг мой, что вы там застыли как изваяние?

Я объяснил ему, что боюсь уничтожить улики, например, следы на полу.

— Следы?! Вот так улика! Здесь же побывала целая толпа народа, а вы говорите про следы. Лучше идите сюда и помогите мне. Так, чемоданчик пока не нужен, отложим его на время.

Он положил чемоданчик на круглый стол возле окна, но тот оказался плохо закрепленным на ножке и наклонился под тяжестью сокровищ Пуаро. Чемоданчик заскользил и свалился на пол.

— Ну и столик! — воскликнул Пуаро. — Вот так, Хастингс, оказывается, можно не иметь комфорта, живя даже в очень большом доме.

Отпустив это глубокомысленное замечание, мой друг продолжал осмотр комнаты. Его внимание привлекла лежащая на письменном столе небольшая розовая папка. Из ее замочка торчал ключ. Пуаро вынул его и многозначительно передал мне. Я не нашел в нем ничего достойного внимания: это был вполне обыкновенный ключ, надетый на небольшое проволочное кольцо.

Затем мой друг осмотрел раму выломанной двери, дабы убедиться, что она была действительно заперта на засов. Затем он подошел к двери, ведущей в комнату Цинции. Как я уже говорил, она была тоже заперта. Пуаро отодвинул засов и несколько раз осторожно открыл и закрыл дверь, стараясь не произвести при этом ни малейшего шума. Неожиданно что-то привлекло его внимание на самом засове. Мой друг тщательно осмотрел его, затем быстро вынул из своего чемоданчика маленький пинцет и, ловко подцепив какой-то волосок, аккуратно положил его в небольшой конверт.

На комоде стоял поднос со спиртовкой и ковшиком, в котором виднелись остатки коричневой жидкости.

Поразительно, как я не заметил их раньше! Это ведь настоящая улика!

Пуаро обмакнул кончик пальца в коричневую жидкость и осторожно лизнул его. Поморщившись, он сказал:

— Какао… смешанное с ромом.

Теперь Пуаро принялся осматривать осколки, валявшиеся возле перевернутого столика. Рядом с разбитой вдребезги кофейной чашкой валялись спички, книги, связка ключей и настольная лампа.

— Однако это довольно странно, — сказал Пуаро.

— Должен признаться, что не вижу здесь ничего странного.

— Неужели? Посмотрите-ка на лампу… — она раскололась на две части, и обе лежат рядом. С другой стороны, чашка раздроблена на сотни маленьких осколков.

— Ну и что? Наверное, кто-то наступил на нее.

— Вот именно, — как-то странно протянул Пуаро. — Кто-то наступил на нее.

Он встал с колен, подошел к камину и стал что-то обдумывать, машинально поправляя безделушки и выстраивая их в прямую линию — верный признак того, что он очень взволнован.

— Друг мой, — произнес он наконец, — кто-то намеренно наступил на эту чашку, потому что в ней был стрихнин или, и это еще важнее, потому что в ней не было стрихнина!

Я был заинтригован, но хорошо зная своего друга, решил пока ничего не спрашивать. Пуаро потребовалась еще пара минут, чтобы успокоиться и снова приступить к делу. Подняв с пола связку ключей, он тщательно осмотрел их, затем выбрал один, выглядевший новее других, и вставил его в замок розовой папки. Ключ подошел, но, едва приоткрыв папку, Пуаро тотчас же захлопнул ее и снова запер на ключ. Положив связку и ключ в карман, он сказал:

— Пока я не имею права читать эти бумаги, но это должно быть сделано как можно скорее.

Теперь мой друг приступил к осмотру шкафчика над умывальником, после чего подошел к левому окну и склонился над круглым пятном, которое на темно-коричневом ковре было едва различимо. Он скрупулезно осматривал пятно с разных сторон и под конец даже понюхал его.

Закончив с пятном, он налил несколько капель какао в пробирку и плотно закрыл пробку. Затем Пуаро вынул записную книжку и, что-то быстро записав, произнес:

— Таким образом, мы сделали в этой комнате шесть интересных находок. Перечислить их или вы сделаете это сами?

— Нет, лучше вы, — ответил я, не задумываясь.

— Хорошо. Итак, первая находка — это кофейная чашка, буквально растертая в порошок, вторая — папка с торчащим из нее ключом, третья — пятно на ковре.

— Возможно, оно уже здесь давно, — перебил я своего друга.

— Нет, оно до сих пор влажное и еще пахнет кофе. Дальше, крошечный кусочек зеленой материи, всего пара ниток, но по ним можно восстановить целое.

— А, так вот что вы положили в конверт! — воскликнул я.

— Да, хотя эти нитки могут оказаться от платья самой миссис Инглторп и в этом случае потеряют для нас интерес. Находка пятая — прошу вас… — и театральным жестом Пуаро указал на большое восковое пятно около письменного стола. — Вчера его еще не было, в противном случае служанка наверняка бы его удалила, прогладив горячим утюгом через промокательную бумагу. Однажды такая же история приключилась с моей лучшей шляпой. Я вам как-нибудь расскажу об этом.

— Видимо, пятно появилось минувшей ночью. Все были так взволнованы! А может быть, свечу уронила сама миссис Инглторп.

— Ночью у вас была с собой только одна свеча?

— Да, у Лоуренса Кавендиша, но он был совершенно невменяем. Бедняга что-то увидел на камине или рядом с ним и буквально оцепенел от этого.

— Очень интересно. — Пуаро внимательно осмотрел всю стену. — Любопытно, любопытно. Однако этот воск не от его свечи, ведь он белый, а свеча мсье Кавендиша была из розового воска. Взгляните, она до сих пор стоит на туалетном столике. Между тем в комнате вообще нет ни одного подсвечника: миссис Инглторп пользовалась лампой.

— Что же вы хотите сказать?

Вместо ответа Пуаро раздраженно пробормотал что-то насчет моих извилин.

— Ну а шестая находка — это, по-видимому, остатки какао?

— Нет, — задумчиво проговорил Пуаро. — Пока я ничего не хочу говорить о номере шесть.

Он еще раз оглядел комнату. «Думаю, здесь больше нет ничего интересного, хотя…» — Пуаро несколько мгновений пристально смотрел на тлеющие в камине угольки, затем медленно произнес: «Огонь еще горит… да, все уничтожено. Однако лучше проверить — вдруг что-то уцелело».

Он встал на четвереньки и начал с величайшей осторожностью выгребать из камина золу. Внезапно воскликнул: «Хастингс, пинцет!»

Я протянул своему другу пинцет, и он бережно вытащил из пепла наполовину обуглившийся клочок бумаги.

— Получите, друг мой! — и он протянул мне свою находку. — Что вы об этом думаете?

Я внимательно посмотрел на листок. Вот как он выглядел:

Но главное — бумага была необыкновенно плотная. Внезапно мне в голову пришла идея:

— Пуаро! Это же остаток завещания!

— Естественно!

Я изумленно взглянул на него.

— И вас это не удивляет?

— Нисколько. Я предвидел это.

Взяв у меня листок, Пуаро положил его в чемоданчик. У меня голова шла кругом: что означало это сожженное завещание?… Кто его уничтожил? Неизвестный, оставивший на полу восковое пятно? Да, это не вызывает сомнений. Но как он проник в комнату?… Ведь все двери были заперты изнутри.

— Что ж, пойдемте, друг мой, — сказал Пуаро, — я хотел бы задать несколько вопросов экономке. Э-э-э… Доркас. Так ее, кажется зовут.

Мы перешли в комнату Альфреда Инглторпа, где Пуаро задержался и внимательно все осмотрел. Затем он запер дверь в комнату миссис Инглторп, а когда мы вышли, запер также и дверь в коридор.

Я провел Пуаро в будуар и отправился на поиски Доркас. Возвратившись вместе с ней, я увидел, что будуар пуст.

— Пуаро! — закричал я. — Где вы?

— Я здесь, друг мой.

Он стоял на балконе и восхищенно смотрел вниз на прекрасные цветочные клумбы.

— Какая красота! Вы только взгляните, Хастингс, какая симметрия! Посмотрите на ту клумбу в форме полумесяца, или вот на эту, в виде ромба. А как аккуратно и с каким вкусом высажены цветы! Наверное, эти клумбы разбиты недавно.

— Да, кажется, вчера днем. Однако Доркас ждет вас, Пуаро. Идите сюда.

— Иду, друг мой, иду. Дайте мне только еще мгновение насладиться этим совершенством.

— Но время не терпит. К тому же здесь вас ждут дела поважнее.

— Как знать, как знать. Может быть, эти чудные бегонии представляют для нас не меньший интерес. Я пожал плечами: Пуаро вел себя подобным образом, спорить с ним было бесполезно.

— Вы не согласны? Напрасно, всякое бывает… Ладно, давайте поговорим с нашей славной Доркас.

Экономка слушала нас скрестив руки на груди, ее аккуратно уложенные седые волосы покрывала белоснежная шапочка, и весь облик Доркас являл собой образец идеальной служанки, которую уже редко найдешь в наши дни.

Поначалу в глазах Доркас была некоторая подозрительность, но очень скоро Пуаро сумел завоевать ее расположение. Пододвинув ей стул, мой друг сказал:

— Прошу вас, садитесь, мадемуазель.

— Благодарю вас, сэр.

— Если не ошибаюсь, вы служили у миссис Инглторп много лет?

— Десять лет, сэр.

— О, это немалый срок! Вы были к ней весьма привязаны, не так ли?

— Она была ко мне очень добра, сэр.

— Тогда, думаю, вы согласитесь ответить на несколько моих вопросов. Естественно, я задаю их с полного одобрения мистера Кавендиша.

— Да, сэр, конечно.

— Тогда начнем с того, что произошло вчера днем. Кажется, здесь был какой-то скандал?

— Да, сэр. Однако не знаю, есть ли у меня право… — Доркас запнулась.

— Милая Доркас, мне совершенно необходимо знать, что произошло, причем в мельчайших подробностях. И не думайте, что вы выдаете секреты вашей хозяйки: она мертва, и ничто уже не вернет ее к жизни. С другой стороны, если в этой смерти кто-то виновен, то наш долг привлечь преступника к суду. Но для этого мне надо знать все.

— И да поможет вам господь — торжественно добавила Доркас. — Хорошо. Не называя никого по имени, я скажу, что среди обитателей усадьбы есть человек, которого мы все ненавидим. Будь проклят тот день, когда он переступил порог нашего дома!

Пуаро выждал, пока негодование Доркас стихнет, и спокойно сказал:

— Но вернемся ко вчерашней ссоре, Доркас. С чего все началось?

— Видите ли, сэр, я совершенно случайно проходила в этот момент через холл…

— Во сколько это было?

— Точно не скажу, сэр, часа в четыре или чуть позже, во всяком случае, до чая было еще далеко. И вот, значит, я проходила через холл, как вдруг услыхала крики из-за двери. Я не собиралась, конечно, подслушивать, но как-то само собой получилось, что я задержалась. Дверь была закрыта, однако хозяйка говорила так громко, что я слышала каждое слово. Она крикнула: «Ты лгал, бессовестно лгал мне!» Я не разобрала, что ответил мистер Инглторп, он говорил гораздо тише хозяйки, но ее слова я слышала отчетливо: «Да как ты мог? Я отдала тебе свой дом, кормила тебя, одевала, всем, что у тебя есть, ты обязан только мне! И вот она, благодарность! Это же позор и бесчестье для всей семьи»! Я снова не расслышала, что он сказал, а хозяйка продолжала: «Меня не интересует, что ты скажешь. Все решено, и ничто, даже страх перед публичным скандалом, не остановит меня!» Мне показалось, что они подошли к двери, и я выбежала из холла.

— Вы уверены, что это был голос Инглторпа?

— Конечно, сэр, чей же еще?

— Ладно. Что было дальше?

— Позже я еще раз зашла в холл, но все было тихо. В пять часов я услышала звон колокольчика, и хозяйка попросила принести ей чай, только чай, без всякой еды. Миссис Инглторп была ужасно бледна. «Доркас, — сказала она, — у меня большие неприятности». «Мне больно это слышать, мадам», — ответила я. — «Надеюсь, после чашки хорошего чая вам станет получше». Она что-то держала в руке, я не разглядела, письмо это или просто листок бумаги. Но там было что-то написано, и хозяйка все время рассматривала его, словно не могла поверить собственным глазам. Позабыв, что я рядом, она прошептала: «Всего несколько слов, а перевернули всю мою жизнь». Затем она посмотрела на меня и добавила: «Доркас, никогда не доверяйте мужчинам, они не стоят этого». Я побежала за чаем, а когда вернулась, миссис Инглторп сказала, что после хорошего крепкого чая наверняка будет чувствовать себя получше. «Не знаю, что и делать, — добавила она. — Скандал между мужем и женой — это всегда позор. Может быть, попробовать все замять…» Она замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла миссис Кавендиш.

— Хозяйка по-прежнему держала этот листок?

— Да, сэр.

— Как вы думаете, что она собиралась с ним делать?

— Право, не знаю, сэр. Возможно, она положила его в свою розовую папку.

— Что, она обычно хранила там важные бумаги?

— Да, каждое утро она спускалась к завтраку с этой папкой и вечером уносила ее с собой.

— Когда был потерян ключ от папки?

— Вчера, до обеда или сразу после. Хозяйка была очень расстроена и просила меня обязательно найти его.

— Но у нее же был дубликат?

— Да, сэр.

Доркас удивленно уставилась на Пуаро. Пуаро улыбнулся.

— Нечего удивляться, Доркас, это моя работа — знать то, чего не знают другие. Вы искали этот ключ? — и Пуаро достал из кармана ключ, который он вынул из замка розовой папки. Доркас была крайне поражена.

— Да, сэр! Но где вы его нашли? Я же обыскала весь дом!

— В том-то и дело, что вчера ключ был совсем не там, где я нашел его сегодня. Ладно, перейдем теперь к другому вопросу. Скажите, имелось ли в гардеробе хозяйки темно-зеленое платье?

Доркас была удивлена неожиданным вопросом.

— Нет, сэр.

— Вы уверены?

— Да, сэр, вполне.

— А у кого в доме есть зеленое платье?

Доркас немного подумала.

— У мисс Цинции есть зеленое вечернее платье.

— Темно-зеленое?

— Нет, сэр, светло-зеленое.

— Нет, это не то… И что же, больше ни у кого в доме нет зеленого платья?

— Насколько я знаю, нет, сэр.

По лицу Пуаро нельзя было понять, огорчил его ответ Доркас или, наоборот, обрадовал.

— Ладно, оставим это и двинемся дальше. Есть ли у вас основание предполагать, что миссис Инглторп принимала вчера снотворное?

— Нет, вчера она не принимала, я это точно знаю, сэр.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Потому что снотворное у нее кончилось. Два дня назад она приняла последний порошок.

— Вы это точно знаете?

— Да, сэр.

— Что же, ситуация проясняется. Кстати, хозяйка не просила вас вчера подписать какую-нибудь бумагу?

— Подписать бумагу? Нет, сэр.

— Мистер Хастингс утверждает, что, когда он возвратился вчера домой, миссис Инглторп писала какие-то письма. Может быть, вы знаете, кому они были адресованы?

— Не знаю, сэр. Меня здесь вчера вечером не было. Возможно, Анни знает. Хотя она так небрежно ко всему относится! Вчера вот даже забыла убрать кофейные чашки. Стоит мне ненадолго отлучиться, как все в доме начинает идти шиворот навыворот.

Нетерпеливым жестом Пуаро остановил излияния Доркас.

— Пожалуйста, не убирайте ничего, пока я не осмотрю чашки.

— Хорошо, сэр.

— Когда вы вчера ушли из дома?

— Около шести, сэр.

— Спасибо, Доркас, это все, что я хотел спросить у вас.

Он встал и подошел к окну.

— Эти прекрасные клумбы восхищают меня! Сколько у вас, интересно, садовников?

— Только трое, сэр. Вот когда-то, до войны, у нас было пять. В то время эту усадьбу еще содержали так, как подобает месту, в котором живут джентльмены. Здесь действительно было чем похвалиться, жаль, что вы не приехали к нам тогда. А что теперь?.. Теперь у нас остались только старый Манинг, мальчишка Вильям и еще эта новая садовница — ходит, знаете, вся расфуфыренная, — бриджи и все такое. Господи, что за времена настали!

— Ничего, Доркас, когда-нибудь опять придут старые добрые времена, по крайней мере я надеюсь на это. А теперь пришлите мне, пожалуйста, Анни.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Я сгорал от любопытства и, как только Доркас вышла, сразу воскликнул:

— Как вы узнали, что миссис Инглторп принимала снотворное? И что это за история с ключом и дубликатом?

— Не все сразу, друг мой. Что касается снотворного, то взгляните на это… — и Пуаро показал мне небольшую коробку, в которой обычно продаются порошки.

— Где вы ее взяли?

— В шкафчике над умывальником. Это как раз и был номер шесть.

— Думается мне, что это не очень ценная находка, так как последний порошок был принят два дня назад.

— Возможно, однако вам тут ничего не кажется странным?

Я тщательно осмотрел «номер шесть».

— Да нет, коробка как коробка.

— Взгляните на этикетку.

Я старательно прочел ее вслух: «Принимать по назначению врача. Один порошок перед сном. Миссис Инглторп». Все как полагается!

— Нет, друг мой, полагается еще имя аптекаря.

— Гм, это действительно странно.

— Вы видели когда-нибудь, чтобы аптекарь продавал лекарство и не указывал при этом свою фамилию?

— Нет.

Я был заинтригован, но Пуаро быстро охладил мой пыл, бросив небрежно:

— Успокойтесь, этот забавный факт объясняется очень просто.

Послышались шаги, возвещавшие приход Анни, и я не успел достойно возразить своему другу.

Анни была красивой, рослой девушкой. Я сразу заметил в ее глазах испуг, смешанный, однако, с каким-то радостным возбуждением.

Пуаро тотчас приступил к делу.

— Послал за вами, так как надеялся, что вы что-нибудь знаете о письмах, которые вчера вечером писала миссис Инглторп. Может быть, вы помните, сколько их было и кому они предназначались?

Немного подумав, Анни сказала:

— Было четыре письма, сэр. Одно для мисс Ховард, Другое для нотариуса Уэллса, а про оставшиеся два я не помню, хотя, одну минуту… Да, третье письмо было адресовано Россу в Тэдминстер, он нам поставляет продукты. А вот кому было четвертое письмо — хоть убейте — не помню.

— Постарайтесь вспомнить, Анни.

Девушка наморщила лоб и попыталась сосредоточиться.

— Нет, сэр. Я, кажется, и не успела рассмотреть адрес на последнем письме.

— Ладно, не расстраивайтесь. Это не имеет большого значения, — сказал Пуаро, и в его голосе я не заметил ни тени разочарования. — Теперь я хочу вас спросить по поводу ковшика с какао, который стоял в комнате миссис Инглторп. Она пила какао каждый вечер?

— Да, сэр, какао ей подавалось ежедневно, и хозяйка сама его подогревала ночью, когда хотела пить.

— Это было обычное какао?

— Да, сэр, обыкновенное — молоко, ложка сахара и две ложки рома.

— Кто приносил какао в ее комнату?

— Я, сэр.

— Всегда?

— Да, сэр.

— В какое время?

— Обычно, когда я поднималась наверх, чтобы задернуть шторы.

— Вы брали какао на кухне?

— Нет, сэр. Кухарка заранее делала какао. Я ставила какао на столик возле двери и после ужина относила его хозяйке.

— Вы имеете в виду дверь в левом крыле?

— Да, сэр.

— А столик находится с этой стороны двери или в коридоре, на половине прислуги?

— С этой стороны, сэр.

— Когда вы вчера поставили какао на столик?

— Примерно в четверть восьмого, сэр.

— А когда отнесли его наверх?

— Около восьми. Миссис Инглторп легла в кровать еще до того, как я успела задернуть все шторы.

— Таким образом, с четверти восьмого до восьми чашка стояла на столике возле двери?

— Да, сэр. — Анни сильно покраснела и неожиданно выпалила:

— А если там была соль, то извините — это не моя вина. Я никогда не ставлю соль даже рядом с подносом.

— С чего вы взяли, что там была соль?

— Я видела ее на подносе.

— На подносе была рассыпана соль?

— Да, сэр, такая крупная, грубого помола. Я ее не видела, когда забирала поднос с кухни, но когда понесла его наверх, сразу заметила соль и даже хотела вернуться, чтобы кухарка сварила новое какао, но я очень торопилась. Доркас же куда-то ушла. Вот и я решила, что само какао в порядке, а соль попала только на поднос. Поэтому я смахнула ее передником и отнесла какао хозяйке.

С большим трудом мне удалось сдерживать свое волнение: ведь сама того не подозревая, Анни сообщила нам ценнейшие сведения. Хотел бы я на нее посмотреть, если бы она узнала, что «соль грубого помола» была на самом деле стрихнином, одним из самых страшных ядов, известных людям! Я восхищался самообладанием Пуаро, ну и выдержка у моего друга! Я с нетерпением ожидал, какой же будет следующий вопрос, но он разочаровал меня: «Когда вы зашли в комнату миссис Инглторп, дверь в комнату мисс Цинции была заперта на засов?»

— Да, сэр, как обычно. Ее ведь никогда не открывают.

— А дверь в комнату мистера Инглторпа? Вы уверены, что и она была заперта на засов?

Анни задумалась.

— Не могу точно сказать, сэр. Она была заперта, но на засов или на ключ — этого я не помню.

— Когда вы вышли из комнаты, миссис Инглторп закрыла дверь на засов?

— Нет, сэр, но потом, наверное, закрыла, — обычно на ночь она запирала дверь в коридор.

— Когда вы вчера убирали комнату, на ковре было большое восковое пятно?

— Нет, сэр. Да в комнате и не было никаких свечей, миссис Инглторп пользовалась лампой.

— Вы хотите сказать, что, если бы на полу было большое восковое пятно, вы бы его обязательно заметили?

— Да, сэр. Я бы непременно его удалила, прогладив горячим утюгом через промокательную бумагу.

— Затем Пуаро задал Анни тот же вопрос, что и Доркас: «У вашей хозяйки имелось зеленое платье?»

— Нет, сэр.

— Может быть, какая-нибудь накидка, или плащ, или э-э… как это у вас называется… куртка?

— Нет, сэр. Ничего зеленого у нее не было.

— А у кого из обитателей дома было?

— Ни у кого, сэр, — ответила Анни, немного подумав.

— Вы уверены в этом?

— Да, вполне, сэр.

— Хорошо. Это все, что я хотел узнать. Весьма вам признателен.

Анни поклонилась и с каким-то странным нервным смешком вышла из комнаты. Мое ликование вырвалось наконец наружу:

— Пуаро, поздравляю! Это меняет все дело!

— Что вы имеете в виду, Хастингс?

— Как это — что? То, что яд был не в кофе, а в какао! Теперь ясно, почему яд подействовал так поздно: ведь миссис Инглторп пила какао уже под утро.

— Итак, Хастингс, вы считаете, что в какао — будьте внимательны! — в какао содержался стрихнин?

— Без сомнения? Что же, по-вашему, если не стрихнин, было рассыпано на подносе?

— Это могла быть обычная соль, — спокойно ответил Пуаро.

Я пожал плечами. Когда Пуаро говорил в таком тоне, спорить с ним было бесполезно. Уже не в первый раз я подумал о том, что мой друг, увы, стареет. Какое счастье, что рядом с ним находился человек, способный трезво оценить факты!

Пуаро лукаво взглянул на меня.

— Хастингс, вы считаете, что я не прав?

— Дорогой Пуаро, — сказал я довольно холодно, — не мне вас учить. Вы имеете право думать все, что вам угодно. Равно как и я.

— Прекрасно сказано, Хастингс! — воскликнул Пуаро, вставая. — В этой комнате нам делать больше нечего. Кстати, чье это бюро в углу?

— Мистера Инглторпа.

— Ах, вот как! — Он подергал верхнюю крышку. — Закрыто. Может быть, подойдет какой-нибудь ключ из связки?

После нескольких безуспешных попыток открыть бюро Пуаро торжествующе воскликнул:

— Подходит! Этот ключ, конечно, не отсюда, но он все-таки подходит.

Крышка легко скользнула вверх, но Пуаро, бегло взглянув на аккуратные стопки бумаг, сразу закрыл бюро и задумчиво пробормотал:

— А он любит порядок, этот мистер Инглторп.

Я знал, что в устах Пуаро это был самый большой комплимент. «Он даже не посмотрел бумаги, — подумал я. — Да, это, безусловно, старость». Следующие слова Пуаро только подтвердили мои грустные мысли:

— В бюро не было почтовых марок, но они могли там быть. Как вы думаете, друг мой, они же могли там быть, правда? — Он еще раз обвел глазами будуар:

— Больше здесь делать нечего. Да, немного нам дала эта комната. Только вот это. — Он вынул из кармана смятый конверт и протянул его мне. Это был довольно странный документ. Старый грязный конверт, на котором были криво нацарапаны несколько слов. Вот как он выглядел:

— Где вы это нашли? — спросил я, сгорая от любопытства.

— В корзине для бумаг. Вы узнаете почерк?

— Да, это рука миссис Инглторп. Но что все это значит?

— Пока точно не знаю, но у меня есть одно предположение.

Неожиданно мне в голову пришло оригинальное объяснение — а вдруг миссис Инглторп была не в своем уме? Вдруг ее преследовали фантастические видения и она верила, что ее близкие или даже она сама обладают возможностью общаться с потусторонним миром? А если это так, то вполне можно допустить, что она могла добровольно уйти из этого мира. Слова Пуаро прервали ход моих мыслей. Как раз в тот момент, когда я уже собирался поделиться с ним своей догадкой, он сказал:

— Пойдемте, друг мой, надо осмотреть кофейные чашки.

— Господи, Пуаро, на что они нам сдались, если установлено, что яд был подмешан в какао?

— Ох уже это злополучное какао!

Он рассмеялся и шутливо воздел руки к небу. Раньше я не замечал за моим другом склонности к подобному фиглярству.

— Раз миссис Инглторп взяла свой кофе наверх, — сказал я раздраженно, — то непонятно, что вы ожидаете найти в этих чашках? Может быть, пакетик стрихнина, услужливо оставленный на подносе.

— Полноте, друг мой. Не надо дуться. Дайте мне удовлетворить мое любопытство и посмотреть кофейные чашки, а я обязуюсь впредь уважать ваши интересы, связанные с какао. По рукам?

Все это прозвучало в устах Пуаро настолько забавно, что я невольно рассмеялся. Мы направились в гостиную, где на подносе увидели неубранные вчерашние чашки.

Пуаро попросил меня подробно описать, что происходило накануне в этой комнате, и педантично проверил местоположение всех чашек.

— Значит, миссис Кавендиш стояла около подноса и разливала. Так. Потом она подошла к окну и села рядом с мадемуазель Цинцией. Так. Вот эти три чашки. А из той чашки на камине, должно быть, пил мистер Лоуренс Кавендиш. Там даже еще остался кофе. А чья чашка стоит на подносе?

— Джона Кавендиша. Я видел, как он ее сюда поставил.

— Хорошо. Вот все пять чашек, а где же чашка мистера Инглторпа?

— Он не пил кофе.

— В таком случае кое-что становится понятным. Одну минутку, Хастингс, — и он аккуратно налил из каждой чашки по несколько капель в пробирки. Выражение его лица было несколько странным: с одной стороны, мой друг освободился от каких-то подозрений, а с другой — был явно чем-то озадачен.

— Да, да именно так, — наконец произнес Пуаро, — безусловно, я ошибался, да, все именно так и происходило… Однако это весьма забавно… Ладно, разберемся.

И в одно мгновение он словно выбросил из головы все, что его смущало. Ох, как мне хотелось в эту минуту сказать, что все произошло точь-в-точь, как я ему подсказал, и что нечего было суетиться вокруг этих чашек, все и так ясно. Однако я сдержался: грешно смеяться над стареющей знаменитостью, ведь он действительно был когда-то совсем неплох и пользовался заслуженной славой.

— Завтрак готов, — сказал Джон Кавендиш, входя в холл, — вы с нами позавтракаете, мсье Пуаро?

Пуаро согласился, хотя и без энтузиазма. Я взглянул на Джона. Видимо, вчерашнее событие ненадолго выбило его из колеи, и он уже успел обрести свою обычную невозмутимость. В отличие от своего брата Джон не страдал излишней возбудимостью.

С самого утра он был весь в делах — не слишком веселых, но неизбежных для всякого, кто потерял близкого человека, — давал объявления в газеты, улаживал необходимые формальности и рассылал телеграммы, причем одна из первых была адресована Эвелин Ховард.

— Я хотел бы узнать, как продвигаются ваши дела, — спросил Джон, — расследование подтвердило, что моя мать умерла естественной смертью, или… или мы должны быть готовы к худшему?

— Мистер Кавендиш, — печально ответил Пуаро, — боюсь, что вам не следует себя слишком обнадеживать. А что думают по этому поводу другие члены семьи?

— Мой брат Лоуренс уверен, что мы попусту тратим время. Он утверждает, что это был сердечный приступ.

— Вот как, он действительно так считает? Это очень интересно, — пробормотал Пуаро. — А что говорит миссис Кавендиш?

Джон нахмурился.

— Не имею понятия, что думает об этом моя жена.

Вслед за этим наступило долгое неестественное молчание, которое Джон попытался разрядить, спросив: «Не помню, говорил ли я вам, что приехал мистер Инглторп?»

Пуаро кивнул.

— Это создало очень неприятную ситуацию. Мы, конечно, должны вести себя с ним, как обычно, но черт возьми, нам придется сидеть за одним столом с предполагаемым убийцей, всех просто тошнит от этого.

Пуаро понимающе покивал головой.

— Да, я вам сочувствую, мистер Кавендиш, ситуация не из приятных. Но все-таки я хочу задать один вопрос. Мистер Инглторп объяснил свое решение остаться ночевать в деревне тем, что забыл ключ от входной двери, не так ли?

— Да.

— Надеюсь, вы проверили, что он действительно забыл его?

— Н-нет… мне это не пришло в голову. Ключ обычно лежит в шкафчике в холле. Сейчас я сбегаю и посмотрю, на месте ли он.

Пуаро взял его за руку и улыбнулся.

— Поздно, сейчас ключ наверняка там. Даже если у мистера Инглторпа и был с собой ключ, я уверен, что он уже положил его на место.

— Вы так думаете…

— Я ничего не думаю, просто если бы кто-то до его прихода потрудился проверить, что ключ действительно на месте, это было бы сильным аргументом в пользу мистера Инглторпа. Вот и все.

Джон был совершенно сбит с толку.

— Не беспокойтесь, — мягко сказал Пуаро, — мы можем обойтись и без этого. И вообще, раз уж вы меня пригласили, пойдемте лучше завтракать.

В столовой собрались все обитатели дома. При сложившихся обстоятельствах мы, конечно, представляли из себя не слишком веселое общество. Люди всегда мучительно переживают подобные события. Естественно, правила приличия требовали, чтобы внешне все выглядело, как всегда, благопристойно, но я несколько раз спрашивал себя: «Так ли уж трудно собравшимся сохранять спокойствие»? Что-то не видно было ни заплаканных глаз, ни особо тяжелых вздохов. Да, видимо, я был прав, сильнее всех переживает кончину миссис Инглторп ее служанка Доркас.

Когда я проходил мимо Альфреда Инглторпа, меня вновь охватило чувство омерзения от того лицемерия, с которым он разыгрывал из себя безутешного вдовца. Интересно, знал ли Инглторп, что мы его подозреваем? Он, конечно, должен был догадаться, даже если бы мы скрывали свои чувства более тщательно. Что же испытывал этот человек?.. Тайный страх перед разоблачением или уверенность в собственной безнаказанности? Во всяком случае, витавшая в воздухе подозрительность должна была его насторожить.

Однако все ли подозревали мистера Инглторпа? Например, миссис Кавендиш? Я взглянул на Мэри — она сидела во главе стола, как всегда величественная, спокойная и таинственная. В этом нежно-сером платье с белыми сборками, наполовину прикрывавшими ее тонкие кисти, она была удивительно красива. Но стоило ей только захотеть, и ее лицо становилось загадочным и непроницаемым, как у древнего сфинкса. За весь завтрак Мэри произнесла лишь несколько слов, однако чувствовалось, что одним своим присутствием она подавляет собравшихся.

А юная Цинция? Подозревает ли она Альфреда? Девушка выглядела очень усталой и болезненной, ее слабость сразу бросалась в глаза. Я спросил мисс Мердок, не заболела ли она.

— Да, возможно, у меня страшная головная боль, — откровенно призналась Цинция.

— Может быть, налить вам еще чашечку кофе, мадемуазель, — галантно предложил Пуаро. — Он вернет вас к жизни. Нет лучшего средства от головной боли, чем чашечка хорошего кофе. — Он встал, взял ее чашку и потянулся за сахарными щипцами.

— Не надо, я пью без сахара.

— Без сахара? Это что, тоже режим военного времени?

— Что вы, я и раньше никогда не пила кофе с сахаром.

— Черт побери, — тихо пробормотал Пуаро, наполняя чашечку Цинции.

Никто больше не слышал этих слов моего друга; он старался не выдать своего волнения, но я заметил, что его глаза, как обычно в такие минуты, сделались зелеными, словно у кошки. Несомненно, он увидел или услышал что-то экстраординарное, но что же?

Обычно мне трудно отказать в сообразительности, но признаюсь, что в данном случае я просто терялся в догадках.

В это время в столовую вошла Доркас.

— Сэр, вас хочет видеть мистер Уэллс, — сказала она Джону.

Я вспомнил, что это был тот самый нотариус, которому миссис Инглторп писала накануне вечером. Джон немедленно встал из-за стола и сказал: «Пусть он пройдет ко мне в кабинет», — затем, повернувшись к нам с Пуаро, он добавил:

— Это нотариус моей матери и… и местный следователь. Может быть, вы хотите пойти со мной?

Мы вышли из столовой вслед за Джоном. Он шел немного впереди, и я успел шепнуть Пуаро:

— Это означает, что все-таки будет следствие?

Он рассеянно кивнул. Мой друг был всецело погружен в какие-то мысли, что еще больше подстегнуло мое любопытство.

— Что с вами, Пуаро? Вы, кажется, сильно взволнованы?

— Да, меня беспокоит один факт.

— Какой же?

— Мне очень не нравится, что мадемуазель Цинция пьет кофе без сахара.

— Что?! Вы шутите?

— Нисколько. Я более чем серьезен. Что-то здесь не так, и интуиция меня не подвела.

— В чем?

— В том, что я настоял на осмотре кофейных чашек. Но ни слова больше.

Мы зашли в кабинет Джона, и он запер дверь.

Мистер Уэллс был человеком средних лет с приятным лицом и умными проницательными глазами. Джон представил нас, пояснив, что мы помогаем расследованию.

— Вы, конечно, понимаете, мистер Уэллс, что мы не хотим лишнего шума, так как все еще надеемся избежать следствия.

— Я понимаю, — мягко произнес мистер Уэллс, — и хотел бы избавить вас от неприятностей, связанных с официальным дознанием. Боюсь, однако, что оно стало неизбежным, ведь у нас нет медицинского заключения.

— Увы, я так и думал.

— Какая умница доктор Бауэрстайн, к тому же, говорят, крупнейший токсиколог.

— Да, — сухо подтвердил Джон. Затем он неуверенно спросил:

— Вы думаете, всем нам придется выступить в качестве свидетелей?

— Во всяком случае вам и… э-э… мистеру Инглторпу.

Возникла небольшая пауза, и мистер Уэллс мягко добавил: «Показания остальных свидетелей будут просто небольшой формальностью».

— Да, я понимаю.

Мне показалось, что Джон облегченно вздохнул, что было странно, так как в словах мистера Уэллса я не услышал ничего обнадеживающего.

— Если вы не против, — продолжал юрист, — я хотел бы назначить дознание на пятницу. Мы уже будем знать результаты вскрытия, ведь оно состоится, кажется, сегодня вечером?

— Да.

— Итак, вы не возражаете против пятницы?

— Нет, нисколько.

— Думаю, нет нужды говорить вам, дорогой мистер Кавендиш, как тяжело я сам переживаю эту трагедию.

— В таком случае, мсье, я уверен, что вы поможете нам в расследовании. — Это были первые слова, произнесенные Пуаро с момента, как мы зашли в кабинет. — Я?

— Да, мы слышали, что миссис Инглторп написала вам вчера вечером письмо. Вы должны были его получить сегодня утром.

— Так и есть, но вряд ли оно вам поможет. Это обыкновенная записка, в которой миссис Инглторп просила меня зайти сегодня утром, чтобы посоветоваться по поводу какого-то очень важного дела.

— А она не намекнула, что это за дело?

— К сожалению, нет.

— Жаль, очень жаль, — мрачно согласился Пуаро. Мой друг о чем-то задумался, и наступила долгая пауза. Наконец он взглянул на нотариуса и сказал:

— Мистер Уэллс, я хотел бы задать вам один вопрос, конечно, если это позволительно с точки зрения профессиональной этики. Словом, кто является наследником миссис Инглторп?

Немного помедлив, мистер Уэллс произнес:

— Это все равно будет скоро официально объявлено, поэтому, если мистер Кавендиш не возражает…

— Нет, нет, я не против.

— …то я не вижу причин скрывать имя наследника. Согласно последнему завещанию миссис Кавендиш, датированному августом прошлого года, все состояние, за вычетом небольшой суммы в пользу прислуги, наследуется ее приемным сыном мистером Джоном Кавендишем.

— Не считаете ли вы, — простите мой бестактный вопрос, мистер Кавендиш, — что это несправедливо по отношению к ее другому приемному сыну, мистеру Лоуренсу Кавендишу?

— Не думаю. Видите ли, согласно завещанию их отца, в случае смерти миссис Инглторп Джон наследует всю недвижимость, в то время как Лоуренс получает весьма крупную сумму денег. Зная, что мистер Джон Кавендиш должен будет содержать поместье, миссис Инглторп оставила свое состояние ему. На мой взгляд, это справедливое и мудрое решение.

Пуаро задумчиво кивнул.

— Согласен, но мне кажется, что по вашим английским законам это завещание было автоматически аннулировано, когда миссис Кавендиш вторично вышла замуж и стала зваться миссис Инглторп.

— Да, я как раз собирался сказать, что оно теперь не имеет силы.

— Вот так! — Пуаро на мгновение задумался и спросил:

— А миссис Инглторп знала об этом?

— Точно утверждать не могу.

— Зато я могу точно утверждать, что она знала. Только вчера мы обсуждали с ней условия завещания, аннулированного замужеством, — неожиданно произнес Джон.

— Еще один вопрос, мистер Уэллс. Вы говорили о ее «последнем завещании». Означает ли это, что до него миссис Инглторп составила еще несколько?

— В среднем каждый год она составляла по крайней мере одно новое завещание, — спокойно ответил мистер Уэллс. — Она часто меняла свои пристрастия и составляла завещания попеременно то в пользу одного, то в пользу другого члена семьи.

— Предположим, что, не ставя вас в известность, она составила завещание в пользу лица, вообще не являющегося членом этой семьи, ну, например, в пользу мисс Ховард. Вас бы это удивило?

— Нисколько.

— Так, так. — Кажется, у Пуаро больше не было вопросов.

Пока Джон обсуждал с юристом что-то по поводу просмотра бумаг покойной, я наклонился к Пуаро и тихо спросил:

— Вы думаете, миссис Инглторп составила новое завещание в пользу мисс Ховард?

Пуаро улыбнулся.

— Нет.

— Тогда зачем же вы спрашивали об этом?

— Тише!

Джон повернулся в нашу сторону.

— Мсье Пуаро, мы собираемся немедленно заняться разбором маминых бумаг. Не хотите ли вы присутствовать при этом? Мистер Инглторп поручил это нам, так что его не будет.

— Что значительно облегчает дело, — пробормотал мистер Уэллс. — Хотя формально он, конечно, должен был… — он не закончил фразу, а Джон тем временем сказал Пуаро:

— Прежде всего мы осмотрим письменный стол в будуаре, а затем поднимемся в мамину спальню. Самые важные бумаги она обычно держала в розовой папке, поэтому ее надо просмотреть с особой тщательностью.

— Да, — подтвердил мистер Уэллс, — возможно, там обнаружится завещание более позднее, чем то, которое хранится у меня.

— Там действительно есть более позднее завещание, — произнес Пуаро.

— Что?! — хором воскликнули Джон и мистер Уэллс.

— Точнее, оно там было, — невозмутимо добавил мой друг.

— Что вы имеете в виду? Где оно сейчас?

— Оно сожжено.

— Сожжено?

— Да. Вот, взгляните, — и Пуаро показал им обуглившийся клочок бумаги, найденный в камине спальни миссис Инглторп, и в двух словах рассказал, как он попал к нему.

— Но может быть, это старое завещание? — Не думаю. Более того, я уверен, что оно составлено вчера.

— Что?! Это невозможно, — снова хором воскликнули наши собеседники.

Пуаро повернулся к Джону.

— Если вы позовете садовника, я смогу это доказать.

— Да, конечно, но я не понимаю при чем тут…

— Сделайте то, что я говорю, а потом я отвечу на все ваши вопросы, — перебил его Пуаро.

— Хорошо.

Он позвонил в колокольчик, и в дверях появилась Доркас.

— Доркас, мне надо поговорить с Манингом, пусть он зайдет сюда.

— Да, сэр, — ответила Доркас и вышла. Наступила напряженная тишина, один лишь Пуаро сохранял полное спокойствие. Он обнаружил островок пыли на стекле книжного шкафа и рассеянно стирал его. Вскоре за окном послышался скрип гравия под тяжелыми подбитыми гвоздями сапогами. Это был Манинг. Джон взглянул на Пуаро, тот кивнул.

— Заходи, Манинг, я хочу с тобой поговорить. Садовник медленно зашел в комнату и нерешительно остановился у двери. Сняв шапку, он нервно мял ее в руках. Спина у Манинга была сгорбленная, и поэтому он выглядел старше, чем был на самом деле, зато умные живые глаза никак не вязались с его неуклюжей речью.

— Манинг, я хочу, чтобы ты ответил на несколько вопросов, которые задаст этот джентльмен.

— Ясно, сэр. Пуаро шагнул вперед, и садовник смерил его с головы до ног несколько презрительным взглядом.

— Вчера вы сажали бегонии с южной стороны дома не так ли, Манинг?

— Точно, сэр, еще Вильям мне помогал.

— И миссис Инглторп позвала вас из окна, так?

— Верно, хозяйка нас звала.

— Расскажите, что произошло потом.

— Так ничего особенного не произошло, сэр. Хозяйка первым делом попросила Вильяма, чтобы он сгонял на велосипеде в деревню и купил, знаете, такую форму для завещания, бланк, что ли, не знаю точно, как называется, она все на листке записала.

— И что же?

— Ну, он, понятное дело, привез что нужно.

— И что было дальше?

— А дальше, сэр, мы опять занялись бегониями.

— Потом миссис Инглторп позвала вас еще раз? Так?

— Верно, сэр. Хозяйка опять позвала нас с Вильямом.

— Зачем?

— Она велела подняться к ней и дала подписать какую-то длиннющую бумагу, под которой уже стояла ее подпись.

— Вы видели, что там было написано? — резко спросил Пуаро.

— Нет, сэр, на ней промокашка лежала и ничего было не увидать.

— И вы подписали где она велела?

— Да, сэр, сперва я, потом Вильям.

— Что она сделала с этой бумагой?

— Положила в большой конверт и засунула его в такую розовую папку, которая лежала у нее на столе.

— Во сколько она вас позвала в первый раз?

— Да где-то около четырех, сэр.

— Может, раньше? Это не могло быть в половине четвертого?

— Нет, сэр, скорее, даже после четырех.

— Спасибо, Манинг, можете идти.

Садовник взглянул на своего хозяина, тот кивнул, и Манинг попятился из комнаты.

— Господи, — пробормотал Джон, — что за странное совпадение.

— Какое совпадение?

— Странно, что мама решила составить новое завещание как раз в день смерти!

Мистер Уэллс откашлялся и сухо спросил:

— А вы уверены, что это просто совпадение, мистер Кавендиш?

— Что вы имеете в виду?

— Вы говорили, что вчера днем у вашей матери был крупный скандал с… с одним из обитателей дома.

— Вы хотите сказать — Джон запнулся на полуслове и страшно побледнел.

— Вследствие этого скандала ваша мать в спешке составляет новое завещание, причем его содержание мы так никогда и не узнаем. Она никому не сообщает об этом. Сегодня она, без сомнения, собиралась проконсультироваться со мной по поводу этого документа… собиралась, но не смогла. Завещание исчезает, и она уносит его тайну в могилу. Мистер Кавендиш, боюсь, что все это мало похоже на цепь случайностей. Мсье Пуаро, думаю, вы согласитесь со мной, что все эти факты наводят на определенные мысли.

— Наводят ли не наводят, — перебил его Джон, — но надо поблагодарить мсье Пуаро за то, что он нам помог. Если бы не он, мы бы не подозревали, что существовало еще одно завещание. Мсье Пуаро, позвольте спросить, что натолкнуло вас на эту мысль?

Пуаро улыбнулся и сказал:

— Старый исписанный конверт и засеянная вчера клумба бегоний.

Похоже, Джон был не совсем удовлетворен таким ответом и собирался задать следующий вопрос, но в этот момент послышался звук подъехавшего автомобиля, и мы подошли к окну.

— Эви! — воскликнул Джон. — Простите меня, мистер Уэллс, я сейчас вернусь, — и Джон торопливо выбежал из комнаты.

Пуаро вопросительно взглянул на меня.

— Это мисс Ховард, — пояснил я.

— Чудесно. Я рад, что она вернулась. Эта женщина, Хастингс, обладает двумя редкими качествами — у нее светлая голова и доброе сердце, но, увы, бог не дал ей красоты.

Я вышел в холл и увидел мисс Ховард, пытавшуюся выпутаться из доброй дюжины вуалей, которые покрывали ее лицо. Когда наши глаза встретились, я ощутил острое и мучительное чувство вины, ведь эта женщина предупреждала меня о приближающейся трагедии, а я, так легкомысленно отнесся к ее словам. Как быстро я забыл наш последний разговор! Теперь, когда ее правота подтвердилась, я ощутил и свою долю вины в том, что произошло это страшное событие. Лишь она одна до конца понимала, на что способен Альфред Инглторп. Кто знает, останься мисс Ховард в Стайлз, возможно, Инглторп испугался бы ее всевидящего ока и несчастная миссис Инглторп была бы сейчас жива.

Она пожала мне руку (как хорошо я помню это сильное мужское рукопожатие!) и у меня немного отлегло от сердца. Ее опухшие от слез глаза были печальны, но они не смотрели на меня укоризненно. Нет, мисс Ховард говорила в своей обычной грубоватой и немного резкой манере.

— Выехала, как только получила телеграмму. Как раз вернулась с ночной смены. Наняла автомобиль. Быстрее сюда не доберешься.

— Вы что-нибудь ели сегодня? — спросил Джон.

— Нет.

— Так я и думал. Пойдемте в столовую, завтрак еще не убрали, вас накормят и принесут свежий чай.

Он повернулся ко мне.

— Хастингс, пожалуйста, позаботьтесь о ней. Меня ждет Уэллс… А, вот и мсье Пуаро. Знаете, Эви, он помогает нам в этом деле.

Мисс Ховард обменялась с Пуаро рукопожатием, но подозрительно спросила у Джона:

— Что значит «помогает»?

— Мсье Пуаро помогает нам разобраться в том, что произошло.

— Нечего тут разбираться! Его разве еще не упекли в тюрьму?

— Кого?

— То есть, как это — кого? Альфреда Инглторпа!

— Милая Эви, не надо торопить события. Лоуренс, например, уверен, что мама умерла от сердечного приступа.

— Ну и дурень! Нет никакого сомнения, что бедная Эмили была отравлена Альфредом. Я вас давно об этом предупреждала!

— Эви, ну не надо так кричать. Что бы мы ни предполагали, лучше пока об этом не говорить вслух. Дознание назначено на пятницу и до этого…

— Какой вздор! — взвизгнула мисс Ховард — Вы тут все с ума посходили! До пятницы Инглторп преспокойно улизнет из Англии. Он же не идиот, чтобы сидеть и дожидаться, пока его повесят!

Джон Кавендиш беспомощно посмотрел на Эви.

— Знаю я, в чем дело, — воскликнула она, — вы больше доктора слушайте! Что они понимают? Ни черта! То есть ровно столько, чтобы их стоило опасаться. Уж я-то знаю: мой собственный отец был врачом. Большего болвана, чем этот коротышка Уилкинс, я в жизни не видывала! Сердечный приступ! Да он же больше ничего и не знает! А любому, у кого на плечах голова, а не репа, сразу ясно — Эмили отравил ее муженек. Я же всегда говорила, что он ее, бедняжку, прикончит прямо в постели. Так и произошло. И даже теперь вы несете какую-то околесицу. Сердечный приступ! Следствие, назначенное на пятницу! Стыдно, Джон Кавендиш, стыдно!

— А что я, по-вашему, должен делать? Я же не могу отвести его за шиворот в полицию, — сказал Джон и чуть заметно улыбнулся.

— Надо все-таки что-то предпринять. Выясните, как он ее отравил. Этот Инглторп — хитрая бестия. Всякое мог придумать. Узнайте у кухарки, не пропало ли что-нибудь с кухни.

Я подумал, что Джону сейчас не позавидуешь: приютить под одной крышей Альфреда и Эви, да еще сохранить при этом мир в доме — такое под силу не каждому. По лицу Джона было видно, что и он это прекрасно понимает.

Доркас внесла свежий чай. Пуаро, который на протяжении всего разговора стоял в дверях, дождался, пока она вышла в сад, и сел напротив мисс Ховард.

— Мадемуазель, — печально начал Пуаро, — я хотел бы вас кое о чем спросить.

— Спрашивайте, — ответила Эви довольно сухо. — Я очень надеюсь на вашу помощь.

— Я сделаю все, что смогу, чтобы «милого Альфреда» отправили на виселицу, — сказала она резко. — Это для него даже слишком большая честь. Таких надо топить или четвертовать, как в добрые старые времена.

— Значит, мы заодно. Я тоже хочу повесить убийцу.

— Альфреда Инглторпа?

— Его или кого-то другого.

— Какого еще другого? Бедная Эмили была бы сейчас жива, не появись он в этом доме. Ее окружали акулы. Но они интересовались только ее кошельком. Жизнь Эмили была вне опасности. Но появляется мистер Инглторп и вот, пожалуйста, не проходит и двух месяцев, как она мертва!

— Поверьте, мисс Ховард, — твердо сказал Пуаро, — если мистер Инглторп убийца, то он не ускользнет от меня. Уж кто-кто, а я-то обеспечу ему виселицу не ниже, чем у Амана.[1]

— Так-то лучше, — сказала Эви, несколько успокоившись.

— Но я хочу, чтобы вы мне доверяли. Ваше содействие для меня просто незаменимо. И я скажу почему: во всем этом доме, погруженном в траур, только один человек искренне оплакивает усопшую. Это вы!

Мисс Ховард опустила глаза, и в ее голосе появились новые нотки.

— Вы хотите сказать, что я ее любила? Да, это так. Знаете, Эмили была большая эгоистка. Она, конечно, делала людям много добра. Но не бескорыстно: всегда требовала благодарность. Она никому не позволяла забывать, как его облагодетельствовала. Поэтому ее не очень любили. Но, кажется, она этого не чувствовала. Со мной — другое дело. Я с самого начала все поставила на свои места. Вы мне платите столько-то фунтов в неделю, и все. Никаких подарков мне не надо — ни перчаток, ни театральных билетов. Она это не понимала. Даже иногда обижалась. Говорила, что я слишком горда. Я ей пыталась объяснить, но без толку. Зато совесть моя была чиста. Думаю, из всего ее окружения привязана к Эмили была только я. Присматривала за ней, сохраняла ее деньги. Но вот появляется этот бойкий проходимец, и в одно мгновение все мои многолетние старания оказываются напрасными.

Пуаро сочувственно кивнул.

— Мадемуазель, я прекрасно понимаю ваши чувства, но вы напрасно думаете, что мы лениво топчемся на месте. Уверяю, что это не так.

В этот момент появился Джон и, сообщив, что осмотр бумаг в будуаре закончен, пригласил меня с Пуаро в комнату миссис Инглторп.

Поднимаясь по лестнице, он оглянулся и тихо сказал:

— Даже не представляю, что произойдет, когда они встретятся.

Я беспомощно развел руками.

— Я просил Мэри, чтобы она постаралась держать их подальше друг от друга.

— Но как это сделать?

— Не знаю. В одном лишь я уверен — Инглторп не испытывает особого желания показываться ей на глаза.

Когда мы подошли к дверям комнаты миссис Инглторп, я спросил:

— Пуаро, ключи все еще у вас?

Взяв у него ключи Джон открыл дверь, и мы зашли в комнату. Мистер Уилкинс и Джон сразу направились к письменному столу.

— Обычно мама держала самые важные бумаги в этой папке, — сказал Джон. Пуаро вынул небольшую связку ключей.

— Разрешите мне. Утром я ее на всякий случай закрыл на замок.

— Но она открыта!

— Не может быть!

— Взгляните, — и Джон раскрыл папку.

— Черт побери! — воскликнул пораженный Пуаро. — Как это случилось? Ведь оба ключа у меня!

Он наклонился и начал рассматривать замок. Вдруг снова воскликнул:

— Ну и дела! Даже замок взломали!

— Что?!

Пуаро показал нам сломанный замок.

— Но кто это сделал? Зачем? Когда? Дверь же была закрыта! — выпалили мы, перебивая друг друга.

Пуаро уверенно и спокойно ответил нам:

— Кто? Пока неизвестно. Зачем? Я тоже хотел бы это знать! Когда? После того как я покинул эту комнату час назад. Что касается закрытой двери, то и это не проблема: к такому незамысловатому замку подходит, наверное, ключ от любой двери в коридоре.

Мы тупо уставились друг на друга. Пуаро подошел к камину и стал машинально выравнивать стоявшие на нем безделушки. Внешне он был совершенно спокоен, но я-то сразу заметил, как у него дрожали руки.

— Слушайте, — произнес он наконец, — вот как это произошло: в папке находилась какая-то улика, возможно, совсем незначительная, но достаточная, чтобы навести нас на след преступника. Для него было чрезвычайно важно успеть уничтожить эту улику до того, как мы ее обнаружим. Поэтому он пошел на огромный риск и проник в комнату. Обнаружив, что папка заперта, преступник вынужден был взломать замок, тем самым выдав свой приход. Он сильно рисковал, следовательно, улика казалась убийце очень важной.

— Но что это было?

— Откуда я знаю! — раздраженно воскликнул Пуаро. — Без сомнения, какой-то документ. Может быть, листок, который Доркас видела в руках у миссис Инглторп. Но я-то хорош! — с настоящим бешенством прокричал Пуаро. — Старый кретин! Ни о чем не подозревал! Как последний идиот оставил папку здесь вместо того, чтобы забрать ее с собой! И вот результат — документ украден и уничтожен… хотя, может быть, у нас пока есть шанс… вдруг документ еще цел? Надо перерыть весь дом!

Словно безумный, мой друг выскочил из комнаты. Я был слишком потрясен случившимся, и прошло несколько секунд, пока я пришел в себя и бросился вслед за Пуаро, но он уже исчез.

На площадке, от которой лестница разветвлялась на две, стояла миссис Кавендиш и удивленно смотрела вниз.

— Что стряслось с вашим другом, мистер Хастингс? Он пронесся мимо меня как сумасшедший.

— Он чем-то сильно взволнован, — ответил я уклончиво, поскольку не знал, до какой степени можно было посвящать Мэри в наши дела.

Заметив легкую усмешку на устах миссис Кавендиш, я попытался перевести разговор на другую тему.

— Они еще не видели друг друга?

— Кто?

— Мистер Инглторп и мисс Ховард.

Мэри на секунду задумалась и сказала:

— А так ли уж плохо, если они встретятся?

Я даже опешил.

— Конечно! Неужели вы сомневаетесь в этом?

Она спокойно улыбнулась.

— А я бы не прочь устроить небольшой скандал. Это разрядит атмосферу. Пока что мы слишком много думаем и слишком мало говорим вслух.

— Джон считает иначе. Он хотел бы избежать стычки.

— Так ведь это Джон!

Мне не понравилось, как она это сказала, и я запальчиво воскликнул:

— Джон очень разумный и хороший человек! Мэри с любопытством посмотрела на меня и неожиданно сказала:

— Вы мне нравитесь, Хастингс: вы настоящий друг.

— И вы мой настоящий друг!

— Нет, я плохой друг.

— Не говорите так, Мэри.

— Но это правда. Сегодня я влюблена в своих друзей, завтра я о них забываю.

Меня больно задели ее слова, и неожиданно для самого себя я довольно бестактно возразил:

— Однако ваше отношение к доктору Бауэрстайну отличается завидным постоянством.

И сразу же пожалел о сказанном. Лицо Мэри сделалось непроницаемым, словно какая-то завеса скрыла живые черты женщины. Она молча повернулась и быстро пошла наверх.

Снизу послышался шум. Это Пуаро, бегая из комнаты в комнату, громко объяснял каждому встречному, что он разыскивает.

— Выходит, моя осторожность в разговоре с Мэри была излишней, — подумал я раздраженно. — Пуаро поднял на ноги весь дом, и это, на мой взгляд, было не самым разумным решением. Что делать, мой друг в минуты волнения совершенно теряет голову! Я быстро спустился вниз. Едва завидев меня, Пуаро мгновенно успокоился. Отведя его в сторону, я сказал:

— Пуаро, дорогой что вы творите? Весь дом в курсе ваших дел, а следовательно, и убийца тоже!

— Вы считаете, что я не прав?

— Я уверен в этом.

— Что ж, друг мой, впредь присматривайте за мной, чтобы я не наделал чего-нибудь лишнего.

— Ладно. Но боюсь, что сегодня я уже опоздал.

— Увы, это так.

Пуаро выглядел таким смущенным и пристыженным, что мне даже стало его жаль, но я все равно считал, что он заслужил мой справедливый упрек.

— Делать нечего, Хастингс. Пойдемте отсюда.

— Вы уже осмотрели все, что хотели?

— На данный момент да. Вы проводите меня до деревни?

— С удовольствием.

Он взял свой чемоданчик, и мы вышли из дома через открытую дверь в гостиной. Навстречу шла Цинция, и Пуаро, галантно уступив ей дорогу, обратился к девушке:

— Простите, мадемуазель, можно вас на минуту?

— Да, конечно, — ответила она немного удивленно.

— Скажите, вы когда-нибудь изготовляли лекарства для миссис Инглторп?

Цинция слегка покраснела.

— Нет.

В ее голосе чувствовалась какая-то скованность.

— Значит, вы делали для нее только порошки?

— Ах, да! Однажды я действительно приготовила снотворное для тети Эмили.

— Это?

И Пуаро показал ей пустую коробку из-под порошков. Девушка кивнула.

— Не могли бы вы сказать, что здесь было? Сульфонал? Или, может быть, веронал?

— Нет, обычный бромид.

— Спасибо, мадемуазель. Всего хорошего.

Мы быстро двинулись в сторону деревни, и я несколько раз украдкой посматривал на Пуаро. Как я уже неоднократно говорил, в минуты волнения его глаза становились зелеными, как у кошки. Так было и на этот раз.

— Друг мой, — прервал он затянувшееся молчание, — у меня есть одна гипотеза, очень странная, я бы даже сказал, невероятная, но она объясняет все факты.

Я пожал плечами. Мне всегда казалось, что Пуаро питает слабость к различного рода невероятным предположениям. Вот и сейчас он остался верен себе, хотя случай был совершенно ясным.

— Итак, мы знаем, почему на коробке не было фамилии аптекаря, — сказал я. — Действительно, все объясняется очень просто, странно, что мне самому это не пришло в голову.

Пуаро словно не слышал моих слов.

— А ведь там еще кое-что обнаружили, — сказал он, кивнув в сторону усадьбы. — Когда мы поднимались по лестнице, мистер Уэллс сообщил мне об этом.

— И что же?

— Помните письменный стол в будуаре? Так вот, там обнаружилось завещание миссис Инглторп, составленное еще до замужества. По нему наследником объявлялся мистер Инглторп. По-видимому, оно было составлено в период их помолвки и явилось полной неожиданностью для мистера Уэллса, равно как и для Джона Кавендиша. Оно составлено на стандартном бланке для завещаний и засвидетельствовано двумя лицами из числа прислуги. Кстати, подписи Доркас под документом нет. Мистер Инглторп знал об этом завещании?

— Он утверждает, что нет.

— Мне что-то не очень в это верится, — сказал я. — Ну и путаница со всеми этими завещаниями! Кстати, как те несколько слов на измятом конверте подсказали вам, что вчера днем было составлено еще одно завещание?

Пуаро улыбнулся.

— Друг мой, случалось ли вам во время составления какого-нибудь документа сомневаться в правописании того или иного слова?

— Да и весьма часто. Думаю, это свойственно каждому.

— Вот именно. А не пытались ли вы в подобных случаях по-разному написать это слово на клочке бумаги, чтобы на глаз определить, какой из вариантов правильный? Ведь именно так и поступила миссис Инглторп. Вы заметили, что в первый раз она написала слово «обладаю» через «о», а затем через «а» и, чтобы окончательно убедиться в том, что это правильно, посмотрела, как оно выглядит в предложении «я обладаю». Отсюда я сделал вывод, что миссис Инглторп вчера днем хотела написать слово «обладаю» и, помня о клочке бумаги, найденном в камине, я сразу подумал о завещании, в котором почти наверняка должно было встретиться это слово. Мое предположение подтверждал и тот факт, что будуар на следующее утро не подметали — в сложившейся ситуации прислуге было не до этого, — и я обнаружил возле письменного стола крупные следы, причем земля была коричневого цвета и очень рыхлой. В последние дни стояла прекрасная погода, поэтому на обычных ботинках не могло налипнуть столько грязи.

Я подошел к окну и сразу заметил свежие клумбы с бегониями, причем земля была точно такой же, как и та, что я обнаружил в будуаре. Узнав от вас, что клумбы действительно были разбиты вчера, я уже не сомневался, что садовник, а скорее всего оба садовника (поскольку в будуаре было два ряда следов), заходили в комнату. Ясно, что, если бы миссис Инглторп хотела просто с ними поговорить, она могла бы подозвать их к окну, и не приглашать в комнату. У меня уже не осталось никаких, сомнений в том, что она составила новое завещание и просила садовников засвидетельствовать ее подпись. Дальнейшие события доказали, что я был прав.

— Пуаро, вы великолепны! — вырвалось у меня. — Должен признаться, что по поводу исписанного конверта у меня были совсем другие предположения.

Он улыбнулся.

— Вы даете слишком большую волю воображению. Оно хороший попутчик, но плохой проводник. Обычно правильным оказывается самое простое объяснение.

— Еще один вопрос. Как вы узнали, что был потерян ключ от папки?

— Я не был уверен в этом, просто моя догадка подтвердилась. Помните, ключ был с обрывком проволоки? Я сразу заподозрил, что это остаток проволочного кольца, на котором висела вся связка. Однако, если бы миссис Инглторп позже нашла потерянный ключ, она сразу присоединила бы его к остальным ключам, но там, как вы помните, был совершенно новенький, явно запасной. Это навело меня на мысль, что не миссис Инглторп, а кто-то другой открывал папку ключом, который был вставлен в замок.

— Не кто иной, как мистер Инглторп. Пуаро с удивлением взглянул на меня.

— Вы абсолютно уверены, что он убийца?

— Конечно! Все факты свидетельствуют против него.

— Почему же? — тихо проговорил Пуаро. — Есть несколько сильных аргументов в пользу невиновности мистера Инглторпа.

— Вы шутите?!

— Я вполне серьезен.

— Я вижу только один такой аргумент.

— Интересно, какой же?

— То, что в ночь убийства его не было дома. Как говорят у вас в Англии, мимо цели! Вы выбрали как раз тот факт, который говорит против него.

— Почему?

— Потому что, если мистер Инглторп знал, что его жена будет отравлена, он бы непременно ночевал в другом месте, что и было сделано, причем под явно надуманным предлогом. Это может объясняться двояко: либо ему действительно было известно, что должно, случиться, либо у него была своя собственная причина для отсутствия.

— И какая же? — скептически спросил я.

Пуаро пожал плечами.

— Откуда я знаю? Без сомнения, нечто, что не делает ему чести. Этот Инглторп, похоже, порядочный подлец, но это еще не означает, что он убийца.

Я в сомнении покачал головой.

— Вы снова проявляете самостоятельность в суждениях? — спросил Пуаро. — Что же, оставим это. Время покажет, кто из нас прав. Давайте теперь обсудим другие детали этого дела. Как вы объясняете тот факт, что все двери в спальню были заперты изнутри?

— Тут над… — неуверенно начал я, — тут надо привлечь на помощь логику.

— Несомненно.

— Думаю, дело обстояло так: двери действительно были заперты (мы это видели собственными глазами), однако восковое пятно на ковре и уничтоженное завещание говорят о том, что ночью в комнате был еще кто-то. Так?

— Пока все верно. Продолжайте.

— Следовательно, сказал я, приободрившись, — если этот человек не влетел в окно и не проник в комнату с помощью нечистой силы, то остается допустить, что миссис Инглторп сама открыла ему дверь. А кому, как не собственному мужу, могла она открыть? Следовательно подтверждается мое предположение, что ночью в комнате побывал мистер Инглторп!

Пуаро покачал головой.

— Как раз наоборот. С какой стати миссис Инглторп станет впускать своего мужа, если за несколько часов до этого у них был страшный скандал и она сама, вопреки обыкновению, заперла дверь в его комнату? Нет, кого-кого, а уж его она бы не впустила!

— Но вы согласны, что она сама открыла дверь?

— Есть еще одно объяснение. Возможно, она попросту забыла закрыть на засов дверь в коридор, а потом, вспомнив об этом, встала и закрыла ее уже под утро.

— Пуаро, неужели вы действительно так считаете?

— Я не говорил этого, но вполне возможно, что дело происходило именно так. Теперь обратимся еще к одному факту. Что вы думаете об услышанном вами обрывке разговора между миссис Инглторп и ее невесткой?

— А ведь я о нем совсем забыл. Да, это загадка. Непонятно, как сдержанная и гордая Мэри Кавендиш могла столь беспардонно вмешиваться в дела, ее не касающиеся.

— Вот именно. Для женщины ее воспитания это более чем странно.

— Да, странно. Впрочем, это не имеет отношения к делу, и не стоит ломать голову над их разговором.

Пуаро тяжело вздохнул.

— Сколько раз вам надо повторять, что любая мелочь должна иметь свое объяснение. Если какой-то факт не согласуется с нашей гипотезой, то тем хуже для гипотезы.

— Ладно, время покажет, кто из нас прав, — раздраженно проговорил я.

— Да, время покажет.

Между тем мы подошли к коттеджу Листвэйз, и Пуаро пригласил меня подняться к нему в комнату. Он предложил мне одну из тех изысканных русских папирос, которые мой друг иногда позволял себе. Было очень забавно наблюдать, как Пуаро аккуратно опускает горелые спички в маленькую фарфоровую пепельницу, и мое раздражение постепенно исчезло. Пуаро поставил оба наших стула возле открытого окна, выходившего на улицу. Неожиданно я увидел довольно невзрачного на вид молодого человека, торопливо идущего по улице. Сразу бросалось в глаза необычное выражение его лица — странная смесь возбуждения и страха.

— Пуаро, взгляните, — произнес я. Он посмотрел в окно.

— Это мистер Мэйс, помощник аптекаря. Уверен, что он направляется сюда.

Молодой человек остановился возле нашего дома и после некоторого колебания решительно постучал в дверь.

— Одну минуту, — крикнул в окно Пуаро, — я сейчас спущусь.

Он пригласил меня жестом следовать за собой и, быстро сбежав по лестнице, открыл дверь. Прямо с порога мистер Мэйс выпалил:

— Извините за непрошенный визит, мсье Пуаро, но говорят, что вы только что возвратились из Стайлз?

— Да, мы действительно недавно пришли оттуда. Молодой человек нервно облизнул губы. Его лицо выдавало сильное волнение.

— Вся деревня только и говорит о неожиданной смерти миссис Инглторп. Знаете, ходят слухи, — он снизил голос до шепота, — что ее отравили.

На лице Пуаро не дрогнул ни один мускул.

— Это могут сказать только врачи.

— Да, да, конечно… — Юноша помедлил, затем, не в силах справиться с волнением, схватил Пуаро за рукав и прошептал: «Мистер Пуаро, скажите мне только, это был не стрихнин, ведь правда, это был не стрихнин?

Пуаро тихо пробормотал в ответ что-то маловразумительное. Юноша вышел, и мой друг, печально кивая головой, сказал:

— К сожалению, во время судебного разбирательства он даст показания.

Пуаро стал медленно подниматься по лестнице. Увидев, что я собираюсь задать очередной вопрос, он раздраженно махнул рукой.

— Не сейчас, Хастингс, не сейчас. Мне надо сосредоточиться. У меня в голове полная неразбериха, а я терпеть этого не могу.

Минут десять Пуаро сидел совершенно неподвижно. Наконец он глубоко вздохнул.

— Вот так. Теперь все в порядке. У каждого факта есть свое объяснение. Путаницы быть не должно. Конечно, кое-что еще остается непонятным: ведь это очень сложное дело. Сложное даже для меня, Эркюля Пуаро! Итак, есть два обстоятельства, на которые надо обратить особое внимание.

— Какие?

— Во-первых, очень важно, какая погода была вчера. — Пуаро, вчера был чудесный день! — воскликнул я. — Вы просто разыгрываете меня!

— Нисколько! Термометр показывал 27 градусов в тени. Постарайтесь не забывать об этом: тут кроется ключ к разгадке.

— Какое второе обстоятельство?

— Очень важно, что мистер Инглторп одевается крайне необычно, носит очки, и все это в сочетании с черной бородой придает ему довольно экзотический вид.

— Пуаро, я не верю, что вы говорите серьезно.

— Уверяю вас, друг мой, я абсолютно серьезен.

— Но то, что вы говорите, совершенно не относится к делу.

— Напротив, это факты первостепенной важности.

— А если допустить, что присяжные обвинят Альфреда Инглторпа в преднамеренном убийстве, что станет тогда с вашими теориями?

— Если двенадцать ослов совершат ошибку, это еще не значит, что я не прав. К тому же этого не случится. Во-первых, — местные присяжные не будут особо стремиться брать на себя такую ответственность: ведь мистер Инглторп пользуется тут большим влиянием, во-вторых, — добавил он спокойно, — я не позволю им это!

— То есть, как это — не позволите?

— Очень просто, не позволю, и все!

Я взглянул на него со смешанным чувством удивления и раздражения; как можно быть таким самоуверенным!

Словно прочтя мои мысли, Пуаро кивнул и тихо повторил:

Да, друг мой, я не позволю им этого.

Он встал и положил руку мне на плечо. Лицо Пуаро было печально, и в глазах блестели слезы.

— Знаете, я все время думаю о несчастной миссис Инглторп. Она, конечно, не пользовалась всеобщей любовью, но к нам, бельгийцам, покойная была исключительно добра. Я в долгу перед ней.

Я хотел перебить его, но Пуаро продолжал:

— Хастингс, думаю, она не простила бы мне, если я позволил бы арестовать мистера Инглторпа сейчас, когда одно лишь мое слово может спасти его.

5. Дознание

За время, которое оставалось до пятницы, Пуаро успел сделать множество дел. К примеру, он дважды совещался с мистером Уэллсом и несколько раз совершал длительные прогулки в окрестностях Стайлз Сент-Мэри. Я обижался, что мой друг ни разу не взял меня с собой, тем более что я мучился от любопытства, не понимая, что было у него на уме. Мне показалось, что он особенно интересовался фермой Райкеса, поэтому в среду вечером, зайдя в Листвэйз и не обнаружив там Пуаро, я направился через поле в сторону фермы, надеясь встретить его по дороге. Я подошел почти до самой фермы, так и не обнаружив Пуаро, и повернул назад. По пути мне повстречался старый крестьянин, который как-то хитро взглянул на меня и спросил:

— Вы вроде из усадьбы, мистер?

— Да, я ищу своего друга. Он должен был идти по этой тропинке.

— Такого коротышку, который все руками размахивает, когда говорит? Он, кажись, из бельгийцев, которые живут в деревне.

— Да, да! Вы его встречали?

— Встречал, и не раз. Небось друг ваш? Да, много ваших здесь бывает!

И он лукаво подмигнул мне.

— Вы хотите сказать, что здесь часто можно встретить обитателей усадьбы? — спросил я нарочито беспечно.

Он хитро улыбнулся.

— Уж один-то по крайней мере частенько сюда наведывается. Кстати, очень щедрый господин. Но что-то я разболтался. Мне пора, прощайте, сэр.

Я шел по тропинке и думал, что, видимо, Эвелин Ховард была права. Меня переполняло чувство омерзения, когда я представлял, как беззастенчиво Альфред Инглторп транжирил чужие деньги. Неужели он совершил убийство из-за этого милого цыганского личика? Или основной причиной были все-таки деньги? Скорее всего, правда была где-то посередине.

К одному обстоятельству Пуаро проявлял особое внимание. Он несколько раз подчеркивал, что Доркас, наверное, ошибается, утверждая, что ссора между Инглторпами произошла в четыре часа. Мой друг настойчиво пытался ее убедить, что скандал произошел в четыре тридцать.

Однако Доркас настаивала, что с момента, как услышала перебранку, до пяти часов, когда она принесла хозяйке чай, прошел добрый час, а может быть и больше.

Дознание состоялось в пятницу в здании местного суда. Мы с Пуаро сидели рядом, ничем не отличаясь от большинства присутствующих, поскольку от нас не потребовали выступить в качестве свидетелей.

После предварительных формальностей присяжные осмотрели тело покойной, и Джон Кавендиш официально подтвердил, что это была Эмили Инглторп.

Отвечая на дальнейшие вопросы, Джон рассказал о том, как он проснулся среди ночи и о последующих обстоятельствах кончины своей матери.

После этого судья попросил огласить медицинское заключение. В зале воцарилась напряженная тишина, все глаза были устремлены на нашего знаменитого лондонского специалиста, одного из крупнейших экспертов в области токсикологии.

В нескольких скупых фразах он сообщил результаты вскрытия, опуская медицинские термины и технические подробности, скажу, что, по его словам, вскрытие полностью подтвердило факт отравления стрихнином. Согласно результатам лабораторного анализа, в организме миссис Инглторп содержалось от 3/4 до 1 грана[2] яда.

— Могла ли миссис Инглторп случайно принять яд? — спросил судья.

— Думаю, что крайне маловероятно. В отличие от некоторых других ядов стрихнин не используется в домашнем хозяйстве. К тому же на его продажу наложены некоторые ограничения.

— Можете ли вы теперь, зная результаты вскрытия, определить, каким образом был принят яд?

— Нет.

— Вы, кажется, оказались в Стайлз раньше доктора Уилкинса?

— Да, я встретил автомобиль, выезжавший из садовых ворот, и, узнав о случившемся, со всех ног бросился в усадьбу.

— Не могли бы вы подробно рассказать, что произошло дальше?

— Когда я зашел в комнату, миссис Инглторп билась в конвульсиях. Увидев меня, она прохрипела: «Альфред… Альфред».

— Скажите, мог стрихнин содержаться в кофе, который ей отнес мистер Инглторп?

— Это маловероятно, поскольку стрихнин очень быстродействующий яд. Симптомы отравления обычно проявляются уже через час или два. При некоторых условиях, ни одно из которых в данном случае обнаружено не было, его действие может быть замедлено. Миссис Инглторп выпила кофе примерно в восемь вечера, но признаки отравления появились лишь под утро. Это доказывает, что яд попал в организм гораздо позже восьми часов.

— Миссис Инглторп обычно выпивала каждую ночь чашку какао. Не мог ли стрихнин быть подмешан туда?

— Нет, я лично сделал анализ остатков какао. Никакого стрихнина там не было.

При этих словах Пуаро удовлетворенно улыбнулся.

— Как вы догадались? — спросил я шепотом.

— Слушайте дальше.

— Смею заметить, — продолжал доктор, — что, если бы экспертиза дала иной результат, то я бы очень удивился.

— Почему?

— Потому что у стрихнина чрезвычайно горький вкус. Его можно почувствовать даже в растворе 1 к 70000. Чтобы замаскировать такую горечь, нужна жидкость с очень резким вкусом. Какао для этого совершенно не годится.

Один из присяжных поинтересовался, может ли кофе замаскировать привкус яда.

— Весьма возможно, поскольку у самого кофе чрезвычайно горький вкус.

— Таким образом, вы предполагаете, что яд был подсыпан в кофе, но по каким-то причинам его действие было замедлено.

— Да, но так как кофейная чашка вдребезги разбита, мы не можем сделать анализ ее содержимого.

На этом доктор Бауэрстайн закончил свои показания. Доктор Уилкинс был во всем согласен со своим коллегой.

Он начисто отверг возможности самоубийства, которое предположил один из присяжных. У покойной было больное сердце, — сказал он, — но состояние ее здоровья не внушало опасений. Она обладала уравновешенным характером и поражала всех своей огромной энергией. Нет, миссис Инглторп не могла покончить с собой!

Следующим был вызван Лоуренс Кавендиш. В его выступлении не было ничего нового, он почти слово в слово повторил показания брата. Заканчивая выступление, он смущенно сказал:

— Если можно, я хотел бы высказать одно предположение.

Лоуренс посмотрел на судью, который сразу воскликнул:

— Конечно, мистер Кавендиш, мы здесь для того и собрались, чтобы выслушать все, что поможет узнать правду об этом деле.

— Это только мое предположение, — пояснил Лоуренс, — и оно может оказаться ошибочным, но мне до сих пор кажется, что мама могла умереть естественной смертью.

— Как это возможно, мистер Кавендиш?

— Дело в том, что она уже некоторое время принимала лекарство, в котором содержался стрихнин.

— Вот так новость! — воскликнул судья. Присяжные были явно заинтригованы.

— Известны случаи, — продолжал Лоуренс, — когда происходило постепенное накопление яда в организме больного и это, в конце концов, вызывало смерть. К тому же мама могла по ошибке принять слишком большую дозу лекарства.

— Мы в первый раз слышим, что миссис Инглторп принимала лекарство, содержащее стрихнин. Это весьма ценное свидетельство, и мы вам очень благодарны, мистер Кавендиш.

Выступавший следующим доктор Уилкинс категорически отверг предположение Лоуренса.

— То, что сказал мистер Кавендиш, не выдерживает никакой критики. Любой врач вам скажет то же самое. Стрихнин действительно может накапливаться в организме больного, но при этом исключается такая агония и внезапная смерть, как в данном случае. Когда яд накапливается в организме, это сопровождается длительным хроническим заболеванием, симптомы которого я бы уже давно заметил. Поэтому я считаю предположение мистера Кавендиша совершенно необоснованным.

— А что вы думаете по поводу его второго высказывания? Могла ли миссис Инглторп случайно принять слишком большую дозу лекарства?

— Даже три или четыре дозы не могут вызвать летальный исход. У миссис Инглторп имелся, правда, большой запас этой микстуры, она получала ее из аптеки Кута в Тэдминстере. Но чтобы в организм попало столько стрихнина, сколько было обнаружено при вскрытии, она должна была выпить целую бутыль.

— Итак, вы считаете, что эта микстура не могла явиться причиной смерти миссис Инглторп?

— Несомненно. Подобное предположение просто смехотворно.

Присяжный, задавший предыдущий вопрос, спросил у доктора Уилкинса, не мог ли фармацевт, изготовляющий лекарство, допустить ошибку.

— Это, конечно, возможно, — ответил доктор. Однако Доркас, дававшая показания вслед за Уилкинсом, начисто отвергла это предположение, поскольку лекарство было изготовлено довольно давно, она даже помнила, что в день смерти миссис Инглторп приняла последнюю дозу.

Таким образом, подозрения по поводу лекарства рассеялись, и судья попросил Доркас рассказать все с самого начала. Она сообщила, что проснулась от громкого звона колокольчика и сразу подняла тревогу в доме. Затем ее попросили рассказать о ссоре, случившейся накануне.

Доркас почти дословно повторила то, что уже говорила нам с Пуаро, поэтому я не буду здесь приводить ее показания.

Следующей свидетельницей была Мэри Кавендиш. Гордо подняв голову, она отвечала тихим и уверенным голосом. Мэри рассказала, что она встала, как обычно, в 4.30 и, одеваясь, услышала вдруг какой-то грохот, словно упало что-то очень тяжелое.

— Видимо, это был столик, стоявший около кровати, — предположил судья.

— Я открыла дверь и прислушалась, — продолжала Мэри. — Через несколько мгновений раздался неистовый звон колокольчика. Прибежавшая Доркас разбудила моего мужа, и мы направились в комнату миссис Инглторп, но дверь оказалась запертой изнутри.

На этом месте судья прервал выступление миссис Кавендиш.

— Думаю, не стоит утруждать вас изложением дальнейших событий, поскольку мы неоднократно слышали, что произошло потом. Но я буду вам весьма признателен, если вы расскажите присутствующим все, что касается ссоры, которую вы нечаянно подслушали накануне.

— Я?

В голосе Мэри звучало плохо скрытое высокомерие.

Она неторопливо поправила воротничок платья, и я внезапно подумал: «А ведь она пытается выиграть время!»

— Да. Насколько я понимаю, — осторожно произнес судья, — вы читали книгу, сидя на скамейке рядом с окном в будуар. Не так ли? Для меня это была новость, и, взглянув на Пуаро, я понял, что он тоже не знал об этом.

Чуть-чуть помедлив, Мэри ответила:

— Да, вы правы.

— И окно в будуар было открыто?

Я заметил, что лицо Мэри слегка побледнело.

— Да.

— В таком случае, вы не могли не слышать голосов, доносившихся из комнаты. К тому же там говорили на повышенных тонах и с вашего места можно было услышать даже лучше, чем из холла.

— Возможно.

— Не могли бы вы рассказать нам, что вы слышали?

— Уверяю вас, что я ничего не слышала.

— Вы хотите сказать, что не слышали никаких голосов?

— Я слышала голоса, но я не вслушивалась в них.

Она слегка покраснела.

— У меня нет привычки подслушивать интимные разговоры!

Однако судья продолжал упорствовать.

— Неужели вы ничего не помните, миссис Кавендиш, ни единого слова Может быть, какую-нибудь фразу, из которой вы поняли, что разговор был действительно интимным.

Оставаясь внешне совершенно спокойной, Мэри задумалась на несколько секунд и затем сказала:

— Я, кажется, припоминаю слова миссис Инглторп по поводу скандала между мужем и женой.

— Прекрасно! — Судья удовлетворительно откинулся в кресле. — Это совпадает с тем, что слышала Доркас. Простите, миссис Кавендиш, но, хотя вы и поняли, что разговор был сугубо личный, тем не менее вы остались сидеть на том же месте возле открытого окна. Не так ли?

Я заметил, как на мгновение вспыхнули ее темные глаза. В ту секунду она, кажется, могла разорвать судью на куски, но, взяв себя в руки, Мэри спокойно ответила:

— Просто там было очень удобно. Я постаралась сосредоточиться на книге.

— Это все, что вы нам можете рассказать?

— Да.

Мэри Кавендиш возвратилась на место. Я взглянул на судью. Вряд ли он был полностью удовлетворен показаниями миссис Кавендиш. Чувствовалось, она чего-то недоговаривала.

Следующей давала показания продавщица Эми Хилл. Она подтвердила, что семнадцатого июля продала бланк для завещания Уильяму Эрлу, помощнику садовника в Стайлз.

Затем выступили Уильям Эрл и Манинг. Они рассказали, что подписались под каким-то документом. Манинг утверждал, что это было в 4.30, Уильям же считал, что это произошло немного раньше.

После них была вызвана Цинция Мердок. Ей почти нечего было добавить к предыдущим показаниям, поскольку до того, как ее разбудила Мэри Кавендиш, девушка вообще не подозревала о случившемся.

— Вы даже не слышали, как упал столик?

— Нет, я спала очень крепко.

Судья улыбнулся.

— Люди с чистой совестью всегда спят крепко. Спасибо, мисс Мердок, у нас больше нет вопросов.

Следующей выступала мисс Ховард Она показала письмо, которое миссис Инглторп послала ей вечером 7 июля. Мы с Пуаро уже видели его раньше. В нем не содержалось ничего нового. Ниже я привожу текст письма.

17 июля

Стайлз Корт Эссекс

Дорогая Эвелин, конечно, трудно забыть все, что Вы наговорили тогда о моем любимом муже, но я стара и очень привязана к Вам, поэтому мне бы хотелось поскорее восстановить наши былые отношения,

С наилучшими пожеланиями — Эмили Инглторп.

Письмо было передано присяжным, которые внимательно прочитали его.

— Боюсь, что пользы от этого документа немного, — со вздохом сказал судья. — Здесь нет даже упоминания о событиях, происходивших в тот день.

— Все и так предельно ясно, — произнесла мисс Ховард. — Из письма видно, что бедняжка Эмили в тот день впервые поняла, что ее водят за нос.

— Но в письме нет ни единого слова об этом, — возразил судья.

— Потому что Эмили была не тем человеком, который может признать себя не правым. Но я-то ее знаю. Она желала моего возвращения. Но признать, что я была права, не могла. Большинство людей страдает этим недостатком. Я сама, например.

Мистер Уэллс и несколько присяжных усмехнулись. Да, безусловно, мисс Ховард умела общаться с людьми.

— Я только не пойму, к чему вся эта канитель? Пустая трата времени, да и только! — сказала мисс Ховард и негодующе посмотрела на присяжных. — Слова, слова, слова, хотя все мы прекрасно знаем, что…

Судья торопливо перебил ее.

— Спасибо, мисс Ховард, спасибо. Вы можете идти. Мне показалось, что он даже облегченно вздохнул, когда Эви села на место.

Теперь настала очередь рассказать о подлинной сенсации, случившейся в тот день.

Судья вызвал Альберта Мэйса, помощника аптекаря. Это был тот самый взволнованный юноша, который приходил к Пуаро. В ответ на первый вопрос судьи молодой человек рассказал, что он дипломированный фармацевт, но в здешней аптеке работает недавно, сменив своего предшественника, которого призвали в армию.

Закончив с предварительными формальностями, судья перешел непосредственно к делу.

— Скажите, мистер Мэйс, в последнее время вы продавали стрихнин кому-нибудь, кто не имел на это специального разрешения?

— Да, сэр.

— Когда это было?

— В понедельник вечером.

— Вы уверены, что в понедельник, а не во вторник?

— Да, сэр, в понедельник, шестнадцатого числа.

— И кому же вы продали стрихнин?

Весь зал замер в напряжении.

— Мистеру Инглторпу.

Словно по команде, все головы повернулись в сторону Альфреда Инглторпа. Он сидел совершенно неподвижно, хотя в тот момент, когда юноша произнес свои убийственные слова, он слегка вздрогнул и, казалось, хотел подняться, однако остался сидеть и только хорошо разыгранное выражение удивления появилось у него на лице.

— Вы уверены в своих словах?

— Да, сэр, абсолютно уверен.

— Скажите, а на старом месте вы тоже продавали стрихнин любому желающему?

Юноша, и без того выглядевший довольно тщедушным, совсем обмяк под строгим судейским взором.

— Нет, нет, что вы, сэр! Я никогда так не поступал! Но это же был сам мистер Инглторп из Стайлз, и я подумал, что ничего не случится, если я продам ему то, что он просит. Мистер Инглторп сказал, что ему надо усыпить собаку.

Я хорошо понимал чувства, которыми руководствовался юноша. Бедняге так хотелось угодить одному из обитателей усадьбы, тем более что это могло помочь ему попасть из захолустной аптеки в лучшее местное общество.

— При продаже яда покупатель обычно расписывался в регистрационном журнале.

— Да, сэр. Мистер Инглторп сделал это.

— Журнал у вас с собой?

— Да, сэр.

Журнал был передан присяжным, затем судья произнес еще несколько грозных слов по поводу безответственности некоторых аптекарей, после чего отпустил до смерти перепуганного мистера Мэйса.

И вот наконец настала очередь Альфреда Инглторпа. Зал замер. «Интересно, — подумал я, — понимает ли Альфред, что находится в двух шагах от виселицы?»

Судья сразу перешел к делу.

— В понедельник вечером вы покупали стрихнин, чтобы усыпить собаку?

— Нет, в усадьбе вообще нет собак, за исключением дворовой овчарки, которая совершенно здорова, — спокойно ответил Инглторп.

— Вы категорически отрицаете, что в понедельник покупали стрихнин у Альберта Мэйса?

— Да.

— Это вы тоже отрицаете?

И судья показал Альфреду регистрационный журнал с его подписью.

— Конечно. Почерк абсолютно непохож на мой, вы можете в этом убедиться сами.

Он вынул из кармана старый конверт, расписался на нем и передал присяжным. Действительно, почерк был совершенно другим.

— В таком случае, как вы объясните показания мистера Мэйса?

— Думаю, он ошибается, невозмутимо ответил Инглторп.

Судья выдержал паузу и спросил:

— Мистер Инглторп, не сочтите за труд, скажите, где вы находились вечером в понедельник шестнадцатого июля?

— Честно говоря, не помню.

— Это звучит неубедительно, мистер Инглторп, — резко сказал судья. — Попытайтесь все-таки вспомнить.

Инглторп пожал плечами.

— Я точно не помню, но, кажется, в тот вечер я вышел прогуляться.

— В каком направлении?

— Этого уж я совсем не помню. Лицо судьи стало еще более хмурым.

— Вы гуляли один?

— Да.

— Кто-нибудь повстречался вам по дороге?

— Нет.

— Жаль, — сухо сказал судья, — я вынужден констатировать, что вы отказываетесь сказать, где находились в то время, когда, согласно показаниям мистера Мэйса, покупали у него стрихнин.

— Как вам будет угодно.

— Вы играете с огнем, мистер Инглторп.

«Черт побери, — пробормотал Пуаро, — он что, хочет чтобы его арестовали?»

Действительно, показания Инглторпа звучали крайне неубедительно. Его словам не поверил бы даже ребенок, однако судья быстро перешел к следующему вопросу, и Пуаро облегченно вздохнул.

— Во вторник утром у вас была ссора с женой?

— Простите, но вас неверно информировали. Никакой ссоры с женой у меня не было. Вся эта история выдумана от начала до конца. В то утро меня вообще не было дома.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

— А что, моих слов вам недостаточно? — заносчиво спросил Инглторп.

Судья промолчал.

— Двое свидетелей утверждают, что слышали скандал между вами и миссис Инглторп.

— Они ошибаются.

Меня поражало, с какой уверенностью держался Инглторп. Я взглянул на Пуаро. Его лицо выдавало крайнее возбуждение, причина которого оставалась для меня загадкой. Неужели он поверил наконец в виновность Альфреда Инглторпа?

— Мистер Инглторп, — обратился к нему судья, — из показаний свидетелей мы знаем предсмертные слова вашей жены. Вы можете их объяснить?

— Конечно, могу.

— Сделайте милость.

— По-моему, все и так понятно. Во-первых, комната была плохо освещена, во-вторых доктор Бауэрстайн примерно такого же роста, как и я, и тоже носит бороду. Моя несчастная жена, находясь в полуобморочном состоянии, просто приняла его за меня.

— Ого! — услышал я голос Пуаро. — А ведь это идея!

— Вы ему верите? — спросил я шепотом.

— Я не говорил этого, но объяснение мистера Инглторпа я нахожу весьма любопытным.

— Вы восприняли последние слова моей жены, — продолжал Инглторп, — как обвинение, а они на самом деле были призывом о помощи.

Судья задумался на несколько минут, затем спросил:

— Мистер Инглторп, правда ли, что это вы наливали кофе в чашку, которую затем, собственноручно отнесли вашей жене?

— Я действительно налил кофе, но не отнес его Эмили, а только собирался это сделать. Как раз в тот момент мне сказали, что кто-то пришел, и я вышел из дома, поставив чашку на столик в холле. Когда через несколько минут я возвратился, ее там уже не было.

— Даже если последние утверждения Инглторпа правда, — подумал я, — это нисколько не облегчает его участи. Все равно у него было достаточно времени, чтобы подсыпать яд.

Пуаро прервал мои размышления, указав на двух незнакомых мне мужчин, сидевших у двери. Один был высокий и светловолосый, другой — небольшого роста подвижный брюнет с лицом, напоминающим мордочку хорька.

Я вопрошающе взглянул на Пуаро.

— Вы знаете, кто этот невысокий господин? — спросил он тихо.

Я показал головой.

— Это инспектор Джеймс Джепп из Скотланд Ярда. Его сосед тоже из полиции. Так-то, друг мой, события развиваются стремительно.

Я внимательно посмотрел на них и подумал, что эти двое совершенно не похожи на полицейских. Трудно было поверить, что они являются представителями власти.

Неожиданно я вздрогнул: судья огласил вердикт присяжных — преднамеренное убийство, совершенное неизвестным лицом или группой лиц.

6. Пуаро платит долги

Когда мы вышли из зала суда, Пуаро отвел меня в сторону. Я сразу понял, что он хочет подождать своих знакомых из Скотланд Ярда. Через несколько минут они вышли, и Пуаро подошел к тому, что был пониже ростом.

— Боюсь, что вы не узнаете меня, инспектор Джепп?

— Это я-то не узнаю мистера Пуаро? — воскликнул Джепп. Он повернулся к своему коллеге. — Помните, я вам рассказывал о нем? В 1904 году мы работали вместе в Брюсселе, там был арестован знаменитый фальшивомонетчик Аберкромби. Да, мсье, славное было время! А помните дело Альтара? Вот это был пройдоха! Половина европейской полиции гонялась за ним, и все без результата. В конце концов мы его схватили в Антверпене, и то лишь благодаря усилиям мсье Пуаро.

Я тем временем подошел ближе, и Пуаро представил меня мистеру Джеппу, который, в свою очередь, познакомил нас со своим спутником, лейтенантом Саммерхэем.

— Джентльмены, думается, нет нужды спрашивать, зачем вы появились в наших краях, — сказал Пуаро.

Джепп хитро подмигнул моему другу.

— Вы правы, однако дело не стоит и выеденного яйца.

— Я не согласен с вами.

— Полноте! — вступил в разговор Саммерхэй. — Дело совершенно ясное: этому Инглторпу и сказать-то нечего. Я только удивляюсь, как можно быть таким ослом.

Джепп взглянул на Пуаро, затем, улыбаясь, обратился к коллеге:

— Умерьте ваш пыл. Саммерхэй. Я работал с мсье Пуаро и знаю, что он слов на ветер не бросает. Почти уверен, что он может поведать нам что-то любопытное. Не так ли, мсье?

Пуаро улыбнулся.

— Да, у меня есть некоторые соображения по поводу этого дела.

Саммерхэй скептически улыбнулся, однако Джепп внимательно смотрел на Пуаро.

— В том-то и состоит наш недостаток в делах подобного рода, — сказал он, — что Скотланд Ярд находится слишком далеко, мы познакомились с обстоятельствами убийства только во время дознания, а очень важно сразу оказаться на месте преступления. Тут мистер Пуаро нас опередил. Мистер Пуаро был здесь с самого начала, и, видимо, он выяснил что-то интересное. Из показаний свидетелей совершенно очевидно, что мистер Инглторп отравил свою жену, и если бы в этом сомневался не мистер Пуаро, а кто-то другой, я бы просто поднял на смех этого человека. Более того, меня удивило, что присяжным понадобилось столько времени, чтобы вынести свой вердикт. Если бы не судья, они это давно бы уже сделали; он, похоже, оттягивал окончательное решение.

— Возможно, — сказал Пуаро, — впрочем, не сомневаюсь, что у вас с собой ордер на арест Инглторпа.

Лицо Джеппа мгновенно сделалось непроницаемым.

— Возможно, — бросил он сухо.

Пуаро задумчиво посмотрел на инспектора.

— Господа, мне очень нужно, чтобы он пока оставался на свободе.

— Ну и запросы у вас, — пробормотал Саммерхэй. Джепп обескуражено посмотрел на Пуаро.

— Мистер Пуаро, может быть, вы нам все-таки что-то расскажете? Ваши сведения сейчас на вес золота. Я очень уважаю ваше мнение, но Скотланд Ярд не любит совершать ошибок, вы же знаете.

Пуаро задумчиво кивнул.

— Так я и думал. Что ж, я предупреждаю, что если даже вы и арестуете мистера Инглторпа, то это ничего вам не даст: на суде его все равно сразу оправдают. Вот так! — и он выразительно щелкнул пальцами.

Джепп мрачно молчал, а его коллега снова скептически усмехнулся. Затем инспектор вынул платок и вытер пот со лба.

— Будь моя воля, мистер Пуаро, я бы выполнил ваше пожелание, но у меня есть начальство, которое потребует объяснения подобных фокусов. Намекните, хотя бы, что вам удалось узнать.

Пуаро на мгновение задумался, затем сказал:

— Хорошо, но признаюсь, что делаю это неохотно — не люблю раньше времени раскрывать карты. Я хотел бы сначала сам довести это дело до конца, но вы, конечно, правы — одного лишь слова бывшего бельгийского полицейского явно недостаточно. Однако Альфред Инглторп должен оставаться на свободе. Я поклялся в этом моему другу Хастингсу, поэтому предлагаю вам, дорогой Джепп, немедленно отправиться в Стайлз.

— Мы пойдем туда через полчаса. А сейчас нам надо встретиться с судьей и с доктором.

— Хорошо. Вы будете проходить мимо моего дома — вот тот, в конце улицы — зайдите за мной, мы вместе отправимся в Стайлз. Там мистер Инглторп даст вам такие сведения, что станет очевидной полная бессмысленность его ареста. Если же он откажется, что вполне вероятно, я это сделаю за него. Договорились?

— Договорились! — воодушевленно проговорил Джепп. — От имени Скотланд Ярда я благодарю вас за помощь, только я лично не вижу в свидетельских показаниях никаких изъянов. Но вы ведь всегда умели творить чудеса! Итак, до скорого, мсье.

Полицейские удалились, причем на лице у Саммерхэя была по-прежнему скептическая ухмылка.

— Что вы обо всем этом думаете, друг мой? — спросил Пуаро до того, как я успел промолвить хотя бы слово. — Ну и переволновался я во время дознания. Господи, я и не подозревал, что Инглторп может быть настолько недальновиден, чтобы не сказать вообще ни единого слова. Так ведут себя только сумасшедшие!

— Почему же, его действия становятся понятными, если допустить, что, Инглторп все-таки виновен. В этом случае ему остается только молчать, поскольку сказать он ничего не может.

— Как это не может? Будь я на его месте, я был уже придумал десяток версий, одна убедительнее другой, во всяком случае убедительнее, чем его упрямое молчание!

Я рассмеялся.

— Дорогой Пуаро, я не сомневаюсь, что вы в состоянии придумать и сотню таких версий, но скажите, неужели вы и сейчас продолжаете верить в невиновность Альфреда Инглторпа?

— А почему бы и нет? По-моему, ничего не изменилось.

— Но свидетельские показания были очень убедительными.

— Да, я бы даже сказал, что они слишком убедительны.

— Вот именно — слишком убедительны!

Мы подошли к Листвэйз и поднялись по знакомой лестнице.

— В том-то и дело, что они слишком убедительны, — пробормотал Пуаро. — Настоящие свидетельские показания всегда немного расплывчаты и убедительны не до конца. Их надо скрупулезно изучать, отсеивать лишнее. А в нашем случае эта работа уже проделана, и все факты выстроены в стройном порядке. Нет, друг мой, кто-то здесь тщательно поработал, причем настолько тщательно, что выдал себя этим.

— Чем вы это объясняете?

— Тем, что, если бы показания против него были запутанны и противоречивы, их было бы трудно опровергнуть. Но сейчас, когда преступник уже почти затянул петлю на шее Инглторпа, ее с легкостью можно скинуть.

Я молча слушал своего друга. Пуаро продолжал:

— Давайте рассуждать здраво. Допустим, есть человек, который хочет отравить собственную жену. Он не богат, но ухитряется постоянно обеспечивать себя деньгами. Поэтому надо предположить, что хитрости ему не занимать. И как же он осуществляет свой замысел? Он спокойно идет в ближайшую аптеку, покупает стрихнин, ставит свою подпись в журнале и сочиняет при этом глупейшую историю про несуществующую собаку. Но в этот вечер он не использует яд, нет, он ждет, пока произойдет скандал с женой, о котором знает весь дом, и, следовательно, навлекает на себя еще большее подозрение. Он не пытается защитить себя, не представляет даже мало-мальски правдоподобных алиби, хотя знает, что помощник аптекаря непременно выступит с показаниями… Нет, друг мой, не пытайтесь меня убедить, что на свете существуют подобные идиоты. Только сумасшедший, решивший покончить счеты с жизнью, может вести себя подобным образом.

— Но тогда я не понимаю, — начал я…

— Я тоже не понимаю! Я, Эркюль Пуаро!

— Но если вы уверены, что Инглторп невиновен, скажите, зачем же ему было покупать стрихнин?

— А он его и не покупал!

— Но Мэйс узнал его!

— Простите, друг мой, но Мэйс видел всего лишь человека с черной бородой, как у мистера Инглторпа, в очках, как у мистера Инглторпа, и одетого в экстравагантные наряды мистера Инглторпа. Он при всем желании не мог бы узнать человека, которого ни разу не видел вблизи, ведь он всего две недели, как поселился в Стайлз Сент-Мэри, к тому же миссис Инглторп имела дело в основном с аптекой Кута в Тэдминстере.

— Вы хотите сказать…

— Друг мой, помните те два факта, на которые я просил вас обратить внимание? Первый пока оставим, а какой был второй?

— То, что Альфред Инглторп одевается крайне необычно, имеет черную бороду и носит очки, — процитировал я по памяти.

— Правильно. А теперь предположим, что кто-то хочет, чтобы его приняли за Джона или Лоуренса Кавендиша. Как вы думаете, легко это сделать?

— Н-нет, — пролепетал я удивленно. — Хотя, конечно, актер…

Но Пуаро резко перебил меня.

— А почему это трудно? Да потому, мой друг, что оба они гладко выбриты.

Чтобы среди бела дня кого-нибудь приняли за Лоуренса или Джона, надо быть гениальным актером и обладать при этом определенным природным сходством. Но в случае Альфреда Инглторпа все гораздо проще. Его одежда, борода, очки, скрывающие глаза, — все это легко узнаваемо. А какое первое желание преступника? Отвести от себя подозрения! Как это проще всего сделать? Конечно, заставить подозревать кого-нибудь другого! Мистер Инглторп очень подходил для этой роли. В глазах обитателей дома Альфред Инглторп всегда был человеком, способным на любую подлость. Такое предвзятое отношение и привело к тому, что он сразу попал под подозрение. Но чтобы погубить его наверняка, требовался какой-нибудь неопровержимый факт, скажем, то, что он собственноручно купил стрихнин. Учитывая его характерную внешность, организовать это было совсем нетрудно. Не забывайте, мистер Мэйс никогда по-настоящему не общался с Альфредом Инглторпом, как же он мог догадаться, что человек в одежде мистера Инглторпа, в его очках и с его бородой не был мистером Инглторпом?

— Возможно, это и так, — согласился я, сраженный, красноречием своего друга, — но почему в таком случае Альфред не сказал, где он находился в шесть вечера в понедельник?

— Действительно, почему? — тихо спросил Пуаро. — Наверное, если его арестуют, он скажет это, но я не могу доводить дело до ареста. Мой долг в том, чтобы Инглторп понял, какая над ним нависла угроза. Конечно, молчит он неспроста, наверняка есть какая-то мерзость, которую он хочет скрыть. Хотя Инглторп и не убивал свою жену, он все равно остается негодяем, которому есть что скрывать.

— Что же это может быть? — подумал я, побежденный доводами Пуаро. Однако в глубине души я все еще питал слабую надежду на то, что первоначальная ясная схема, в которую укладывались все свидетельские показания окажется в конце концов верной.

— А вы сами не догадываетесь? — спросил Пуаро, улыбаясь.

— Нет.

— А мне вот недавно пришла в голову одна идея, которая теперь полностью подтвердилась.

— Вы мне не говорили об этом, — сказал я с упреком. Пуаро развел руками.

— Простите, друг мой, но вы сами держали меня на некотором отдалении. Скажите, Хастингс, я убедил вас, что он не должен быть арестован?

— Отчасти, — нерешительно произнес я, будучи совершенно равнодушен к судьбе Инглторпа и полагая, что припугнуть его будет нелишне.

Пуаро внимательно посмотрел на меня и вздохнул.

— Ладно, друг мой, скажите мне лучше, что вы думаете о фактах, которые всплыли во время дознания?

— По-моему, мы не услышали ничего нового.

— Неужели вас ничто не удивило?

Я сразу подумал о показаниях Мэри Кавендиш.

— Что, например?

— Ну, скажем, выступление Лоуренса Кавендиша. У меня стало легче на душе!

— А, вы говорите о Лоуренсе? Но ведь он всегда отличался излишней впечатлительностью.

— И тем не менее вам не показалось странным его предположение, что причиной смерти миссис Инглторп могло быть лекарство, которое она принимала?

— Нет. Хоть врачи и отвергли такую возможность, но для человека неискушенного подобное предположение было вполне естественным.

— Но мсье Лоуренса трудно назвать неискушенным, вы же сами мне говорили, что он изучал медицину и даже имеет врачебный диплом.

— А ведь действительно! Мне это не приходило в голову. В таком случае его слова действительно кажутся странными.

Пуаро кивнул.

— С самого начала в его поведении есть что-то непонятное. Из всех обитателей дома он единственный должен был сразу распознать симптомы отравления стрихнином, но случилось наоборот — лишь он один до сих пор допускает возможность естественной смерти; если бы это предположение выдвинул Джон, я бы не удивился. Он не специалист и к тому же немного тугодум по натуре. Но Лоуренс — это совсем другое дело. Тем не менее он выдвинул предположение, абсурдность которого должен был понимать лучше других. Друг мой, тут есть над чем подумать!

— Да, странно.

— А миссис Кавендиш! Она ведь тоже не рассказывает всего, что знает. Как вы это расцениваете?

— Для меня ее поведение совершенно непонятно. Не может же она выгораживать Инглторпа? Хотя внешне это выглядит именно так…

Пуаро задумчиво кивнул.

— Согласен. В одном я не сомневаюсь. Сидя у раскрытого окна, миссис Кавендиш слышала гораздо больше, чем те несколько фраз, о которых она говорила.

— И в то же время трудно поверить, что Мэри могла намеренно подслушивать чужой разговор.

— Правильно. Но ее показания все-таки дали мне кое-что. Я ошибался, Хастингс, и Доркас была права, ссора действительно произошла около четырех.

Я удивленно взглянул на Пуаро — дались ему эти полчаса!

— Да, сегодня выяснилось много странных фактов, — продолжал мой друг. — К примеру, доктор Бауэрстайн, что он делал среди ночи возле усадьбы? Странно, что никого это не удивляет.

— Может быть, у него бессонница, — предположил я неуверенно.

— Если вы правы, то это только осложнит наше расследование.

— Что еще не понравилось моему другу во время дознания? — спросил я с улыбкой.

— Хастингс, — хмуро ответил Пуаро, — если вы обнаруживаете, что люди говорят не правду, будьте осторожны. Либо я очень сильно заблуждаюсь, либо из всех выступавших лишь один, от силы два человека рассказали все, что они знают.

— Пуаро, вы увлекаетесь! Допустим, что Лоуренс и миссис Кавендиш не были до конца искренни, но уж Джон и миссис Ховард, без сомнения, говорили, только правду.

— Оба? Ошибаетесь, друг мой, только один из них!

Я даже вздрогнул от этих слов. Мисс Ховард хотя и говорила всего пару минут, произвела на меня такое сильное впечатление, что я бы никогда не усомнился в ее искренности. С другой стороны, я очень уважал мнение Пуаро, за исключением, правда, тех случаев, когда он проявлял свое ослиное упрямство.

— Вы так думаете? Странно, мне мисс Ховард всегда казалась на редкость честной и бескомпромиссной, порой даже чересчур.

Пуаро бросил на меня какой-то странный взгляд, значение которого я так и не понял. Он хотел что-то сказать, но передумал.

— А мисс Мердок, — продолжал я, — уверен, что и она ничего не скрывала.

— А вам не кажется странным, что она не слышала, как в соседней комнате с грохотом упал столик, в то время как миссис Кавендиш в другом крыле здания слышала это отчетливо?

— Видимо, она очень крепко спала.

— С такими способностями, Хастингс, надо выступать в цирке!

Я не успел ответить на эту бесцеремонную реплику, поскольку в этот момент во входную дверь постучали и, выглянув в окно, мы увидели, что двое детективов поджидают нас внизу.

Пуаро взял шляпу, лихо завернул кончики усов и смахнул с рукавов несуществующие пылинки, после чего мы спустились вниз и вместе с детективами отправились в Стайлз.

Появление полицейских из Скотланд Ярда вызвало некоторое замешательство среди обитателей усадьбы. Особенно это касалось Джона.

По дороге Пуаро о чем-то тихо беседовал с Джеппом, и, как только мы оказались в усадьбе, инспектор потребовал, чтобы все обитатели дома, за исключением прислуги, собрались в гостиной. Я сразу понял, в чем дело: Пуаро всегда был неравнодушен к внешним эффектам.

Меня мучили сомнения по поводу того, что затеял мой друг — он может сколько угодно утверждать, что Инглторп невиновен, но Саммерхэй не из тех, кто поверит ему на слово, и я опасался, что Пуаро не сможет предоставить достаточно веские доказательства.

Через некоторое время все наконец собрались в гостиной, и Джепп плотно прикрыл дверь. Пуаро суетился, усаживая собравшихся, в то время как в центре внимания были, естественно люди из Скотланд Ярда. Думаю, только сейчас все окончательно поняли, что это был не кошмарный сон, нет, жестокое убийство произошло на самом деле, и мы сами были участниками событий, о которых раньше читали только в книгах. Завтра, наверное, все газеты Англии выйдут с сенсационными заголовками:

ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО В ЭССЕКСЕ!!!

ОТРАВЛЕНИЕ БОГАТОЙ ЛЕДИ!!!

Появятся фотографии Стайлз и родственников, выходящих из зала суда (местный фотограф не терял времени даром). Прошло несколько минут, и мои размышления были прерваны: слово взял Пуаро.

Думаю, все были несколько удивлены, что он, а не представитель Скотланд Ярда будет говорить первым.

— Мадам, месье, — произнес Пуаро, низко поклонившись, как некая знаменитость перед началом публичной лекции, — я созвал вас сюда не случайно. Дело касается мистера Альфреда Инглторпа.

Инглторп сидел немного в стороне: наверное, каждый инстинктивно стремился сесть подальше от предполагаемого убийцы. Альфред чуть заметно вздрогнул, когда Пуаро произнес его имя.

— Мистер Инглторп, — обратился к нему Пуаро, — над этим домом нависла мрачная тень, тень убийства.

Инглторп печально кивнул и пробормотал:

— Моя несчастная жена… бедняжка, как это ужасно!

— Я полагаю, мсье, вы даже не подозреваете, насколько это ужасно для вас!

Инглторп никак не отреагировал на эти слова, и Пуаро продолжал:

— Мистер Инглторп, вы находитесь в большой опасности.

Оба детектива нервно заерзали в своих креслах. Мне казалось, что Саммерхэй уже готов был произнести официальную преамбулу: «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас».

Пуаро снова обратился к Инглторпу.

— Вы меня понимаете, мсье?

— Не-т. О какой опасности вы говорите?

— Я говорю о том, — отчетливо произнес Пуаро, — что вы подозреваетесь в убийстве собственной жены.

При этих словах многие из присутствующих нервно вздрогнули.

— Боже мой, — воскликнул Инглторп, — что за чудовищное предположение! Я убил несчастную Эмили!

Мой друг пристально взглянул на него.

— Мне кажется, вы не совсем понимаете, в каком невыгодном свете вы предстали во время дознания. Итак, учитывая то, что я сейчас сказал, вы по-прежнему отказываетесь сказать, где вы находились в шесть часов вечера в понедельник?

Инглторп застонал, опустил голову и закрыл лицо ладонями.

Пуаро подошел к нему вплотную и вдруг угрожающе крикнул:

— Говорите!

Инглторп медленно поднял глаза и отрицательно покачал головой.

— Вы не будете говорить?

— Нет. Я не верю, что меня можно обвинить в таком чудовищном преступлении.

Пуаро задумчиво кивнул, словно решаясь на что-то.

— Будь по-вашему… тогда я скажу это сам!

Инглторп снова вздрогнул.

— Вы?! Откуда вы можете знать? Я же… — он неожиданно замолчал.

Пуаро повернулся к собравшимся.

— Мадам, месье. Говорить буду я. Эркюль Пуаро! Я утверждаю, что человек, покупавший стрихнин в 6 часов вечера в понедельник, не был мистером Инглторпом, так как в это время он провожал домой миссис Райкес, возвращавшуюся с соседней фермы. Есть по меньшей мере пять свидетелей, видевших их вместе в шесть и даже немного позже. Как известно, Эбби Фарм, дом миссис Райкес, расположен в двух милях от Стайлз Сент-Мэри, поэтому алиби мистера Инглторпа сомнений не вызывает.

На мгновение все замерли, потрясенные словами моего друга. Первым нарушил молчание Джепп, видимо, меньше других склонный к эмоциям.

— Потрясающе! Вы просто великолепны, мистер Пуаро, надеюсь, ваши свидетели надежны?

— Конечно. Вот список с их именами. Вы можете встретиться с каждым из них лично. Но, уверяю вас, я отвечаю за свои слова!

— Не сомневаюсь в этом. — Джепп понизил голос. — Весьма благодарен вам, мсье Пуаро. Действительно, арест Инглторпа был бы величайшей глупостью.

Он повернулся к Инглторпу.

— Сэр, почему же вы не могли сказать об этом во время дознания?

— Я вам отвечу почему, — перебил его Пуаро. — Кое-кто распускает слухи, что…

— Все эти слухи — газетная клевета! — возмущенно воскликнул Инглторп.

— Понятно, что мистер Инглторп не хотел сейчас еще и второго скандала. Я прав?

— Вы совершенно правы. Сейчас, когда Эмили еще не предали земле, я делал все возможное, чтобы не дать пищу для этих оскорбительных и лживых слухов.

— Сэр, — сказал Джепп, — честно говоря, я бы предпочитал несправедливые слухи несправедливому аресту по обвинению в убийстве. Уверен, что, будь миссис Инглторп жива, она бы вам сказала то же самое. Не окажись здесь вовремя мсье Пуаро, вас бы наверняка арестовали!

— Да, я вел себя глупо, — пробормотал Инглторп, — но, инспектор, если бы вы только знали, до какой степени оклеветали и опозорили мое честное имя.

И он злобно посмотрел в сторону Эвелин Ховард.

— Сэр, — обратился инспектор к Джону Кавендишу, — я бы хотел осмотреть спальню вашей матери и после этого, если позволите, немного побеседовать с прислугой. Мистер Пуаро проводит меня, так что вы можете заниматься своими делами.

Все вышли из комнаты, и Пуаро кивнул мне, чтобы я следовал за ним наверх. На лестнице он тихо сказал:

— Быстро идите в противоположное крыло. Встаньте возле занавешенной двери и никуда не уходите, пока я не приду.

7. Новые подозрения

Он быстро догнал детективов и начал обсуждать с ними какие-то вопросы.

Я тем временем встал возле двери, недоумевая, зачем это могло понадобиться моему другу.

И почему надо охранять именно эту дверь? Но, кажется, я все-таки догадался, в чем дело: за исключением комнаты Цинции Мердок, все остальные комнаты находились в левом крыле. Видимо, мне надо было следить за теми, кто появится в коридоре. Я бдительно нес свою вахту, но проходила минута за минутой, а в коридоре было пусто.

Примерно через двадцать минут появился Пуаро.

— Вы никуда не отлучались отсюда?

— Нет, я был неподвижен как скала, но ничего так и не произошло.

— Так-так.

Непонятно, был ли Пуаро разочарован или наоборот.

— Значит, вы ничего не видели?

— Нет.

— Может быть, вы что-нибудь слышали, скажем, какой-нибудь шум? Вспомните, Хастингс.

— Нет, все было тихо.

— Странно… Знаете, я так зол на себя: меня ведь нельзя назвать неуклюжим, но на этот раз я сделал неосторожное движение рукой (знаю я эти неосторожные движения своего друга!), и столик, стоявший возле кровати, рухнул на пол.

Пуаро выглядел таким расстроенным, что я поспешил его успокоить.

— Ничего страшного, старина, просто вас немного взбудоражил триумф с Инглторпом. Ведь все буквально опешили от того, что вы сказали. В отношениях Альфреда и миссис Райкес наверняка есть нечто, что заставляет его так упорно молчать. Пуаро, что вы собираетесь предпринять сейчас? И, кстати, где люди из Скотланд Ярда?

— Они спустились вниз, чтобы поговорить с прислугой. Я показал им все наши находки, но Джепп разочаровал меня — в его действиях нет системы.

— Принимайте гостей, — сказал я, взглянув в окно. — Смотрите, доктор Бауэрстайн, собственной персоной. Видимо, вы правы по поводу этого человека, мне он тоже не нравится.

— Однако он умен, — задумчиво произнес мой друг.

— Ну и что с того? Все равно он очень неприятный тип. Признаюсь, то, что произошло с ним во вторник, доставило мне истинное удовольствие. Вы даже не представляете, что это было за зрелище!

Я рассказал Пуаро историю, происшедшую с доктором Бауэрстайном.

— Клянусь, он выглядел как настоящее чучело — весь, с головы до ног, в грязи.

— Так вы видели его?

— Да, сразу после обеда. Он, конечно, не хотел заходить, но мистер Инглторп буквально силой затащил его в дом.

— Что?! — Пуаро порывисто схватил меня за плечи. — Доктор Бауэрстайн был здесь во вторник, и вы мне ничего не сказали?! Почему вы не сказали раньше? Почему?! — Он был совершенно вне себя.

— Пуаро, дорогой, — попытался я успокоить своего друга, — у меня и в мыслях не было, что это может вас заинтересовать. Эпизод казался мне настолько незначительным…

— Незначительным?! Да это же меняет все дело! Ведь доктор Бауэрстайн был здесь во вторник вечером, то есть непосредственно перед убийством. Вы понимаете это, Хастингс, или нет? Как же вы могли не сказать раньше?

Я никогда не видел Пуаро таким расстроенным.

Однако через несколько минут, взяв себя в руки, он пробормотал:

— Да, несомненно, это меняет все дело. Неожиданно ему в голову пришла какая-то мысль.

— Пойдемте. Нельзя терять ни минуты. Где мистер Кавендиш?

Мы нашли Джона в курительной. Пуаро быстро подошел к нему и сказал:

— Мистер Кавендиш, мне срочно нужно в Тэдминстер. Возможно, я обнаружу новые улики. Разрешите воспользоваться вашим автомобилем?

— Конечно. Он вам нужен прямо сейчас?

— Да, если позволите.

Джон позвонил в колокольчик и приказал завести машину.

Через 10 минут мы уже были в пути в Тэдминстер.

— Пуаро, — робко начал я, — может быть, вы объясните мне, что происходит?

— Друг мой, о многом вы можете догадаться сами. Понятно, что теперь, когда мистер Инглторп оказался вне подозрения, положение сильно изменилось. Сейчас перед нами совершенно иная ситуация. Мы выяснили, что он не покупал стрихнин. Мы обнаружили сфабрикованные улики. Теперь надо найти настоящие. В принципе любой из обитателей усадьбы, кроме миссис Кавендиш, игравшей в тот вечер с вами в теннис, мог попытаться выдать себя за мистера Инглторпа. Далее, он утверждает, что оставил кофе в холле. Во время дознания никто не обратил внимания на эти слова, но сейчас они приобрели первостепенное значение. Следует выяснить, кто отнес кофе миссис Инглторп, и кто проходил через холл, пока чашка находилась там. Из ваших слов следует, что только двое были достаточно далеко — миссис Кавендиш и мадемуазель Цинция.

— Совершенно верно.

Я почувствовал глубокое облегчение — миссис Кавендиш выходила из числа подозреваемых.

— Снимая подозрения с Альфреда Инглторпа, я был вынужден раскрыть свои карты раньше, чем хотел бы. Пока я создавал видимость, что подозреваю Инглторпа, преступник, вероятно, не проявлял особой бдительности. Теперь же он будет вдвойне осторожен. Да, да — вдвойне.

Пуаро посмотрел мне в глаза.

— Скажите, Хастингс, вы лично кого-нибудь подозреваете?

Я помедлил, не зная, говорить ли Пуаро об одной необычной мысли, пришедшей мне в голову еще утром. Идея показалась мне совершенно абсурдной, и я попытался забыть о ней, но нет, мысль эта не давала мне покоя.

— Я бы не назвал это подозрением, поскольку мое предположение выглядит очень странно.

— Говорите не стесняясь, — подбодрил меня Пуаро, — надо доверять своему чутью.

— Хорошо, я скажу. Пусть это звучит дико, но я подозреваю, что мисс Ховард не говорит всего, что знает.

— Мисс Ховард?

— Да, вы будете смеяться надо мной, но…

— Почему же я должен смеяться над вами?

— Мне кажется, — сказал я, — что мы автоматически исключаем мисс Ховард из числа подозреваемых лишь на том основании, что ее не было в Стайлз. Но, если разобраться, Эви находилась в каких-то 15 милях отсюда. Это полчаса езды на машине. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что в ночь убийства ее здесь не было?

— Да, друг мой, — неожиданно произнес Пуаро, — мы можем это утверждать. Одним из моих первых действий был звонок в госпиталь, где она работала.

— И что вы узнали?

— Я выяснил, что мисс Ховард работала во вторник в вечернюю смену. В конце ее дежурства привезли много раненых, и она благородно предложила остаться и помочь ночной смене. Ее предложение было с благодарностью принято. Так что здесь все чисто, Хастингс.

— Вот как, — растерянно пробормотал я, — честно говоря, именно ненависть, которую она испытывает к Инглторпу, и заставила меня подозревать Эви. Такой человек способен на все. Вот я и подумал, что она может что-то знать по поводу сожженного завещания. Кстати, мисс Ховард сама могла сжечь новое завещание, ошибочно приняв его за то, в котором наследником объявлялся Альфред Инглторп. Ведь она его так ненавидит!

— Вы находите ее ненависть неестественной?

— Да, Эви прямо вся дрожит при виде Альфреда. Боюсь, как бы она вообще не помешалась на этой почве.

Пуаро покачал головой.

— Что вы, друг мой, мисс Ховард прекрасно владеет собой. Для меня она является образцом истинно английской невозмутимости. Поверьте, Хастингс, вы на ложном пути.

— Тем не менее ее ненависть к Инглторпу переходит все границы. Мне в голову пришла мысль — довольно странная, не спорю, — что она собиралась отравить Альфреда, но яд по ошибке попал к миссис Инглторп. Хотя я не представляю, как это случилось. Да, Пуаро, нелегко распутать этот клубок.

— И все же вы правы в одном. Снять подозрение с человека можно лишь тогда, когда вы сами, перед лицом неопровержимых доказательств убедитесь в его невиновности. А какие у нас есть доказательства, что мисс Ховард не могла собственноручно отравить миссис Инглторп?

— Но она же была так ей предана!

— Ну-у, друг мой, — недовольно проворчал Пуаро, — вы рассуждаете как ребенок. Если она могла отравить миссис Инглторп, она, без сомнения, могла инсценировать и безграничную преданность. Вы совершенно правы, утверждая, что ее ненависть к Альфреду Инглторпу выглядит несколько неестественно, но вы сделали из этого совершенно неверные выводы. Я сделал другие, надеюсь, что правильные, но предпочел бы пока не говорить о них.

Пуаро немного помолчал, потом добавил:

— Есть обстоятельство, заставляющее усомниться в виновности мисс Ховард.

— Какое?

— Я не вижу, что она выигрывает от смерти миссис Инглторп. А убийств без причин не бывает!

Я задумался.

— А не могла миссис Инглторп составить завещание в ее пользу?

Пуаро покачал головой.

— И все же миссис Инглторп могла составить такое завещание. Скажем, ее предсмертное завещание, неизвестно кто…

Мой друг так энергично запротестовал, что я осекся.

— Нет, Хастингс, у меня есть определенные соображения по поводу этого завещания. Уверяю вас, оно было не в пользу мисс Ховард.

Я поверил своему другу, хотя не понимал, как он мог говорить с такой уверенностью.

— Что ж, — сказал я со вздохом, — с мисс Ховард подозрения снимаются. Сказать по правде, я и подозревать-то ее начал благодаря вам. Помните, что вы сказали по поводу ее показаний на дознании?

— Нет, не помню. А что я сказал?

— Неужели забыли? Я еще говорил, что она и Джон вне подозрений, а вы…

— Ах да!

Пуаро немного смутился, но быстро обрел свою обычную невозмутимость.

— Кстати, Хастингс, мне нужна ваша помощь.

— В чем?

— Когда вы окажетесь наедине с Лоуренсом Кавендишем, скажите, что я просил передать ему следующее: «Найдите еще одну кофейную чашку, и все будет нормально». Ни слова меньше, ни слова больше.

— Найдите еще одну кофейную чашку, и все будет нормально? — переспросил я удивленно.

— Совершенно верно.

— Что это означает?

— А это уж догадайтесь сами. Вы знаете все факты. Итак, Хастингс, просто скажите ему эти слова и посмотрите, как он прореагирует.

— Хорошо, я скажу, хотя и не понимаю, что это значит.

Тем временем мы приехали в Тэдминстер, и Пуаро остановился около здания с вывеской «Химическая лаборатория».

Мой друг быстро выскочил из автомобиля и вошел в лабораторию. Через несколько минут он возвратился.

— Все в порядке, Хастингс.

— Что вы там делали?

— Оставил им кое-что для анализа.

Я был весьма заинтригован.

— А вы не можете сказать, что именно?

— Остатки какао, которые мы обнаружили в спальне.

— Но результат этого анализа уже известен! — воскликнул я удивленно. — Доктор Бауэрстайн собственноручно сделал его, и, помнится, вы сами смеялись над предположением, что там может быть стрихнин.

— Да, анализ сделан именно Бауэрстайном, — тихо проговорил Пуаро.

— Так в чем же дело?

— Хастингс, мне бы хотелось повторить его. Пуаро замолчал, и мне больше не удалось вытянуть из него ни слова. Честно говоря, я терялся в догадках, зачем понадобился еще один анализ. Но, как бы то ни было, я верил в интуицию своего друга. А ведь еще совсем недавно мне казалось, что время его прошло, но теперь, когда невиновность Инглторпа блестяще подтвердилась, он снова стал для меня непререкаемым авторитетом.

На следующий день состоялись похороны миссис Инглторп.

В понедельник, когда я спустился к завтраку, Джон отвел меня в сторону и сообщил, что Альфред Инглторп после завтрака уезжает в Стайлз Сент-Мэри, где будет жить, пока не примет решение относительно своих дальнейших планов.

— Сказать по правде, Хастингс, это большое облегчение для всех, — добавил Джон. — Присутствие Инглторпа в доме очень тяготило нас и раньше, когда он подозревался в убийстве, теперь же, как ни странно, оно стало просто невыносимо — нам стыдно взглянуть Альфреду в глаза. Конечно, все улики были против него, и нас трудно упрекнуть в предвзятости, однако Инглторп оказался невиновен, и теперь мы должны как-то загладить свою вину. Это стало настоящей пыткой для всех обитателей дома, поскольку и сейчас особо теплых чувств к Альфреду никто не испытывает. Словом, мы попали в чертовски затруднительное положение. Я рад, что у него хватило такта уехать отсюда. Хорошо, что хоть усадьба нам досталась. Мне даже представить страшно, что этот тип мог стать хозяином Стайлз! Хватит с него маминых денег!

— Надеюсь, у тебя хватит средств на содержание усадьбы?

— Я тоже надеюсь на это. Похороны, конечно, влетят в копеечку, но все-таки мне причитается половина отцовского состояния, да и Лоуренс пока собирается жить здесь, так что я могу рассчитывать на его долю. Сначала, правда, придется вести хозяйство очень экономно, ведь я тебе уже говорил, что мои личные финансовые дела находятся в более плачевном состоянии. Но нас ждут, пойдем, Хастингс.

Весть об отъезде Инглторпа так всех обрадовала, что завтрак получился самым приятным и непринужденным за все время после смерти миссис Инглторп. Цинция вновь обрела былое очарование, и все мы, за исключением Лоуренса, который был по-прежнему мрачен, предавались радужным мечтам о будущем.

Газеты тем временем оживленно обсуждали ход расследования.

Кричащие заголовки и биографии всех без исключения обитателей усадьбы соседствовали рядом с самыми невероятными предположениями. Появились слухи, что полиция уже напала на след убийцы. На фронте наступило временное затишье, и газеты, казалось, целиком переключились на обсуждение «Таинственного происшествия в Стайлз». Словом, мы неожиданно оказались в центре внимания, что было очень тягостно для братьев Кавендишей.

Толпы репортеров, которым было запрещено входить в дом, шныряли вокруг усадьбы, пытаясь сфотографировать какого-нибудь зазевавшегося обитателя Стайлз.

Все это, конечно, очень осложняло наше существование, тем более, что детективы из Скотланд Ярда тоже не сидели на месте — они постоянно что-то осматривали, допрашивали свидетелей и ходили с чрезвычайно загадочным видом. Но напали ли они на след убийцы или преступление так и останется нераскрытым — этого мы не знали: полицейские наотрез отказались отвечать на вопросы.

После завтрака ко мне подошла Доркас и взволнованным голосом сказала, что хочет кое-что сообщить.

— Слушаю вас, Доркас.

— Сэр, я вот по какому делу. Вы сегодня увидите бельгийского джентльмена?

Я утвердительно кивнул.

— Так вот, помните, он спрашивал, у кого есть зеленое платье?

— Конечно, помню! Неужели вы нашли его?!

— Не совсем, сэр. Просто я вдруг вспомнила про сундук, который «молодые хозяева» (Джон и Лоуренс для Доркас были все еще «молодые хозяева») называют «маскарадным». Он на чердаке стоит, большой такой сундук со всяким барахлом. Вот я и подумала, что там может отыскаться какое-нибудь зеленое платье. Поэтому, если вы сможете найти бельгийского джентльмена…

— Я его обязательно найду, Доркас.

— Спасибо, сэр. Он мне так нравится, не то что эти двое из Скотланд Ярда, которые повсюду суют свой нос и пристают с глупыми расспросами. Я не очень-то люблю иностранцев, но этот бельгиец — совсем другое дело. Газеты о нем очень хорошо пишут, да я и сама вижу — он такой вежливый, такой учтивый.

Милая Доркас! Я смотрел на ее открытое честное лицо и с грустью думал, что в старые времена подобную экономку можно было встретить в любом доме, теперь же, увы, их почти не осталось.

Я решил срочно разыскать Пуаро и отправился к нему в Листвэйз, но на полпути встретил своего друга, который как раз шел в усадьбу. Я рассказал ему о предположении Доркас.

— Славная Доркас! — воскликнул Пуаро. — Какая она умница! Может быть, этот сундук преподнесет нам сюрприз. Надо взглянуть, что там находится.

Когда мы зашли в дом, в прихожей никого не было, и мы сразу отправились на чердак. Там действительно, стоял старинный, обитый медными гвоздями сундук, до краев наполненный ненужным хламом.

Пуаро начал аккуратно выкладывать его содержимое на пол. Среди прочего мы увидели два зеленых платья, но моего друга не устроил их цвет. Неторопливо, словно уверовав в безрезультатность наших поисков, Пуаро продолжал рыться в сундуке. Неожиданно он воскликнул:

— А это что такое? Взгляните, Хастингс!

— На дне сундука лежала огромная черная борода!

— Вот это да! — проговорил Пуаро, рассматривая свою находку. — К тому же она совсем новая.

Немного поколебавшись, он положил бороду обратно в сундук, снова наполнил его старьем, валявшимся на полу, и мы быстро спустились вниз.

Мой друг сразу направился в кладовую, где мы увидели Доркас, чистящую столовое серебро.

— Доброе утро, Доркас. Я вам весьма признателен за то, что вы вспомнили о существовании сундука. Мы только что осмотрели его содержимое. Господи, сколько там всякого барахла! Неужели его кто-нибудь надевает?

— Как вам сказать, сэр. Носить мы это не носим, но, знаете, время от времени молодежь устраивает маскарады, и тогда весь этот хлам извлекается на белый свет. Если бы вы только видели, как весело проходят эти вечера! Все так наряжаются, что порой и не узнать друг друга. Особенно мистера Лоуренса, он же настоящий артист! Даже вы бы его не узнали, сэр. Помню, однажды он нарядился персидским шахом, подбежал ко мне с картонным мечом, да как закричит: «Берегись, Доркас! Мой ятаган не знает пощады! В момент отрублю тебе голову, если будешь перечить своему хозяину!» А мисс Цинция! Она нарядилась этим… как его, апашем, знаете, такие разбойники французские? Вы бы ее тоже ни за что не узнали. Кто бы мог подумать, что прекрасная юная леди может выглядеть как заправский головорез!

— Да, я представляю, как это было весело, — сказал Пуаро. — Кстати, когда мистер Лоуренс наряжался персидским шахом, он использовал черную бороду, которую мы нашли в сундуке?

— Конечно, у него была борода, — смеясь, ответила Доркас. — Уж мне-то ее не знать! Ведь, чтобы ее сделать, мистер Лоуренс взял у меня два мотка черной пряжи Клянусь вам, сэр, она издали выглядела точь-в-точь как настоящая Но я не знала, что в сундуке есть еще одна борода Она там, видимо, недавно. Вот рыжий парик я помню, а про бороду так в первый раз слышу. Обычно они разрисовывали лицо жженой пробкой, хотя отмывать ее морока. Мисс Цинция как-то нарядилась негром, так мы потом ее лицо битый час скребли, чтобы она снова превратилась в белую леди.

Когда мы вышли в холл, Пуаро задумчиво произнес:

— Итак, Доркас ничего не знает про бороду.

— Вы думаете, это и есть та самая? — спросил я с надеждой.

Пуаро кивнул.

— Уверен. Вы заметили, что ее подравнивали ножницами?

— Нет.

— А я вот заметил. Она выглядела точь-в-точь как борода мистера Инглторпа. Я даже нашел на дне сундука несколько остриженных волосков. Да, Хастингс, это очень непростое дело.

— Интересно, кто же положил ее в сундук?

— Тот, кто обладает чертовской хитростью, — сухо ответил Пуаро — Обратите внимание, чтобы спрятать бороду, он выбрал самое надежное место во всем доме. Но нам надо быть еще хитрее. Нам надо быть настолько хитрыми, чтобы преступник не заподозрил, что мы вообще можем схитрить.

Я молча согласился.

— И в этом, друг мой, мне очень понадобится ваша помощь.

Я был польщен доверием Пуаро. Сказать по правде, мне всегда казалось, что он не в полной мере использует мои способности.

— Да, — задумчиво добавил Пуаро, глядя мне в глаза, — ваша помощь будет просто неоценима.

Я снисходительно улыбнулся, но следующие слова моего друга оказались не столь приятными.

— Хастингс, мне нужен помощник из числа живущих в усадьбе.

— Но разве я вам не помогаю?

— Помогаете, но мне этого недостаточно.

Увидев, что я обижен его словами, Пуаро поспешно добавил:

— Вы меня не поняли. Все знают, что мы работаем вместе, а мне нужен человек, сотрудничество которого с нами оставалось бы тайной.

— А, понятно! Может быть, Джон?

— Нет, не подходит.

— Да, возможно, он не слишком сообразителен.

— Смотрите, Хастингс, сюда идет мисс Ховард. Она как нельзя лучше подходит для нашей цели. Правда, Эви зла на меня за то, что я снял подозрения с мистера Инглторпа, но все же попробуем.

Пуаро попросил мисс Ховард задержаться на несколько минут, на что она ответила более чем сдержанным кивком.

Мы зашли в небольшую беседку, и Пуаро плотно закрыл дверь.

— Ну, мсье Пуаро, выкладывайте, что там у вас, — нетерпеливо сказала мисс Ховард. — Только быстро, я очень занята.

— Мадемуазель, помните, я как-то обратился к вам за помощью?

— Помню. Я ответила, что с удовольствием помогу вам — повесить Альфреда Инглторпа.

— Да-да, — Пуаро взглянул на Эви. — Мисс Ховард, я хотел бы задать вам один вопрос. Очень прошу вас ответить на него откровенно.

— Не имею привычки врать.

— Я знаю. Тогда скажите, вы до сих пор уверены, что миссис Инглторп была отравлена своим мужем?

— А что, ваши речи должны были убедить меня в обратном? Да, я могу допустить, что стрихнин был куплен не Инглторпом. Ну и что? Я же вас предупреждала, что он хитрая лиса.

— Похоже, что это был не стрихнин, а мышьяк, — тихо произнес Пуаро.

— Какая разница? Бедной Эмили безразлично, мышьяком ее прикончили или стрихнином. Если уж я убеждена, что Инглторп убил ее, мне совершенно наплевать, как он это сделал.

— Вот именно. Весь вопрос в том, насколько вы убеждены в его виновности. Я задам свой вопрос иначе. Неужели в глубине души вы никогда не сомневались, что он отравил миссис Инглторп?

— Боже упаси! — воскликнула мисс Ховард. — Не я ли вам всегда говорила, что он отъявленный негодяй? Не я ли говорила, что он прикончит Эмили прямо в кровати? Я его ненавидела с самого начала.

— То-то и оно. Это как раз подтверждает мою мысль, — сказал Пуаро?

— Какую мысль?

— Мисс Ховард, вы помните разговор, происходивший в день приезда Хастингса в Стайлз? По его словам, вы бросили фразу, которая меня очень заинтересовала. Я имею в виду утверждение, что если бы убили близкого вам человека, то вы бы наверняка почувствовали, кто это сделал, даже не располагая при этом необходимыми уликами.

— Не отрекаюсь от своих слов. Хотя вы, наверное, считаете их пустой болтовней.

— Отнюдь нет, мисс Ховард.

— Почему же вы не доверяете моему чутью в отношении Альфреда Инглторпа?

— Да потому, что интуиция подсказывает вам совсем другое имя.

— Что?

— Вы искренне хотите поверить, что Инглторп убийца. Вы знаете, что он способен на преступление. Но интуиция подсказывает вам, что Альфред невиновен. Более того, вы уверены, что… мне продолжать?

Удивленно глядя на Пуаро, мисс Ховард кивнула.

— Сказать, почему вы так ненавидите мистера Инглторпа? Потому что вы пытаетесь поверить в то, во что хотите верить. Но у вас на уме совсем другое имя, и от этого никуда не деться.

— Нет, нет, нет! — вскрикнула мисс Ховард, заламывая руки. — Замолчите! Ни слова больше! Этого не может быть! Сама не знаю, как я могла даже подумать такое! Боже, какой ужас!

— Значит, я прав? — спросил Пуаро.

— Да, но как вы догадались? В этом есть что-то сверхъестественное!

Миссис Ховард замолчала и вдруг снова воскликнула:

— Нет, не может быть! Подобное предположение слишком чудовищно! Убийцей должен быть Альфред Инглторп!

Пуаро покачал головой.

— Не спрашивайте меня ни о чем, — продолжала мисс Ховард. — Мне даже самой себе страшно признаться в подобной мысли. Господи, наверное, я схожу с ума!

Похоже, Пуаро был удовлетворен тем, что услышал.

— Я ни о чем не буду вас спрашивать. Достаточно того, что моя догадка подтвердилась. Ведь и у меня есть чутье! Мы будем работать вместе.

— Не просите меня о помощи. Я не хочу, чтобы… чтобы…

Эви замолчала.

— Вы поможете мне, даже не желая этого. Хватит и того, что вы будете моим союзником. Я прошу только об одном.

— О чем?

— Внимательно наблюдать за происходящим.

— Я и так только этим и занимаюсь! Сопоставляю, наблюдая, снова сопоставляю и все пытаюсь убедить себя, что я ошибаюсь.

— Если окажется, что мы ошиблись, то никто не обрадуется этому больше, чем я. Но если мы правы, что тогда? На чьей вы будете стороне, мисс Ховард?

— Не знаю.

— И все-таки?

— В таком случае надо будет замять дело.

— Нет, мы не имеем права.

— Но ведь сама Эмили…

Она снова запнулась.

— Мисс Ховард, — мрачно промолвил Пуаро, — я не узнаю вас.

Эви гордо подняла голову и сказала тихим, но уверенным голосом:

— Я сама себя не узнаю, точнее, не узнавала. А теперь перед вами прежняя Эвелин Ховард. — Она еще выше вскинула голову. — А Эвелин Ховард всегда на стороне закона! Чего бы это ни стоило!

С этими словами она вышла из беседки.

— Иметь такого союзника — большая удача, — произнес Пуаро, глядя вслед удаляющейся Эви. — Она очень умна и при этом способна испытывать нормальные человеческие чувства. Уверяю вас, Хастингс, это редкое сочетание.

Я промолчал.

— Странная все-таки вещь — интуиция, — продолжал Пуаро, — и отмахнуться от нее нельзя, и объяснить невозможно.

— Видимо, вы с мисс Ховард прекрасно понимали друг друга, — проворчал я раздраженно, — но не мешало бы и меня, как-никак тоже союзника, ввести в курс дела. Я так и не понял, о ком шла речь.

— Друг мой, неужели?

Я раздраженно молчал.

— Да скажите же наконец, кого вы имели в виду?

Несколько секунд Пуаро внимательно смотрел мне в глаза, затем отрицательно покачал головой.

— Не могу.

— Да почему же, Пуаро?

— Если секрет знают больше, чем двое, то это уже не секрет.

— Я считаю вопиющей несправедливостью скрывать от меня какие-то факты.

— Я ничего от вас не скрываю. Все, что известно мне, — известно и вам. Можете делать свои собственные выводы. В этом и состоит искусство детектива.

— Но я бы хотел услышать и ваши соображения. Пуаро снова внимательно взглянул на меня и покачал головой.

— Хастингс, — грустно сказал мой друг, — к сожалению, у вас нет чутья.

— Но ведь только что вы требовали от меня лишь сообразительности.

— Трудно представить себе одно без другого.

Последняя фраза показалась мне настолько бестактной, что я даже не потрудился на нее ответить. Но про себя решил: если мне удастся сделать какое-нибудь интересное открытие (в отличие от Пуаро, я не сомневался в собственных способностях!), то он ничего об этом не узнает и я сам доведу расследование до конца. Представляю, какая у него будет кислая физиономия!

8. Доктор Бауэрстайн

Я все никак не мог передать Лоуренсу послание Пуаро. Но вот, проходя как-то по лужайке возле дома, я увидел Лоуренса, державшего в руках старый молоток для игры в крокет. Он бесцельно бил по еще более старым шарам. Я подумал, что это очень удобный случай, чтобы передать послание Пуаро (хотя в моей душе все еще пылала обида на бесцеремонного сыщика). Однако я боялся, что он может, чего доброго, освободить меня от этой миссии. Не совсем понимая смысла слов, которые мне надлежало передать, я тешил себя надеждой, что их значение станет понятным из ответа Лоуренса, а также из его реакции на еще несколько вопросов, которые я тщательно подготовил по собственной инициативе.

Обдумав план разговора, я подошел к Лоуренсу.

— А ведь я вас ищу, — произнес я нарочито беспечно.

— Правда? А в чем дело?

— Мне надо передать послание Пуаро.

— Какое послание?

— Он просил выбрать момент, когда мы будем наедине, — сказал я, многозначительно понизив голос, и, прищурившись, наблюдал за своим собеседником. Мне льстила собственная способность создавать нужную атмосферу для разговора.

— И что же?

Печальное выражение лица Лоуренса нисколько не изменилось. Интересно, подозревает ли он, что я собираюсь сказать?

— Пуаро просил передать следующее, — произнес я почти шепотом. — Найдите еще одну кофейную чашку, и все будет нормально.

— Что? Какую еще чашку?

Лоуренс уставился на меня в неподдельном изумлении.

— Неужели вы сами не понимаете?

— Конечно, нет. А вы? Я промолчал.

— О какой кофейной чашке идет речь?

— Честно говоря, не знаю.

— Пусть лучше ваш друг поговорит с Доркас или с другими служанками. Это их дело — следить за посудой. Я чашками не интересуюсь! Знаю только, что у нас есть дорогой старинный кофейный сервиз, которым никогда не пользуются. Если бы вы его видели. Хастингс! Настоящая вустерская работа! Вы любите старинные вещи?

Я пожал плечами.

— О, вы столького себя лишаете! Нет ничего приятней, чем держать в руках старинную фарфоровую чашку! Даже смотреть на нее — наслаждение!

— И все-таки, что мне сказать Пуаро?

— Передайте ему, что я не имею ни малейшего понятия, о чем он говорит.

— Хорошо, я так и скажу.

Попрощавшись, я пошел в сторону дома, как вдруг Лоуренс окликнул меня:

— Подождите, Хастингс! Повторите, пожалуйста, еще конец фразы. Нет, лучше даже всю целиком.

— Найдите еще одну кофейную чашку, и все будет в порядке. Вы по-прежнему не понимаете, о чем идет речь? — спросил я, снова прищурившись.

Лоуренс пожал плечами.

— Нет, но я бы хотел это понять.

Из дома раздался звон колокольчика, возвещающего приближение обеда, и мы с Лоуренсом отправились в усадьбу. Пуаро, которого Джон пригласил остаться на обед, уже сидел за столом.

Во время застольной беседы, все тщательно избегали упоминания о недавней трагедии.

Мы обсуждали ход военных действий и прочие нейтральные темы. Но когда Доркас, подав сыр и бисквит, вышла из комнаты, Пуаро неожиданно обратился к миссис Кавендиш:

— Простите, мадам, что вновь напоминаю о страшном несчастье, постигшем вашу семью, но мне в голову пришла одна небольшая идея (вступление по поводу «небольшой идеи» было излюбленным приемом моего друга!), и я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Мне? Что ж, извольте.

— Благодарю, мадам. Меня интересует следующее: вы утверждаете, что дверь, ведущая в комнату миссис Инглторп из комнаты мадемуазель Цинции, была закрыта на засов, не так ли?

— Да, она действительно была закрыта, — удивленно сказала Мэри. — Я уже говорила об этом на дознании.

— Закрыта на засов?

— Д-да, — произнесла Мэри теперь уже неуверенно.

— Вы точно знаете, что она была закрыта на засов, а не просто заперта?

— Ах, вот о чем вы! Нет, в этом я не уверена. Просто я хотела сказать, что дверь не открывалась. Но, кажется, все двери были заперты на засов. Зайдя в комнату миссис Инглторп, мы это увидели сами.

— И все же, именно эта дверь могла быть просто заперта на ключ?

— Возможно. Я не знаю точно.

— Оказавшись в комнате миссис Инглторп, вы лично не обратили внимания, как она была закрыта?

— Мне кажется… да, мне кажется, она была закрыта на засов.

— Ну, тогда все в порядке.

Несмотря на свою последнюю реплику, Пуаро выглядел несколько обескуражено. Честно говоря, я был даже доволен тем, что одна из его «небольших идей» оказалась ложной.

После обеда Пуаро попросил меня проводить его до дома. Я холодно согласился.

— Вы злитесь на меня? — спросил он, когда мы вошли в парк.

— Нисколько, — процедил я сквозь зубы.

— Вот и хорошо. А то я очень боялся, что ненароком обидел вас.

Я ожидал услышать не это, ведь холодная сдержанность моего ответа была совершенно очевидной. Но дружелюбие и искренность его слов сделали свое дело, и мое раздражение вскоре прошло.

— Я передал Лоуренсу то, что вы просили.

— И что он сказал? Наверное, был очень удивлен?

— Да. Я уверен, что он даже не понял, о чем идет речь.

Я ожидал, что Пуаро будет разочарован, но он, напротив, очень обрадовался моим словам и сказал, что надеялся именно на такую реакцию Лоуренса.

Гордость не позволяла мне задавать никаких вопросов, а Пуаро тем временем переключился на другую тему.

— Почему мадемуазель Цинция отсутствовала сегодня за обедом?

— Она в госпитале. С сегодняшнего дня мисс Мердок снова работает.

— Какое трудолюбие! Хастингс, берите пример! А какая красавица! Мадемуазель Цинция словно сошла с одной из тех картин, которые я видел в Италии. Кстати, мне бы хотелось посмотреть ее госпиталь. Как вы думаете, это удобно?

— Уверен, что она обрадуется вашему приходу. Вы получите большое удовольствие, это очень интересное место.

— Мисс Цинния ездит в госпиталь ежедневно?

— Нет, по средам она отдыхает, а по субботам успевает приехать сюда на обед. Остальные дни Цинция полностью проводит в госпитале.

— Постараюсь не забыть ее расписание. Да, Хастингс, женщинам сейчас приходится много работать. Между прочим, она производит впечатление очень умной девушки, как вы считаете?

— Безусловно, к тому же мисс Мердок пришлось сдать довольно сложный экзамен.

— Конечно, ведь у нее очень ответственная работа. Наверное, в госпитале много сильнодействующих ядов?

— Да, я их даже видел. Они хранятся в маленьком шкафчике. Цинции приходится быть очень осторожной, и каждый раз, выходя из кабинета, она забирает ключ от шкафчика с собой.

— Этот шкафчик стоит возле окна?

— Нет, у противоположной стены, а что?

— Да ничего, просто интересно. Мы подошли к коттеджу Листвэйз.

— Вы зайдете? — спросил Пуаро.

— Нет, уже поздно. К тому же я хочу возвратиться другой дорогой, через лес, а она немного длиннее.

Стайлз окружали удивительно красивые леса. После широких аллей парка так приятно было шагать по узкой дорожке, прислушиваться к шороху деревьев и тихому щебетанью птиц. В эти минуты все люди казались мне добрыми и праведными, я даже простил Пуаро его глупую конспирацию. Гармония мира переливалась в меня. А может, не было страшного преступления? Вдруг завтра мы очнемся и освободимся от кошмарного наваждения…

Я очень устал в тот день. Хотелось спать, я все время зевал, но мужественно продолжал свой путь. Странные видения одно за другим проносились в моем сонном мозгу.

Мне вдруг почудилось, что миссис Инглторп жива, а убийцей был Лоуренс, который размозжил голову Альфреду крокетным молотком. Но зачем же тогда Джон поднял такой шум?

Я решил отдохнуть и присел под огромным старым буком. «Да, непонятно, зачем поднимать такой шум вокруг смерти этого негодяя? — подумал я. — Зачем Джону кричать? Я не потерплю этого!»

Неожиданно меня разбудил какой-то шум, и сразу стало ясно, что я попал в очень щекотливое положение. Футах в двенадцати от меня стояли Джон и Мэри. Они о чем-то яростно спорили. Совершенно очевидно, что супруги не подозревали о моем присутствии, поскольку до того, как я успел произнести хотя бы слово, Джон громко повторил фразу, которая меня разбудила:

— Запомни, Мэри, я не потерплю этого!

— А есть ли у тебя хоть малейшее право осуждать мои действия? — спокойно ответила миссис Кавендиш.

— Мэри, начнутся сплетни! Маму только в субботу похоронили, а ты уже разгуливаешь под ручку с этим типом.

Она пожала плечами.

— Ну, если тебя беспокоят только сплетни, тогда все в порядке!

— Нет, ты меня не поняла. Я сыт по горло этим типом. К тому же он польский еврей!

— Примесь еврейской крови еще не самая плохая вещь. Во всяком случае, она мне нравится больше, чем чистая кровь, текущая в жилах породистых англосаксов и делающая их, — она многозначительно посмотрела на Джона, — вялыми и бесстрастными тупицами.

Глаза Мэри сверкали, но голос был совершенно спокоен. Джон густо покраснел.

— Мэри!

— Что, мой дорогой Джон? — ответила она так же спокойно.

— Ты хочешь сказать, что будешь и впредь встречаться с Бауэрстайном, несмотря на то, что я это запрещаю?

— Буду… если сочту нужным.

— Ты издеваешься надо мной.

— Нет, просто у тебя нет никакого права выбирать моих друзей. В твоем окружении тоже есть кое-кто, чье присутствие не доставляет мне большого удовольствия.

Джон, вздрогнул.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он каким-то виноватым голосом.

— Ты сам прекрасно знаешь, — ледяным тоном ответила Мэри, — и поэтому не можешь ничего требовать от меня.

Джон умоляюще взглянул на жену.

— Не могу? Мэри, неужели наша… — Голос его задрожал, и он попытался притянуть Мэри к себе. — Мэри!

Мне показалось, что на мгновение в ее глазах появилась какая-то нерешительность. Лицо миссис Кавендиш смягчилось, но она резко отстранилась от Джона.

— Нет!

Она повернулась и хотела уйти, но Джон схватил ее за руку.

— Мэри, неужели ты любишь этого… Бауэрстайна? Миссис Кавендиш молчала. Лицо ее в этот миг было неповторимо прекрасно. Вечная молодость и в то же время величественное, древнее как мир спокойствие светилось в ее глазах. «Это похоже на улыбку египетского сфинкса», — подумал я восхищенно.

Она высвободила руку и, надменно бросив через плечо: «Возможно», быстро зашагала прочь.

Потрясенный этими словами, Джон не мог сдвинуться с места.

Я сделал неосторожный шаг, и под ногой хрустнула ветка. Джон резко обернулся. К счастью, он подумал, что я просто проходил мимо.

— Привет, Хастингс! Ну что, ты проводил своего забавного приятеля? Чудной он какой-то! Неужели коротышка и правда знает толк в своем деле?

— Он считался одним из лучших детективов Бельгии.

— Ладно, будем надеяться, что это действительно так. Знаешь, Хастингс, у меня очень тяжело на душе.

— А что случилось?

— И ты еще спрашиваешь? Зверское убийство мамы! Полицейские из Скотланд Ярда, которые шныряют по усадьбе, словно голодные крысы! Куда ни зайди — они тут как тут. А кричащие заголовки газет! Я бы повесил этих чертовых журналистов. Сегодня утром у ворот усадьбы собралась целая толпа зевак. Для них это вроде бесплатного музея мадам Тюссо. И ты считаешь, что ничего не случилось?

— Успокойся, Джон, так не может продолжаться вечно.

— Мы сойдем с ума раньше, чем закончится следствие!

— Ты слишком сгущаешь краски.

— Легко тебе говорить! Еще бы, тебя не осаждает стадо орущих журналистов. На тебя не пялится каждый болван на улице. Но и это не самое страшное! Хастингс, тебе не приходило в голову, что вопрос, кто это сделал, стал для меня настоящим кошмаром? Я все пытаюсь убедить себя, что произошел несчастный случай, поскольку… поскольку теперь, когда Инглторп вне подозрений, получается, что преступник — один из нас. Да, от таких мыслей можно и правда сойти с ума! Выходит, что в доме живет убийца, если только…

И тут мне в голову пришла любопытная мысль. Да, все сходится! Становятся понятными действия Пуаро и его загадочные намеки. Как же я не догадался раньше! На зато теперь я смогу рассеять эту гнетущую атмосферу подозрительности.

— Нет, Джон, среди нас нет убийцы!

— Я тоже надеюсь на это. Но кто тогда убийца?

— А ты не догадываешься?

— Нет.

— Я опасливо оглянулся вокруг и тихо, но торжественно провозгласил: «Доктор Бауэрстайн».

— Это невозможно!

— Напротив, все улики сходятся.

— Но на кой черт ему понадобилась смерть моей матери?

— Не знаю, — честно признался я, — но Пуаро тоже его подозревает.

Я рассказал Джону, как взволновало Пуаро известие, что доктор Бауэрстайн приходил в усадьбу в тот роковой вечер.

— К тому же, — добавил я, — он дважды повторил: «Это меняет все дело». Ты сам подумай — Инглторп утверждает, что оставил чашку в холле. Как раз в этот момент туда заходил Бауэрстайн. Проходя мимо, он мог незаметно подсыпать в кофе яд.

— Но это было бы очень рискованно.

— Зато становится понятным все остальное!

— А откуда он мог узнать, что это мамина чашка? Нет, Хастингс, тут концы с концами не сходятся.

Но я не собирался сдаваться:

— Да, я немного увлекся. Зато теперь мне все ясно. Слушай.

И я рассказал Джону о том, как Пуаро решил сделать повторный анализ какао.

— Ничего не понимаю, — перебил меня Джон. — Бауэрстайн ведь уже сделал анализ!

— В том-то и дело! Я сам сообразил это только сейчас. Неужели ты не понимаешь? Если Бауэрстайн убийца, то для него было бы проще простого подменить отравленное какао обычным и отправить его на экспертизу. Теперь понятно, почему там не обнаружили яд. И главное, никому и в голову не придет заподозрить в чем-то Бауэрстайна — никому, кроме Пуаро!

Лишь сейчас я оценил в полной мере проницательность своего друга! Однако Джон, кажется, все еще сомневался.

— Но ведь он утверждает, что какао не может замаскировать вкус стрихнина!

— И ты ему веришь? К тому же наверняка можно как-то смягчить горечь яда. Бауэрстайн в этом деле собаку съел: как-никак — крупнейший токсиколог!

— Крупнейший кто? Я никогда не слышал о такой профессии.

— Он досконально знает все, что связано с ядами, — пояснил я Джону. — Видимо, Бауэрстайн нашел способ, позволяющий сделать стрихнин безвкусным. Вдруг вообще не было никакого стрихнина? Он мог использовать какой-нибудь редкий яд, вызывающий похожие симптомы.

— Допустим, ты прав, только как он подсыпал яд, если какао, насколько мне известно, все время находилось наверху?

Я пожал плечами и вдруг… вдруг я с ужасом понял все! В эту секунду у меня было только одно желание — чтобы Джон подольше оставался в неведении. Стараясь не показывать вида, я внимательно посмотрел на него. Джон что-то напряженно обдумывал, и я вздохнул с облегчением — похоже, он не догадывался о том, в чем я уже не сомневался: Бауэрстайн имел сообщника!

Нет, этого не может быть! Не верю, что такая очаровательная женщина, как миссис Кавендиш, способна убить человека! Впрочем, история знает немало подобных примеров. Внезапно я вспомнил тот первый разговор с Мэри в день моего приезда. Она утверждала, что яд — это оружие женщин. А как объяснить ее волнение во вторник вечером? Может быть, миссис Инглторп узнала о связи Мэри с Бауэрстайном и собиралась рассказать об этом Джону? Неужели миссис Кавендиш выбрала такой страшный способ, чтобы заставить ее замолчать?

Я вспомнил загадочный разговор между Пуаро и мисс Ховард. Так, значит, они имели в виду Мэри! Вот, оказывается, во что не хотела поверить Эвелин! Да, все сходится. Неудивительно, что Эвелин предложила замять дело. Теперь стала понятной и ее последняя фраза: «Но ведь сама Эмили…» Эви права, действительно, миссис Инглторп сама предпочла смерть позору, который угрожал ее семье.

Голос Джона отвлек меня от этих мыслей.

— Есть еще одно обстоятельство, доказывающее, что ты не прав.

— Какое? — спросил я, обрадовавшись, что он уводит разговор в сторону от злополучного какао.

— Зачем Бауэрстайн потребовал провести вскрытие? Ведь Уилкинс не сомневался, что мама умерла от сердечного приступа. Непонятно, с какой стати Бауэрстайн стал бы впутываться в это дело.

— Не знаю, — проговорил я задумчиво, — возможно, чтобы обезопасить себя в дальнейшем. Он же понимал, что поползут разные слухи, и министерство внутренних дел все равно могло потребовать провести вскрытие. В этом случае Бауэрстайн оказался бы в очень затруднительном положении, поскольку трудно поверить, что специалист его уровня мог спутать отравление стрихнином с сердечным приступом.

— Пускай ты прав, но я, хоть убей, не понимаю, зачем ему понадобилась смерть моей матери.

Я вздрогнул — только бы он не догадался!

— Я могу и ошибаться, поэтому очень прошу тебя, Джон, чтобы наш разговор остался в тайне.

— Можешь не беспокоиться.

Тем временем мы подошли к усадьбе. Поблизости раздались голоса, и я увидел, что под старым платаном, как и в день моего приезда, был накрыт чай.

Я подсел к Цинции и сказал, что Пуаро хотел бы побывать у нее в госпитале.

— Буду очень рада. Надо договориться, чтобы он приехал в то время, когда мы устраиваем наши замечательные чаепития. Мне очень нравится ваш друг, он такой забавный! Представляете, на днях заставил меня снять брошку и затем сам ее приколол, утверждая, что она висела чуть-чуть неровно.

Я рассмеялся.

— Это на него похоже!

— Да, человек он своеобразный.

Несколько минут мы сидели молча, затем Цинция украдкой взглянула на миссис Кавендиш, сказала шепотом:

— Мистер Хастингс, после чая я хотела бы поговорить с вами наедине.

Ее взгляд в сторону Мэри вселил в меня подозрение, что эти две женщины, похоже, недолюбливали друг друга. «Печально, — подумал я, — неизвестно, что ждет Цинцию в будущем. Ведь миссис Инглторп не оставила ей ни пенни. Надеюсь, Джон и Мэри предложат девушке остаться в Стайлз, по крайней мере до конца войны. Джон очень привязан к Цинции, и, думаю, ему будет нелегко с ней расстаться».

Джон, выходивший куда-то из комнаты, снова появился в дверях.

— Чертовы полицейские! — сказал он возмущенно. — Всю усадьбу вверх дном перевернули, в каждую комнату засунули свой нос — и все безрезультатно! Так больше продолжаться не может. Сколько еще они собираются болтаться по нашему дому? Нет, хватит, я хочу серьезно поговорить с Джеппом.

— С этим Джеппом и говорить-то противно, — буркнула мисс Ховард.

Лоуренс высказал мысль, что полицейские, возможно, создают видимость бурной деятельности, не зная, с чего начать настоящее расследование.

Мэри не проронила ни слова.

После чая я пригласил Цинцию на прогулку, и мы отправились в ближайшую рощу.

— Мисс Мердок, кажется, вы хотели мне что-то сказать.

Цинция тяжело вздохнула. Она опустилась на траву, сняла шляпку, и упавшие ей на плечи каштановые волосы напомнили мне нашу первую встречу.

— Мистер Хастингс, вы такой умный, такой добрый, мне просто необходимо поговорить с вами.

До чего же она хороша, — подумал я восхищенно, — даже лучше, чем Мэри, которая, кстати, никогда не говорила мне таких слов.

— Цинция, дорогая, я вас внимательно слушаю.

— Мистер Хастингс, мне нужен ваш совет.

— Относительно чего?

— Относительно моего будущего. Понимаете, тетя Эмили всегда говорила, что обо мне здесь будут заботиться. То ли она забыла свои слова, то ли смерть произошла слишком внезапно, но я снова оказалась без гроша в кармане. Не знаю, что и делать. Может быть, надо немедленно уехать отсюда, как вы думаете?

— Что вы, Цинция, я уверен, что никто не желает вашего отъезда!

Несколько секунд девушка раздумывала над моими словами.

— Этого желает миссис Кавендиш. Она ненавидит меня!

— Ненавидит?! Вас?!

Цинция кивнула.

— Да. Не знаю почему, но терпеть меня не может, да и он тоже.

— Вот тут вы ошибаетесь, Джон к вам очень привязан.

— Джон? Я имела в виду Лоуренса. Не стоит, конечно, придавать этому такое большое значение, но все-таки обидно, когда тебя не любят.

— Но, Цинция, милая, вы ошибаетесь, здесь вас очень любят. Возьмем, к примеру, Джона или мисс Ховард…

Цинция мрачно кивнула.

— Да, Джон любит меня. Что касается Эви, то и она, несмотря на свои грубоватые манеры, не обидит даже муху. Зато Лоуренс разговаривает со мной сквозь зубы, а Мэри вообще едва сдерживается, когда я рядом. Вот Эви ей действительно нужна, только посмотрите, как она умоляет мисс Ховард остаться. А я кому нужна? Путаюсь тут под ногами, пока меня терпят, а когда вышвырнут за дверь — что тогда делать?

Девушка разразилась слезами. Я вдруг почувствовал какое-то новое, дотоле незнакомое чувство. Не знаю, что произошло, возможно, меня ослепило ее прекрасное юное лицо и радость разговора с человеком, который ни в коей мере не может быть причастным к убийству, а возможно, я просто почувствовал жалость к этому прелестному беззащитному существу, словом, неожиданно для самого себя я наклонился к девушке и прошептал:

— Цинция, выходите за меня замуж.

Мои слова подействовали как прекрасное успокоительное — мисс Мердок тотчас перестала плакать и резко выпалила:

— Не болтайте ерунду!

Я даже опешил.

— Мисс Мердок, я не болтаю ерунду, я прошу оказать мне честь стать вашим мужем.

Девушка снова рассмеялась.

— Благодарю за заботу, мистер Хастингс, вы очень добры, но подобный шаг нельзя делать только из жалости.

— Мисс Мердок, я сказал это не из жалости, а потому, что я вас…

— Мистер Хастингс, — перебила меня Цинция, — давайте будем откровенны, вы не хотите этого — и я тоже!

— Мое предложение было совершенно искренним, — сказал я хмуро.

— Да, я знаю. Когда-нибудь вы встретите девушку, которая примет его с благодарностью. А теперь прощайте.

Цинция побежала в сторону дома. Весь разговор оставил у меня довольно неприятный осадок. Вот что значит слоняться без дела! Я решил немедленно отправиться в деревню и посмотреть, что делает Бауэрстайн. За этим типом нужно присматривать! Но, чтобы не вызвать подозрений, надо вести себя очень осмотрительно — не зря же Пуаро так ценит мою осторожность!

В окне дома, где жил Бауэрстайн, была выставлена табличка «Сдаются комнаты». Я постучал, и дверь отворила хозяйка.

— Добрый день. Доктор Бауэрстайн дома?

— Вы разве еще не знаете?

— Что?

— Он арестован.

— Как арестован?! Кем?

— Известно кем — полицией!

Я решил, что надо разыскать Пуаро, и отправился к нему в Листвэйз.

9. Арест

Пуаро не оказалось дома. Старый бельгиец, открывший дверь, сказал, что мой друг, видимо, уехал в Лондон.

Я очень удивился. Надо же выбрать настолько неподходящий момент для отъезда! И к чему такая срочность? А может быть, Пуаро уже давно решил съездить в Лондон, но ничего не говорил об этом?

Придется возвращаться в Стайлз. Всю дорогу я обдумывал последние события. Неужели Пуаро предвидел арест Бауэрстайна? А может быть, это произошло не без его участия? Теперь, когда моего друга не было рядом, я могу наконец взять инициативу в свои руки. Но с чего начать? Следует ли открыто объявить об аресте Бауэрстайна? Для Мэри это будет большим ударом. Теперь ясно, что миссис Кавендиш непричастна к убийству, иначе об этом бы уже говорила вся деревня. Завтра сообщение об аресте появится в газетах, поэтому скрывать этот факт от Мэри бессмысленно. Но чутье подсказывает мне, что надо хорошенько подумать, прежде чем рассказать ей обо всем. Как жаль, что я не могу посоветоваться с Пуаро! Ведь, как выяснилось, проницательность моего друга с годами отнюдь не ослабла. А как тонко он заставил меня подозревать Бауэрстайна, не назвав ни разу его имени!

Я решил откровенно поговорить с Джоном. Пусть он сам решает, надо ли сообщать об аресте Бауэрстайна.

Услышав эту новость, Джон даже присвистнул от удивления.

— Вот тебе и Скотланд Ярд! Так, значит, ты был прав, утверждая, что Бауэрстайн — убийца. А ведь я тебе не поверил!

— И зря! Я же говорил, что все улики против него. Ладно, давай лучше решим, стоит ли говорить об аресте или подождем до завтра, когда об этом сообщат газеты.

— Думаю, торопиться не стоит. Лучше подождать. Однако, открыв на следующий день газету, я, к своему великому удивлению, не обнаружил ни строчки об аресте доктора. Маленькая заметка из ставшей уже постоянной рубрики «Отравление в Стайлз» не содержала ничего нового. Может быть, Джепп решил пока держать все в тайне? Наверное, он собирается арестовать еще кого-то. После завтрака я собрался сходить в деревню и узнать, не вернулся ли Пуаро, как вдруг услышал за спиной знакомый голос:

— Добрый день, Хастингс!

Я схватил своего друга за руку и, не говоря ни слова, потащил в соседнюю комнату.

— Пуаро, наконец-то! Я не мог дождаться, когда вы вернетесь. Не волнуйтесь, никто, кроме Джона, ничего не знает.

— Друг мой, о чем вы говорите?

— Естественно, об аресте Бауэрстайна!

— Так его все-таки арестовали?

— А вы не знали?

— Понятия не имел.

Немного подумав, он добавил:

— Впрочем, ничего удивительного, до побережья здесь всего четыре мили.

— До побережья? — переспросил я удивленно.

— Конечно. Неужели вы не поняли, что произошло?

— Пуаро, видимо, я сегодня туго соображаю. Какая связь между побережьем и смертью миссис Инглторп?

— Никакой. Но вы говорили о Бауэрстайне, а не о миссис Инглторп!

— Ну и что? Раз его арестовали в связи с убийством…

— Как?! Он арестован по подозрению в убийстве? — удивленно спросил Пуаро.

— Да.

— Не может быть! Кто вам об этом сказал?

— Честно говоря, никто, но сам факт его ареста доказывает…

— …Доказывает, что Бауэрстайн арестован за шпионаж.

— Шпионаж?! Он же убийца!

— Если старина Джепп считает доктора убийцей, значит, он просто выжил из ума.

— Странно. Я был уверен, что и вы так думаете. Пуаро с сожалением посмотрел на меня, но промолчал.

— Вы хотите сказать, что Бауэрстайн — шпион? — пробормотал я, еще не привыкнув к этой странной мысли.

Пуаро кивнул.

— Неужели вы не догадались об этом сами, Хастингс?

— Нет.

— И вам не казалось странным, что знаменитый лондонский врач живет в такой глуши или что он по ночам разгуливает по деревне?

— Нет, я считал, что у него обычная бессонница.

Пуаро о чем-то раздумывал.

— Он, несомненно, родился в Германии, но столько лет прожил в вашей стране, что с легкостью выдал себя за настоящего англичанина. К тому же лет пятнадцать назад он принял английское гражданство. Да, Бауэрстайн оказался даже хитрее, чем я предполагал.

— Вот мерзавец! — воскликнул я возмущенно.

— Напротив, настоящий патриот. Подумайте, как ежечасно на протяжении многих лет он рисковал жизнью. Я восхищаюсь такими людьми.

Однако мне были чужды подобные взгляды. Бауэрстайн не вызывал во мне ничего, кроме ненависти.

— Надо же, и в такого подлеца могла влюбиться миссис Кавендиш!

— Ему это было весьма на руку. До тех пор, пока продолжались слухи об их романе, доктор был уверен, что его странности и причуды не привлекут особого внимания.

Я не сумел скрыть своего ликования.

— Так вы думаете, что у него не было чувства к Мэри? — спросил я с надеждой.

— Более того, мне кажется, что и миссис Кавендиш к нему совсем равнодушна.

— Вы так думаете?

— И объясню почему. Я уверен, что Мэри Кавендиш любит другого.

Сердце мое радостно забилось. Я давно привык к слухам о своих легких победах над женщинами, но неужели и Мэри Кавендиш, загадочная и недосягаемая Мэри Кавендиш, тоже не устояла…

Неожиданное появление мисс Ховард прервало эти мысли. Увидев, что в комнате, кроме нас, никого нет, она подошла к Пуаро и протянула ему старый, потемневший от времени листок бумаги.

— Нашла на шкафу, — сказала она и, не добавив ни слова, вышла из комнаты.

Пуаро взглянул на листок и радостно улыбнулся.

— Посмотрите-ка, Хастингс, что нам принесли. И помогите мне разобраться в инициалах — я не могу понять, «Д» это или «Л».

Я взял листок, на котором стояла печать Парсона — известной фирмы по производству театрального инвентаря. Что касается адреса — Эссекс, Стайлз Сент-Мэри, Кавендиш — то буква, стоящая перед фамилией, была действительно написана неразборчиво.

— Это либо «Т», либо «Л», но точно не «Д».

— Я думаю, что «Л», — сказал Пуаро.

— Это важная улика?

— Не очень, но она подтверждает правильность моей догадки. Я догадывался о существовании данного письма и попросил мисс Ховард попытаться его найти.

— Но почему оно лежало на шкафу? Странное место для хранения бумаг!

— Почему же? Я сам держу стопки бумаг на шкафу.

Я посмотрел в глаза моему другу.

— Пуаро, скажите честно, вы знаете, кто убийца?

— Да, я надеюсь, что не ошибаюсь.

— Так не томите меня! Скажите его имя!

— Друг мой, к сожалению, у меня нет никаких доказательств.

Неожиданно лицо его переменилось и, схватив меня за руку, Пуаро выбежал в холл.

— Мадемуазель Доркас, где вы? Мадемуазель Доркас!

В комнату вбежала испуганная Доркас.

— Мистер Пуаро, что случилось?

— Доркас, у меня есть одна маленькая идея, и если она подтвердится, то дело можно считать законченным. Скажите, в понедельник — именно в понедельник, а не во вторник — ничего не случилось с колокольчиком в комнате миссис Инглторп?

— В понедельник? Да, сэр, я припоминаю, что именно в понедельник порвался шнурок колокольчика, висевшего над дверью в комнату хозяйки. Только как вы догадались, сэр? Мы же вызвали работника, который починил.

Пуаро улыбнулся.

Мы перешли в гостиную.

— Вот видите, — сказал мой друг, — не всегда надо иметь неопровержимые доказательства. Подчас достаточно одного здравого смысла. Однако, признаюсь, я рад, что моя догадка подтвердилась. Ведь у каждого есть свои маленькие человеческие слабости, не правда ли, Хастингс? Теперь я могу себе позволить сделать небольшую передышку и прогуляться по парку.

Весело посвистывая, Пуаро вышел из комнаты как раз в тот момент, когда на пороге появилась Мэри Кавендиш.

— Ваш друг излучает такое блаженство, словно он уже поймал преступника, — сказала она с улыбкой.

Я улыбнулся в ответ.

— Сам не понимаю, что случилось. Доркас рассказала ему про какой-то оборванный шнурок, и это привело Пуаро в неописуемый восторг.

Мэри снова улыбнулась.

— Смотрите, он выходит из ворот, — сказала она, взглянув в окно, — разве ваш друг собрался к себе?

— Я уже давно отказался от попыток понять его действия!

— Может быть, от сильного переутомления он немного…

Мэри запнулась и покраснела.

— Мне тоже иногда кажется, что Пуаро ведет себя не совсем нормально. Но через некоторое время выясняется, что во всех его на первый взгляд безумных действиях имелась строгая система.

— Что ж, давайте подождем «некоторое время». Хотя Мэри и старалась показаться веселой, глаза ее были очень печальны.

«И все-таки, — подумал я, — надо поговорить с ней о будущем Цинции».

Я очень осторожно начал этот разговор, но не успел произнести и двух фраз, как Мэри перебила меня:

— Вы прекрасный адвокат, мистер Хастингс, но зачем попусту растрачивать свой талант? Поверьте, я прекрасно отношусь к Цинции и, конечно же, позабочусь о ее будущем.

Она о чем-то задумалась и неожиданно спросила:

— Мистер Хастингс, как вы думаете, мы с Джоном счастливы вместе?

Я был очень удивлен ее вопросом и смог лишь пробормотать, что это личное дело супругов и постороннему не пристало обсуждать подобные темы.

— Да, это наше личное дело, но вам я все-таки скажу: мистер Хастингс, мы несчастливы друг с другом!

Я промолчал, а Мэри, печально опустив голову, продолжала:

— Вы же ничего не знаете обо мне — ни откуда я родом, ни кем была до того, как вышла за Джона. А у меня сейчас такое настроение, что хочется кому-то исповедаться.

Признаться, я не слишком стремился оказаться в роли отца-исповедника. Во-первых, я помнил, чем закончилась исповедь Цинции. Во-вторых, в исповедники обычно выбираются люди не первой молодости, а я, напротив, был цветущим молодым человеком, к тому же неравнодушным к женщинам!

— Мой отец — англичанин, а мать — русская.

— А, теперь понятно…

— Что понятно? — резко спросила Мэри.

— Понятно, почему во всем вашем облике чувствуется что-то отстраненное и необычное.

— Мать считалась красавицей. Я ее не помню — она умерла, когда я была совсем ребенком. По словам отца, мама по ошибке приняла слишком большую дозу снотворного.

Мэри на мгновение замолчала, затем продолжала:

— Отец тяжело переживал ее смерть. Через некоторое время он поступил на дипломатическую службу, и мы начали разъезжать по свету. К 23 годам я, кажется, побывала уже повсюду! Моя жизнь была наполнена весельем, впечатлениями и радужными надеждами.

Она тяжело вздохнула.

— Но неожиданно умер отец, почти ничего не оставив мне в наследство. Мне пришлось поселиться у своей престарелой тетки в Йоркшире. Естественно, после стольких лет, проведенных с отцом, жизнь в сельской глуши казалась ужасной — унылая скука и монотонность тамошнего существования просто сводили меня с ума.

— Да, я вас прекрасно понимаю.

— И вот в это время я встретила Джона. Конечно, с точки зрения тетушки, о лучшей партии нельзя было и мечтать. Но я думала не о деньгах — единственное, чего мне хотелось, — это выбраться поскорее из сельской глуши, из соседских сплетен и ворчания тетушки.

Я нахмурился.

— Поймите меня правильно, — продолжала Мэри, — я откровенно призналась Джону, что он мне нравится, очень нравится, но это, конечно, не любовь. Я сказала, что потом, возможно, смогу его полюбить, но тогда он был мне просто симпатичен, не больше. Однако Джон посчитал, что этого достаточно, и сделал мне предложение.

Мэри прервала свой рассказ и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Кажется, да, я уверена, что поначалу он меня очень любил. Но мы с Джоном слишком разные люди. Вскоре после свадьбы наступило охлаждение, а затем я ему и вовсе надоела. Говорить об этом неприятно, мистер Хастингс, но я хочу быть с вами полностью откровенной. К тому же сейчас мне это безразлично — все уже позади.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что покидаю Стайлз навсегда.

— Вы с Джоном купили другой дом?

— Нет, Джон, наверное, останется здесь, но я скоро уеду.

— Вы хотите его оставить?

— Да!

— Но почему?

После долгого молчания Мэри тихо ответила:

— Потому что для меня дороже всего… свобода.

Я подумал о девственных лесах, о полях и реках, обо всем, что именуется свободой для такого человека, как Мэри Кавендиш. Но в своих бедах она виновата сама, — лишь гордость и высокомерие не позволяют Мэри жить счастливой семейной жизнью.

Вдруг она всхлипнула и тихо произнесла:

— Стайлз — это тюрьма.

— Я понимаю, но, Мэри, вы поступаете слишком опрометчиво.

— Опрометчиво? Вы просто ничего не знаете!

И тут я сказал фразу, о которой сразу пожалел.

— Вам известно, что доктор Бауэрстайн арестован?

Лицо Мэри мгновенно стало холодным и непроницаемым.

— Джон заботливо сообщил мне об этом сегодня утром.

— И вы знаете причину ареста?

— Конечно. Он же немецкий шпион! Манинг давно его подозревал.

Мэри говорила совершенно спокойно. Неужели арест Бауэрстайна ее нисколько не волнует? Она взглянула на цветочную вазу.

— Цветы уже совсем завяли. Надо срезать новые.

И, еле заметно кивнув на прощание, она вышла в сад.

Да, наверное, Мэри безразлична к судьбе Бауэрстайна. Не может же она до такой степени скрывать свои чувства!

На следующее утро ни Пуаро, ни полицейские в усадьбе не появлялись. Зато к обеду разрешилась загадка последнего из четырех писем, отправленных миссис Инглторп в тот роковой вечер. Не сумев в свое время определить адресата, мы решили не ломать над этим голову — рано или поздно все прояснится само собой. Так и случилось. Почтальон принес письмо, отправленное французской музыкальной фирмой. В нем говорилось, что чек миссис Инглторп получен, но, к сожалению, ноты, которые она просит, разыскать не удалось. Итак, наши надежды на то, что четвертое письмо поможет пролить свет на убийство, оказались напрасными.

Перед чаем я решил прогуляться до Листвэйз и сообщить Пуаро про письмо, но привратник сказал, что мой друг снова уехал. — Опять в Лондон?

— Нет, сэр, на этот раз в Тэдминстер. Сказал, что хочет навестить какую-то леди. Она там в госпитале работает.

— Вот болван! — воскликнул я, раздраженный забывчивостью Пуаро и тем, что напрасно сходил в Листвэйз — Я же говорил ему, что по средам Цинция не работает. Ладно, когда мсье Пуаро вернется, скажите, что его ожидают в Стайлз.

— Хорошо, сэр, я передам.

Весь вечер я ожидал прихода Пуаро, но он так и не появился. Не было его и на следующий день.

После обеда Лоуренс отвел меня в сторону и спросил, не собираюсь ли я навестить своего друга.

— Нет, — сказал я раздраженно, — хватит с меня, если Пуаро захочет, он и сам может сюда прийти.

— Очень жаль, — хмуро пробормотал Лоуренс.

— А что случилось? Если дело серьезное, я, так и быть, схожу в Листвэйз — в последний раз!

— Ничего серьезного. Просто, если увидите мистера Пуаро, передайте ему, — Лоуренс снизил голос до шепота, — что я нашел еще одну кофейную чашку.

Сказать по правде, я уже давно забыл про «послание» Пуаро, и слова Лоуренса подстегнули мое любопытство.

Итак, я снова отправился в Листвэйз. На этот раз Пуаро был у себя. Он сидел в кресле, полностью погруженный в свои мысли. Лицо его было чрезвычайно бледным.

— Пуаро, вы не заболели? — спросил я озабоченно.

— Нет, друг мой, все в порядке. Но передо мной встала очень серьезная проблема.

— Отдавать ли преступника в руки правосудия или оставить его на свободе? — спросил я с улыбкой.

Как ни странно, Пуаро утвердительно кивнул.

— Да, как сказано у вашего Шекспира: «Говорить или не говорить — вот в чем вопрос».

Я был так удивлен, что даже не поправил своего друга.

— Пуаро, вы шутите!

— Нет, Хастингс, речь идет о вещи, к которой я всегда относился серьезно.

— А именно?

— Я говорю о счастье женщины!

Взглянув на меня, Пуаро грустно улыбнулся и продолжал:

— Пришло время действовать, а я не знаю, имею ли я на это право. Игра слишком рискованна.

Он снова погрузился в свои мысли, и я подумал, что теперь самое время рассказать о своем разговоре с Лоуренсом.

— Так он все-таки нашел еще одну чашку?! — торжествующе воскликнул Пуаро. — А этот ваш Лоуренс оказался умнее, чем я предполагал.

Я был невысокого мнения об умственных способностях Лоуренса, но, дав себе зарок никогда больше не спорить со своим другом, не стал возражать.

— Пуаро, как же вы забыли, что Цинция в среду не работает?

— Верно, память у меня теперь не та! Хорошо еще, что коллега мадемуазель Цинции сжалилась надо мной и любезно показала все, что меня интересовало.

— Но вы должны как-нибудь снова съездить в госпиталь. Цинция мечтает показать вам свои владения! Кстати, чуть не забыл, сегодня выяснилось, кому миссис Инглторп отправила четвертое письмо. Я рассказал про письмо из Франции.

— Жаль, — грустно произнес мой друг, — я возлагал на него определенные надежды. А впрочем, так даже лучше — мы распутаем этот клубок изнутри. Если пошевелить мозгами, то можно решить любую головоломку, не правда ли, Хастингс? Между прочим, что вам известно об отпечатках пальцев?

— Только то, что они у всех разные.

— Правильно!

Вынув из бюро несколько фотографий, Пуаро разложил их на столе.

— Вот, Хастингс: номер один, номер два и номер три. Что вы можете сказать об этих фотографиях?

Я внимательно изучил все три фотоснимка.

— Во-первых, изображения сильно увеличены. Номер один, похоже — отпечатки большого и указательного пальцев мужчины. Отпечатки номер два принадлежат женщине — они гораздо меньше. Что касается третьего снимка, то на нем видно множество отпечатков, но последние, кажется, такие же, как и на первом снимке.

— Вы уверены?

— Да, отпечатки совершенно одинаковые.

Пуаро удовлетворенно кивнул и снова спрятал фотографии в бюро.

— Наверное, вы опять откажетесь объяснить мне, в чем дело.

— Почему же, друг мой? Отпечатки на первой фотографии принадлежат мсье Лоуренсу, на второй — мадемуазель Цинции, хотя это неважно, они нужны только для сравнения. Что касается третьей фотографии, то здесь дело серьезней.

Пуаро на мгновение задумался.

— Как вы верно заметили, изображения сильно увеличены: причем третья фотография вышла менее четкой, чем первые две. Я не буду объяснять, как получены снимки — это довольно сложный процесс. Достаточно того, что они перед вами. Остается только сказать, с какого предмета сняты эти отпечатки.

— Пуаро, я сгораю от любопытства.

— Хастингс, — торжественно провозгласил Пуаро, — отпечатки под номером три обнаружены на бутылочке с ядом, которая хранится в шкафу в госпитале Красного Креста в Тэдминстере!

— Господи, как на склянке с ядом оказались отпечатки Лоуренса? Он ведь даже не подходил к шкафу.

— Хастингс, он подходил!

— Вы ошибаетесь, Пуаро, мы все время были вместе.

— Это вы ошибаетесь, Хастингс. Если вы все время были вместе, зачем же мисс Цинция звала его, когда вы с ней вышли на балкон?

— Да, верно. Но все равно, Лоуренс находился в комнате одни всего несколько мгновений.

— Этого вполне достаточно.

— Для чего?

— Для того, чтобы удовлетворить любопытство человека, изучавшего когда-то медицину.

Наши глаза встретились. Пуаро снова улыбнулся. Он встал и, подойдя к окну, стал что-то весело насвистывать.

— Пуаро, — я почувствовал, что голос мой дрожит, — что было в склянке?

— Гидрохлорид стрихнина, — спокойно ответил мой друг.

— Боже, — произнес я почти шепотом.

— Учтите, Хастингс, что гидрохлорид стрихнина применяется крайне редко — лишь для приготовления нескольких типов лекарств. Обычно используется другой раствор. Вот почему отпечатки пальцев Лоуренса сохранились до сих пор — он был последним, кто держал в руках склянку.

— Как вы смогли сделать эту фотографию?

— Я вышел на балкон и случайно обронил шляпу. Несмотря на мои возражения, коллега мисс Цинции сама спустилась за ней вниз.

— Так вы знали, что искать?

— Нет. Просто из вашего рассказа следовало, что мсье Лоуренс мог взять яд. И это предположение следовало либо подтвердить, либо опровергнуть.

— Пуаро, вы не обманете меня своим беспечным тоном. Обнаружена чрезвычайно важная улика!

— Возможно. Но есть одна вещь, которая меня действительно поражает. Думаю, и вас тоже.

— Какая?

— Что-то часто в этом деле встречается стрихнин. Вам не кажется, Хастингс? Стрихнин содержался в лекарстве миссис Инглторп. Стрихнин купил человек, выдававший себя за Инглторпа. И вот теперь снова — на склянке со стрихнином обнаружены отпечатки пальцев мсье Лоуренса. Тут какая-то путаница, друг мой, а я терпеть этого не могу.

Дверь отворилась, и появившийся на пороге бельгиец сказал, что Пуаро внизу дожидается какая-то дама.

Мы быстро спустились и увидели стоявшую в дверях миссис Кавендиш.

— Я навещала одну старушку в деревне, — сказала Мэри, — и решила зайти за мистером Хастингсом — вместе возвращаться веселее. Лоуренс мне сказал, что он у вас, мистер Пуаро.

— Жаль, мадам, — воскликнул мой друг, — а я-то надеялся, что вы оказали мне честь своим визитом!

— Не знала, что это такая честь! — сказала Мэри с улыбкой. — Обещаю оказать ее в ближайшие дни, мсье Пуаро.

— Буду счастлив, мадам. И помните — если вам захочется исповедаться (Мэри вздрогнула), то «отец Пуаро» всегда к вашим услугам!

Миссис Кавендиш внимательно посмотрела в глаза Пуаро, словно пытаясь постигнуть истинный смысл услышанных слов, затем улыбнулась и сказала:

— Мсье Пуаро, может, вы тоже пойдете с нами в усадьбу?

— С удовольствием, мадам.

По дороге Мэри все время что-то рассказывала, шутила и старалась казаться совершенно беззаботной. Однако я заметил, что она сильно взволнована.

Едва зайдя в усадьбу, мы почувствовали что-то неладное. Навстречу выбежала заплаканная Доркас.

— Мадам, мадам! Горе у нас! Не знаю, как и сказать вам. Тут такое случилось! За что же такие напасти одна за другой?

— Да говорите же, что произошло, — нетерпеливо прервал я излияния Доркас.

— Это все проклятые полицейские из Скотланд Ярда! Арестовали его, мадам, арестовали мистера Кавендиша!

— Как! Лоуренс арестован?! — воскликнул я, пораженный этой вестью.

Глаза Доркас на мгновение вспыхнули.

— Нет, сэр. Арестован мистер Джон Кавендиш! Мэри вскрикнула и пошатнулась. Я повернулся, чтобы поддержать ее, и заметил странную улыбку на устах Пуаро.

10. Суд

Предварительное судебное разбирательство состоялось через два месяца. Мэри делала все возможное, чтобы доказать невиновность своего мужа.

Когда я поделился с Пуаро своим восхищением преданностью этой женщины, он кивнул и сказал:

— Да, Хастингс, миссис Кавендиш как раз из тех друзей, которые познаются в беде. Случилось несчастье, и она забыла о гордости, о ревности…

— О ревности?

— Конечно. Разве вы не заметили, что миссис Кавендиш ужасно ревнива? Но теперь, когда над Джоном нависла опасность, она думает только об одном — как его спасти.

Мой друг говорил с таким чувством, что я невольно вспомнила его колебания — «говорить или не говорить», когда на карту поставлено «счастье женщины». Слава богу, что теперь решение примут другие!

— Пуаро, мне даже сейчас не верится, что Джон — убийца, я почти не сомневался, что преступник — Лоуренс.

Пуаро улыбнулся.

— Я знаю, друг мой.

— Как же так?! Джон, мой старый друг Джон, и вдруг — убийца!

— Каждый убийца чей-то друг, — глубокомысленно изрек Пуаро. — Но мы не должны смешивать разум и чувства.

— Но вы могли хотя бы намекнуть, что мой друг Джон…

— Я не делал этого как раз потому, что Джон ваш старый друг.

Я смутился, вспомнив, как доверчиво рассказывал Джону о подозрениях Пуаро. Ведь я был уверен, что речь шла о Бауэрстайне! Кстати, на суде его оправдали — доктор очень ловко сумел доказать несостоятельность обвинений в шпионаже, — но карьера его, безусловно, рухнула.

— Пуаро, неужели Джона признают виновным?

— Нет, друг мой, я почти уверен, что его оправдают. Я же постоянно твержу вам, что улик против него пока нет. Одно дело — не сомневаться в виновности преступника и совсем другое — доказать это на суде. Здесь-то и заключается основная трудность. Кстати, я могу кое-что и доказать, но в цепочке не хватает последнего звена, и пока оно не отыщется, увы, Хастингс, меня никто не будет слушать.

Он печально вздохнул.

— Пуаро, когда вы впервые начали подозревать Джона?

— А разве вы вообще не допускали мысли, что он убийца?

— Нет.

— Даже после услышанного вами разговора между миссис Инглторп и Мэри? Даже после, мягко говоря, неоткровенного выступления Мэри на дознании?

— Я не придавал этому большого значения.

— Неужели вы не думали, что, если ссора, подслушанная Доркас, происходила не между миссис Инглторп и ее мужем — а он это начисто отрицает, — значит, в комнате находился один из братьев Кавендишей? Допустим, там был Лоуренс. Как тогда объяснить поведение Мэри Кавендиш? Если же допустить, что там находился Джон, то все становится на свои места.

— Вы хотите сказать, что ссора происходила между миссис Инглторп и Джоном?

— Конечно.

— И вы это знали?

— Разумеется. Как иначе можно объяснить поведение миссис Кавендиш?

— Но, тем не менее, вы уверены, что его оправдают!

— Несомненно оправдают! Во время предварительного судебного разбирательства мы услышим только речь прокурора. Адвокат наверняка посоветует Джону повременить со своей защитой до суда — когда на руках козырный туз, выкладывать его следует в последнюю очередь! Кстати, Хастингс, мне нельзя появляться на судебном разбирательстве.

— Почему?

— Потому что официально я не имею никакого отношения к следствию. Пока в цепочке доказательств отсутствует последнее звено, я должен оставаться в тени. Пусть миссис Кавендиш думает, что я на стороне Джона.

— Пуаро, это нечестная игра! — воскликнул я негодующе.

— Мы имеем дело с очень хитрым и изворотливым противником. В средствах он не стесняется, поэтому и нам надо сделать все, чтобы преступник не ускользнул из рук правосудия. Пускай все лавры — пока — достанутся Джеппу, а я тем временем доведу дело до конца. Если меня и вызовут для дачи показаний, — Пуаро улыбнулся, — то я выступлю как свидетель защиты. Мне показалось, что я ослышался!

— Я хочу быть объективным, — пояснил Пуаро, — и поэтому отклоню один из пунктов обвинения.

— Какой?

— По поводу сожженного завещания. Джон здесь ни при чем.

Пуаро оказался настоящим пророком. Боюсь утомить читателя скучными деталями и скажу лишь, что во время предварительного разбирательства Джон не произнес ни слова, и дело передали в суд.

Сентябрь застал нас в Лондоне. Мэри сняла дом в Кэнсингтоне,[3] Пуаро тоже поселился поблизости, и я имел возможность часто их видеть, поскольку устроился на работу в том же районе — в министерство обороны.

Чем меньше времени оставалось до начала суда, тем сильнее нервничал Пуаро. Он так и не мог разыскать «последнее звено». В глубине души я этому даже радовался, так как не представлял, что будет делать Мэри, если Джона признают виновным.

15 сентября Джон предстал перед судом в Олд Бейли[4] по обвинению в «преднамеренном убийстве Эмили Агнес Инглторп» и наотрез отказался признать себя виновным. Его защищал знаменитый адвокат сэр Эрнст Хэвивезер.

Первым взял слово прокурор Филипс, заявивший, что убийство совершено расчетливо и хладнокровно. Мистер Кавендиш отравил женщину, любившую его как родного сына, женщину, которая дала ему образование, заботилась о нем и безгранично ему доверяла. Свидетельские показания подтверждают, продолжал прокурор, что подсудимый вступил в предосудительную связь с некоей миссис Райкес, женой фермера Райкеса, живущего неподалеку от Стайлз. Подсудимый растранжирил все деньги, полученные от миссис Инглторп, и оказался в крайне стесненном материальном положении.

Миссис Инглторп узнала о постыдной связи своего сына, и за день до убийства между ними произошел крупный скандал, часть которого слышала прислуга. В тот же день подсудимый, переодевшись в костюм мистера Инглторпа, купил в деревенской аптеке стрихнин. Несомненно, он пытался навлечь на него подозрения в убийстве миссис Инглторп — ни для кого не секрет, что подсудимый ненавидел мужа своей мачехи. Мистер Инглторп, к счастью, смог предъявить неопровержимое алиби.

Семнадцатого июля, сразу после ссоры с подсудимым, миссис Инглторп составила новое завещание. Обуглившиеся остатки этого документа были на следующее утро найдены в камине, но можно с уверенностью утверждать, что завещание было в пользу мистера Инглторпа. Существует завещание, составленное накануне свадьбы, где покойная объявляла его же своим наследником, но подсудимый (мистер Филипс многозначительно поднял палец) ничего не знал об этом. Трудно сказать, что заставило миссис Инглторп составить новое завещание, в то время как предыдущее еще оставалось в силе. Возможно, она просто забыла о нем или, что более вероятно, считала, что после замужества оно стало недействительным. Женщины, тем более в таком возрасте, не слишком хорошо разбираются в юридических тонкостях.

За год до этого она составляла еще одно завещание — на этот раз в пользу подсудимого.

Свидетели утверждают, продолжал мистер Филипс, что именно подсудимый отнес кофе наверх в тот злополучный вечер. Ночью он пробрался в спальню матери и уничтожил завещание, составленное накануне, после чего — по мысли подсудимого — вступало в силу завещание в его пользу. Арест последовал после того, как инспектор Джепп обнаружил в комнате мистера Кавендиша флакон со стрихнином, который был продан в аптеке человеку, выдававшему себя за мистера Инглторпа. Теперь пусть присяжные сами решат, требуются ли еще какие-нибудь доказательства вины этого человека.

Этими словами мистер Филипс закончил свое выступление, вытер пот со лба и не спеша, сохраняя достоинство, удалился.

Поначалу свидетелями выступали те, кто уже давал показания на дознании.

Первым вызвали доктора Бауэрстайна.

Все знали, что сэр Хэвивезер никогда не церемонится со свидетелями, выступающими против его подзащитных.

Вот и на этот раз он задал всего два вопроса — но каким тоном!

— Доктор Бауэрстайн, если не ошибаюсь, стрихнин действует очень быстро?

— Да.

— Тем не менее, вы не можете объяснить, почему смерть наступила только утром?

— Не могу.

— Спасибо.

Мистеру Маису был предъявлен флакон с ядом, найденный в комнате Джона, и он подтвердил, что продал его «мистеру Инглторпу». Стараниями сэра Эрнста мистер Мэйс вскоре признал, что не знал мистера Инглторпа лично, никогда с ним не разговаривал, а видел всего несколько раз, и то мельком.

Выступивший затем мистер Инглторп утверждал, что не покупал яд и тем более не ссорился со своей женой. Несколько свидетелей подтвердили его показания.

Садовники рассказали, как подписались под завещанием. Затем выступила Доркас.

Верная своим хозяевам, она категорически отрицала, что из-за двери доносился голос Джона. Напротив, она могла поклясться — хозяйка разговаривала со своим мужем Альфредом Инглторпом.

Услышав это, Джон чуть заметно улыбнулся. Он-то знал, что зря старается верная Доркас — защита не будет отрицать его разговор с матерью.

Слово взял мистер Филипс.

— Скажите, в июле на имя мистера Лоуренса Кавендиша приходила бандероль из фирмы Парксон?

— Не помню, сэр. Может, и приходила, но мистер Лоуренс в июле часто уезжал из усадьбы.

— Если бы бандероль пришла в его отсутствие, что бы с ней сделали?

— Ее бы оставили в комнате мистера Лоуренса, либо отправили вслед за ним.

— А что бы сделали вы?

— Я? Наверное, положил бы на стол в холле. Только это не мое дело, за почтой следит мисс Ховард.

Эвелин как раз выступала вслед за Доркас. Ее спросили, помнит ли она о бандероли на имя Лоуренса.

— Может и была какая-то. Много почты приходит. Всего не упомнишь.

— Значит, вы не знаете, послали бандероль мистеру Лоуренсу в Уэллс или оставили в его комнате?

— В Уэллс ничего не посылали. Я бы запомнила.

— Допустим, во время отсутствия мистера Лоуренса на его имя приходит бандероль, которая впоследствии исчезает. Вы бы вспомнили о ней через некоторое время?

— Вряд ли. Я бы подумала, что ее кто-нибудь убрал. Чтоб на виду не лежала.

— Кажется, именно вы нашли этот документ (мистер Филипс показал уже знакомый нам с Пуаро листок), не так ли?

— Я.

— Как это произошло?

— Полицейский из Бельгии, который помогает следствию, попросил его поискать.

— И где он лежал?

— Э… Э… на шкафу.

— В комнате подсудимого?

— Да, кажется.

— Вы сами его там обнаружили?

— Да.

— Тогда вы должны все помнить точно.

— Да, в комнате подсудимого.

— Так-то лучше.

Служащий фирмы Парксон подтвердил, что от мистера Лоуренса Кавендиша приходил чек и письмо, в котором он просил выслать ему накладную черную бороду, что и было сделано 29 июня. К сожалению, письмо не сохранилось, но есть соответствующая запись в регистрационном журнале.

Сэр Эрнст подскочил к свидетелю и спросил, глядя ему в глаза:

— А откуда, молодой человек, пришло письмо?

— Из Стайлз Корт.

— Почему вы так считаете?

— Я… я вас не понимаю.

— Как вы можете утверждать, что письмо отправлено из Стайлз Корт? Может быть, вы специально изучали почтовый штемпель?

— Нет, но…

— Значит, вы не знаете, откуда отправлено письмо!

— Сэр, мне кажется…

— Молодой человек, вы обязаны говорить не то, что вам кажется, а то, в чем вы уверены! Письмо могли отправить откуда угодно, например, из Уэллса, не так ли?

Свидетель обескуражено кивнул, и мистер Хэвивезер с видом победителя возвратился на место.

Затем была вызвана служанка Элизабет Вэллз. По ее словам, уже лежа в кровати, она вспомнила, что закрыла входную дверь на засов, а не на ключ, как просил мистер Инглторп. Спускаясь вниз по лестнице, она услышала шум в западном крыле здания. Мисс Вэллз прошла по коридору и увидела мистера Джона Кавендиша, стоящего у двери в комнату миссис Инглторп.

Сэру Эрнсту понадобилось всего несколько минут, чтобы совершенно запутать бедную служанку. Казалось, она была готова отречься от своих показаний, лишь бы не отвечать на вопросы этого ужасного человека!

Последней в тот день выступала Анни. Она сказала, что еще накануне воскового пятна на полу в спальне не было, и подтвердила, что видела, как Джон взял кофе и отправился наверх.

После окончания судебного заседания я вызвался проводить Мэри. Она возмущалась речью прокурора, который, по ее словам, специально исказил все факты, чтобы оболгать ни в чем не повинного Джона.

— Ничего, — попытался я успокоить Мэри, — завтра будет иначе. Джона, несомненно, оправдают.

Миссис Кавендиш о чем-то задумалась и вдруг тихо сказала:

— Но в таком случае… нет, нет, это не Лоуренс… не может быть!

Я промолчал, но слова Мэри навели меня на грустные мысли.

Встретившись с Пуаро, я спросил, к чему, по его мнению, клонит мистер Хэвивезер.

Пуаро улыбнулся.

— Да, ловко этот Хэвивезер выгораживает своего подзащитного.

— Вы думаете, он действительно верит, что убийца — Лоуренс?

— Хэвивезер? Да он вообще ни во что не верит! Его задача — запутать свидетелей и присяжных с тем, чтобы в создавшейся неразберихе подозрение пало на обоих братьев. Тогда станет трудно решить, кто же из них убийца.

На следующий день первым давал показания инспектор Джепп.

— На основании полученной информации, — деловито начал Джепп, — мною и лейтенантом Саммерхэем был произведен обыск в комнате подсудимого. В комоде под кипой нижнего белья обнаружили две улики. Во-первых, позолоченное пенсне, похожее на пенсне мистера Инглторпа. Во-вторых, флакон с ядом.

Далее мистер Джепп рассказал еще об одной находке, сделанной в комнате миссис Инглторп. Он показал полоску промокательной бумаги, на которой с помощью зеркала легко можно было прочесть: «…все, чем я обладаю, завещается моему любимому мужу Альфреду Инг…»

— Отпечаток совсем свежий, — заявил Джепп, — поэтому теперь мы знаем точно, что и в последнем завещании наследником объявлялся мистер Инглторп. У меня все.

Мистер Хэвивезер сразу бросился в атаку.

— Когда производился обыск в комнате подсудимого?

— Во вторник, 24 июля.

— То есть через неделю после убийства?

— Да.

— Ящик комода, в котором найдены пенсне и флакон, был заперт?

— Нет.

— А вам не кажется странным, что убийца держит компрометирующие улики у себя в комнате, да еще в незапертом ящике?

— Возможно, он их засунул туда в спешке. Наверное, ящик был выдвинут.

— Но ведь прошла целая неделя. Как вы думаете, этого времени достаточно, чтобы уничтожить улики?

— Возможно.

— Что значит «возможно»? Да или нет?

— Да.

— Кипа белья, о которой вы говорили, была тяжелой?

— Да, весьма.

— Значит, речь идет о теплом зимнем белье. Вас не удивляет, что был выдвинут ящик с зимним бельем, ведь стояла страшная жара?

— Не знаю…

— Извольте, пожалуйста, ясно ответить на мой вопрос.

— Да, это странно.

— Следовательно, если пенсне и яд кто-то подкинул в комод, то подсудимый вряд ли бы это обнаружил.

— Сомневаюсь, что яд и пенсне подкинули.

— Но это не исключено?

— В принципе, нет.

— Благодарю вас, — торжествующе проговорил мистер Хэвивезер.

Выступавшие вслед за Джеппом свидетели подтвердили финансовые трудности, которые испытывал Джон, а также то, что у него давний роман с миссис Райкес.

Выходит, мисс Ховард была права! Просто в своем озлоблении против Инглторпа она посчитала, что миссис Райкес встречается с ним, а не с Джоном.

И вот, наконец, судья вызвал Лоуренса Кавендиша. Тот сразу заявил, что никакого письма в фирму Парксон не посылал и, более того, двадцать девятого июня находился в Уэллсе.

Сэр Эрнст Хэвивезер не собирался упускать инициативу.

— Итак, мистер Кавендиш, вы отрицаете, что заказывали накладную черную бороду в фирме Парксон?

— Да.

— Хорошо. Тогда скажите, если что-то случится с вашим братом, кто станет владельцем поместья Стайлз Корт?

Лоуренс покраснел, услышав столь бестактный вопрос. Даже судья пробормотал что-то неодобрительное, однако Хэвивезер продолжал настаивать:

— Потрудитесь, пожалуйста, ответить на мой вопрос.

— Владельцем Стайлз Корт, видимо, стану я.

— А почему «видимо»? Детей у вашего брата нет, следовательно, вы — единственный наследник.

— Выходит, что так.

Мистер Хэвивезер злобно ухмыльнулся.

— Замечательно. Кроме усадьбы к вам, в этом случае, переходит весьма крупная сумма.

— Помилуйте, сэр Эрнст, — воскликнул судья, — все это не имеет никакого отношения к делу.

Однако Хэвивезер продолжал наседать на Лоуренса.

— Во вторник, 17 июля, вместе с одним из своих друзей вы посещали госпиталь Красного Креста в Тэдминстере, не так ли?

— Да.

— Оставшись на несколько секунд один в комнате, вы открывали шкаф, в котором хранились яды. Так?

— Не помню. Возможно.

— А точнее?

— Да, кажется, открывал.

— И одна из бутылок в особенности привлекла ваше внимание?

— Нет, я сразу закрыл шкаф.

— Осторожно, мистер Кавендиш — ваши показания фиксируются. Я имею в виду склянку с гидрохлоридом стрихнина.

Лоуренс побледнел.

— Нет, нет, я не трогал стрихнин.

— Тогда почему на этой склянке обнаружены отпечатки ваших пальцев?

Лоуренс вздрогнул и, немного помедлив, тихо произнес:

— Да, теперь вспомнил. Действительно, я держал в руках бутылочку со стрихнином.

— Я тоже так думаю! А зачем вы отливали ее содержимое?

— Не правда! Я ничего не отливал!

— Тогда зачем же вы сняли с полки именно эту бутылочку?

— Я получил медицинское образование, и, естественно, меня интересуют различные медикаменты.

— Ах вот как! Вы находите интерес к ядам вполне естественным? Однако, чтобы удовлетворить свое «естественное» любопытство, вы дождались, пока все выйдут из комнаты!

— Это случайное совпадение. Если бы кто-то и находился в комнате, я все равно открыл бы шкаф.

— И все же, когда вы держали в руках стрихнин, в комнате никого не было!

— Да говорю же вам…

— Мистер Лоуренс, — перебил его Хэвивезер, — все утро вы находились в обществе своих друзей. Лишь однажды, и то на пару минут, вы остались один в комнате и как раз в этот момент вы решили удовлетворить свое естественное любопытство. Какое милое совпадение!

Лоуренс стоял словно оглушенный.

— Я… я…

— Мистер Кавендиш, у меня больше нет вопросов! Показания Лоуренса вызвали большое оживление в зале. Присутствующие, в основном дамы, начали живо обсуждать услышанное, и вскоре судья пригрозил, что если шум не прекратится, то суд будет продолжен при закрытых дверях.

Вслед за Лоуренсом судья вызвал эксперта-графолога. По его словам, подпись Альфреда Инглторпа в аптечном журнале, несомненно, сделана кем-то другим.

Однако после шквала вопросов, который обрушил на него сэр Эрнст, эксперт нехотя признал, что мистер Инглторп мог намеренно изменить свой почерк.

На этом свидетельские показания закончились, и мистер Хэвивезер начал свою речь.

— Никогда еще, — патетически заявил сэр Эрнст, — я не сталкивался со столь необоснованным обвинением в убийстве! Факты, якобы свидетельствующие против моего подзащитного, оказались либо случайными совпадениями, либо плодом фантазии некоторых свидетелей. Давайте беспристрастно обсудим все, что нам известно. Стрихнин нашли в ящике комода в комнате мистера Кавендиша. Ящик был открыт, и нет никаких доказательств, что именно обвиняемый положил туда яд. Просто, кому-то понадобилось, чтобы в убийстве обвинили мистера Кавендиша, и этот человек ловко подбросил яд в его комнату.

Далее, прокурор ничем не подкрепил свое утверждение, что мой подзащитный заказывал бороду в фирме Парксон.

Что касается своего скандала с миссис Инглторп, то подсудимый и не думает его отрицать. Однако значение этого скандала, равно как и финансовые затруднения мистера Кавендиша, сильно преувеличено.

Мой многоопытный коллега, — продолжал сэр Эрнст, кивнув в сторону мистера Филипса, — заявляет: если бы подсудимый был невиновен, то он бы уже на предварительном следствии признал, что в ссоре участвовал не мистер Инглторп, а он сам. Но вспомним, как было дело. Возвратившись во вторник вечером домой, мистер Кавендиш узнает, что днем случился скандал между супругами Инглторп. Поэтому он до последнего момента считал, что в этот день произошло два скандала — ему и в голову не пришло, что кто-то мог спутать его голос с голосом Инглторпа.

Прокурор утверждает, что в понедельник, 16 июля, подсудимый под видом мистера Инглторпа купил в аптеке стрихнин. На самом же деле мистер Кавендиш находился в это время неподалеку от фермы «Марстон Спинни». Он был вынужден отправиться туда, так как получил анонимную записку. Шантажист угрожал кое-что рассказать миссис Кавендиш, если мой подзащитный не выплатит ему крупную сумму. Напрасно прождав полчаса в указанном месте, мистер Кавендиш возвратился домой. К сожалению, он никого не встретил по дороге и не может поэтому подтвердить свои слова. Однако записка у подсудимого сохранилась, и суд сможет с ней ознакомиться.

Что касается обвинения, — продолжал мистер Хэвивезер, — что подсудимый сжег завещание, то оно просто абсурдно. Мистер Кавендиш хорошо знает законы (ведь он заседал в свое время в местном суде), поэтому он понимал, что завещание, составленное за год до описываемых событий, после замужества миссис Инглторп потеряло силу. Более того, мистеру Инглторпу известно, кто написал записку! После того, как он сообщит это, многие факты предстанут совсем в другом свете.

Заканчивая свое выступление, сэр Эрнст заявил, что имеющиеся улики свидетельствуют не только против его подзащитного: скажем, роль мистера Лоуренса в этом деле выглядит более чем подозрительно.

Слово предоставили Джону.

Он очень складно и убедительно (хотя и не без помощи сэра Эрнста!) рассказал, как все произошло. Анонимная записка, показанная присяжным, а также готовность, с которой Джон признал участие в ссоре с матерью и свои финансовые затруднения, произвели большое впечатление на присяжных.

— Теперь я хочу сделать заявление, — сказал Джон. — Я категорически возражаю против обвинений, выдвинутых сэром Эрнстом против моего брата. Убежден, что Лоуренс совершенно невиновен.

Судья одобрительно кивнул, и, заметив это, сэр Эрнст чуть заметно улыбнулся.

— Подсудимый, — обратился к Джону мистер Филипс, — я не понимаю, как вы сразу не догадались, что служанка перепутала ваш голос с голосом мистера Инглторпа? Это очень странно!

— Не вижу здесь ничего странного. Мне сказали, что днем произошел скандал между мамой и мистером Инглторпом. Почему же я должен был в этом усомниться?

— Но когда свидетельница Доркас в своих показаниях процитировала несколько фраз, вы не могли их не вспомнить!

— Как видите — мог.

— В таком случае, у вас на удивление короткая память.

— Удивляться тут нечему. В пылу спора мы говорили много лишнего, и я старался не обращать внимание на мамины слова.

Мистер Филипс недоверчиво покачал головой.

— Ладно, оставим пока эту тему. Скажите, вам не знаком почерк автора анонимной записки?

— Нет.

— А вам не кажется, что почерк подозрительно напоминает ваш собственный, чуть-чуть, впрочем измененный?

— Нет, не кажется!

— А я утверждаю, что вы сами написали эту записку.

— Я?! Для чего?

— Чтобы иметь неопровержимое алиби! Вы назначили самому себе свидание в уединенном месте, а для большей убедительности — написали эту записку.

— Вы хотите меня оклеветать!

— Нет, но почему, скажите на милость, я должен верить, что в тот вечер вы находились в каком-то сомнительном месте, а не покупали стрихнин?

— Но я не покупал стрихнин!

— А я утверждаю, что покупали!

— Это ложь!

— Тогда я предоставляю присяжным самим сделать выводы из поразительного сходства почерка, которым написана эта записка, с почерком самого мистера Кавендиша!

С видом человека, исполнившего свой долг, мистер Филипс возвратился на место, и судья объявил, что следующее заседание состоится в понедельник.

Я взглянул на Пуаро. Он выглядел крайне расстроенным.

— Что случилось? — спросил я удивленно.

— Друг мой, дело приняло неожиданный оборот. Все очень плохо.

Но меня эти слова обрадовали. Значит, есть еще надежда, что Джона оправдают?

Я проводил Пуаро до дома, и он предложил зайти. Настроение моего друга нисколько не улучшилось. Тяжело вздохнув, он взял с письменного стола колоду карт и, к моему великому удивлению, начал строить карточный домик.

Заметив мое недоумение, Пуаро сказал:

— Не беспокойтесь, друг мой, я еще не впадаю в детство! Просто нет лучшего способа успокоиться. Четкость движений влечет за собой четкость мысли, а она мне сейчас нужна, как никогда.

— Пуаро, что произошло?

— Смотрите, — и легким щелчком он развалил карточный домик, — я могу объяснить, как произошло преступление, но без последнего звена в цепочке моя теория так же неустойчива, как это сооружение!

Пуаро начал строить новый домик, и я восхищенно проговорил:

— Какие четкие движения! Кажется, я лишь однажды видел, как у вас дрожат руки.

— Наверное, в тот момент я очень волновался.

— Волновался — это не то слово! Помните, как вы разозлились, когда увидели, что замок розовой папки взломан? Подойдя к камину, вы стали выравнивать безделушки, и я заметил, как сильно дрожат ваши руки. Однако…

Внезапно мой друг издал страшный стон и, закрыв лицо руками, откинулся в кресло.

— Что случилось, Пуаро? Вам плохо?

— Хастингс! Хастингс! Кажется, я все понял!

Я облегченно вздохнул.

— Что, очередная «маленькая идея»?

— Друг мой, идея грандиозная! Потрясающая! Спасибо, Хастингс!

— За что?

— Этой идеей я обязан вам.

Не успел я опомниться, как Пуаро выскочил из комнаты. Через пару минут дверь отворилась, и вошла миссис Кавендиш.

— Что случилось с вашим другом? Он подбежал ко мне с криком: «Где гараж?» — но прежде чем я ответила хоть слово, он выскочил на улицу.

Мы подошли к окну. Пуаро, без шляпы, со съехавшим набок галстуком, бежал по улице.

— Его остановит первый же полицейский.

Мэри пожала плечами.

— Не понимаю, что случилось?

— Откуда я знаю! Он строил карточный домик, вдруг подскочил как ужаленный и выбежал из комнаты.

— Надеюсь, к обеду он вернется.

Однако ни к обеду, ни к ужину Пуаро не появился.

11. Последнее звено

Все утро следующего дня я тщетно прождал своего друга и начал было уже беспокоиться, когда, около трех часов, с улицы послышался звук подъезжавшего автомобиля.

Я подошел к окну и увидел, что в машине сидели Пуаро и Джепп с Саммэрхэем. Мой друг излучал блаженное самодовольство. Завидев миссис Кавендиш, он выскочил из автомобиля и обратился к ней изысканным поклоном:

— Мадам, позвольте мне собрать в гостиной обитателей усадьбы.

Мэри грустно улыбнулась.

— Мсье Пуаро, вам предоставлена полная свобода действий. Поступайте, как считаете нужным.

— Благодарю, мадам, вы очень любезны.

Когда я вошел в гостиную, Пуаро уже расставил стулья и деловито пересчитывал пришедших.

— Так. Мисс Ховард — здесь. Мадемуазель Цинция — здесь. Мсье Лоуренс. Доркас. Анни. Хорошо. Сейчас придет мистер Инглторп — я послал ему записку, — и можно начинать.

— Если здесь снова появится этот человек, — воскликнула мисс Ховард, — я буду вынуждена уйти.

— Мисс Ховард, — взмолился Пуаро, — очень прошу вас — останьтесь.

Эви нехотя села на место. Через несколько минут вошел Альфред, и Пуаро торжественно обратился к собравшимся:

— Мсье, мадам! Как вы знаете, мистер Джон Кавендиш попросил меня помочь в поисках убийцы его матери.

Я сразу осмотрел комнату покойной, которая до моего прихода была заперта. Там обнаружились три улики. Первая — кусочек зеленой материи на засове двери, ведущей в комнату мисс Мердок. Вторая — свежее пятно на ковре возле окна. Третья — пустая коробка из-под бромида, который принимала покойная.

Кусочек материи я передал полиции, но на него не обратили большого внимания и даже не поняли, что он был оторван от зеленого нарукавника.

Последние слова Пуаро вызвали большое оживление среди присутствующих.

— Из всех обитателей дома, — продолжал мой друг, — рабочие нарукавники есть только у миссис Кавендиш, которая ежедневно работает на ферме. Поэтому можно смело утверждать, что миссис Кавендиш ночью заходила в комнату миссис Инглторп, причем через дверь, ведущую в комнату мисс Мердок.

— Но эта дверь была закрыта изнутри, — сказал я удивленно.

— К моему приходу дверь, действительно, была закрыта на засов. Но это не означает, что она была закрыта и ночью. В суматохе, которая продолжалась до полудня, миссис Кавендиш вполне могла сама закрыть эту дверь.

Далее, из выступления миссис Кавендиш на дознании я заключил, что она что-то скрывает. Скажем, она утверждала, что слышала, как упал столик в комнате миссис Инглторп. Чтобы проверить ее слова, я попросил своего друга мсье Хастингса встать в коридоре возле комнаты миссис Кавендиш. Вместе с полицейскими я отправился в комнату миссис Инглторп и во время обыска случайно опрокинул столик. Как и следовало ожидать, мой друг не слышал ни звука. Теперь я уже почти не сомневался, что в тот момент, когда подняли тревогу, миссис Кавендиш находилась не в своей комнате (как было сказано в ее показаниях!), а в комнате миссис Инглторп.

Я взглянул на Мэри. Ее лицо покрывала смертельная бледность, но она старалась сохранить спокойствие.

— Теперь попробуем восстановить ход событий. Миссис Кавендиш находится в комнате своей свекрови. Она пытается найти какой-то документ. Вдруг миссис Инглторп просыпается, издает жуткий хрип и начинает биться в конвульсиях. Она пытается дотянуться до колокольчика и случайно переворачивает столик. Миссис Кавендиш вздрагивает, роняет свечу и воск разливается по ковру. Она поднимает свечу, быстро перебегает в комнату мисс Мердок и оттуда в коридор. Но там уже слышен топот бегущей прислуги. Что делать? Она спешит обратно в комнату мисс Мердок и начинает будить девушку. Из коридора слышны крики. Все пытаются проникнуть в комнату миссис Инглторп, и отсутствия миссис Кавендиш никто не замечает.

Пуаро взглянул на Мэри.

— Пока все верно, мадам?

Мэри кивнула.

— Да, совершенно верно. Я бы и сама уже давно все рассказала, если бы была уверена, что это облегчит положение моего мужа.

— Возможно, вы правильно сделали, что смолчали. Итак, я восстановил ход событий и должен был разобраться в других фактах.

— Мэри, — воскликнул Лоуренс, — так значит, это ты сожгла последнее завещание?!

— Нет, завещание мог сжечь только один человек — моя свекровь!

Я даже привстал от удивления.

— Но постойте! Она сама только накануне составила это завещание!

Пуаро улыбнулся.

— Тем не менее, друг мой, миссис Кавендиш права. Иначе вы не сможете объяснить, почему в жаркий день миссис Инглторп попросила разжечь камин у себя в комнате.

Действительно, подумал я, как же мне это раньше не пришло в голову.

— Температура в тот день была 27 градусов в тени. Камин в такую жару ни к чему. Значит, его разожгли, чтобы сжечь то, что нельзя уничтожить иначе. Поскольку в усадьбе строго соблюдался режим экономии и прислуга не давала пропасть ни одному клочку исписанной бумаги, то оставалось только сжечь завещание. Я понял это сразу, как только узнал, что миссис Инглторп приказала в тот день разжечь камин. Поэтому обугленный обрывок завещания не был для меня неожиданностью Конечно, тогда я еще не знал, что завещание было составлено лишь несколькими часами ранее. Более того, когда все это выяснилось, я ошибочно связал уничтожение завещания со ссорой, которую слышала Доркас, и посчитал, что завещание составлено еще до скандала. Однако выяснились дополнительные подробности, и я понял, что ошибался. Пришлось заново сопоставлять все факты. Итак, в 4 часа Доркас слышит, как разгневанная миссис Инглторп кричит, что не побоится скандала между мужем и женой, даже если он станет достоянием гласности. А вдруг эти слова были адресованы не ее мужу, а мистеру Джону Кавендишу? Через час, то есть около пяти, она говорит почти то же самое, но уже в иной ситуации. Она признается Доркас, что не знает, как поступить, поскольку боится скандала между мужем и женой. В 4 часа миссис Инглторп, хотя и была разгневана, но вполне владела собой. В пять часов она выглядела совершенно подавленной и опустошенной.

Я предположил, что речь шла о двух разных скандалах. «Мужья и жены», естественно, тоже были разные, причем скандал, о котором говорилось в пять часов, касался лично миссис Инглторп.

Давайте теперь проследим, как развивались события. В 4 часа миссис Инглторп ссорится со своим сыном и угрожает рассказать обо всем миссис Кавендиш, которая, кстати, слышала большую часть их разговора.

В четыре тридцать, после обсуждения, в каких случаях завещания теряют силу, миссис Инглторп составляет новое завещание — в пользу своего мужа. Оба садовника ставят под ним свои подписи. В пять часов Доркас застает хозяйку совершенно убитой. В руках у нее листок бумаги — «письмо» — и она приказывает разжечь камин. Таким образом, примерно между половиной пятого и пятью произошло что-то из ряда вон выходящее. Миссис Инглторп потрясена и решает сжечь только что написанное завещание.

Что же случилось? Как известно, в эти полчаса в будуар никто не входил, и нам остается только строить догадки. Но, кажется, я знаю, что произошло.

Установлено, что в письменном столе миссис Инглторп не было почтовых марок, ведь чуть позже она просила Доркас принести ей несколько штук. Миссис Инглторп решает поискать марки в бюро своего мужа. Бюро закрыто, но один из ее ключей подходит (я проверял это), и миссис Инглторп открывает крышку. В поисках марок она находит то, что совершенно не предназначалось для ее глаз. Я говорю о листке, который она держала в руке, разговаривая с Доркас. Однако миссис Кавендиш считала, что «письмо», которое свекровь столь упорно отказывалась ей показать, являлось письменным доказательством неверности Джона. Миссис Инглторп уверяла Мэри — нисколько при этом не покривив душой, — что «письмо» не имеет никакого отношения к ее мужу. Однако миссис Кавендиш была уверена, что миссис Инглторп просто защищает своего сына. Она решает во что бы то ни стало завладеть письмом. Мэри — женщина очень решительная, к тому же ей помог случай: она находит потерянный утром ключ от розовой папки, в которой миссис Инглторп хранит важные документы.

Лишь ослепленная ревностью женщина способна на шаг, который предприняла миссис Кавендиш. Вечером она незаметно открыла засов, ведущий из комнаты мисс Мердок в комнату миссис Инглторп. Видимо, она смазывает петли, поскольку дверь на следующий день открывалась совершенно бесшумно. Миссис Кавендиш считает, что безопаснее всего проникнуть в комнату свекрови под утро, так как прислуга не обратит внимания на шаги — миссис Инглторп всегда вставала в это время, чтобы разогреть какао.

Итак, она одевается так, словно идет на ферму, и тихо проходит через комнату мисс Мердок.

— Но я бы наверняка проснулась от этого, — перебила моего друга Цинция.

— Верно, если бы вы не находились в состоянии сильного опьянения.

— Опьянения?!

— Да, мадемуазель!

Пуаро выдержал эффектную паузу и вновь обратился к присутствующим:

— Мисс Мердок утверждала, что ее не разбудил страшный шум, доносившийся из соседней комнаты. Этому было два объяснения: либо она притворялась спящей (во что я не верил), либо сон был вызван каким-то сильнодействующим средством.

Я тщательно осмотрел кофейные чашки, поскольку именно миссис Кавендиш наливала кофе для мисс Мердок. Однако химический анализ содержимого всех пяти чашек ничего не дал. Я уже собирался признать ошибочность своей гипотезы, как вдруг выяснилось, что кофе пили не шесть, а семь человек, ведь вечером приходил доктор Бауэрстайн!

Итак, пять чашек стояли на подносе, одна — вдребезги разбитая — валялась в комнате миссис Инглторп и одна чашка куда-то исчезла. Я не сомневался, что пропала чашка именно мисс Мердок, поскольку во всех чашках был обнаружен сахар, а мадемуазель Цинция никогда не пьет сладкий кофе. В это время Анни вспоминает, что когда она несла какао наверх, на подносе была рассыпана соль. Я решил сделать химический анализ какао.

— Но зачем, — удивленно спросил Лоуренс, — ведь анализ какао уже сделал Бауэрстайн?

— В первый раз в какао искали стрихнин. Я же проверил какао на содержание наркотика.

— Наркотика?

— Да, и моя догадка подтвердилась — миссис Кавендиш, действительно, добавила сильнодействующее, но безвредное снотворное в чашки мисс Мердок и миссис Инглторп. Можно представить, что испытала Мэри, когда у нее на глазах в страшных мучениях скончалась свекровь, и все начали говорить об отравлении. Видимо, она решила, что подсыпала слишком большую дозу снотворного и, таким образом, ответственна за эту смерть.

В панике она бежит вниз и бросает чашку и блюдце мисс Мердок в большую вазу, где их впоследствии обнаружил мсье Лоуренс.

Остатки какао она тронуть не решилась, поскольку в комнате покойной находилось слишком много народу. Вскоре выяснилось, что смерть наступила в результате отравления стрихнином, и миссис Кавендиш немного успокоилась.

Теперь ясно, почему смерть наступила только утром — сильная доза снотворного отсрочила действие яда. Мэри взглянула на Пуаро.

— Мсье, вы совершенно правы, те мгновения, когда у меня на глазах билась в конвульсиях миссис Инглторп, были на самом деле ужасны. Поражаюсь, как вы сумели обо всем догадаться. Теперь я понимаю смысл…

— …моего предложения исповедаться? Но вы не хотели довериться «отцу Пуаро»!

— Так значит, — сказал Лоуренс, — какао со снотворным, выпитое после отравленного кофе, отсрочило действие яда?

— Верно, но с одной лишь поправкой: миссис Инглторп не прикасалась к кофе.

— Что?!

Все были потрясены, и Пуаро наслаждался произведенным эффектом.

— Помните, — продолжал он, — пятно на ковре в комнате покойной? Оно выглядело совсем свежим, еще чувствовался запах кофе. Рядом валялись мелкие фарфоровые осколки. За несколько минут до того, как я обнаружил пятно, произошел любопытный эпизод. Я положил свой чемоданчик на стол у окна. Он оказался сломанным, и, не успел я опомниться, как столик накренился, и мои инструменты упали на пол, причем именно в то место, где находилось пятно. Уверен, что то же самое произошло и у миссис Инглторп.

О дальнейшем можно только догадываться. Скорее всего, она подняла разбитую чашку и поставила ее возле кровати. Но мисс Инглторп хотела пить, поэтому она разогрела какао, хотя обычно делала это гораздо позже. И вот теперь мы подошли к самому главному. Мы выяснили, что кофе миссис Инглторп не пила, а в какао стрихнина не было, однако следствием установлено, что стрихнин попал в ее организм как раз в это время — от 7 до 9 часов вечера.

Значит, миссис Инглторп выпила еще «что-то», что, с одной стороны, обладало достаточно резким вкусом, способным замаскировать горечь яда, а с другой — выглядело настолько безобидным, что никому и в голову не пришло искать там яд.

Надеюсь, все уже догадались — я говорю о микстуре, которую миссис Инглторп принимала каждый вечер.

— Иными словами, — переспросил я удивленно, — вы утверждаете, что убийца подсыпал стрихнин в лекарство?

— Друг мой, подсыпать ничего не требовалось. Стрихнин содержался в самой микстуре. Сейчас вам все станет ясно. Вот что написано в рецептурном справочнике госпиталя Красного Креста.

Пуаро достал небольшой листок и прочел следующее:

«Следует крайне осторожно обращаться с микстурой:

Сульфат стрихнина — 1 грамм

Поташ бромида — 6 граммов

Вода — 8 граммов.

Через несколько часов большая часть стрихнина осаждается на дно в виде прозрачных кристаллов. В случае попадания кристаллов в организм (обычно с последней дозой лекарства) возможен летальный исход».

— В микстуре, прописанной доктором Уилкинсом, бромида, конечно, не содержалось. Но, как вы помните, в комнате покойной найдена пустая коробка из-под бромида. Достаточно добавить два таких порошка в микстуру, и весь стрихнин осядет на дно бутылки. Свидетели утверждают, что с микстурой всегда обращались очень бережно и, отливая очередную порцию, старались не взболтать осадок. В ходе расследования я обнаружил несколько фактов, указывающих, что убийство первоначально было намечено на понедельник. В понедельник кто-то сломал колокольчик в комнате миссис Инглторп, в понедельник мадемуазель Цинция не ночевала дома, и миссис Инглторп оставалась одна в правом крыле дома. Ее призывы о помощи никто бы не услышал. Однако миссис Инглторп торопилась на концерт и в спешке забыла принять микстуру. На следующий день она обедала у миссис Роллстон и поэтому приняла последнюю — смертельную! — дозу лекарства только вечером, то есть на 24 часа позже, чем рассчитывал убийца. Именно благодаря этой задержке в моих руках оказалась самая важная улика, ставшая последним звеном в цепи доказательств.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Все глаза были устремлены на Пуаро. Он вынул три бумажные полоски.

— Друзья мои, перед вами письмо, написанное рукой убийцы. Будь оно чуть подробней, миссис Инглторп осталась бы жива.

Мой друг соединил полоски и, неторопливо откашлявшись, прочел:

— «Милая Эвелин, не волнуйся, все в порядке. То, что мы наметили на вчера, случится сегодня. Представляешь, как мы заживем, когда старуха подохнет! Не беспокойся, меня никто не заподозрит. Твоя идея с бромидом просто гениальна! Я буду предельно осторожен, ведь любой неверный шаг…» — на этом письмо обрывается, однако его авторство не вызывает сомнений. Все мы прекрасно знаем почерк мистера…

Страшный крик потряс комнату.

— Подлец! Как ты это нашел?

Черная тень метнулась в сторону Пуаро. Он проворно отскочил в сторону, и нападавший рухнул на пол.

— Друзья мои, — торжественно провозгласил Пуаро, — разрешите представить вам убийцу — мистера Альфреда Инглторпа!

12. Пуаро объясняет

— Пуаро, и вы называли меня своим другом? Выходит, все это время вы морочили мне голову?

Разговор происходил в библиотеке на втором этаже поместья. Инглторп и мисс Ховард уже несколько дней находились под следствием. Джон и Мэри помирились, улеглись первые волнения, и я, наконец, получил возможность удовлетворить свое любопытство.

Пуаро ответил не сразу. Наконец он вздохнул и сказал:

— Друг мой, я не обманывал вас. Просто иногда я позволял вам обманывать самого себя.

— Но зачем?

— Как бы вам объяснить? Понимаете, Хастингс, вы настолько благородны и искренни, настолько не привыкли кривить душой и притворяться, что расскажи я о своих подозрениях, вы при первой же встрече с Инглторпом невольно выдали бы свои чувства. Инглторп — хитрая лиса, он бы сразу все понял и в ту же ночь улизнул бы из Англии.

— Мне кажется, я умею держать язык за зубами!

— Друг мой, не обижайтесь. Без вашей помощи я бы никогда не раскрыл это преступление.

— И все-таки, можно было хотя бы намекнуть.

— Я это делал, Хастингс, и не один раз! Но вы не обращали внимания на мои намеки. Разве я вам когда-нибудь говорил, что считаю убийцей Джона Кавендиша? Наоборот, я предупреждал, что его оправдают.

— Да, но…

— А разве после суда я не сказал, что самое трудное — не поймать преступника, а доказать его вину? Неужели вы не поняли, что я говорил о двух разных людях?

— Нет, не понял.

— А разве еще в самом начале я не говорил вам, что попытаюсь всеми силами предотвратить арест Инглторпа сейчас? Но вы не обратили внимания и на эти слова.

— Неужели вы подозревали Инглторпа с самого начала?

— Конечно. От смерти миссис Инглторп выигрывали многие, но больше всех — ее муж. Это и следовало взять за основу. Когда мы в первый раз пришли в поместье, у меня не было никакого плана расследования, однако я уже тогда понимал — такого хитрого мерзавца, как Инглторп, поймать будет нелегко. Мне сразу стало ясно, что завещание сожгла миссис Инглторп. Здесь вам не в чем меня упрекнуть — я несколько раз повторял, что камин в такой жаркий день разожгли неспроста.

— Ладно, — проговорил я нетерпеливо, — рассказывайте дальше.

— Так вот, вскоре я начал сомневаться в виновности Инглторпа. Слишком уж много было против него улик.

— А когда вы снова стали его подозревать?

— Когда заметил одну странную вещь — Инглторп всеми силами старался, чтобы его арестовали. А вскоре мои подозрения переросли в уверенность, ведь выяснилось, что у миссис Райкес был роман с Джоном, а не с Инглторпом.

— А при чем тут миссис Райкес?

— Хастингс, подумайте сами. Допустим, у Инглторпа действительно был с ней роман. В таком случае его молчание было бы вполне понятным, но коль скоро это не так, значит, поведение Альфреда на дознании объяснялось другими причинами. Помните, он утверждал, что боялся скандала? Однако никакой скандал на самом деле ему не грозил. Следовательно, Инглторп зачем-то хотел быть арестованным, а значит, моя задача была не допустить ареста.

— Но почему он добивался собственного ареста?

— Только потому, друг мой, что он хорошо знает законы вашей страны. Человек, оправданный на суде, не может быть вторично судим за это же преступление! Инглторп понимал, что в любом случае его заподозрят в убийстве. Поэтому он подготавливает множество улик, чтобы укрепить эти подозрения и поскорее предстать перед судом. А на суде он предъявляет неопровержимое алиби и его оправдывают!

— Пуаро, я совсем запутался. Откуда у Инглторпа взялось неопровержимое алиби, если он покупал в аптеке стрихнин?

Пуаро удивленно взглянул на меня.

— Друг мой, неужели вы до сих пор ничего не поняли? Инглторп и не думал покупать стрихнин. В аптеку приходила мисс Ховард.

— Мисс Ховард?

— А кто же еще? Для нее было совсем несложно загримироваться под Инглторпа. Мисс Ховард женщина высокая, широкоплечая, с низким мужеподобным голосом. К тому же, Инглторп ее родственник, и между ними есть определенное сходство, особенно в походке и манере держаться. Надо отдать им должное, Хастингс, идея была великолепной.

— А каким образом бромид попал в микстуру?

— Сейчас объясню. Видимо, весь план преступления, вплоть до мельчайших подробностей, разработала мисс Ховард. Она прекрасно разбирается в фармакологии — отец Эвелин был доктором и, по-видимому, она помогала ему в изготовлении лекарств. Во время подготовки к экзамену мисс Мердок приносила домой рецептурный справочник. Наверное, Эвелин взяла его полистать и случайно обнаружила описание свойства бромида осаждать стрихнин. Какая удача — мисс Инглторп как раз принимает бромид и микстуру, содержащую стрихнин? Остается только подсыпать две-три дозы порошка в микстуру!

Все очень просто, к тому же никакого риска. А чтобы окончательно избежать подозрений, надо затеять ссору с миссис Инглторп и, с видом поруганной добродетели, уехать из усадьбы. Блестящий план, не правда ли, Хастингс? Если бы они только им и ограничились, преступление могло бы остаться нераскрытым. Но нет, эта парочка хотела, чтобы в покупке стрихнина обвинили Джона Кавендиша. Вспомните, почерк человека, расписавшегося в аптечном журнале, очень напоминал почерк Джона.

Они знали, что в понедельник миссис Инглторп должна принять последнюю дозу микстуры. Поэтому в понедельник, около шести, Инглторп намеренно прогуливается вдалеке от аптеки, и его видят несколько человек. Мисс Ховард заранее распускает слух, что у него роман с миссис Райкес, чтобы впоследствии Инглторп мог объяснить свое молчание по поводу этой прогулки. Итак, пока Альфред совершает вечерний моцион, мисс Ховард в костюме Инглторпа покупает стрихнин и подписывается в журнале, имитируя почерк Джона. Но трюк не сработает, если мистер Кавендиш сможет предъявить алиби. Поэтому Эвелин пишет (снова почерком Джона!) записку, и мистер Кавендиш послушно отправляется в уединенное место. Свидетелей, видевших его там, нет, следовательно, в алиби Джона никто не поверит!

До этого момента все идет по плану. Мисс Ховард в тот же вечер уезжает в Миддлинхэм, а Инглторп спокойно возвращается домой. Теперь он абсолютно вне подозрений. И тут происходит осечка: в тот вечер миссис Инглторп не принимает лекарство. Сломанный замок, отсутствие мисс Мердок (которое Инглторп ловко организовал через свою жену) — все оказалось напрасным! Инглторп нервничает… и совершает ошибку! Он хочет предупредить свою сообщницу, что, мол, все идет по плану и нечего волноваться. Воспользовавшись отсутствием жены, Альфред пишет письмо в Миддлинхэм. Неожиданно появляется миссис Инглторп. Он спешно прячет записку в бюро и закрывает его на ключ. В комнате оставаться опасно — вдруг миссис Инглторп что-нибудь у него попросит, придется открыть бюро, и она может заметить записку. Поэтому Альфред отправляется на прогулку. Ему и в голову не приходит, что миссис Инглторп может открыть бюро собственным ключом и натолкнуться на письмо.

Однако именно это и происходит.

Миссис Инглторп узнает, что ее муж и мисс Ховард замышляют убийство, но не знает, с какой стороны ждать опасность. Решив пока ничего не говорить мужу, она сжигает только что составленное завещание и пишет нотариусу, чтобы тот назавтра приехал в Стайлз. Записку она оставляет у себя.

— Так значит, Альфред взломал замок розовой папки, чтобы извлечь оттуда записку?

— Да, и раз Инглторп шел на такой риск, значит, он понимал важность этой — по сути дела единственной улики.

— Но почему же он не уничтожил письмо?

— Потому что боялся держать его при себе.

— Вот бы и уничтожил его сразу!

— Не так все просто. У него имелось всего пять минут, как раз перед нашим приходом, ведь до этого Анни мыла лестницу и могла заметить, что кто-то прошел в правое крыло здания. Представьте, как Инглторп дрожащими руками пробует различные ключи, наконец, один подходит, и он вбегает в комнату. Но папка заперта! Если он взломает замок, то тем самым выдаст свой приход. Однако выбора нет — письмо оставлять нельзя.

Инглторп ломает замок и лихорадочно перебирает бумаги. Вот и письмо! Но куда его деть? Оставлять при себе нельзя, если заметят, что он выходит из комнаты покойной, его могут обыскать. Наверное, в этот момент снизу доносятся голоса Джона и Уэллса, поднимающихся по лестнице. В распоряжении Альфреда всего несколько секунд. Куда же девать это чертово письмо?! В корзину? Нельзя, ее содержимое наверняка проверят! Сжечь? Нет времени! Он растерянно озирается по сторонам и видит… как вы думаете, что?

Я пожал плечами.

— Он видит вазу, стоящую на каминной полке. В мгновение ока Инглторп разрывает письмо и, скрутив поплотнее три тонкие полоски, бросает их в вазу.

От удивления я не мог вымолвить ни слова.

— Никому не придет в голову, — продолжал Пуаро, — искать улики в вазе, стоящей, на самом виду. При первом же удобном случае он сюда возвратится и уничтожит эту единственную улику.

— Неужели письмо все время находилось в вазе?

— Да, друг мой, именно там я и отыскал «недостающее звено». И это место подсказали мне вы.

— Я?

— Представьте себе — да! Помните, вы говорили, как я трясущимися руками выравнивал безделушки на каминной полке?

— Помню, но при чем тут…

— Хастингс, я вдруг вспомнил, что когда мы в то утро заходили в комнату, я тоже машинально выравнивал эти безделушки. Но через некоторое время мне пришлось их выравнивать заново. Вывод напрашивается сам собой!

— Так вот почему вы как угорелый выскочили из комнаты и помчались в Стайлз!

— Совершенно верно, главное было не опоздать.

— Но я все равно не понимаю, почему Инглторп не уничтожил письмо. Возможностей у него было предостаточно.

— Ошибаетесь, друг мой. Я позаботился, чтобы он не смог этого сделать.

— Но каким образом?

— Помните, как я бегал по дому и рассказывал каждому встречному о пропаже документа?

— Да, я вас еще упрекнул за это.

— И напрасно. Я понимал, что убийца (неважно, Инглторп или кто-то другой) спрятал украденный документ. После того, как я рассказал о пропаже, у меня появилась дюжина добросовестных помощников. Инглторпа и так подозревал весь дом, теперь же с него вообще не спускали глаз, он даже близко не мог подойти к комнате покойной. Альфреду ничего не оставалось, как уехать из Стайлз, так и не уничтожив злополучное письмо.

— Но почему это не сделала мисс Ховард?

— Мисс Ховард? Да она и не подозревала о существовании письма. За Инглторпом постоянно следили, к тому же, они разыгрывали взаимную ненависть, поэтому уединиться для разговоров было очень рискованно. Инглторп надеялся, что сможет в конце концов сам уничтожить письмо. Но я не спускал с него глаз, и Альфред решил не рисковать. Ведь несколько недель в вазу никто не заглядывал, вряд ли заглянет и впредь.

— Понятно. А когда вы начали подозревать мисс Ховард?

— Когда понял, что она лгала на дознании. Помните, она говорила о письме, полученном от миссис Инглторп?

— Да.

— А теперь вспомните, как выглядело письмо.

— Ничего особенного я не заметил. Письмо как письмо.

— Не совсем, друг мой. Как известно, почерк у миссис Инглторп был очень размашистый, и она оставляла большие промежутки между словами. Однако дата на письме — «июль, 17» — выглядела несколько иначе. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Честно говоря, нет.

— Хастингс, письмо было отправлено седьмого июля, то есть на следующий день после отъезда Эвелин, а мисс Ховард поставила перед семеркой единицу.

— Но зачем?

— Я тоже задавал себе этот вопрос. Зачем мисс Ховард понадобилось подделывать дату? Может быть, она не хотела показывать настоящее письмо от 17 июля? Но по какой причине? И тут мне в голову пришла любопытная мысль. Помните, я говорил, что надо остерегаться людей, которые скрывают правду?

— Да, но вы же сами указывали на две причины, по которым мисс Ховард не может быть убийцей.

— Хастингс, я тоже долгое время не мог в это поверить, пока не вспомнил, что мисс Ховард — троюродная сестра Инглторпа. И что, если она не убийца, а сообщница убийцы? Если предположить, что преступников двое, то становится понятной ее бешеная ненависть к Инглторпу: под ней Эвелин скрывала совсем иные чувства! Думаю, их роман начался задолго до приезда Инглторпа в Стайлз. Тогда же в голове у мисс Ховард созрел коварный план: Инглторп женится на богатой, но недалекой хозяйке поместья, глупая старуха делает его своим наследником, затем ей помогают отправиться на тот свет, а влюбленная парочка отправляется на континент, где до конца своих дней ведет безбедное существование.

Казалось, все предусмотрено. Пока Инглторп отмалчивался на дознании, она возвращается из Миддлинхэма с полным набором улик против Джона Кавендиша. Никто за ней не следит, и мисс Ховард спокойно подкидывает стрихнин и пенсне в комнату Джона, затем кладет черную бороду на дно сундука, справедливо полагая, что рано или поздно эти улики будут обнаружены.

— Не понимаю, почему они решили сделать своей жертвой Джона? По-моему, было бы гораздо легче все валить на Лоуренса.

— Правильно, но так получилось, что подозревать стали именно Джона Кавендиша. Поэтому нашей парочке выбирать не пришлось и, чтобы у следствия отпали последние сомнения, мисс Ховард подкидывает яд и пенсне в комнату Джона.

— И все равно, я думаю, легче было бы обвинить Лоуренса. Он вел себя очень странно.

— Не уверен. Кстати, вы поняли причину его необычного поведения?

— Нет.

— Все очень просто: Лоуренс был уверен, что убийца — мадемуазель Цинция.

— Цинция?

— Да-да, Хастингс, именно Цинция. Я тоже ее сначала подозревал и даже спрашивал Уэллса, не могла ли миссис Инглторп объявить наследником не члена своей семьи. А вспомните, кто приготовил порошки бромида? А ее появление в мужском костюме на маскараде! Тут было над чем призадуматься, Хастингс!

— Пуаро, мне решительно надоели ваши шутки!

— Я вовсе не шучу. Помните, как стоя у кровати умирающей миссис Инглторп, вы заметили, что Лоуренс страшно побледнел?

— Да, он не мог оторвать взгляд от чего-то.

— Совершенно верно, Лоуренс заметил, что дверь в комнату мадемуазель Цинции не была закрыта на засов!

— Но ведь на дознании он утверждал обратное.

— Это и показалось мне подозрительным. Как выяснилось, мсье Лоуренс просто выгораживал мисс Мердок.

— Но зачем?

— Потому что он в нее влюблен.

Я рассмеялся.

— Вот здесь вы ошибаетесь. Я знаю точно, что Лоуренс не любит Цинцию, более того, он ее старательно избегает.

— Кто вам сказал?

— Сама мисс Мердок.

— Бедняжка! Наверное, она была сильно расстроена?

— Напротив, Цинция сказала, что это ее не волнует.

— В таком случае, друг мой, вы плохо знаете женщин. Можете быть уверены, что и она влюблена в Лоуренса.

Я снисходительно посмотрел на Пуаро, но промолчал.

— Странно, что вы не заметили этого сами. Каждый раз, когда мисс Мердок разговаривала с его братом, на лице Лоуренса появлялась кислая мина. Он сам себя убедил, что Цинция влюблена в Джона. Увидев незапертую дверь, мсье Лоуренс заподозрил самое худшее. Миссис Инглторп была явно отравлена, а ведь именно Цинция накануне провожала ее наверх. Чтобы предотвратить анализ остатков кофе, он наступает на чашку каблуком и позже, на дознании, пытается убедить присяжных, что никакого отравления не было.

— А о какой кофейной чашке говорилось в вашем «послании»?

— Я не сомневался, что чашку спрятала миссис Кавендиш. Но для Лоуренса слова «все будет в порядке» означали — если он найдет пропавшую чашку, то тем самым избавит от подозрений свою возлюбленную. Кстати, так и произошло.

— Пуаро, еще один вопрос. Что означали предсмертные слова миссис Инглторп?

— Совершенно очевидно, что собрав последние силы, она назвала имя убийцы.

— Господи, Пуаро, по-моему, вы можете объяснить решительно все! Ладно, надо поскорее забыть эту ужасную историю. Кажется, Мэри и Джон это уже сделали. Я рад, что они помирились.

— Не без моей помощи!

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что если бы не было суда над Джоном, они бы уже давно разошлись. Вспомните, Хастингс, когда Мэри выходила за Джона, она его не любила. Вот он и решил завести роман с миссис Райкес, с тем, чтобы пробудить в Мэри ревность. Для улучшения семейных отношений это, возможно, не лучший способ, однако он своего добился. Мэри почувствовала, что ни за что не хочет терять Джона. Однако, гордость не позволяла ей поговорить с ним начистоту. Миссис Кавендиш решила ответить мужу тем же и сделала вид, что увлечена доктором Бауэрстайном. Помните, в день ареста Джона я сказал вам, что в моих руках счастье женщины?

— Да, но я не понял, что вы имели в виду.

— Хастингс, мне ничего не стоило доказать невиновность мистера Кавендиша. Но я решил, что только суд, то есть смертельная опасность, нависшая над Джоном, заставит их забыть о гордости, ревности и взаимных обидах. Так и произошло.

Я взглянул на Пуаро. Воистину надо обладать самонадеянностью моего друга, чтобы позволить судить человека за убийство матери лишь для того, чтобы помирить его с женой!

Пуаро улыбнулся.

— Наверное, вы меня осуждаете? Напрасно, я не сомневался, что все кончится хорошо. Друг мой, на свете нет ничего прекрасней семейного счастья, ради него стоит пойти на риск.

Я вспомнил, как несколько дней назад сидел рядом с Мэри, пытаясь хоть немного ее подбодрить. На мисс Кавендиш не было лица, бледная, изможденная, она сидела, откинувшись в кресле и вздрагивала при каждом звуке. Вдруг в комнату вошел Пуаро. Ее лицо просияло.

— Не волнуйтесь, мадам, я спас вашего мужа. В дверях появился Джон.

Выходя, я оглянулся. Они смотрели друг на друга, не в силах произнести ни звука, но их глаза были красноречивее любых слов.

Я вздохнул.

— Пуаро, наверное, вы правы — на свете нет ничего дороже счастья влюбленных.

В дверь постучали, и в комнату вошла Цинция.

— Можно на минутку?

— Конечно, Цинция, заходите.

— Я только хотела сказать… — Цинция запнулась и покраснела, — что я вас очень люблю!

Она быстро поцеловала сначала меня, потом Пуаро и выбежала из комнаты.

— Что это означало? — проговорил я удивленно. (Конечно, приятно, когда тебя целует такая девушка, как Цинция, но зачем же это делать в присутствии Пуаро?).

— Видимо, мисс Мердок поняла, — спокойно проговорил мой друг, — что мсье Лоуренс относится к ней несколько лучше, чем она предполагала.

— Но ведь только что…

В этот момент мимо открытой двери прошел Лоуренс.

— Мсье Лоуренс! — закричал Пуаро. Мсье Лоуренс! Мне кажется, вас можно поздравить?

Лоуренс покраснел и промямлил что-то невразумительное.

Воистину, влюбленный мужчина представляет из себя жалкое зрелище! Я тяжело вздохнул.

— Что с вами, друг мой?

— Да так, ничего… Просто в этом доме живут две прекрасные женщины…

— Которые, к сожалению, влюблены не в вас! Ничего, Хастингс, уверен, что и на нашей улице будет праздник!

УБИЙСТВО РОДЖЕРО ЭКРОЙДА

Посвящается Панки,[5] любительнице традиционного детектива, где расследуется убийство, а подозрение падает на всех по очереди!

Глава 1

Доктор Шеппард завтракает

Миссис Феррар умерла в ночь на четверг. За мной прислали в пятницу, семнадцатого сентября, в восемь часов утра. Помощь опоздала – она умерла за несколько часов до моего прихода.

Я вернулся домой в начале десятого и, открыв дверь своим ключом, нарочно замешкался в прихожей, вешая шляпу и плащ, которые я предусмотрительно надел, ибо в это раннее осеннее утро было прохладно. Откровенно говоря, я был порядком взволнован и расстроен, и хотя вовсе не предвидел событий последующих недель, однако тревожное предчувствие надвигающейся беды охватило меня. Слева из столовой донесся звон чайной посуды, сухое покашливание и голос моей сестры Каролины:

– Джеймс, это ты?

Вопрос был явно неуместен: кто бы это мог быть, если не я? Откровенно говоря, в прихожей я замешкался именно из-за моей сестры Каролины. Согласно мистеру Киплинг,[6] девиз семейства мангуст гласит: «Пойди и узнай». Если Каролина решит завести себе герб, я посоветую ей заимствовать девиз у мангуст. Первое слово можно будет и опустить: Каролина умеет узнавать все, не выходя из дома. Не знаю, как ей это удается. Подозреваю, что ее разведка вербуется из наших слуг и поставщиков. Если же она выходит из дома, то не с целью получения информации, а с целью ее распространения. В этом она тоже крупный специалист.

Поэтому я и задержался в прихожей: что бы я ни сказал Каролине о кончине миссис Феррар, это неизбежно станет известно всей деревне в ближайшие полчаса. Как врач я обязан соблюдать тайну и давно уже приобрел привычку скрывать от сестры, что бы ни случилось, если только это в моих силах. Однако это не мешает ей быть в курсе всего, но моя совесть чиста – я тут ни при чем.

Муж миссис Феррар умер ровно год назад, и Каролина упорно утверждает – без малейших к тому оснований, – что он был отравлен женой. Она презрительно пропускает мимо ушей мое неизменное возражение, что умер он от острого гастрита, чему способствовало неумеренное употребление алкоголя. Между симптомами гастрита и отравления мышьяком есть некоторое сходство, и я готов это признать, но Каролина обосновывает свое обвинение совсем иначе. «Вы только на нее посмотрите!» – говорит она.

Миссис Феррар была женщина весьма привлекательная, хотя и не первой молодости, а ее платья, даже и совсем простые, превосходно сидели на ней. Но ведь сотни женщин покупают свои туалеты в Париже и необязательно при этом должны приканчивать своих мужей.

Пока я стоял так и размышлял, в прихожую снова донесся голос Каролины. Теперь в нем слышались резкие ноты:

– Что ты там делаешь, Джеймс? Почему не идешь завтракать?

– Иду, дорогая, – поспешно ответил я. – Вешаю пальто.

– За это время ты мог бы повесить их десяток.

Что верно, то верно, она была совершенно права. Войдя в столовую, я чмокнул Каролину в щеку, сел к столу и принялся за заметно остывшую яичницу с грудинкой.

– У тебя был ранний вызов, – заметила Каролина.

– Да, – сказал я. – «Королевская лужайка». Миссис Феррар.

– Я знаю, – сказала моя сестра.

– Откуда?

– Мне сказала Энни.

Энни – наша горничная. Милая девушка, но неизлечимая болтунья.

Мы замолчали. Я ел яичницу. Каролина слегка морщила свой длинный нос, кончик его задергался: так бывает у нее всегда, если что-нибудь взволнует или заинтересует ее.

– Ну? – не выдержала она.

– Скверно. Меня поздно позвали. Вероятно, она умерла во сне.

– Знаю, – снова сказала сестра.

Тут уж я рассердился:

– Ты не можешь этого знать. Я узнал об этом только там и ни с кем еще не говорил. Может быть, твоя Энни – ясновидящая?

– Я узнала это не от Энни, а от молочника. А он – от кухарки миссис Феррар.

Как я уже сказал, Каролине не требуется выходить из дома, чтобы быть в курсе всех событий. Она может не двигаться с места – новости сами прилетят к ней.

– Так отчего же она умерла? Разрыв сердца?

– Разве молочник тебе не сообщил? – саркастически осведомился я.

Но Каролина не понимает сарказма.

– Он не знает, – серьезно объяснила она.

Я решил, что поскольку Каролина так или иначе все равно скоро узнает, то почему бы не сказать ей?

– Она умерла от слишком большой дозы веронала.[7] Последнее время у нее была бессонница. Видимо, она была неосторожна.

– Чушь, – сказала Каролина. – Она сделала это сознательно. И не спорь!

Странно, что когда вы втайне что-то подозреваете, то стоит кому-нибудь высказать подобное же предположение вслух, как вам непременно захочется его опровергнуть. Я негодующе возразил:

– Вот опять ты не даешь себе труда поразмыслить! С какой стати миссис Феррар кончать жизнь самоубийством? Вдова, еще молодая, богатая, превосходное здоровье. Нелепость! Ей бы жить да жить!

– Вовсе нет. Даже ты должен был заметить, как она изменилась за последние полгода. Комок нервов. И ты сам только что признал, что у нее была бессонница.

– Каков же твой диагноз? – холодно спросил я. – Несчастная любовь, я полагаю?

Моя сестра покачала головой.

– Угрызения совести! – изрекла она со смаком. – Ты же не верил мне, что она отравила своего мужа. А я теперь совершенно в этом убеждена.

– По-моему, ты нелогична. Уж если женщина пойдет на убийство, у нее хватит хладнокровия воспользоваться его плодами, не впадая в такую сентиментальность, как раскаяние.

– Может, и есть такие женщины, – покачала головой Каролина, – но не миссис Феррар. Это были сплошные нервы. Она не умела страдать и захотела освободиться. Любой ценой. Мучилась от того, что сотворила. Мне очень жаль ее.

Не думаю, чтобы Каролина испытывала сострадание к миссис Феррар, пока та была жива. Но теперь, когда та уже не могла больше носить парижские платья, Каролина была готова пожалеть ее. Я твердо заявил Каролине, что она несет вздор. Я был тем более тверд, что в душе отчасти соглашался с нею. Однако не годится, чтобы Каролина узнавала истину по какому-то наитию свыше. Ведь она не замедлит поделиться своим открытием со всей деревней, и все подумают, что оно основано на моем медицинском заключении. Жизнь порой бывает очень нелегка.

– Вздор, – ответила Каролина на мои возражения. – Вот увидишь, она оставила письмо, в котором признается во всем.

– Она не оставляла никаких писем, – ответил я резко, не сознавая, к чему приведут мои слова.

– А, – сказала Каролина, – значит, ты об этом справлялся? В глубине души, Джеймс, ты со мной согласен! Ах ты, мой милый старый притворщик!

– В подобных случаях необходимо рассмотреть и возможность самоубийства, – возразил я.

– Будет следствие?

– Может быть. Но если я смогу с полной ответственностью заявить, что это несчастный случай, вероятно, следствия не будет.

– А ты можешь? – спросила Каролина проницательно. Вместо ответа я встал из-за стола.

Глава 2

Кингз-Эббот и его обитатели

Прежде чем рассказывать дальше, следует, пожалуй, дать представление о нашей, так сказать, местной географии. Наша деревня Кингз-Эббот – самая обыкновенная деревня. Наш город – Кранчестер – расположен в девяти милях. У нас большая железнодорожная станция, маленькая почта и два конкурирующих универсальных магазина. Молодые люди покидают деревню при первой возможности, но зато у нас изобилие старых дев и офицеров в отставке. Наши увлечения и развлечения можно охарактеризовать одним словом – сплетни.

В Кингз-Эбботе есть только два богатых дома. Один – «Королевская лужайка» – унаследован миссис Феррар от ее покойного мужа. Другой – «Папоротники» – принадлежит Роджеру Экройду. Экройд всегда интересовал меня как законченный образчик деревенского сквайра,[8] похож на одного из тех румяных, спортивного склада джентльменов, которые непременно появляются на фоне зеленой лужайки в первом действии старомодных музыкальных комедий и поют песенку о том, что собираются поехать в Лондон. Теперь на смену музыкальным комедиям пришли ревю, и деревенские сквайры вышли из моды. Впрочем, Экройд, разумеется, вовсе не деревенский сквайр, а весьма преуспевающий фабрикант вагонных колес. Ему пятьдесят лет, он краснолиц и добродушен. Большой друг священника, щедро жертвует на приход (хотя в домашней жизни чрезвычайно скуп), шефствует над крикетными матчами, юношескими клубами, обществом инвалидов, короче говоря, он душа нашей мирной деревни Кингз-Эббот.

Когда Роджеру Экройду шел двадцать второй год, он влюбился в красивую женщину по фамилии Пейтен, лет на пять-шесть старше его, и женился на ней. Она была вдовой с ребенком. История этого брака коротка и печальна. Миссис Экройд оказалась алкоголичкой, и через четыре года после брака алкоголь свел ее в могилу.

Вторично он не женился. Когда миссис Экройд умерла, ее сыну было семь лет. Теперь ему двадцать пять. Экройд всегда относился к нему как к родному сыну, но тот – юноша легкомысленный и причиняет немало беспокойства своему отчиму. Тем не менее мы все в Кингз-Эбботе очень любим Ральфа Пейтена хотя бы уж за одно то, что он так красив.

Как я уже говорил, в нашей деревне любят посплетничать. Все скоро заметили, что между Экройдом и миссис Феррар существует симпатия, которая стала особенно бросаться в глаза после смерти ее мужа, и все были убеждены, что по окончании траура миссис Феррар станет миссис Роджер Экройд, и одобряли это.

Жена Роджера Экройда умерла от запоя, а Эшли Феррар был известным пьяницей, и было бы только справедливо, что две жертвы собственных супругов возместят друг другу былые страдания.

Феррары поселились у нас года полтора назад. Но Экройд жил в ореоле сплетен в течение уже многих лет. Каждая экономка в поместье Экройда (а они сменялись часто) вызывала живейшее подозрение у Каролины и ее приятельниц. В течение пятнадцати лет деревня ждала, что Экройд женится на одной из своих экономок. Последняя из них, мисс Рассел, царила в течение пяти лет, то есть вдвое дольше своих предшественниц, и если бы не появление миссис Феррар, Экройд вряд ли избежал бы ее когтей. Правда, надо иметь в виду еще одно обстоятельство: приезд из Канады овдовевшей невестки с дочерью. Миссис Экройд, вдова Сесила, беспутного младшего брата Экройда, поселилась в «Папоротниках» и, по словам Каролины, поставила мисс Рассел на место.

Не знаю, что означает «на место», но знаю, что мисс Рассел ходит теперь с поджатыми губами и выражает глубокое сочувствие «бедняжке миссис Экройд», живущей из милости у своего деверя: «Хлеб благодеяний горек, не так ли? Я была бы в полном отчаянии, если бы не могла сама зарабатывать себе на жизнь».

Не знаю, какие чувства испытывала миссис Сесил Экройд к миссис Феррар. Брак Экройда явно противоречил ее интересам. При встречах с миссис Феррар она была всегда очень мила, чтобы не сказать – слащава. По словам Каролины, это еще ничего не доказывало.

Вот что занимало умы у нас в Кингз-Эбботе последние годы. Мы обсуждали дела Экройда со всех мыслимых точек зрения. Разумеется, в этих рассуждениях занимала свое место и миссис Феррар. И вот теперь, когда мы уже прикидывали, сколько потратить на свадебные подарки, вдруг разразилась трагедия.

Я совершил обход, думая обо всем этом и еще о многом другом. Тяжелобольных у меня, к счастью, не было, и мои мысли постоянно возвращались к загадочной смерти миссис Феррар. Было ли это самоубийством? Но если так, она должна была бы оставить какое-то объяснение своего поступка. Насколько мне известно, так поступают женщины в подобных обстоятельствах. Они любят объяснять свои поступки. Им приятен свет рампы. Когда я видел ее в последний раз? Меньше недели назад. В ее поведении не было ничего странного, принимая во внимание… ну, принимая во внимание все.

Затем я вдруг вспомнил, что видел ее не далее как вчера, хотя и не говорил с ней. Она шла рядом с Ральфом Пейтеном, и я очень удивился, потому что не ожидал увидеть его в Кингз-Эбботе. Я был уверен, что он окончательно рассорился с отчимом – он не бывал здесь без малого шесть месяцев. Они шли рука об руку, и она что-то ему взволнованно говорила. Я могу с уверенностью сказать, что именно в тот момент меня впервые охватило предчувствие беды. Ничего определенного, лишь смутное предчувствие того, как все сложится в дальнейшем. Этот странный tкte-а-tкte между Ральфом Пейтеном и миссис Феррар произвел на меня гнетущее впечатление. Я все еще думал об этом, когда неожиданно столкнулся с Роджером Экройдом.

– Шеппард! – воскликнул он. – Вот вас-то мне и надо! Ужасное происшествие.

– Вы, значит, слышали?

Он кивнул. Было видно, что ему тяжело: его румяные щеки ввалились, и он, казалось, сразу постарел.

– Все гораздо хуже, чем вы думаете, – сказал он сдержанно. – Послушайте, Шеппард, мне нужно поговорить с вами. Вы свободны?

– К сожалению, нет. Я еще должен навестить больных, а в двенадцать у меня начнется прием.

– Ну, тогда днем… или лучше приходите вечером обедать. В полвосьмого. Это вас устроит?

– Да, вполне. Но в чем дело? Опять Ральф?

Не знаю, почему я сказал это, разве что очень уж часто причиной бывал Ральф. Экройд уставился на меня непонимающим взглядом. Я почувствовал: случилось что-то неладное. Мне еще не доводилось видеть его таким подавленным.

– Ральф? – сказал он рассеянно. – Нет, дело не в Ральфе. Ральф в Лондоне… А, дьявол! Вон идет мисс Ганнет. Она начнет болтать об этом ужасном происшествии. Итак, до вечера, Шеппард. Жду вас в половине восьмого.

Я кивнул и озадаченно посмотрел ему вслед. Ральф в Лондоне? Но он же был здесь накануне. Значит, он уехал в тот же вечер или сегодня утром. Но Экройд говорил так, как будто Ральф и не появлялся в Кингз-Эбботе. Дальше мне размышлять не пришлось. На меня накинулась мисс Ганнет, жаждавшая информации. Мисс Ганнет во многом напоминает мою сестру, но ей не хватает того безошибочного чутья, которое придает величие манерам Каролины.

Мисс Ганнет задыхалась от волнения и любопытства. Бедняжка миссис Феррар! Какая жалость! Злые языки утверждают, что она была наркоманка. Как жестоки люди! Но весь ужас в том, что ведь дыма без огня не бывает… И говорят, что мистер Экройд узнал об этом и порвал их помолвку – помолвлены-то они были! Конечно, вам об этом известно – вы ведь доктор! – но доктора всегда молчат. И все это – сверля меня глазами, стараясь ничего не упустить, стараясь что-то прочесть на моем лице. По счастью, жизнь в обществе Каролины научила меня сохранять невозмутимое спокойствие и давать ничего не значащие ответы.

Я выразил мисс Ганнет одобрение за ее отвращение к сплетням. Это была неплохая контратака. Пока почтенная мисс собиралась с мыслями, я пошел дальше, продолжая раздумывать.

Дома меня ожидало несколько пациентов. Когда (как я думал) последний из них ушел, я решил, что можно пойти поработать в саду перед ленчем, но в приемной оказалась еще одна пациентка.

Я был удивлен, не знаю почему, – вероятно, потому, что мисс Рассел, экономка Экройда, производит впечатление человека железного здоровья. Ее трудно представить себе больной. Это высокая красивая женщина, только очень уж строгой внешности. Суровый взгляд, крепко сжатые губы. Будь я младшей горничной или судомойкой, постарался бы скрыться при одном ее приближении.

– Доброе утро, доктор Шеппард, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы взглянули на мое колено.

Я взглянул, но, по правде говоря, ничего не увидел. То, что мисс Рассел сообщила мне о стреляющей боли, в устах любой другой женщины показалось бы выдумкой. На минуту мне пришло в голову, что она изобрела эту боль в колене, чтобы выведать у меня обстоятельства смерти миссис Феррар. Но вскоре я убедился, что, по крайней мере в этом, я ошибся. Мисс Рассел лишь мимоходом упомянула об этой трагедии, однако она была склонна остаться и поболтать.

– Ну, благодарю вас за примочку, доктор, – сказала она наконец, – хотя и не верю, что от нее будет какая-нибудь польза.

Я тоже не верил, но, конечно, запротестовал. Вреда примочка принести не могла, а знамя своей профессии надо держать высоко.

– Не верю я в микстуры и порошки. – Мисс Рассел кинула презрительный взгляд на мою аптечку. – Вред один! Кокаин, например.

– Ну, что касается этого…

– Этот порок очень распространен в светском обществе.

Безусловно, мисс Рассел знает о светском обществе куда больше меня, и спорить с ней я не стал.

– Скажите мне, доктор, – начала мисс Рассел, – вот если вы – раб этой дурной привычки, возможно ли от нее избавиться?

На такой вопрос коротко не ответишь. Я прочел ей небольшую лекцию, которую она внимательно выслушала.

Меня не оставляло подозрение, что ее интересует миссис Феррар.

– Или, например, веронал… – добавил я.

Но, как ни странно, веронал ее не интересовал. Она заговорила со мной о редких ядах, которые трудно выявить.

– А, – сказал я, – вы читаете детективные романы?

Этого она не отрицала.

– Главное в детективном романе, – сказал я, – это раздобыть редкий яд, о котором никто отродясь не слыхал, предпочтительно из Южной Америки. Не это ли вы имеете в виду?

– Да. А они вправду существуют?

Я покачал головой.

– Боюсь, что нет. А впрочем, кураре[9]… – И я начал довольно пространно рассказывать ей о свойствах кураре.

Но она, казалось, потеряла интерес и к этой теме. Потом спросила, есть ли яды в моей аптечке, и когда я отрицательно покачал головой, то явно упал в ее глазах.

Когда прозвучал гонг, призывающий к завтраку, она сказала, что ей пора домой, и я проводил ее до двери. Забавно было думать, что эта строгая мисс, отчитав судомойку, возвращается к себе в комнату и берется за какую-нибудь «Тайну седьмого трупа» или за что-либо еще в таком же роде.

Глава 3

Человек, который выращивал тыквы

За столом я сообщил Каролине, что буду обедать в «Папоротниках». Это ее отнюдь не огорчило.

– Чудесно. И все узнаешь. Кстати, что с Ральфом?

– С Ральфом? – удивленно спросил я. – Ничего.

– А почему же он остановился в «Трех кабанах», а не в «Папоротниках»?

– Экройд сказал мне, что Ральф в Лондоне, – ответил я, от удивления отступив от своего правила не говорить лишнего, но я ни на минуту не усомнился в точности сделанного мне сообщения. Раз Каролина говорит: Ральф остановился в гостинице – значит, так оно и есть.

– О! – произнесла Каролина, и я заметил, что кончик ее носа задрожал. – Он приехал вчера утром и еще не уехал. Вчера вечером у него было свидание с девушкой.

Это меня не удивило. У Ральфа, насколько я мог судить, почти каждый вечер свидание с какой-нибудь девушкой. Но странно, что он выбрал для этого Кингз-Эббот, не довольствуясь веселой столицей.

– С одной из официанток? – спросил я.

– Нет. В этом-то все и дело. Он ушел на свидание, а с кем – неизвестно. (Горькое признание для Каролины.) Но я догадываюсь! – продолжала моя неукротимая сестра. (Я терпеливо ждал.) – Со своей кузиной!

– С Флорой Экройд? – удивленно воскликнул я. Флора Экройд в действительности совсем не родственница Ральфу Пейтену, но мы привыкли считать его практически родным сыном Экройда, так что и их воспринимаем как родственников.

– Да, с Флорой Экройд.

– Но почему же, если он захотел увидеться с ней, то просто не пошел в «Папоротники»?

– Тайная помолвка, – объяснила Каролина с наслаждением. – Экройд об этом и слышать не хочет. Вот они и встречаются тайком.

Теория Каролины показалась мне маловероятной, но я не стал возражать, и мы заговорили о нашем новом соседе, который снял недавно коттедж, носивший название «Лиственница», соседний с нашим. К великой досаде Каролины, ей почти ничего не удалось узнать об этом господине, кроме того, что он иностранец, что фамилия у него Порротт и что он любит выращивать тыквы. Признаться, фамилия его звучит несколько странно. Питается он, как все люди, молоком, мясом и овощами, иногда треской, но ни один из поставщиков не мог ничего о нем сообщить. Словом, наша доморощенная разведка потерпела крах. Каролину же интересует, откуда он, чем занимается, женат ли, какую фамилию носила в девичестве его мать, есть ли у него дети и тому подобное. По-моему, анкету для паспорта придумал кто-то вроде моей сестры.

– Милая Каролина, – сказал я, – его профессия очевидна. Парикмахер. Посмотри на его усы.

Каролина возразила, что в таком случае у него вились бы волосы, как у всех парикмахеров. Я перечислил ей всех известных мне парикмахеров с прямыми волосами, но это ее не убедило.

– Никак не могу разобрать, что он за человек, – огорченно сказала она. – Я попросила у него на днях лопату, и он был очень любезен, но я от него ничего не могла добиться. На мой прямой вопрос, не француз ли он, он ответил, что нет. Больше мне почему-то не захотелось его ни о чем расспрашивать.

Я почувствовал большой интерес к нашему таинственному соседу: человек, который сумел заставить Каролину замолчать и отправил ее восвояси несолоно хлебавши, должен быть незаурядной личностью.

– У него, – мечтательно заметила Каролина, – есть пылесос новейшей конструкции…

Я прочел в ее взгляде предвкушение нового визита и дальнейших расспросов и поспешил спастись в саду. Мне очень нравится возиться в саду. Я был поглощен выпалыванием одуванчиков, когда услышал предостерегающий крик, и какое-то тяжелое тело, просвистев у меня над ухом, упало к моим ногам. Это была тыква.

Я сердито оглянулся. Слева над забором появилась голова. Яйцевидный череп, частично покрытый подозрительно темными волосами, гигантские усы, пара внимательных глаз. Наш таинственный сосед – мистер Порротт. Он рассыпался в извинениях:

– Тысячу раз прошу прощения, мсье. Мне нет оправдания. Несколько месяцев я выращивал тыквы. Сегодня вдруг они взбесили меня. Я посылаю их – увы, не только мысленно, но и физически – куда-нибудь подальше. Хватаю ту, что покрупнее. Бросаю через забор. Мсье, я пристыжен. Я прошу прощения.

Его извинения меня обезоружили. Тем более что проклятый овощ в меня не попал. Оставалось только пожелать, чтобы подобные упражнения нашего соседа не превратились в привычку, что вряд ли будет способствовать нашей дружбе. Странный этот человек прочел, казалось, мои мысли.

– О нет, – вскричал он, – не страшитесь! Для меня это не привычка. Но представьте себе, мсье, что человек трудился во имя некой цели, работал не покладая рук, чтобы иметь возможность удалиться на покой и заняться тем, о чем всегда мечталось. И вот он обнаруживает, что тоскует о прежних трудовых буднях, о прежней работе, от которой, казалось ему, он был рад избавиться.

– Да, – задумчиво сказал я, – по-моему, это частое явление. Взять, например, меня: год назад я получил наследство, которое давало мне возможность осуществить свою давнишнюю мечту. Я всегда стремился поглядеть на мир, попутешествовать. Наследство, как я сказал, получено год назад, а я все еще здесь.

– Цепи привычки, – кивнул наш сосед. – Мы трудимся, чтобы достичь некой цели, а достигнув ее, чувствуем, что нас тянет к прежнему труду, и заметьте, мсье, моя работа была интересна. Интереснейшая работа в мире.

– Да? – не без любопытства спросил я. Дух Каролины был силен во мне в эту минуту.

– Изучение природы человека, мсье!

Совершенно ясно – парикмахер на покое. Кому секреты человеческой природы открыты больше, чем парикмахеру?

– И еще у меня был друг – друг, который много лет не разлучался со мной. Хотя его тупоумие иной раз меня просто пугало, он был очень дорог мне. Его наивность и прямолинейность были восхитительны! А возможность изумлять его, поражать моими талантами – как мне всего этого не хватает!

– Он умер? – спросил я сочувственно.

– О нет. Он живет и процветает, но – в другом полушарии. Он теперь в Аргентине.

– В Аргентине! – вздохнул я завистливо.

Я всегда мечтал побывать в Южной Америке. Я снова вздохнул и заметил, что мистер Порротт смотрит на меня с симпатией. Видимо, чуткий коротышка.

– Думаете туда поехать, э? – спросил он.

Я покачал головой и вздохнул:

– Я мог бы поехать… год тому назад. Но был глуп. Нет, хуже! Я поддался алчности и рискнул синицей ради журавля в небе.

– Понимаю, – сказал мистер Порротт. – Вы занялись биржевыми спекуляциями.

Я печально кивнул, однако торжественная серьезность усатого коротышки втайне меня позабавила.

– Нефтяные поля на Поркьюпайне?[10] – внезапно спросил он.

Я невольно вздрогнул.

– По правде сказать, я подумывал и об этих акциях, но в конце концов предпочел золотые прииски в Западной Австралии.

Наш сосед глядел на меня с непонятным выражением.

– Судьба! – наконец изрек он.

– Какая судьба? – спросил я с досадой.

– То, что я поселился рядом с человеком, который подумывал о нефтяных полях в Поркьюпайне и приисках в Западной Австралии. Скажите, какие волосы вам особенно нравятся, каштановые?

У меня даже рот раскрылся, и мистер Порротт расхохотался.

– Нет-нет, я не сумасшедший. Успокойтесь. Конечно, вопрос глупый, но видите ли, мой друг, о котором я упомянул, был молод, считал всех женщин ангелами, а большинство их – красавицами. Но вы человек в годах, врач и знаете, сколько в нашей жизни глупости и тщетности. Ну поскольку мы соседи, умоляю вас принять и презентовать вашей сестре мою лучшую тыкву. – Изящным движением он нырнул за забор и снова возник с гигантской тыквой в руках, которую я и принял с надлежащими изъявлениями благодарности. – Поистине, – весело воскликнул он, – я не зря прожил это утро! Я познакомился с человеком, который напоминает мне моего далекого друга. Кстати, у меня к вам вопрос. Вы, вероятно, знакомы со всеми здешними жителями. Кто этот молодой человек с темными волосами, темными глазами и красивыми чертами лица? У него этакая горделивая посадка головы и веселая улыбка.

Портрет не оставлял места для сомнений.

– Это, вероятно, капитан Ральф Пейтен, – ответил я.

– Но прежде я его здесь не видел.

– Да, он здесь давно не бывал. Онсын, то есть приемный сын мистера Экройда из «Папоротников».

– Как я не догадался! – с досадой воскликнул мой собеседник. – Мистер Экройд столько раз говорил о нем.

– Вы знакомы с мистером Экройдом? – удивленно спросил я.

– Мы встречались в Лондоне, когда я еще практиковал. Я просил его ничего не говорить здесь о моей профессии, предпочитаю инкогнито.

– Понимаю, – сказал я.

Меня позабавил его снобизм. Но маленький человечек улыбался невозмутимо и почти величественно.

– Я не гоняюсь за дешевой известностью. Я даже не стал исправлять местную версию моей фамилии.

– Ах так! – сказал я несколько растерянно.

– Капитан Ральф Пейтен, – задумчиво продолжал мистер Порротт. – Он помолвлен с очаровательной мисс Флорой, племянницей мистера Экройда!

– Кто вам это сказал? – удивленно спросил я.

– Мистер Экройд. Неделю тому назад. Он очень доволен, он давно желал этого, насколько я мог понять. Он даже несколько нажал на молодого человека. Что было неразумно. Молодые люди должны жениться по собственной склонности, а не по выбору своих отчимов, от которых они ждут наследства.

Я окончательно растерялся. Хотя Экройд – человек, готовый оказывать покровительство людям более низкого происхождения, все же он вряд ли стал бы откровенничать с парикмахером и обсуждать с ним брак своей племянницы. Я пришел к заключению, что едва ли Порротт – парикмахер. Чтобы скрыть смущение, я заговорил наугад:

– Почему вы обратили внимание на Ральфа Пейтена? Из-за его красивой наружности?

– Не только. Хотя, конечно, для англичанина он очень красив, как греческий бог, по выражению ваших великосветских романисток. Нет, в этом юноше есть что-то непонятное для меня.

Последние слова были сказаны задумчивым тоном и произвели на меня какое-то странное впечатление. Порротт словно бы взвешивал этого мальчика, исходя из чего-то мне неизвестного. В этот момент сестра окликнула меня, и я ушел под этим впечатлением.

Каролина была в шляпке и, видимо, только что вернулась с прогулки. Она начала без предисловий:

– Я встретила мистера Экройда.

– Ну и? – спросил я.

– Разумеется, остановилась перекинуться словом, но он спешил. (Без сомнения, встреча с Каролиной для Экройда была столь же неприятна, как и с мисс Ганнет. Даже, пожалуй, неприятнее, потому что от Каролины труднее отделаться.) Я его сразу спросила о Ральфе. Он очень удивился – он не знал, что мальчик здесь. Он даже сказал, что я, верно, ошиблась. Я, представляешь!

– Смешно, – сказал я, – он должен бы лучше знать тебя.

– Тогда он сказал мне, что Ральф и Флора помолвлены.

– Я знаю, – перебил я со скромной гордостью.

– От кого?

– От нашего соседа.

Каролина, видимо, заколебалась, точно шарик рулетки между двумя номерами, но тут же преодолела искушение:

– Я сказала мистеру Экройду, что Ральф остановился в «Трех кабанах».

– Каролина, – сказал я, – тебе никогда не приходило в голову, что твоя манера все рассказывать может наделать много бед?

– Чепуха! – сказала моя сестра. – Люди должны все знать. Я считаю, что это мой долг. Мистер Экройд был мне очень благодарен.

– Ну-у, – произнес я, за неимением ничего лучшего.

– Он, по-моему, пошел прямо в «Три кабана», но Ральфа там не нашел.

– Неужели?

– Да, потому что, когда я возвращалась лесом…

– Лесом? – удивился я.

Каролине хватило совести покраснеть.

– Такой чудесный день! Я решила прогуляться. Леса так прекрасны в их осеннем уборе!

Каролина не любит леса в любом уборе, считая, что там сыро и на голову сыплется всякая дрянь. Нет, в лес ее завлек инстинкт мангусты: это единственное место в Кингз-Эбботе, где можно поговорить с кем-нибудь, не боясь чужих ушей. Лес, кстати, граничит с «Папоротниками».

– Ну, словом, я шла лесом и услышала голоса… – Каролина умолкла.

– Ну?

– Один я сразу узнала – это был голос Ральфа Пейтена, а второй был женский. Конечно, я не собиралась подслушивать…

– Конечно, – вставил я саркастически.

– Но что мне было делать? – продолжала Каролина, не заметив моего сарказма. – Женщина что-то сказала, я не расслышала что, а Ральф ответил сердито: «Моя милая, разве не ясно, что старик наверняка оставит меня без гроша? За последние годы я ему изрядно надоел. И теперь достаточно пустяка, чтобы все полетело к черту, а нам с тобой нужна звонкая монета. Я буду богат, когда старик окочурится. Он скаред, но денег у него куры не клюют. И я не хочу, чтобы он изменил свое завещание. Не надо волноваться и не надо вмешиваться, я все улажу». Это его подлинные слова. Я помню точно. К несчастью, в этот момент я наступила на сухой сучок, и они сразу начали шептаться и ушли. Я, конечно, не могла бежать за ними и поэтому не знаю, с какой женщиной он был.

– Вот досада! – сказал я. – Но ты, наверное, поспешила в «Три кабана», почувствовала себя дурно и прошла в буфет, чтобы подкрепиться капелькой коньяка, а заодно убедиться, на месте ли обе официантки.

– Это не официантка, – твердо сказала Каролина, – я бы сказала, что это Флора Экройд, только…

– Только в этом нет никакого смысла, – докончил я.

Моя сестра начала перебирать окрестных девушек, рассматривая все «за» и «против». Воспользовавшись паузой, я бежал.

Я решил зайти в «Три кабана», так как Ральф, вероятно, уже вернулся. Я близко знал Ральфа. И понимал его лучше, чем кто-либо другой в Кингз-Эбботе: я знал его мать, и мне было ясно многое, чего другие в нем не понимали. В некотором отношении он был жертвой наследственности. Он не унаследовал роковой склонности своей матери, но у него был слабый характер. Как справедливо заметил мой утренний знакомец, он был необычайно красив. Высокого роста и безукоризненного сложения, темноволосый, как и его мать, с красивым смуглым лицом и веселой улыбкой, Ральф Пейтен был рожден, чтобы очаровывать, что ему легко удавалось. Ветреный, эгоистичный, он не отличался твердыми принципами, но тем не менее был на редкость обаятелен и имел преданных друзей. Обладал ли я влиянием на мальчика? Я полагал, что да.

В «Трех кабанах», узнав, что капитан как раз вернулся, я вошел к нему в номер, не постучав. На минуту я заколебался, вспомнив о том, что слышал и видел, но опасения, что он мне не слишком обрадуется, оказались напрасными.

– Доктор Шеппард! Как приятно! – Он шагнул мне навстречу, протягивая руку. Улыбка осветила его лицо. – Вы единственный человек в этом проклятом месте, кого я рад видеть.

– Чем провинилось это место? – удивился я.

– Долгая история. – Он досадливо рассмеялся. – Мои дела плохи, доктор. Можно предложить вам выпить?

– Спасибо, не откажусь.

Он позвонил и бросился в кресло.

– Сказать правду, я черт знает как запутался. Не пойму, что и делать.

– А что случилось? – спросил я сочувственно.

– Мой отчим, черт его дери.

– Что же он сделал?

– Он еще ничего не сделал. Вопрос в том, что он сделает.

Вошел официант и принял заказ. Когда он принес его и ушел, Ральф некоторое время хмуро молчал, сгорбившись в кресле.

– Вы очень встревожены? – спросил я.

– Да. На сей раз мне придется довольно туго.

Необычная серьезность его тона убедила меня в том, что он говорит правду. Должно было произойти что-то из ряда вон выходящее, чтобы Ральф стал серьезен.

– Если нужна моя помощь… – осторожно начал я.

Но он решительно покачал головой:

– Вы очень добры, доктор, но я не имею права впутывать вас в эти дела – я должен справиться с ними один. – И, помолчав, добавил слегка изменившимся голосом: – Да, один.

Глава 4

Обед в «Папоротниках»

Около половины восьмого я позвонил у парадного входа в «Папоротники». Дверь с похвальной быстротой открыл дворецкий Паркер. Вечер был чудесный, и я пришел пешком. Пока Паркер помогал мне снять пальто, через большой квадратный холл с пачкой бумаг прошел секретарь Экройда – Реймонд, очень приятный молодой человек.

– Добрый вечер, доктор. Вы к нам обедать? Или это профессиональный визит?

Последний вопрос был вызван моим черным чемоданчиком, который я поставил у вешалки.

Я объяснил, что одна из моих пациенток в интересном положении и моя помощь может понадобиться в любую минуту – поэтому я вышел из дома во всеоружии. Мистер Реймонд направился к кабинету Экройда. В дверях оглянулся:

– Проходите в гостиную. Дамы спустятся через минуту. Я передам эти бумаги мистеру Экройду и скажу ему, что вы пришли.

С появлением Реймонда Паркер удалился, и я оказался в холле один. Поправив галстук перед большим зеркалом и подойдя к двери в гостиную, я взялся за ручку. В это время изнутри донесся какой-то звук, который я принял за стук опущенной оконной рамы.[11] Отметил я это машинально, не придав звуку в тот момент никакого значения.

В дверях я чуть не столкнулся с мисс Рассел, выходившей из комнаты. Мы оба извинились. Впервые я взглянул на экономку как на женщину и решил, что в молодости она была очень красива – да, собственно, и осталась такой. В ее темных волосах не было и следа седины, а когда на лице у нее играл румянец, как сейчас, оно утрачивало суровость.

Мне вдруг пришло в голову, что она только что вернулась – дышала прерывисто, словно быстро бежала.

– Боюсь, что я пришел немного рано, – сказал я.

– О нет, доктор Шеппард, только что пробило половину восьмого. – Она остановилась и прибавила: – Я… я не знала, что вас ждут сегодня к обеду. Мистер Экройд меня не предупредил.

Мне показалось, что мой приход был ей почему-то неприятен. Но вот почему?

– Как ваше колено? – осведомился я.

– Спасибо. Без изменений. Я должна идти. Мистер Экройд сейчас спустится… Я… я зашла сюда проверить цветы в вазах. – Она поспешно вышла.

Я подошел к окну, удивляясь, зачем ей понадобилось объяснять свое присутствие в этой комнате. Тут я заметил то, что мог бы вспомнить и раньше: вместо окон в гостиной были выходившие на террасу стеклянные двери. Следовательно, звук, который я услышал, не был стуком опущенной рамы.

Без определенной цели, а больше чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, я старался отгадать, что это был за звук. Треск углей в камине? Нет, не похоже. Резко задвинутый ящик бюро? Нет, не то.

И тут мой взгляд упал на столик со стеклянной крышкой: если не ошибаюсь, это называется витриной. Я подошел к столику и стал рассматривать, что там лежало. Я увидел несколько серебряных предметов, детский башмачок Карла Первого,[12] китайские статуэтки из нефрита и разнообразные африканские диковинки. Мне захотелось поближе рассмотреть одну из нефритовых фигурок – я поднял крышку. Она выскользнула у меня из пальцев и упала. Я узнал стук, который услышал раньше. Чтобы убедиться в этом, я несколько раз поднял и опустил крышку. Потом опять открыл витрину и стал рассматривать безделушки. Когда Флора Экройд вошла в комнату, я все еще стоял, наклонясь над столиком.

Многие недолюбливают Флору, но все ею восхищаются. Со своими друзьями она очаровательна. У нее светло-золотистые скандинавские волосы, глаза синие-синие, как воды норвежского фиорда, ослепительно белая кожа с нежным румянцем, стройная мальчишеская фигура, прямые плечи и узкие бедра. Усталому медику приятно встретиться с таким воплощением здоровья.

Безыскусная английская девушка. А мое мнение, хотя оно и старомодно, что найти что-нибудь лучше – трудно.

Флора присоединилась ко мне и немедленно выразила еретические сомнения в подлинности башмачка.

– К тому же, по-моему, – продолжала она, – крайне глупо ценить вещи за то, что они кому-то принадлежали. Вот перо, которым Джордж Элиот[13] написала «Мельницу на Флоссе», – ведь это просто перо. Если вам так интересна Джордж Элиот, не лучше ли купить дешевое издание «Мельницы на Флоссе» и перечитать эту книгу?

– А вы, мисс Флора, наверное, не читаете подобного старья?

– Ошибаетесь, доктор. Я люблю «Мельницу на Флоссе». Приятно было услышать это: меня просто пугает, что читают современные девушки, да еще делают вид, будто получают удовольствие.

Вы не поздравляете меня, доктор? – продолжала Флора. – Или вы не слышали? – Она показала на свою левую руку. На среднем пальце блестело изящное кольцо с жемчужиной. – Я выхожу замуж за Ральфа. Дядя очень доволен – я остаюсь в семье!

Я взял ее за обе руки.

– Моя дорогая, – сказал я, – надеюсь, вы будете очень счастливы.

– Мы помолвлены уже месяц, – спокойно продолжала Флора, – но объявлено это было только вчера. Дядя собирается отдать нам Кросс-Стоун, как только приведет его в порядок, и мы будем там пытаться вести хозяйство. Но на деле, конечно, всю зиму будем охотиться, сезон проводить в Лондоне, а летом – путешествовать на яхте. Я люблю море. И конечно, буду примерной прихожанкой и буду посещать все собрания клуба матерей.

В эту минуту вошла миссис Экройд с многословными извинениями. Стыдно признаться, но я не выношу миссис Экройд. Это сплошные цепочки, зубы и кости. Крайне неприятная дама. У нее маленькие бесцветные глазки, и, как бы ни были слащавы ее слова, глазки сохраняют хитрое, расчетливое выражение.

Я подошел к ней, оставив Флору у окна. Миссис Экройд протянула мне для пожатия комплект костлявых пальцев и колец и начала болтать. Слышал ли я о помолвке Флоры? Так удачно для всех. Милые птенчики влюбились с первого взгляда. Такая пара! Он такой черный, а она такая светлая!

– Ах, дорогой доктор, какая это радость для материнского сердца! – Миссис Экройд вздохнула от всего материнского сердца, буравя меня своими глазками. – Я подумала… Вы такой давнишний друг нашего дорогого Роджера. Мы знаем, как он доверяет вашему мнению. Мне так трудно, как бедной вдове Сесила. Все эти скучные дела – деньги, приданое… Я убеждена, что Роджер собирается дать Флоре приданое, но вы знаете, каков он в денежных делах – большой оригинал, как, впрочем, все капитаны индустрии. Вот я и подумала – не могли бы вы позондировать его на этот счет. Флора и я считаем вас старым другом, хотя и знакомы с вами всего два года.

Появление нового лица укротило поток красноречия миссис Экройд, чему я был очень рад. Я не люблю вмешиваться в чужие дела, и у меня не было ни малейшего желания говорить с Экройдом о приданом Флоры. Еще миг, и я бы прямо так и ответил миссис Экройд.

– Вы ведь знакомы с майором Блентом, доктор?

Гектора Блента знают многие – хотя бы как охотника за крупной дичью; он настрелял ее по всяким богом забытым местам какое-то неслыханное количество. Стоит упомянуть его фамилию, и сразу кто-нибудь скажет: «Блент? Тот самый знаменитый охотник?» Его дружба с Экройдом всегда меня удивляла – так они не похожи. Гектор Блент лет на пять моложе Экройда. Подружились они еще в юности, и, хотя пути их разошлись, дружба эта сохранилась. Раз в два года Блент проводит неделю в «Папоротниках», а гигантская голова с на редкость ветвистыми рогами, гипнотизирующая вас в прихожей, постоянно напоминает о нем.

Шаги Блента, который вошел в гостиную, звучали, как всегда, мягко и вместе с тем четко. Он среднего роста, плотного телосложения. Лицо у него медно-красное и удивительно непроницаемое. Выражение серых глаз такое, словно он наблюдает нечто происходящее за тысячи километров отсюда. Говорит он мало, отрывисто и неохотно.

– Здравствуйте, Шеппард, – сказал он и, встав у камина, устремил свой взор поверх наших голов в Тимбукту, где, видимо, происходило нечто весьма интересное.

– Майор, – сказала Флора, – объясните мне, что означают эти африканские штучки. Вы, наверное, знаете.

Говорят, Гектор Блент – женоненавистник, однако к Флоре он подошел весьма поспешно. Они наклонились над витриной.

Я испугался, что миссис Экройд опять заведет речь о приданом, и поспешил пересказать содержание статьи о душистом горошке во вчерашней «Дейли мейл». Миссис Экройд плохо разбирается в садоводстве, но она из тех женщин, которые никогда не говорят «не знаю», и мы смогли поддерживать разговор до появления Экройда и его секретаря. И тут Паркер доложил, что обед подан.

За столом я сидел между миссис Экройд и Флорой. Другим соседом миссис Экройд был Блент, дальше сидел Джеффри Реймонд.

Проходил обед невесело. Экройд был явно озабочен и почти ничего не ел. Блент, как обычно, молчал, только Реймонд, я и миссис Экройд пытались вести беседу. Как только обед подошел к концу, Экройд взял меня под руку и повел к себе в кабинет.

– Сейчас подадут кофе, – сказал он, – и нас больше не будут тревожить, я предупредил Реймонда, чтобы нам не мешали.

Я внимательно, хотя и украдкой, поглядел на него. Он, несомненно, был сильно взволнован. Нетерпеливо расхаживал по кабинету, а когда Паркер внес кофе, сел в кресло перед камином.

Этот кабинет очень уютен: книжные шкафы по стенам, большие кожаные кресла, письменный стол у окна с аккуратными стопками бумаг, круглый столик с журналами и газетами.

– У меня опять боли после еды, – заметил Экройд, беря чашку. – Дайте-ка мне еще ваших таблеток.

Мне показалось, что он хочет, чтобы наш разговор сочли медицинским, и я ответил ему в тон:

– Я так и полагал, а потому захватил их с собой.

– Весьма признателен. Так давайте их!

– Они у меня в чемоданчике в холле. Сейчас схожу за ними.

Но Экройд остановил меня:

– Не затрудняйтесь. Паркер принесет ваш чемоданчик. Будьте так добры, Паркер!

Когда дворецкий вышел, я хотел было снова заговорить, но Экройд поднял руку:

– Погодите, разве вы не видите, в каком я состоянии?

Это я видел. И был встревожен, словно что-то предчувствуя. Помолчав, Экройд сказал:

– Проверьте, пожалуйста, закрыто ли окно?

Удивляясь, я встал и подошел к окну. Тяжелые бархатные занавеси были спущены, но верхняя рама поднята.

Паркер вернулся с чемоданчиком, пока я был у окна.

– Готово, – сказал я, выходя из-за занавесок.

– Вы задвинули шпингалеты?

– Конечно. Но что с вами, Экройд?

Дверь уже закрылась за Паркером, не то бы я промолчал.

– Я в ужасном состоянии, – ответил он после минутного молчания. – Бросьте эти чертовы таблетки! Я о них заговорил только для Паркера. Слуги так дьявольски любопытны. Сядьте здесь. Но прежде посмотрите, закрыта ли дверь?

– Да. Нас никто не может услышать. Успокойтесь же.

– Шеппард, никто не знает, что я перенес за последние сутки. Все рушится вокруг меня. Это дело с Ральфом – последняя капля. Но об этом мы пока говорить не будем. О другом… о другом!.. Я не знаю, что делать, а решать надо быстро.

– Да что случилось?

Экройд молчал. Казалось, ему трудно было начать. Но когда он заговорил, его слова были для меня полной неожиданностью – меньше всего я ждал этого вопроса.

– Шеппард, вы лечили Эшли Феррара?

– Да.

– Вы не подозревали… вам не приходило в голову… что… что его отравили?

Я помолчал, но потом решился: Роджер Экройд – не Каролина.

– Признаюсь вам, – сказал я, – тогда я ничего не подозревал, но потом… пустая болтовня моей сестры навела меня на эту мысль. С тех пор я не могу от нее избавиться. Но основания для таких подозрений у меня нет.

– Его отравили, – сказал Экройд глухо.

– Кто? – резко спросил я.

– Его жена.

– Откуда вы это знаете?

– Она сама призналась мне.

– Когда?

– Вчера! Боже мой, вчера! Как будто десять лет прошло! Вы понимаете, Шеппард, все это должно остаться между нами. Мне нужен ваш совет, я не знаю, что мне делать.

– Вы можете рассказать мне все? – спросил я. – Как, когда миссис Феррар покаялась вам? Я ничего не могу понять.

– Дело обстояло так. Три месяца тому назад я просил миссис Феррар стать моей женой. Она отказала мне. Потом я снова сделал ей предложение, и она согласилась, но запретила мне объявлять об этом до конца ее траура. Вчера я зашел к ней: срок траура уже истек, и ничто не мешало нам объявить о нашей помолвке. Я и раньше замечал, что последние дни она была какая-то странная. А тут вдруг без малейшего повода в ней словно надломилось что-то, и она… она рассказала мне все. Как она ненавидела это животное – своего мужа, как она полюбила меня и… и то, что она сделала. Яд! Мой бог, преднамеренное убийство!

Ужас и отвращение были написаны на его лице. Вероятно, то же прочла и миссис Феррар. Экройд не из тех влюбленных, которые готовы простить все во имя любви. Он в основе своей добропорядочный обыватель, и это признание должно было безнадежно оттолкнуть его.

– Да, – продолжал он тихим, монотонным голосом, – она призналась во всем. И оказывается, кто-то знал об этом – шантажировал ее, вымогал крупные суммы. Это чуть не свело ее с ума.

– Кто же это?

Вдруг перед моими глазами возникли склоненные друг к другу головы миссис Феррар и Ральфа Пейтена. Мне на секунду стало нехорошо. Если предположить!.. Но нет, невозможно. Я вспомнил открытое лицо Ральфа, его дружеское рукопожатие сегодня утром. Нелепость!

– Она не назвала его имени, – медленно проговорил Экройд. – Она даже не сказала, что это мужчина. Но, конечно…

– Конечно, – согласился я. – Но вы никого не заподозрили?

Экройд не отвечал – он со стоном уронил голову на руки.

– Не может быть, – наконец сказал он. – Безумие – предполагать подобное. Даже вам я не признаюсь, какое дикое подозрение мелькнуло у меня. Но одно я вам все-таки скажу: ее слова заставили меня предположить, что это кто-то из моих домашних… Нет, невозможно! Очевидно, я не так ее понял.

– Что же вы сказали ей?

– Что я мог сказать? Она, разумеется, увидела, какой это для меня удар. И ведь ее признание сделало меня сообщником преступления! Она поняла все это быстрее, чем я сам. Она попросила у меня сутки срока и заставила дать слово, что пока я ничего предпринимать не буду. И наотрез отказалась назвать мне имя шантажиста. Она, вероятно, боялась, что я отправлюсь прямо к нему и превращу его в котлету, а тогда все выйдет наружу. Она сказала, что до истечения суток я узнаю, какое решение она приняла. Боже мой! Клянусь вам, Шеппард, мне и в голову не приходило, что она задумала. Самоубийство! И по моей вине!

– Нет, нет. Вы преувеличиваете. Не вы виновны в ее смерти.

– Вопрос в том, что мне делать? Бедняжка умерла. Нужно ли ворошить прошлое?

– Я склонен согласиться с вами.

– Но есть и другое. Как мне добраться до негодяя, который довел ее до гибели? Он знал о ее преступлении и жирел на нем, как гнусный стервятник. Она заплатила страшной ценой, а он останется безнаказанным?

– Понимаю, – медленно сказал я. – Вы хотите найти его и покарать. Но тогда придется примириться с оглаской.

– Да. Я думал и об этом. И никак не могу решиться.

– Я согласен с вами, что негодяй должен быть наказан, но следует взвесить и все последствия.

Экройд вскочил и забегал по комнате. Потом снова сел.

– Послушайте, Шеппард. Остановимся пока на этом. Если она не выскажет своего желания, пусть все останется как есть.

– Выскажет? – переспросил я с изумлением.

– У меня глубокое убеждение, что она должна была оставить мне прощальное слово. Это бездоказательно, но я верю.

Я покачал головой, но спросил:

– Она вам ничего не написала?

– Я убежден, что написала, Шеппард! И более того, я чувствую, что, добровольно выбрав смерть, она желала, чтобы все открылось: она жаждала хоть из гроба отомстить этому человеку. Я верю, что, если бы мы увиделись еще раз, она бы назвала мне его имя и попросила поквитаться с ним. Вы согласны со мной?

– Да, в некотором отношении. Если, как вы выразились, она выскажет свое желание…

Я замолчал: дверь бесшумно отворилась, Паркер внес на подносе письма.

– Вечерняя почта, сэр, – сказал он, подавая поднос Экройду, и, собрав кофейные чашки, так же бесшумно вышел.

Я поглядел на Экройда. Он сидел неподвижно, уставившись на длинный голубой конверт. Остальные письма рассыпались по полу.

– Ее почерк, – шепнул он. – Она опустила это письмо вчера вечером, перед тем как… как… – Он разорвал конверт, затем резко обернулся ко мне: – Вы уверены, что заперли окно?

– Конечно, – удивленно ответил я. – А что?

– Весь вечер у меня ощущение, что за мной кто-то следит… Что это?

Мы оба быстро обернулись. Нам показалось, что дверь скрипнула. Я подошел и распахнул ее. За дверью никого не было.

– Нервы… – пробормотал Экройд. Он развернул письмо и начал негромко читать вслух: – «Мой дорогой, мой любимый Роджер! Жизнь за жизнь. Я понимаю. Я прочла это сегодня на твоем лице. И вот я выбираю единственный открытый для меня путь. Тебе же я завещаю покарать человека, который превратил мою жизнь в ад. Я отказалась назвать тебе его имя, но я сделаю это сейчас. У меня нет ни детей, ни близких, так что не бойся огласки. Если можешь, Роджер, мой дорогой, мой любимый, прости меня за то, что я собиралась обмануть тебя, – ведь когда настало время, я не смогла…»

Экройд собирался перевернуть листок и остановился.

– Шеппард, простите меня, но я должен прочитать это письмо один, – глухо сказал он. – Оно написано мне, и только мне. – Он снова вложил письмо в конверт. – Потом, когда я буду один…

– Нет! – импульсивно вскричал я. – Прочтите его теперь.

Экройд удивленно посмотрел на меня.

– Простите, – поправился я, покраснев. – Я не хотел сказать – вслух. Просто прочтите его, пока я еще здесь, я подожду.

Но Экройд покачал головой:

– Нет, потом.

Однако, сам не понимая почему, я продолжал настаивать:

– Прочтите хотя бы его имя.

Экройд по натуре упрям. Чем больше его убеждаешь, тем сильнее он упирается. Все мои уговоры не привели ни к чему.

Было без двадцати минут девять, когда Паркер принес письма. И когда я ушел от Экройда без десяти девять, письмо все еще оставалось непрочитанным. У двери меня охватило сомнение, и я оглянулся – все ли я сделал, что мог? Да, кажется, все. Покачав головой, я вышел, притворив за собой дверь.

И вздрогнул от неожиданности: передо мной стоял Паркер. Он смутился, и мне пришло в голову, что он подслушивал у дверей. Жирное, елейное лицо и явно подленькие глазки.

– Мистер Экройд просил меня передать вам, чтобы его ни в коем случае не беспокоили, – холодно сказал я.

– Слушаю, сэр… Мне… мне показалось, что звонили.

Это была настолько явная ложь, что я не стал ничего отвечать. Паркер проводил меня до передней и подал мне пальто. Я вышел в ночь. Луна зашла, было темно и тихо. Когда я миновал сторожку, часы на деревенской церкви пробили девять. Я свернул налево к деревне и чуть не столкнулся с человеком, шагавшим мне навстречу.

– В «Папоротники» сюда, мистер? – спросил незнакомец.

Я взглянул на него. Воротник поднят, шляпа нахлобучена на глаза. Лица почти не было видно, но все же оно показалось мне молодым. Голос хриплый, простонародный.

– Вот ворота парка, – сказал я.

– Спасибо, мистер, – ответил он и после паузы добавил, что было совершенно излишне: – Я тут впервые.

Он прошел в ворота, а я поглядел ему вслед. Странно: голос показался мне знакомым, но я не мог припомнить, где его слышал. Через десять минут я уже был дома. Каролина сгорала от любопытства – почему я вернулся так рано, и мне пришлось несколько уклониться от истины, описывая вечер. У меня осталось неприятное ощущение, что она, несмотря на мои уклончивые ответы, о чем-то догадывается.

В десять часов я зевнул и предложил ложиться спать. Каролина согласилась. Была пятница, а по пятницам я завожу часы, что я и проделал, пока Каролина проверяла, заперты ли двери.

В четверть одиннадцатого, когда я поднимался в спальню, в приемной зазвонил телефон. Я сбежал вниз и взял трубку.

– Что? – сказал я. – Что? Конечно, сейчас иду! – Я кинулся наверх, схватил свой чемоданчик, уложил в него еще бинты. – Звонил Паркер, – закричал я Каролине, – из «Папоротников»! Там только что обнаружили, что Роджер Экройд убит.

Глава 5

Убийство

Я мгновенно вывел автомобиль из гаража и помчался в «Папоротники». Выскочил из машины и позвонил. Никто не отворял, и я позвонил снова. Звякнула цепочка, на пороге, как всегда невозмутимый, стоял Паркер. Я оттолкнул его и вошел в холл.

– Где он? – резко спросил я.

– Прошу прощения, сэр?

– Ваш хозяин. Мистер Экройд. Что вы так стоите? Вы сообщили полиции?

– Полиции, сэр? Вы сказали – полиции? – Паркер поглядел на меня как на сумасшедшего.

– Что с вами, Паркер? Если, как вы сообщили, ваш хозяин убит…

Паркер вытаращил глаза:

– Убит? Хозяин? Что вы такое говорите, сэр?

Тут уж я, в свою очередь, уставился на него.

– Вы же позвонили мне пять минут назад и сказали, что мистера Экройда нашли убитым?

– Я, сэр? Что вы? Разве такое можно себе позволить!

– Вы хотите сказать, что все это глупая шутка? С мистером Экройдом ничего не случилось?

– Простите, сэр. Но тот, кто звонил вам, назвался моим именем?

– Вот слово в слово, что мне было сказано: «Это доктор Шеппард? Говорит Паркер, дворецкий из „Папоротников“. Будьте добры, сэр, приезжайте поскорее. Мистера Экройда убили».

Мы с Паркером тупо смотрели друг на друга.

– Дурная шутка, сэр, – сказал он наконец возмущенно. – Повернется же язык сказать такое!

– Где мистер Экройд? – спросил я вдруг.

– Все еще в кабинете, сэр. Дамы уже легли, а майор Блент и мистер Реймонд в бильярдной.

– Я все-таки загляну к нему. Я знаю, что он не хотел, чтобы его беспокоили, но эта странная выходка меня волнует. Мне бы хотелось убедиться, что с ним ничего не случилось.

– Понимаю, сэр. Меня это тоже беспокоит. Вы разрешите дойти с вами до дверей кабинета, сэр?

– Конечно, – сказал я. – Идемте.

Мы прошли направо, вошли в небольшой коридорчик, где была лестница в спальню Экройда, и я постучал в дверь кабинета. Никакого ответа. Я повернул ручку, но дверь была заперта.

– Позвольте мне, сэр, – сказал Паркер и очень ловко для человека его возраста и сложения опустился на одно колено и припал глазом к скважине.

– Ключ в замке, сэр, – сказал он, выпрямляясь. – Мистер Экройд запер дверь и, возможно, заснул.

Я нагнулся к скважине – дворецкий не ошибся.

– Возможно, – сказал я. – Но, Паркер, я попробую разбудить вашего хозяина. А то у меня сердце будет не на месте. – Говоря это, я дернул за ручку, потом крикнул: – Экройд! Экройд, откройте на минутку!

Ответа не последовало. Я оглянулся на Паркера.

– Мне не хотелось бы поднимать тревогу в доме, – сказал я.

Дворецкий притворил дверь в холл.

– Я думаю, этого достаточно, сэр. Бильярдная, кухня и спальни дам в другом конце здания.

Я кивнул и заколотил кулаками в дверь. Затем нагнулся к замочной скважине и крикнул:

– Экройд! Экройд! Это я, Шеппард! Впустите меня!

По-прежнему тишина. В запертой комнате никаких признаков жизни. Мы с Паркером переглянулись.

– Паркер, – сказал я, – сейчас я взломаю дверь. То есть мы взломаем ее под мою ответственность.

– Если вы считаете нужным, сэр… – сказал Паркер с сомнением в голосе.

– Считаю. Я очень тревожусь за мистера Экройда.

Я оглянулся, выбрал стул потяжелее, и мы с Паркером начали взламывать дверь. Еще одно усилие – она поддалась, и мы шагнули за порог.

Экройд сидел в кресле перед камином в той же позе, в какой я его оставил. Голова его свесилась набок, а над воротничком поблескивала витая металлическая рукоятка.

Мы подошли ближе. Я услышал, как ахнул дворецкий.

– Сзади ткнули, – пробормотал он, – страшное дело!..

Он вытер потный лоб носовым платком и осторожно протянул руку к рукоятке кинжала.

– Не трогайте! – резко сказал я. – Немедленно вызовите полицию. Потом сообщите мистеру Реймонду и майору Бленту.

– Слушаю, сэр. – Паркер торопливо вышел, продолжая утирать пот.

Я сделал то немногое, что требовалось, но постарался не изменять положения тела и совсем не касался кинжала. Трогать его было незачем. Было ясно, что Экройд мертв, и довольно давно.

За дверью раздался голос Реймонда, полный ужаса и недоверия:

– Что? Невозможно! Где доктор?

Он ворвался в кабинет, остановился как вкопанный и побелел. Отстранив его, в комнату вошел Гектор Блент.

– Бог мой, – раздался из-за его спины голос Реймонда, – значит, это правда!

Блент шел не останавливаясь, пока не приблизился к креслу. Он наклонился к телу, но я удержал его, думая, что он, как и Паркер, хочет вытащить кинжал из раны.

– Ничего нельзя трогать, – объяснил я. – До полиции все должно оставаться так, как есть.

Блент понимающе кивнул. Лицо его было, как всегда, непроницаемо, но мне показалось, что под этой маской спокойствия я заметил признаки волнения. Джеффри Реймонд подошел к нам и через плечо Блента поглядел на тело.

– Ужасно, – сказал он тихо. Он, казалось, овладел собой, но я заметил, что руки у него дрожали, когда он протирал стекла пенсне. – Ограбление, я полагаю, – сказал он. – Но как убийца проник сюда? Через окно? Что-нибудь пропало? – Он подошел к письменному столу.

– Вы думаете, это грабеж? – спросил я.

– Что же еще? О самоубийстве ведь не может быть и речи.

– Никто не мог бы заколоть себя таким образом, – сказал я с уверенностью. – Это убийство, сомнения нет. Но мотив?

– У Роджера не было врагов, – сказал Блент негромко. – Значит – грабитель. Но что он искал? Все как будто на месте. – Он окинул взглядом комнату.

– На письменном столе все в порядке, – сказал Реймонд, перебирая бумаги. – И в ящиках тоже. Очень загадочно.

– На полу какие-то письма, – заметил Блент.

Я посмотрел. Три письма валялись там, где их уронил Экройд, но синий конверт миссис Феррар исчез. Я открыл было рот, но тут раздался звонок, из холла донеслись голоса, и через минуту Паркер ввел нашего инспектора мистера Дейвиса и полицейского.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал инспектор. – Какое несчастье! Такой добрый человек, как мистер Экройд! Дворецкий сказал, что он убит. Это не могло быть несчастной случайностью или самоубийством, доктор?

– Нет, исключено, – сказал я.

– Плохо. – Он склонился над телом. – Никто не касался его? – спросил он резко.

– Я только удостоверился, что никаких признаков жизни нет. Это было нетрудно. Положения тела я не менял.

– Так. И судя по всему, убийца скрылся – то есть пока. Теперь расскажите мне все. Кто нашел тело?

Я рассказал все как можно подробнее, стараясь ничего не упустить.

– Вам звонили, говорите вы? Дворецкий?

– Я не звонил, – твердо произнес Паркер. – Я весь вечер не подходил к телефону. Это подтвердят и другие.

– Странно. А голос был похож на голос Паркера, доктор?

– Ну как бы вам сказать? Я не обратил внимания. Видите ли, у меня не возникло сомнений.

– Естественно. Ну, так. Вы приехали сюда, взломали дверь и нашли бедного мистера Экройда. Давно ли он умер, доктор?

– Не менее получаса тому назад. Может быть, больше.

– Дверь была заперта изнутри, вы говорите. А окно?

– Я сам закрыл и запер его по просьбе мистера Экройда.

Инспектор подошел к окну и откинул занавесь.

– Теперь, во всяком случае, оно открыто! – воскликнул он.

Действительно, нижняя рама была поднята. Инспектор посветил на подоконник фонариком.

– Он вылез из окна, – сказал инспектор. – И влез тоже. Смотрите.

На подоконнике явственно виднелись следы. Следы ребристых резиновых подметок. Один след был обращен носком внутрь комнаты, другой, частично перекрывавший первый, – наружу.

– Ясно как день, – сказал инспектор. – Что-нибудь ценное пропало?

– Нет, насколько нам удалось установить, – покачал головой Реймонд. – В этой комнате мистер Экройд ничего ценного не хранил.

– Хм, – сказал инспектор. – Он заметил, что окно открыто. Влез. Увидел мистера Экройда в кресле, а он, быть может, спал. Нанес удар сзади, потерял голову и улизнул. Но оставил следы. Найти его будет нетрудно. Никто не замечал какого-нибудь бродягу в окрестностях за последнее время?

– Ах! – воскликнул я вдруг.

– В чем дело, доктор?

– Сегодня вечером, выходя из ворот, я встретил незнакомого человека. Он спросил меня, как пройти в «Папоротники».

– Когда это было, доктор?

– Ровно в девять. Я слышал бой часов, выходя из ворот.

– Не могли бы вы описать его?

Я сообщил все, что знал.

– Кто-нибудь сходный с этим описанием звонил у парадного? – спросил инспектор дворецкого.

– Нет, сэр. За весь вечер никто не подходил к дому.

– А с черного хода?

– Не думаю, сэр, но я спрошу.

– Спрашивать буду я, благодарю вас, – остановил его инспектор. – Сперва мне бы хотелось точнее установить время. Кто и когда последний раз видел мистера Экройда живым?

– Я, по всей вероятности, – сказал я. – Ушел я отсюда без… дайте подумать… примерно без десяти девять. Он просил меня сказать, чтобы его не беспокоили, и я предупредил Паркера.

– Да, сэр, – почтительно подтвердил дворецкий.

– Мистер Экройд был, несомненно, жив в половине десятого, – сказал Реймонд. – Я слышал, как он разговаривал здесь.

– С кем?

– Этого я не знаю. Тогда я думал, что там у него доктор Шеппард. Я хотел было поговорить с мистером Экройдом о документах, заняться которыми он мне поручил, но, услышав голоса, вспомнил, что он просил не мешать его разговору с доктором, и ушел. А теперь оказывается, что к этому времени доктора там уже не было?

– Четверть десятого я был уже дома, – подтвердил я. – И оставался там до этого телефонного звонка.

– Кто же был с ним в половине десятого? – спросил инспектор. – Не вы, мистер… э… мистер?…

– Майор Блент, – подсказал я.

– Майор Гектор Блент? – переспросил инспектор, и в голосе его прозвучало уважение.

Блент молча кивнул.

– По-моему, мы вас уже видели здесь, сэр. Я не сразу узнал вас, но вы гостили у мистера Экройда год назад в мае?

– В июне, – поправил Блент.

– Ах да, в июне. Но, возвращаясь к моему вопросу, не вы ли были с мистером Экройдом в половине десятого?

Блент покачал головой:

– После обеда я его не видел.

– А вы, сэр, ничего не расслышали из разговора? – обратился инспектор к Реймонду.

– Расслышал несколько фраз, которые – я ведь считал, что мистер Экройд разговаривает с доктором Шеппардом, – показались мне несколько странными. Мистер Экройд вроде бы сказал: «Обращения к моему кошельку были столь часты за последнее время, что эту просьбу я удовлетворить не смогу…» Тут я ушел и больше ничего не слышал, но очень удивился, потому что доктор Шеппард…

– …не имеет обыкновения просить взаймы ни для себя, ни для других, – докончил я.

– Требование денег… – задумчиво произнес инспектор. – Возможно, в этом разгадка. Вы говорите, Паркер, – обратился он к дворецкому, – что никого не впускали через парадный вход?

– Никого, сэр.

– Следовательно, сам мистер Экройд впустил этого незнакомца. Но я не понимаю… – Инспектор на минуту задумался. – Однако ясно одно, – продолжал он, – в половине десятого мистер Экройд был еще жив и здоров. Это последнее, что нам о нем известно.

Паркер смущенно кашлянул. Инспектор строго взглянул на него:

– Ну?

– Прошу прощения, сэр. Но мисс Флора видела его после.

– Мисс Флора?

– Да, сэр. Примерно без четверти десять. Она мне сказала, что мистер Экройд не хочет, чтобы его тревожили.

– По его поручению?

– Не совсем так, сэр. Я нес поднос с виски и содовой, а мисс Флора как раз вышла из кабинета и остановила меня.

Инспектор очень внимательно посмотрел на Паркера.

– Но вас же уже предупреждали, что мистер Экройд не желает, чтобы его тревожили?

Паркер начал запинаться. Руки у него дрожали.

– Да, сэр. Да, сэр. Именно так, сэр.

– Но вы все-таки собирались войти?

– Я позабыл, сэр. То есть я хочу сказать, что я всегда в это время приношу виски с содовой, сэр, и спрашиваю, не будет ли еще приказаний. И я полагал… в общем, я как-то не подумал…

Тут впервые до моего сознания дошло, что Паркер подозрительно взволнован. Его буквально трясло, как в лихорадке.

– Хм, – сказал инспектор. – Я должен немедленно поговорить с мисс Экройд. Когда я вернусь, осмотрю комнату. Пока тут ничего не трогать. На всякий случай запру окно и дверь.

После этого он направился в холл, а мы за ним. Вдруг он остановился, взглянул на лестницу в спальню и сказал через плечо:

– Джонс, останьтесь-ка тут. И никого в эту комнату не впускайте.

– С вашего позволения, сэр, – почтительно сказал Паркер. – Если вы запрете дверь в холл, то сюда никто войти не сможет. Лестница ведет только в спальню мистера Экройда и его ванную. Другого выхода оттуда нет. Прежде была дверь в верхний коридор, но мистер Экройд приказал ее заложить. Ему нравилось чувствовать, что его личные комнаты отгорожены от остального дома.

Для того чтобы было нагляднее, я набросал план правого крыла дома. Маленькая лестница ведет, как и сказал Паркер, в большую спальню (переделанную из двух смежных), к которой примыкают ванная и уборная.

Инспектор с одного взгляда убедился, что Паркер прав, и, едва мы вышли, запер дверь, а ключ сунул себе в карман. Потом вполголоса отдал какое-то распоряжение полицейскому, и тот удалился.

– Надо заняться этими следами, – объяснил инспектор. – Но прежде мне необходимо поговорить с мисс Экройд. Она последняя видела своего дядю живым. Она знает, что случилось?

Реймонд отрицательно покачал головой.

– Не будем пока ей ничего говорить, так ей будет легче отвечать на мои вопросы. Скажите только, что произошла кража и я прошу ее одеться и спуститься вниз.

Реймонд отправился выполнять распоряжение.

– Мисс Экройд сейчас спустится. Я передал ей все, что вы просили, – сказал он, вернувшись.

Минуты через три появилась Флора в розовом кимоно. Она казалась встревоженной.

– Добрый вечер, мисс Экройд, – сказал инспектор. – Мы подозреваем попытку ограбления, и я нуждаюсь в вашей помощи. Это бильярдная? Пойдемте туда.

Флора спокойно опустилась на широкий диван у стены и посмотрела на инспектора:

– Я не понимаю. Что украдено? Что вы от меня хотите?

– Дело вот какого рода, мисс Экройд. Паркер говорит, что видел, как вы вышли из кабинета вашего дяди примерно без четверти десять. Это так?

– Да. Я заходила пожелать ему доброй ночи.

– И время названо точно?

– Да, кажется. Но я не вполне уверена, могло быть и чуть позднее.

– Ваш дядя был один или нет?

Флора покачала головой:

– Один. Доктор Шеппард уже ушел.

– Вы не заметили, было ли открыто окно?

– Не знаю. Шторы были спущены.

– Так-так. Ваш дядя вел себя как обычно?

– По-моему, да.

– Вы не скажете, какой именно произошел между вами разговор?

Флора помолчала, видимо, припоминая.

– Я вошла и сказала: «Спокойной ночи, дядя. Я ложусь. Как-то я устала сегодня». Он что-то буркнул в ответ, а я… я подошла и поцеловала его. Он похвалил мое платье, сказал, что оно мне к лицу, и отослал меня, сославшись на занятость. И я ушла.

– А говорил он что-нибудь о том, чтобы его не беспокоили?

– Ах да! Я забыла. Он сказал: «Передай Паркеру, что мне ничего сегодня не потребуется, пусть он меня не беспокоит». Я встретила Паркера у дверей и передала ему приказание дяди.

– Так-так, – сказал инспектор.

– Но что же было украдено?

– Мы еще не вполне уверены, – с расстановкой сказал инспектор.

В глазах Флоры появилось испуганное выражение. Она вскочила с дивана.

– В чем дело? Вы что-то от меня скрываете?

Блент бесшумно встал между ней и инспектором. Она, как бы ища поддержки, протянула к нему руки. Он взял их и погладил, успокаивая ее, как ребенка, и тихо проговорил:

– У меня плохая весть для вас, Флора. Плохая для всех нас… Ваш дядя Роджер…

– Дядя? Что?

– Это будет для вас тяжелым ударом. Бедный Роджер умер.

Флора отшатнулась от него. Ее глаза расширились от ужаса. Она прошептала:

– Но когда? Когда?

– Боюсь, что вскоре после того, как вы ушли от него, – угрюмо сказал Блент.

Флора поднесла руку к горлу, вскрикнула и потеряла сознание. Я успел подхватить бедняжку, и мы с майором отнесли ее в спальню. Потом я попросил его разбудить миссис Экройд и сообщить печальную весть. Флора скоро пришла в себя, и, поручив ее заботам матери, я поспешил вниз.

Глава 6

Тунисский кинжал

Я встретил инспектора у двери кухни.

– Ну, как она, доктор? – спросил он.

– Уже пришла в себя. С ней ее мать.

– Отлично. А я допросил слуг. Все утверждают, что к черному входу никто не подходил. Не могли бы вы поточнее описать вашего незнакомца?

– Боюсь, что нет, – сказал я с сожалением. – Ведь уже стемнело, а у него был поднят воротник, шляпа нахлобучена на глаза.

– Хм, – сказал инспектор. – Похоже, хотел скрыть лицо. Вы уверены, что не видели его прежде?

Я ответил, что нет, но не очень уверенно. Я припомнил вдруг, что голос показался мне знакомым, и нерешительно сообщил об этом инспектору.

– Вы говорите, голос у него был грубый, простонародный?

Я подтвердил. Но тут мне стало казаться, что грубость была как бы преувеличенной. Может быть, он прятал не только лицо?

– Вы не откажетесь пойти со мной в кабинет, доктор? Мне надо задать вам один-два вопроса.

Я изъявил согласие.

– Теперь нас не побеспокоят, да и не подслушают тоже, – сказал он мрачно. – Объясните мне, что это за шантаж.

– Шантаж? – воскликнул я в крайней растерянности.

– Паркеру пригрезилось? Или в этом что-то есть?

– Если Паркер говорил о шантаже, – медленно промолвил я, – значит, он подслушивал у замочной скважины.

– Более чем вероятно, – кивнул Дейвис. – Я наводил справки о том, чем занимался Паркер в этот вечер. Дело в том, что его поведение мне не понравилось. Он что-то знает. Когда я начал расспрашивать, он перепугался и наплел мне о каком-то шантаже.

Я мгновенно принял решение.

– Я рад, что вы об этом заговорили, – сказал я. – Сначала я не знал, как мне лучше поступить, а потом решил открыть вам все и только искал удобного случая. – И тут я сообщил ему все, что произошло в этот вечер, – все, что описано здесь.

Инспектор изредка прерывал меня вопросами.

– Ничего подобного мне слышать еще не приходилось, – сказал он, когда я кончил. – И вы говорите, что письмо исчезло? Скверно, скверно. Вот то, чего нам недоставало, – мотив. Вы говорите, что мистер Экройд намекнул, будто он подозревает кого-то из своих домашних? Довольно расплывчато!

– А может быть, это сам Паркер? – предположил я.

– Возможно. Он явно подслушивал у двери, когда вы вышли. И потом мисс Экройд встретила его, когда он намеревался войти в кабинет. Предположим, что он вошел, как только она ушла. Заколол Экройда, запер дверь изнутри, вылез в окно и вошел в дом через боковую дверь, которую открыл заранее. Правдоподобно?

– За исключением одного, – медленно сказал я. – Если Экройд прочел письмо сразу после моего ухода, он не стал бы сидеть час, размышляя. Он тут же вызвал бы Паркера, обвинил бы его и поднял шум. Экройд был человек решительного склада, не забывайте.

– Но он мог и не прочесть письма. Ведь в половине десятого с ним кто-то был. Если этот посетитель явился сразу после вас, а потом вошла мисс Экройд пожелать дяде доброй ночи, он, возможно, до десяти часов еще не взялся за письмо.

– А телефонный звонок?

– Звонил, конечно, Паркер. А затем, подумав про запертую дверь, открытое окно, решил все отрицать. Вот так!

– Пожалуй, – протянул я с сомнением.

– Ну, про телефонный звонок мы выясним. Если окажется, что звонили отсюда, значит, Паркер. Конечно, это он. Но молчите, иначе мы вспугнем его раньше времени. А для отвода глаз сделаем вид, будто нас интересует ваш незнакомец.

Он встал из-за письменного стола и подошел к неподвижной фигуре в кресле перед камином.

– Оружие должно помочь нам, – заметил он. – Похоже, это какая-то редкостная диковинка.

Он нагнулся, внимательно рассматривая рукоятку, и удовлетворенно хмыкнул. Потом очень осторожно извлек лезвие из раны. По-прежнему зажимая кинжал так, чтобы не коснуться рукоятки, он поставил его в фарфоровую вазу, украшавшую каминную полку.

– Да, – заметил он, кивая. – Настоящее произведение искусства. Наверное, других таких существует немного.

Да, это было красивое оружие. Тонкое сужающееся лезвие и изящная витая рукоятка.

Инспектор осторожно прикоснулся к лезвию и одобрительно хмыкнул.

– Чертовски острая штука! – воскликнул он. – Этим кинжалом и ребенок может заколоть взрослого мужчину. Опасная игрушка, если не держать ее под замком.

– Можно мне теперь как следует осмотреть тело? – спросил я.

Он кивнул:

– Валяйте.

Я произвел тщательный осмотр трупа.

– Ну? – спросил инспектор, когда я кончил.

– Пока обойдемся без медицинских терминов. Удар был нанесен правой рукой сзади. Смерть наступила мгновенно. Судя по выражению лица, удар был внезапен. Возможно, он умер, не зная, кто его убийца.

– Дворецкие умеют ходить, как кошки, – заметил Дейвис. – Все довольно ясно. Посмотрите на рукоятку!

Я посмотрел.

– Полагаю, для вас они незаметны, но я их вижу совершенно отчетливо. – Он понизил голос: – Отпечатки пальцев рук, – и отступил на шаг, проверяя, какое впечатление произвели эти слова.

– Я так и думал, – сказал я кротко.

Не понимаю, почему меня следует считать непроходимым идиотом. В конце концов, я читаю газеты, детективные романы. Вот если бы на рукоятке были отпечатки пальцев ног – другое дело: я бы выразил безграничное изумление и восторг.

Инспектор, казалось, рассердился на меня за отсутствие ожидаемой реакции. Он взял фарфоровую вазу с кинжалом и предложил мне пройти в бильярдную.

– Может быть, мистер Реймонд что-нибудь знает о кинжале, – объяснил он.

Мы вышли, заперли за собой дверь и направились в бильярдную, где и нашли Джеффри Реймонда. Инспектор протянул ему кинжал:

– Вы когда-нибудь видели этот кинжал, мистер Реймонд?

– Но… ведь это… да, да, этот кинжал был подарен мистеру Экройду майором Блентом. Марокканский, нет – тунисский. Так его закололи этим кинжалом? Какая невероятная история! Просто не верится. Но второго такого кинжала нет… не может быть. Пригласить майора? – Не дожидаясь ответа, он убежал.

– Симпатичный юноша, – сказал инспектор. – Очень честное, открытое лицо.

Я согласился. За те два года, которые Реймонд работал секретарем у Экройда, я ни разу не видел его в дурном настроении. И к тому же он зарекомендовал себя как отличный секретарь.

Через минуту Реймонд вернулся вместе с майором.

– Я прав! – воскликнул он. – Это тот кинжал.

– Но майор еще не видел его, – возразил инспектор.

– Я узнал его, как только вошел в кабинет, – сказал майор.

– Но промолчали? – с подозрением воззрился на него инспектор.

– Момент был неподходящий, – спокойно ответил майор. – Болтовня не вовремя приносит зачастую много бед.

– Вы абсолютно уверены, что это тот самый кинжал, сэр?

– Да. Ни малейшего сомнения. – Майор невозмутимо встретил взгляд инспектора.

Тот наконец что-то буркнул, отвел взгляд и протянул майору вазу с кинжалом.

– А где он обычно хранился? Вам известно, сэр?

– В витрине с редкостями в гостиной, – вмешался Реймонд.

– Что? – воскликнул я.

Все посмотрели на меня.

– Пустяки, – объяснил я смущенно. – Дело в том, что, когда я пришел сюда сегодня вечером, я услышал, как крышка витрины в гостиной захлопнулась.

– Как это понять – вы слышали? И что захлопнулась именно эта крышка? – недоверчиво и даже подозрительно спросил инспектор.

Пришлось объяснять. Долгое, скучное объяснение, которого я с громадным удовольствием избежал бы.

– Когда вы рассматривали витрину, кинжал был на месте? – спросил инспектор, выслушав меня до конца.

– Не знаю, – сказал я. – Я не заметил кинжала, но, может, он и лежал там.

– Позовем экономку, – сказал инспектор и позвонил. Через несколько минут Паркер привел мисс Рассел.

– Я как будто к витрине не подходила, – ответила она на вопрос инспектора. – Я проверяла, не увяли ли цветы в вазах. Да, вспомнила: крышка витрины была открыта, что не положено, и я закрыла ее, проходя мимо. – Она воинственно посмотрела на инспектора.

– Так-так, – сказал тот. – А не припомните ли вы, этот кинжал был тогда на месте?

– Не знаю. – Мисс Рассел равнодушно посмотрела на кинжал. – Я не глядела, я торопилась уйти, так как господа могли войти в любую минуту.

– Благодарю вас, – сказал инспектор.

В его голосе было некоторое колебание, как будто ему хотелось продолжить вопросы, но мисс Рассел, сочтя его слова за разрешение уйти, вышла из комнаты.

– Внушительная дама, а? – заметил инспектор, глядя ей вслед. – Ну-ка дайте сообразить. Судя по вашим словам, доктор, эта витрина стоит перед окном.

– Да, у левого окна, – ответил за меня Реймонд.

– И это окно было открыто?

– Да. И второе тоже.

– Не думаю, чтобы была особая нужда дальше копаться в этом. Кто-то мог забрать кинжал в любой момент, и то, когда он его забрал, не имеет ни малейшего значения. Утром я возвращусь с начальником полиции, мистер Реймонд. А до тех пор оставлю ключ от этой двери у себя. Я хочу, чтобы полковник Мелроз увидел все как есть. Он, кажется, сейчас отсутствует и вернется только завтра утром.

Инспектор взял вазу с кинжалом.

– Это надо завернуть поосторожнее, – заметил он. – Важнейшая улика! Причем во многих отношениях.

Когда несколько минут спустя мы с Реймондом вышли из бильярдной, он вдруг тихо рассмеялся и дернул меня за рукав. Инспектор Дейвис протягивал Паркеру свою записную книжку и спрашивал, как она ему нравится.

– Слишком уж явно, – шепнул Реймонд. – Так, значит, подозревается Паркер! А не снабдить ли нам инспектора набором и наших отпечатков пальцев?

Он взял со стола две визитные карточки, вытер их носовым платком и передал одну из них мне. Затем, ухмыльнувшись, протянул их инспектору.

– Сувениры, – сказал он. – Номер один – доктор Шеппард, номер два – ваш покорный слуга. От майора Блента пришлем поутру.

Юность жизнерадостна. Даже зверское убийство его друга и хозяина не могло надолго удручить Джеффри Реймонда. Может быть, так и следует. Не знаю. Сам я давно утратил подобную эластичность.

Когда я вернулся домой, час был весьма поздний, и я надеялся, что Каролина легла. Какая наивность!

Она ожидала меня с горячим какао и, пока я пил, извлекала из меня все подробности, но о шантаже я ничего ей не сказал, ограничившись описанием фактов, связанных с убийством.

– Полиция подозревает Паркера, – сказал я, поднявшись. – Против него, кажется, набралось порядочно улик.

– Паркер! – фыркнула моя сестрица. – Скажите на милость! Чушь! Этот инспектор – круглый идиот. Паркер! Выдумают тоже! Так я и поверила! – И с этим несколько расплывчатым заявлением она удалилась на покой.

Глава 7

Я узнаю профессию моего соседа

Свой утренний обход я совершил с непростительной быстротой. Единственным оправданием могло послужить то, что все мои пациенты уже выздоравливали.

Когда я подошел к дому, Каролина ждала меня на пороге.

– У нас Флора Экройд, – возбужденно зашептала она.

– Что? – Я постарался скрыть свое изумление.

– Она очень хочет видеть тебя. Ждет уже больше часа.

Флора сидела на диванчике у окна нашей маленькой гостиной. Она была в трауре и нервно сплетала и расплетала пальцы. Ее лицо поразило меня своей бледностью. Но заговорила она спокойно, как всегда.

– Доктор Шеппард, я пришла просить у вас помощи.

– Конечно, дорогая, он вам поможет, – пообещала Каролина.

Не думаю, чтобы присутствие Каролины было желательно Флоре. Она, конечно, предпочитала поговорить со мной наедине, но, не желая терять время, сразу перешла к делу.

– Не можете ли вы проводить меня к вашему соседу?

– К моему соседу? – изумленно переспросил я.

– К этому смешному иностранцу? – воскликнула Каролина.

– Да. Вы ведь знаете, кто он?

– Нам казалось, что это парикмахер, ушедший на покой.

Голубые глаза Флоры широко раскрылись.

– Да ведь это же Эркюль Пуаро! Тот самый частный сыщик, бельгиец! Говорят, он чудо какое-то. Ну, просто сыщик из детективного романа. Год назад удалился от дел и поселился здесь. Дядя знал, кто он, но обещал никому не говорить, потому что мсье Пуаро не хотел, чтобы его беспокоили.

– Так вот кто он такой… – с расстановкой сказал я.

– Вы же слышали о нем, конечно?

– Я тупею с возрастом, как часто сообщает мне об этом Каролина, и отстаю от жизни, но об Эркюле Пуаро я тем не менее слышал.

– Подумать только! – воскликнула Каролина.

Не знаю, к чему это относилось – возможно, к тому, что на этот раз она потерпела явное поражение, не разведав раньше всех про нашего соседа.

– Вы хотите пойти к нему? – с недоумением спросил я. – Но зачем?

– Чтобы он расследовал это убийство, – отрезала Каролина. – Не задавай глупых вопросов, Джеймс!

Я не задавал глупых вопросов. Каролина не всегда знает, к чему я клоню.

– Вы не доверяете инспектору Дейвису? – спросил я.

– Конечно! – сказала Каролина. – Как и я!

Можно было подумать, что убили дядю Каролины.

– Но почему вы думаете, что он согласится? – спросил я. – Ведь, по вашим словам, он удалился на покой.

– В том-то и дело, – сказала Флора. – Мне надо убедить его.

– А вы уверены, что поступаете правильно? – спросил я на этот раз очень серьезно.

– Разумеется, – сказала Каролина. – Я сама с ней пойду, если она захочет.

– Я предпочла бы пойти с доктором, мисс Шеппард, – напрямик сказала Флора. Она поняла, что никакими намеками Каролину не проймешь. – Видите ли, – пояснила она, тактично смягчая свою прямолинейность, – доктор Шеппард нашел тело и сможет сообщить мосье Пуаро все детали.

– Да, конечно, – неохотно согласилась Каролина. – Понимаю.

Я прошелся по комнате из угла в угол.

– Флора, – сказал я очень серьезно, – послушайтесь моего совета: не вмешивайте в это дело сыщика.

Флора вскочила, возмущенно покраснев.

– Я знаю, почему вы так говорите! Но потому-то я и хочу пойти туда. Вы боитесь, а я – нет! Я знаю Ральфа лучше, чем вы.

– При чем тут Ральф? – спросила Каролина.

Мы оба пропустили ее вопрос мимо ушей.

– Ральф, может быть, слабохарактерен, – продолжала Флора. – Может быть, он наделал массу глупостей в прошлом. Может быть, даже каких-то дурных дел… Но убить он не мог.

– Нет, нет! – воскликнул я. – Я о нем не думал…

– Так почему же вы вчера заходили в «Три кабана»? – спросила Флора. – После того, как было найдено тело дяди?

Я растерялся – ведь я надеялся, что мое посещение прошло незамеченным.

– Откуда вам это известно? – спросил я.

– Я ходила туда утром: узнала от слуг, что Ральф там…

– А вы не знали, что он был в Кингз-Эбботе? – перебил я.

– Нет. Я очень удивилась и не поняла, что это значит. Я пошла туда и спросила о нем. Мне сообщили то же, вероятно, что и вам: он ушел около девяти часов вечера… и… и… не вернулся. – Она вызывающе посмотрела на меня и опять вспыхнула: – Ну и что же из этого? Он мог уехать куда угодно… В Лондон.

– И оставить свой багаж? – спросил я мягко.

Флора топнула ногой:

– Все равно. Есть какое-нибудь простое объяснение всему.

– И поэтому вы собираетесь обратиться к Эркюлю Пуаро? Не лучше ли оставить все как есть? Вспомните, ведь полиция пока не подозревает Ральфа. Они идут совсем по другому следу.

– Как раз нет! – воскликнула Флора. – Они подозревают его. Сегодня из Кранчестера приехал какой-то инспектор Рэглан – отвратительный, похожий на хорька человечек. Я узнала, что он побывал в «Трех кабанах» еще до меня, и мне рассказали, о чем он спрашивал; он явно подозревает Ральфа.

– Значит, со вчерашнего вечера произошли перемены, – задумчиво проговорил я. – Рэглан, следовательно, не думает, как Дейвис, что это Паркер?

– Еще чего – Паркер! – презрительно фыркнула моя сестра.

Флора подошла, положила руку мне на плечо:

– Доктор Шеппард! Пойдемте к мсье Пуаро. Он узнает правду.

– Милая Флора, – сказал я, ласково погладив ее руку, – вы уверены, что нам нужна именно правда?

– Вы сомневаетесь, а я нет. Я знаю Ральфа лучше, чем вы.

– Конечно, это не он! – вставила, не выдержав, Каролина. – Ральф, может быть, и легкомысленный, но очень милый, хорошо воспитанный мальчик.

Мне хотелось напомнить Каролине, что многие известные убийцы казались милыми и хорошо воспитанными, но присутствие Флоры меня удержало. Раз она решила твердо, мне оставалось только сопровождать ее, и мы тут же направились к соседу, не дожидаясь очередного заявления моей сестрицы с ее любимым «конечно!».

Дверь открыла старуха в гигантском бретонском чепце. Мсье Пуаро был дома. Нас провели в чистенькую гостиную, и минуты две спустя появился мой вчерашний знакомец.

– Господин доктор! – сказал он, улыбаясь. – Мадемуазель!

Он поклонился Флоре.

– Возможно… – начал я, – вы слышали о вчерашней трагедии.

– О да. Ужасно! – Улыбка сбежала с его лица. – Позвольте мне выразить вам мое сочувствие, мадемуазель. Чем могу служить?

– Мисс Экройд хочет, чтобы вы… чтобы вы…

– Нашли убийцу, – сказала Флора твердым голосом.

– Понимаю, – ответил Пуаро. – Но ведь это сделает полиция.

– Они могут ошибиться, – сказала Флора. – По-моему, они на неправильном пути. О, мсье Пуаро, помогите нам! Если… если дело в деньгах…

Пуаро жестом прервал ее:

– О нет, умоляю, мадемуазель! Я не хочу сказать, что деньги меня не интересуют, – в его глазах вспыхнули веселые искорки, – я всегда их ценил и ценю. Но вы должны понять одно, мадемуазель. Если я возьмусь за это дело, я дойду до конца. Хорошая собака не бросает следа, учтите! И в конце концов вы можете пожалеть, что не положились на местную полицию.

– Мне нужна правда. – Флора посмотрела ему в глаза.

– Вся правда?

– Вся правда.

– Тогда я согласен. И надеюсь, что вы не пожалеете об этих словах. Что ж, расскажите мне все обстоятельства.

– Пусть лучше доктор Шеппард расскажет, – сказала Флора. – Он знает больше меня.

Мне пришлось пересказать все изложенное выше. Пуаро слушал, изредка задавал вопросы и упорно смотрел в потолок. Я закончил на том, как мы с инспектором ушли из «Папоротников».

– А теперь, – сказала Флора, – расскажите ему все о Ральфе.

Я заколебался, но подчинился ее повелительному взгляду.

– Вы зашли в эту гостиницу, в эти «Три кабана», возвращаясь домой? – спросил Пуаро, когда я окончил. – Почему же?

Я помолчал, взвешивая ответ.

– Я решил, что следует сообщить Ральфу о смерти отчима. По пути домой я сообразил, что в «Папоротниках» никто, пожалуй, кроме мистера Экройда, не знал, что Ральф приехал из Лондона.

– Так. И вы пошли туда только поэтому?

– Только поэтому, – сказал я сухо.

– А не для того, чтобы – как бы это сказать? – успокоиться по поводу се jeune home.[14]

– Успокоиться?

– Я думаю, мсье, что вы понимаете мою мысль, хотя делаете вид, будто она вам неясна. Ведь вам было бы очень приятно узнать, что весь вечер капитан Пейтен не покидал гостиницы?

– Вовсе нет, – сказал я резко.

Пуаро укоризненно покачал головой.

– В вас нет ко мне того доверия, как у мисс Флоры, но дело не в этом. Нам важно, что капитан Пейтен исчез при обстоятельствах, которые требуют объяснения. Я не скрою, все это выглядит скверно для него. Но возможна и какая-то совсем невинная причина.

– Именно об этом я и твержу! – горячо воскликнула Флора.

Пуаро предложил немедленно отправиться в полицию. Он попросил меня пойти с ним и представить его инспектору, а Флоре посоветовал вернуться домой.

Инспектор Дейвис стоял у входа в участок с весьма обескураженным видом. С ним были начальник полиции графства полковник Мелроз и инспектор Рэглан из Кранчестера, которого я легко узнал по описанию Флоры, назвавшей его «хорьком».

Я был знаком с Мелрозом и представил ему Пуаро, объяснив положение вещей. Намерение Флоры привлечь к делу Пуаро явно пришлось Мелрозу не по нутру, а инспектор Рэглан буквально почернел, что, по-видимому, слегка улучшило настроение Дейвиса.

– Дело-то ведь ясное, – буркнул Рэглан, – и в любителях у нас нет никакой нужды. Мне кажется, любой дурак мог оценить обстановку еще вчера, и мы бы не потеряли зря двенадцать часов.

Он покосился на Дейвиса, но тот сохранял невозмутимость.

– Близкие мистера Экройда вольны, естественно, предпринимать любые шаги, – сказал полковник. – Но мы не можем позволить, чтобы на ход официального расследования оказывалось давление. Я, конечно, знаю заслуги мсье Пуаро, – добавил он любезно.

– Что поделать? Полиция себя не рекламирует, – сказал Рэглан.

Положение спас Пуаро:

– Я, признаться, удалился от дел. Хотел дожить свои дни на покое. И ненавижу всякую гласность. Поэтому, если мне удастся чем-нибудь помочь, горячо прошу, чтобы мое имя не упоминалось.

Чело инспектора Рэглана немного прояснилось.

– Мне известны ваши поразительные удачи, – заметил полковник, оттаивая.

– У меня большой опыт, – спокойно сказал Пуаро, – но большинством своих успехов я обязан полиции. Я преклоняюсь перед вашей английской полицией. Если инспектор Рэглан разрешит ему помогать, это будет большой честью и удовольствием для меня.

Лицо инспектора Рэглана стало почти любезным. Полковник Мелроз отвел меня в сторону.

– Насколько я слышал, этот господин действительно творил чудеса, – сказал он тихо. – Мы, понятно, не хотели бы прибегать к помощи Скотленд-Ярда. Рэглан держится очень уверенно, но я… э-э… не во всем с ним согласен, я лично знаком с людьми, которых это касается. Этот Пуаро за лаврами как будто, правда, не гонится… Как, по-вашему, он поработает с нами негласно?

– Конечно. И к вящей славе инспектора Рэглана, – заключил я торжественно.

– Итак, – громко сказал полковник, – мы должны посвятить вас в то, как развивались последние события, мсье Пуаро.

– Благодарю вас. Мой друг доктор Шеппард сказал, что подозрение падает на дворецкого.

– Вздор! – немедленно откликнулся Рэглан. – Эти слуги высокого класса так трусливы, что ведут себя подозрительно без всяких причин, дай только повод.

– Отпечатки пальцев? – напомнил я.

– Не Паркера, – сказал инспектор Рэглан и добавил со слабой улыбкой: – И не ваши, доктор, и не мистера Реймонда.

– А у капитана Ральфа Пейтена, – тихо спросил Пуаро, – сняты отпечатки пальцев?

Я почувствовал восхищение тем, как он взял быка за рога, и в голосе Рэглана послышалось уважение:

– А вы, я вижу, не теряете времени, мсье Пуаро. Работать с вами будет удовольствием. Мы, конечно, возьмем у него отпечатки, как только разыщем его.

– Я уверен, что вы ошибаетесь, инспектор, – горячо сказал полковник Мелроз. – Я знал Ральфа Пейтена еще мальчиком. Он не может пасть так низко, не может стать убийцей!

– Возможно, – сказал Рэглан ничего не выражающим тоном.

– Почему вы его подозреваете? – спросил я.

– Ушел в тот вечер из гостиницы около девяти часов. Его видели возле «Папоротников» около половины десятого. С тех пор его никто не видел. Серьезные денежные затруднения, насколько нам известно. Вот его ботинки, на них ребристые резиновые подошвы. Таких ботинок у него две пары. Я захватил их, чтобы сравнить с отпечатками на подоконнике.

– Мы сейчас поедем туда, – сказал полковник Мелроз. – Вы и мсье Пуаро поедете с нами?

Мы приняли приглашение и отправились в «Папоротники» на автомобиле полковника. Инспектор торопился скорее добраться до окна и вылез у сторожки, откуда к террасе и окну кабинета ведет тропинка.

– Пойдете с инспектором, мсье Пуаро, или прямо в кабинет? – спросил полковник.

Пуаро выбрал последнее.

Дверь открыл Паркер. Держался он почтительно и спокойно, словно вполне оправился от своих вчерашних страхов. Полковник Мелроз отпер дверь, и мы вошли в кабинет.

– Здесь все как было вчера, мсье Пуаро. Только вынесено тело.

– Где его нашли?

Как можно точнее я описал позу Экройда. Кресло еще стояло перед камином. Пуаро подошел и сел в него.

– Этот голубой конверт, о котором вы упоминали, где он был, когда вы уходили?

– Мистер Экройд положил его на столик справа.

– Все остальное, кроме конверта, осталось на месте?

– Насколько я могу судить – да.

– Полковник Мелроз, не будете ли вы так любезны сесть в это кресло? Спасибо. А вы, господин доктор, покажите мне, пожалуйста, точное положение кинжала.

Мы исполнили его просьбу, а он отошел к дверям.

– Значит, с порога рукоятка была хорошо видна. И вы и Паркер заметили ее сразу?

– Да.

Пуаро направился к окну.

– Электрический свет в комнате был, следовательно, включен, когда вы нашли тело? – спросил он, не оборачиваясь.

Я подтвердил это и подошел к нему. Он рассматривал следы.

– Узор на подошвах ботинок капитана Пейтена совпадает с этими отпечатками, – сказал он, отошел на середину комнаты и окинул все быстрым опытным взглядом. – Вы наблюдательный человек, доктор Шеппард? – спросил он вдруг.

– Да, – сказал я удивленно, – так мне кажется…

– Я вижу, что в камине горел огонь. Когда вы взломали дверь кабинета, пламя угасло или горело ярко?

Я смущенно усмехнулся:

– Право, не заметил. Может быть, мистер Реймонд или майор…

– Надо действовать методично, – с улыбкой покачал головой Пуаро. – Я напрасно задал вам этот вопрос. От вас не ускользнет ничего, когда речь идет о пациенте, у мистера Реймонда я смогу узнать, не случилось ли чего с бумагами. Каждому свое. Чтобы узнать о камине, мне следует обратиться к тому, кто им занимается. Вы разрешите? – Он позвонил.

Через минуту появился Паркер.

– Кто-то звонил, сэр? – спросил он неуверенно.

– Входите, Паркер, – сказал полковник Мелроз. – Этот джентльмен хочет задать вам несколько вопросов.

Паркер перевел почтительный взгляд на Пуаро.

– Паркер, когда вы с доктором Шеппардом взломали вчера дверь и нашли вашего хозяина мертвым, огонь в камине горел ярко?

– Нет, огонь почти угас, сэр, – тотчас ответил Паркер.

– Ага! – сказал Пуаро почти с торжеством. – А теперь, мой добрый Паркер, посмотрите вокруг: все ли здесь осталось в том же виде, как было в тот момент?

Взгляд дворецкого обежал комнату и задержался на окнах.

– Шторы были спущены, сэр. Горел электрический свет.

– Так, – одобрительно кивнул Пуаро. – Еще что-нибудь?

– Да, сэр. Это кресло было немного выдвинуто.

Он указал на кресло с высокой спинкой, стоявшее в углу между окном и дверью. (Я прикладываю план кабинета.)

– Покажите мне – как?

Дворецкий отодвинул кресло от стены на добрых два фута и повернул его так, что сиденье оказалось обращенным к двери.

– Voilá се qui est curieux![15] – пробормотал Пуаро. – Кто захочет сидеть в таком положении? А кто поставил его на место? Вы, мой друг?

Терраса

Буфетная

Столовая

Гостиная

Бильярдная

Холл

Лестница в спальню

Лестница

Кабинет

Парадный вход

Лужайка

Тропинка

Беседка

Сторожка

План нижнего этажа и лужайки

План кабинета

Дверь

Маленький столик

Кресло, в котором нашли Экройда

Кресло, в котором сидел Шеппард

Кресло с высокой спинкой

Стол

Камин

Письменный стол и стул

– Нет, сэр, – сказал Паркер. – Я был слишком взволнован смертью мистера Экройда и всем прочим.

– И не вы, доктор?

Я отрицательно покачал головой.

– Когда я вернулся с полицией, сэр, – добавил Паркер, – оно стояло на своем месте. Я это хорошо помню.

– Любопытно, – повторил Пуаро.

– Вероятно, Реймонд или Блент отодвинули его, – предположил я. – Но какое это может иметь значение?

– Никакого, – сказал Пуаро и добавил тихо: – Потому-то это и интересно.

– Извините меня, – сказал полковник и вышел с дворецким.

– Вы думаете, Паркер говорит правду? – спросил я.

– О кресле – да. В остальном – не знаю. Во всех подобных случаях, мсье, всегда есть одна общая черта.

– Какая же? – с интересом спросил я.

– Все причастные к ним что-то скрывают.

– И я тоже? – улыбнулся я.

Пуаро внимательно посмотрел на меня.

– Думаю, что и вы, – сказал он. – Вы сообщили мне все, что знаете об этом молодом человеке – о Ральфе Пейтене? – Я покраснел, и он улыбнулся. – Не бойтесь, я не буду настаивать. В свое время я и так узнаю.

– Мне хотелось бы разобраться в ваших методах, – сказал я поспешно, стараясь скрыть свое замешательство. – Почему, например, вас заинтересовал камин?

– Очень просто. Вы уходите от мистера Экройда… без десяти девять, не так ли?

– Да.

– Окно закрыто, дверь отперта. В четверть одиннадцатого, когда найдено тело, дверь заперта, а окно открыто. Кто его открыл? Ясно, что это мог сделать только сам мистер Экройд по одной из двух причин: либо потому, что в комнате стало жарко – но раз огонь угасал, а вчера погода была холодной, эта причина отпадает, – либо потому, что он кого-то впустил в комнату этим путем. А если это так, значит, он впустил лицо ему известное, поскольку раньше он настаивал на том, чтобы окно было заперто.

– Звучит очень просто, – сказал я.

– Все можно сделать простым, если аккуратно расположить факты. Нас теперь интересует, кто был с ним в половине десятого. Судя по всему – тот, кого он впустил через окно. И хотя мисс Флора видела мистера Экройда позже, не узнав, кто был этот посетитель, мы не раскроем тайны. Окно могло остаться открытым после его ухода, и этим воспользовался убийца. Или посетитель мог вернуться. А вот и полковник.

– Мы выяснили, доктор, откуда вам звонили тогда в двадцать два пятнадцать, – сказал возбужденно полковник. – Не отсюда, а из автомата на станции Кингз-Эббот. А в двадцать два двадцать три отходит поезд на Ливерпуль.[16]

Глава 8

Инспектор Рэглан исполнен уверенности

Мы переглянулись.

– Вы, конечно, наведете справки на станции? – спросил я.

– Естественно, но на результаты не надеемся. Вы ведь знаете, какова наша станция.

Я знал: Кингз-Эббот – просто деревушка, но ее станция – важный железнодорожный узел. Здесь останавливается большинство экспрессов, перецепляются вагоны, составы переводятся с одной ветки на другую. Имеются три телефона-автомата. В это время один за другим подходят три местных поезда, чтобы их пассажиры могли пересесть на ливерпульский экспресс, который прибывает в 22.23. Все кипит, и шансы на то, что кем-нибудь будет замечено, кто именно звонил из одной из трех телефонных будок или сел в вагон экспресса, весьма незначительны.

– Но к чему этот телефонный звонок вообще? – спросил полковник Мелроз. – Бессмыслица какая-то! Для чего?

Пуаро симметрично расставлял фарфоровые безделушки на шкафчике.

– Нет, смысл в этом непременно есть, – возразил он через плечо.

– Но какой же?

– Когда мы это узнаем, мы узнаем все. Очень любопытное и загадочное дело. – Пуаро произнес последние слова как-то особенно. Я почувствовал, что он смотрит на это дело под особым углом зрения, но что он видел, я не знал. Он прошел к окну и выглянул в сад. – Вы говорите, доктор, было девять часов, когда вы встретились с незнакомцем у ворот в парке? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да, – ответил я. – Как раз били куранты на колокольне.

– Сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до дома, до этого окна, например?

– Самое большее – пять минут. Две-три минуты, если бы он пошел не по дороге, а по тропинке.

– Но для этого ему требовалось кое-что знать. Это означало бы, что он бывал здесь прежде и знает обстановку.

– Верно, – согласился полковник Мелроз.

– Не могли бы мы выяснить, был ли у мистера Экройда на прошлой неделе кто-нибудь посторонний?

– Я думаю, на это может ответить Реймонд, – сказал я.

– Или Паркер, – добавил полковник Мелроз.

– Ou tous les deux,[17] – улыбаясь, заключил Пуаро.

Полковник пошел искать Реймонда, а я позвонил. Мелроз вернулся с секретарем. Джеффри Реймонд был свеж и весел, как всегда. Он пришел в восторг, когда его познакомили с Пуаро.

– Вот уж не думал, что вы живете среди нас инкогнито, мсье Пуаро. Интересно посмотреть, как вы работаете… А это зачем?

Пуаро стоял слева от двери. Теперь он неожиданно отошел в сторону, и я увидел, что, пока я поворачивался к звонку, он быстро переставил кресло в положение, указанное Паркером.

– Хотите, чтобы я сидел тут, пока вы будете брать у меня анализ крови? – весело спросил Реймонд. – Для чего?

– Мистер Реймонд, вчера, когда нашли тело мистера Экройда, это кресло было выдвинуто так. Кто-то поставил его на место. Вы?

– Нет, не я, – без малейшего колебания ответил секретарь. – Я даже не помню, где оно стояло, но раз вы утверждаете… Значит, кто-то другой. И уничтожил ценную улику? Жаль, жаль!

– Это не имеет значения, – ответил сыщик. – Я, собственно, хотел спросить у вас, мистер Реймонд, другое: не появлялся ли у мистера Экройда на прошлой неделе какой-нибудь незнакомец?

Секретарь задумался, нахмурив брови. И во время этой паузы вошел Паркер.

– Нет, – сказал Реймонд, – не припоминаю. А вы, Паркер?

– Прошу прощения, сэр?

– Не приходил ли к мистеру Экройду на той неделе кто-нибудь незнакомый?

Дворецкий ответил не сразу: он размышлял.

– Только тот молодой человек, что приходил в среду, сэр, – сказал он наконец. – От «Куртиса и Трауга», если не ошибаюсь.

Реймонд нетерпеливо отмахнулся:

– Помню. Но этот джентльмен имел в виду не таких незнакомцев. – Он повернулся к Пуаро: – Мистер Экройд собирался приобрести диктофон. Он помог бы нам в работе. По его просьбе фирма прислала своего представителя. Но из этого ничего не вышло. Мистер Экройд не стал покупать.

– Не могли бы вы описать мне этого молодого человека, мой добрый Паркер? – обратился Пуаро к дворецкому.

– Блондин, сэр, невысокого роста. В хорошем синем костюме. Очень приличный молодой человек для его положения.

Пуаро обернулся ко мне:

– Человек, с которым вы встретились, доктор, был высок, не так ли?

– Да, – ответил я, – не ниже шести футов.

– Значит, это не он, – решил Пуаро. – Благодарю вас, Паркер.

– Приехал мистер Хэммонд, – обратился Паркер к Реймонду. – Он спрашивает, не нужны ли его услуги, и хочет поговорить с вами, сэр.

– Иду! – Реймонд поспешно вышел из комнаты.

– Семейный поверенный, – пояснил начальник полиции в ответ на вопросительный взгляд Пуаро.

– У этого молодого человека очень деловой вид, – пробормотал Пуаро. – У него сейчас хлопот полон рот.

– Мистер Экройд, мне кажется, был им очень доволен.

– И как долго он работает здесь?

– Почти два года, насколько я помню.

– Он, без сомнения, крайне добросовестно относится к своим обязанностям. Но как он развлекается? Le sport?[18]

– У личных секретарей вряд ли остается много времени для развлечений, – улыбнулся полковник Мелроз. – Реймонд, по-моему, играет в гольф. А летом в теннис.

– И он не посещает гонки? Как это у вас… забыл… лошадиные гонки?

– Скачки? Вряд ли они его интересуют.

Пуаро кивнул и, казалось, утратил интерес к теме. Он снова окинул взглядом комнату.

– Пожалуй, я осмотрел здесь все, – сказал он.

Я тоже поглядел по сторонам.

– Если бы эти стены могли говорить… – вздохнул я.

– Языка мало, – сказал Пуаро, – им нужны еще глаза и уши. Но не будьте так уверены, что эти мертвые предметы всегда молчат. – Он потрогал верх шкафчика. – Со мной они – кресла, столы – иногда говорят. – Он повернулся к двери.

– Но что же, – вскричал я, – они сказали вам сегодня?

Он оглянулся через плечо и лукаво поднял бровь.

– Открытое окно. Запертая дверь. Кресло, которое, судя по всему, двигалось само. И у всех трех предметов я спрашиваю: почему? И не нахожу ответа. – Он покачал головой, выпятил грудь и, часто мигая, посмотрел на нас.

Он выглядел до нелепости уверенным в себе. Я вдруг подумал, что, может быть, не такой уж он великий сыщик. Не возникла ли его репутация в результате ряда счастливых совпадений? Наверное, полковник Мелроз подумал то же самое, потому что он нахмурился и отрывисто спросил:

– Вас еще что-нибудь интересует, мсье Пуаро?

– Может, вы будете так добры показать мне витрину, откуда был взят кинжал, и я больше не стану злоупотреблять вашей любезностью.

Мы прошли в гостиную, но по дороге полковник остановился, заговорил о чем-то с констеблем и, извинившись, покинул нас, а витрину показал Пуаро я. Он раза два хлопнул крышкой, открыл стеклянную дверь и вышел на террасу. Я последовал за ним.

Навстречу нам из-за угла дома вышел инспектор Рэглан, мрачный, но довольный.

– Вот вы где, мсье Пуаро! – сказал он. – Ну, долго возиться нам не придется. Жаль, однако, неплохой молодой человек, но сбился с пути.

Лицо Пуаро вытянулось. Он сказал – очень мягко:

– Боюсь, что в таком случае моя помощь вам не потребуется.

– В следующий раз, может быть, – великодушно успокоил его инспектор. – Хоть в этом мирном уголке убийство – большая редкость.

Взгляд Пуаро светился восхищением.

– Вы удивительно предприимчивы, – сказал он. – Могу ли я спросить, как вы действовали?

– Конечно, – ответил инспектор. – Для начала – метод. Вот что я всегда говорю – метод!

– А! – вскричал Пуаро. – Это и мой девиз: метод, порядок и серые клеточки.

– Клеточки? – не понял инспектор.

– Серые клеточки мозга, – пояснил бельгиец.

– А, конечно. Полагаю, что мы все ими пользуемся.

– В большей или меньшей степени, – пробормотал Пуаро. – И затем еще психология преступника – следует изучать ее.

– А! Так и вы поддались на эту психоаналитическую болтовню? Ну а я не из нынешних красавчиков…

– Полагаю, миссис Рэглан с этим не согласится, – вставил Пуаро с легким поклоном.

Рэглан, растерявшись, поклонился в ответ.

– Вы не так поняли! – Инспектор улыбнулся до ушей. – В тонкостях чужого языка разобраться не так-то просто. Я только хотел объяснить вам, как берусь за дело. Во-первых, метод. В последний раз мистера Экройда видела живым его племянница, Флора, без четверти десять, не так ли? Первый факт.

– Допустим.

– Это так. В половине одиннадцатого, по словам доктора, мистер Экройд был мертв не менее получаса. Вы это подтверждаете, доктор?

– Конечно, – сказал я. – Может быть, и больше.

– Очень хорошо. Это дает нам четверть часа, за которые должно было быть совершено убийство. Я сделал список всех обитателей дома и проверил, что они делали в этот промежуток времени – между девятью часами сорока пятью минутами и десятью.

Рэглан протянул Пуаро аккуратно исписанный лист. Я стал читать из-за его плеча. На листке четким почерком значилось следующее:

Майор Блент. – В бильярдной с мистером Реймондом. (Тот подтверждает.)

Мистер Реймонд. – В бильярдной. (См. выше.)

Миссис Экройд. – 9.45. Смотрела игру на бильярде. 9.55 – легла спать. (Бленд и Реймонд видели, как она поднималась по лестнице.)

Мисс Экройд. – Из кабинета дяди поднялась к себе. (Подтверждает Паркер, также горничная Элзи Дейл.)

Слуги: Паркер. – Прошел прямо в свою комнату. (Подтверждено экономкой мисс Рассел, которая спyсmиласъ поговорить с ним примерно в 9.47 и оставалась не меньше 10 минут.)

Мисс Рассел. – См. выше, в 9.45 говорила наверху с горничной Элзи Дейл.

Урсула Борн (горничная). – У себя в комнате до 9.55, затем – в общей комнате для слуг.

Миссис Купер (кухарка). – В общей комнате для слуг.

Глэдис Джоунс (вторая горничная). – В общей комнате для слуг.

Элзи Дейл. – Наверху в спальне. Ее видели там мисс Рассел и мисс Флора Экройд.

Мэри Фрипп (судомойка). – В общей комнате для слуг.

Кухарка служит здесь семь лет, Урсула Борн – восемнадцать месяцев, а Паркер – немногим больше года. Остальные поступили недавно. Если не считать Паркера (тут что-то не так), никто из слуг подозрения не вызывает.

– Очень полный список, – сказал Пуаро, возвращая его инспектору, и прибавил серьезно: – Я убежден, что Паркер не убивал.

– Моя сестра тоже убеждена, а она обычно бывает права, – вмешался я, но на мои слова никто не обратил внимания.

– Ну, это о тех, кто в доме, – продолжал инспектор. – Теперь мы доходим до очень серьезного момента. Женщина в сторожке – Мэри Блек, – опуская занавески вчера вечером, видела, как Ральф Пейтен прошел в ворота и направился к дому.

– Она в этом уверена? – спросил я резко.

– Совершенно. Она хорошо знает его. Он шел очень быстро и свернул на тропинку, ведущую к террасе.

– В котором часу? – невозмутимо спросил Пуаро.

– Ровно в двадцать пять минут десятого.

После некоторого молчания инспектор заговорил:

– Все ясно. Все совпадает. В двадцать пять минут десятого капитан Ральф Пейтен прошел мимо сторожки. В девять тридцать Джеффри Реймонд слышит, как кто-то просит денег, а мистер Экройд отказывает. Что происходит дальше? Капитан Пейтен уходит тем же путем, как и пришел, – через окно. Он идет по террасе обескураженный и рассерженный. Он подходит к открытому окну гостиной. Предположим, что это происходит без четверти десять. Мисс Флора Экройд прощается с дядей. Майор Блент, мистер Реймонд и мисс Экройд – в бильярдной. Гостиная пуста. Пейтен проникает туда, берет из витрины кинжал и возвращается к окну кабинета. Снимает ботинки, влезает внутрь и… ну, детали излишни. Затем обратно – и уходит. Он боится вернуться в гостиницу, идет на станцию, звонит оттуда.

– Зачем? – вкрадчиво спросил Пуаро.

Я вздрогнул от неожиданности.

Маленький бельгиец, весь напрягшись, наклонился вперед. Его глаза горели странным зеленоватым огнем. На мгновение инспектор Рэглан растерялся.

– Трудно сказать, зачем он это сделал, – сказал он наконец. – Но убийцы часто поступают странно. Служи вы в полиции, так знали бы это! Самые умные из них совершают глупейшие ошибки. Но пойдемте, я покажу вам эти следы.

Взяв у констебля ботинки, принесенные из гостиницы, Рэглан направился к окну кабинета и приложил их к следам на подоконнике.

– Те же самые, – сказал он уверенно. – То есть это не та пара – в той он ушел. Но эта пара совершенно идентична той, только старая – взгляните, как сношены подметки.

– Но ведь таких ботинок сколько угодно в продаже, – сказал Пуаро.

– Конечно. Я бы не так оценил эти следы, если бы не все остальное.

– Какой глупый молодой человек капитан Ральф Пейтен, – сказал Пуаро задумчиво. – Оставить столько следов своего присутствия.

– Ночь была сухая, – сказал инспектор. – Он не оставил следов на террасе и на дорожке, но, к несчастью для него, земля кое-где на тропинке была сырой. Вот сами взгляните.

В нескольких ярдах от террасы дорожку пересекала тропинка, и там, на размокшей земле, были видны следы. Среди них – следы резиновых подметок. Пуаро прошел несколько шагов и неожиданно спросил:

– А женские следы вы заметили?

– Конечно, – рассмеялся инспектор. – Но здесь проходило несколько женщин и мужчина. Это же самый короткий путь к дому. И узнать, кому принадлежит каждый след, практически невозможно. Но, в конце концов, важны следы на подоконнике. А дальше идти бесполезно – дорога мощеная, – сказал инспектор.

Пуаро кивнул, но глаза его были устремлены на маленькую беседку слева от нас. К ней вела посыпанная гравием тропинка. Пуаро подождал, пока инспектор не скрылся в доме, и посмотрел на меня.

– Вас послал господь, чтобы заменить мне моего Гастингса, – сказал он с улыбкой. – Я замечаю, что вы не покидаете меня. А не исследовать ли нам, доктор Шеппард, эту беседку? Она меня интересует.

Мы подошли к беседке, и он отворил дверь. Внутри было почти темно. Две-три скамейки, набор для крокета,[19] несколько сложенных шезлонгов. Я с удивлением посмотрел на моего нового друга. Он ползал по полу на четвереньках, иногда покачивая головой, словно был чем-то недоволен. Потом присел на корточки.

– Ничего, – пробормотал он. – Ну, возможно, что нечего было и ждать. Но это могло бы значить так много… – Он умолк и словно оцепенел. Затем протянул руку к скамейке и что-то снял с сиденья.

– Что это? – вскричал я. – Что вы нашли?

Он улыбнулся и раскрыл кулак. На ладони лежал кусочек накрахмаленного полотна. Я взял его, с любопытством осмотрел и вернул.

– Что вы об этом скажете, мой друг? – спросил Пуаро, внимательно глядя на меня.

– Обрывок носового платка, – ответил я, пожав плечами.

Он нагнулся и поднял ощипанное птичье перо, похоже гусиное.

– А это что? – вскричал он с торжеством.

Я в ответ мог только поглядеть на него с удивлением. Он сунул перо в карман и снова посмотрел на лоскуток.

– Обрывок носового платка? – произнес он задумчиво. – Может быть, вы и правы. Но вспомните – хорошие прачечные не крахмалят платков. – И, спрятав белый лоскуток в карман, бросил на меня торжествующий взгляд.

Глава 9

Пруд с золотыми рыбками

Мы подошли к дому. Инспектора нигде не было видно. Пуаро остановился на террасе, поглядел по сторонам и сказал одобрительно:

– Une belle propriété[20] Кто его унаследует?

Его слова поразили меня. Как ни странно, вопрос о наследстве не приходил мне в голову. Пуаро снова внимательно поглядел на меня:

– Новая для вас мысль? Вы об этом не подумали, а?

– Да, – признался я. – Жаль!

Он посмотрел на меня с любопытством.

– Хотел бы я знать, что скрывается за вашим восклицанием, – сказал он. – Нет-нет, – прервал он мой ответ, – inutile![21] Вы все равно не скажете мне того, о чем подумали.

– Все что-то прячут, – процитировал я его, улыбаясь.

– Именно.

– Вы все еще так считаете?

– Убежден в этом более, чем когда-либо, мой друг. Но не так-то просто скрывать что-нибудь от Эркюля Пуаро. У него дар узнавать. Прекрасный день, давайте погуляем, – добавил он, поворачивая в сторону сада.

Мы прошли по тропинке вдоль живой изгороди из тиса, мимо цветочных клумб. Тропинка вилась вверх по лесистому склону холма; на вершине его была небольшая вырубка, и там стояла скамейка, откуда открывался великолепный вид на нашу деревеньку и на пруд внизу, в котором плавали золотые рыбки.

– Англия очень красива, – сказал Пуаро. Он улыбнулся и прибавил вполголоса: – А также английские девушки. Тсс, мой друг, взгляните вниз на эту прелестную картину.

Только теперь я заметил Флору. Она приближалась к пруду, что-то напевая. На ней было черное платье, а лицо сияло от радости. Неожиданно она закружилась, раскинув руки и смеясь, ее черное платье развевалось. Из-за деревьев вышел человек – Гектор Блент. Девушка вздрогнула, выражение ее лица изменилось.

– Как вы меня напугали! Я вас не видела.

Блент не ответил и молча смотрел на нее.

– Что мне в вас нравится, – насмешливо сказала Флора, – так это ваше умение поддерживать оживленную беседу.

Мне показалось, что Блент покраснел под своим загаром. Когда он заговорил, голос его звучал необычно смиренно:

– Никогда не умел разговаривать. Даже в молодости.

– Наверное, это было очень давно, – сказала Флора серьезно, но я уловил смешок в ее голосе. Блент, впрочем, мне кажется, не уловил.

– Да, – подтвердил он, – давно.

– И каково чувствовать себя Мафусаилом?[22] – осведомилась она.

Ирония стала явной, но Блент следовал ходу своих мыслей.

– Помните того типа, который продал душу дьяволу? Чтобы стать молодым. Об этом есть опера.[23]

– Вы имеете в виду Фауста?

– Да. Чудная история. Кое-кто поступил бы так же, если б мог.

– Послушать вас – подумаешь, что вы уже дряхлый старик! – вскричала Флора полусмеясь, полусердито.

Блент промолчал, затем, не глядя на Флору, сообщил ближайшему дереву, что ему пора возвращаться в Африку.

– Еще экспедиция? Стрелять дичь?

– Полагаю – да. Как обычно, знаете ли… Пострелять то есть.

– А эта оленья голова в холле – ваша добыча?

Блент кивнул и, покраснев, пробормотал:

– Вы хорошие шкуры любите? Если да, я всегда… для вас…

– Пожалуйста! – вскрикнула Флора. – Вы серьезно? Не забудете?

– Не забуду, – сказал Гектор Блент. И прибавил в неожиданном порыве общительности: – Мне пора ехать. Я для такой жизни не гожусь. Я неотесан и никогда не знаю, что надо говорить в обществе. Да, пора мне.

– Но вы же не уедете так сразу? – вскричала Флора. – Пока у нас такое несчастье. Ах, если вы уедете… – Она отвернулась.

– Вы хотите, чтобы я остался? – просто и многозначительно спросил Блент.

– Мы все…

– Я говорю только о вас, – напрямик спросил он.

Флора медленно обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Да, я хочу, чтобы вы остались, – сказала она. – Если… если от этого что-то зависит.

– Только от этого и зависит, – сказал Блент.

Они замолчали и молча присели на каменную скамью у пруда. Казалось, оба не знают, что сказать.

– Такое… такое прелестное утро, – вымолвила наконец Флора. – Я так счастлива, несмотря на… на все. Это, верно, очень дурно?

– Только естественно, – сказал Блент. – Ведь вы познакомились со своим дядей всего два года назад? Конечно, ваше горе не может быть глубоким. И так лучше, чем лицемерить.

– В вас есть что-то ужасно приятное, успокоительное, – сказала Флора. – С вами все выглядит так просто.

– Обычно все и бывает просто, – сказал Блент.

– Не всегда, – голос Флоры упал.

Я увидел, что Блент отвел свой взгляд от побережья Африки и взглянул на нее. Вероятно, он по-своему объяснил перемену ее тона, так как произнес довольно резко:

– Не волнуйтесь же так. Из-за этого молодого человека, я хотел сказать. Инспектор – осел. Все знают, что подозревать Ральфа нелепо. Посторонний. Грабитель. Единственно возможное объяснение.

– Это ваше искреннее мнение? – Она повернулась к нему.

– А вы разве не так думаете?

– Я… О, конечно! – Снова молчание. Затем Флора торопливо заговорила: – Я объясню вам, почему я так счастлива сегодня. Вы сочтете меня бессердечной, но все же я хочу сказать вам. Сегодня был поверенный дяди – Хэммонд. Он сообщил условия завещания. Дядя оставил мне двадцать тысяч фунтов. Только подумайте, двадцать тысяч!

– Это имеет для вас такое значение? – Блент удивленно посмотрел на девушку.

– Такое значение? В этом – все! Свобода… Жизнь… Не надо будет терзаться из-за грошей, лгать.

– Лгать? – резко перебил Блент.

Флора смутилась.

– Ну-у, – произнесла она неуверенно. – Притворяться благодарной за поношенные вещи, которыми стремятся облагодетельствовать вас богатые родственники. За прошлогодние пальто, юбки и шляпки.

– Я не знаток дамских туалетов. Всегда считал, что вы одеваетесь очень элегантно.

– Но мне это немалого стоит. Впрочем, не будем говорить о неприятном. Я так счастлива. Я свободна. Могу делать что хочу. Могу не… – Она не договорила.

– Не делать чего? – быстро спросил Блент.

– Забыла, пустяки.

В руке Блента была палка. Он начал шарить ею в пруду.

– Что вы делаете, майор Блент?

– Там что-то блестит. Вроде золотой броши. Я замутил воду, теперь не видно.

– Может быть, это корона? – предположила Флора. – Вроде той, которую видела в воде Мелисанда.

– Мелисанда, – задумчиво пробормотал Блент. – Это, кажется, из оперы?[24]

– Да. Вы, по-видимому, хорошо знакомы с операми.

– Меня туда иногда водят, – печально ответил Блент. – Странное представление об удовольствии – хуже туземных барабанов.

Флора рассмеялась.

– Я припоминаю про эту Мелисанду, – продолжал Блент, – ее муж ей в отцы годился. – Он бросил в пруд камешек и резко повернулся к Флоре. – Мисс Экройд, могу я чем-нибудь помочь, в смысле Пейтена? Я понимаю, как это должно вас тревожить.

– Благодарю вас, ничем, – холодно сказала Флора. – С Ральфом все кончится хорошо. Я наняла лучшего сыщика в мире. Он займется этим.

Я все время чувствовал неловкость нашего положения. Строго говоря, мы не подслушивали – им стоило только взглянуть вверх, чтобы увидеть нас. Все же я бы уже давно привлек их внимание, если бы мой спутник не помешал мне – он явно хотел, чтобы мы остались незамеченными. Теперь, однако, он встал и откашлялся.

– Прошу прощения, – громко сказал он, – я не могу скрывать свое присутствие здесь и позволять мадемуазель столь незаслуженно расхваливать меня. Я должен принести вам свои извинения.

Он быстро спустился к пруду, я – за ним.

– Это мсье Эркюль Пуаро, – сказала Флора. – Вы, несомненно, слышали о нем.

Пуаро поклонился.

– Я слышал о майоре Бленте и рад познакомиться с вами, мсье. Мне хотелось бы кое-что узнать от вас.

Блент вопросительно посмотрел на него.

– Когда в последний раз вы видели мсье Экройда живым?

– За обедом.

– И после этого не видели и не разговаривали с ним?

– Не видел. Слышал его голос.

– Каким образом?

– Я вышел на террасу…

– Простите, в котором часу?

– Около половины десятого. Ходил взад-вперед и курил. Под окном гостиной. Голос Экройда доносился из кабинета…

Пуаро нагнулся и поднял с дорожки крошечную водоросль.

– Но ведь в эту часть террасы – под окном гостиной – голоса из кабинета доноситься не могут, – пробормотал Пуаро. Он не глядел на Блента, но, к моему удивлению, тот покраснел.

– Я доходил до угла, – нехотя объяснил майор.

– А, вот как?… – сказал Пуаро, деликатно давая понять, что это требует дальнейших объяснений.

– Мне показалось, что в кустах мелькнула женская фигура. Что-то белое. Вероятно, ошибся. Вот тут, стоя на углу террасы, я услышал, как Экройд разговаривает с этим своим секретарем.

– С мистером Джеффри Реймондом?

– Да. Так мне тогда показалось. Наверно, ошибся.

– Мистер Экройд называл его по имени?

– Нет.

– Так почему же вы подумали?

– Я думал, что это Реймонд, – покорно объяснил Блент, – так как он сказал, что собирается отнести Экройду какие-то бумаги. Просто не пришло в голову, что это мог быть кто-то еще.

– Вы не помните, что именно вы слышали?

– Боюсь, нет. Что-то обыкновенное, совсем неважное. Всего несколько слов. Я тогда думал о другом.

– Это не имеет значения, – пробормотал Пуаро. – А вы не придвигали кресло к стене, когда вошли в кабинет, после того как было найдено тело?

– Кресло? Нет. С какой стати?

Пуаро пожал плечами, но не ответил. Он повернулся к Флоре:

– Я хотел бы узнать кое-что и у вас, мадемуазель. Когда вы рассматривали содержимое витрины с доктором Шеппардом, кинжал лежал на своем месте или нет?

Флора вскинула голову.

– Инспектор Рэглан меня об этом уже спрашивал, – раздраженно сказала она. – Я сказала ему и повторяю вам – я абсолютно уверена: кинжала там не было. Инспектор же думает, что кинжал был там и Ральф тайком выкрал его позднее, и он не верит мне. Думает, что я утверждаю это, чтобы выгородить Ральфа.

– А разве не так? – спросил я серьезно.

– И вы, доктор Шеппард! – Флора даже ногой топнула. – Это невыносимо.

– Вы были правы, майор, в пруду что-то блестит, – тактично перевел разговор на другую тему Пуаро. – Попробуем достать.

Он опустился на колени и, обнажив руку по локоть, осторожно опустил ее в воду. Но, несмотря на все его предосторожности, вода замутилась, и он, ничего не вытащив, огорченно поглядел на свою испачканную илом руку. Я предложил ему носовой платок. Он принял его, рассыпаясь в благодарностях. Блент поглядел на часы.

– Скоро подадут второй завтрак, – сказал он. – Пора возвращаться.

– Вы позавтракаете с нами, мсье Пуаро? – спросила Флора. – Я хочу познакомить вас с мамой. Она… она очень привязана к Ральфу.

Пуаро поклонился:

– С величайшим удовольствием, мадемуазель.

– И вы тоже, доктор Шеппард?

Я замялся.

– Ах, пожалуйста!

Мне хотелось остаться, и я перестал отнекиваться. Мы направились к дому. Флора и Блент шли впереди.

– Какие волосы! – тихо сказал Пуаро, глядя на Флору. – Настоящее золото. Какая будет пара – она и темноволосый капитан Пейтен. Не правда ли?

Я вопросительно посмотрел на него, но он старательно стряхивал микроскопические капельки воды с рукава. Он чем-то напомнил мне кота – зеленые глаза и эта привычка постоянно приводить себя в порядок.

– Перепачкались, и все даром, – заметил я сочувственно. – Что же все-таки там, в пруду?

– Хотите посмотреть? – спросил Пуаро и кивнул в ответ на мой удивленный взгляд. – Мой дорогой друг, – продолжал он с мягким укором, – Эркюль Пуаро не станет рисковать своим костюмом, если не может достигнуть цели. Это было бы нелепо и смешно. Я не бываю смешон.

– Но у вас в руке ничего не было, – запротестовал я.

– Бывают случаи, когда следует проявлять некоторую скрытность. Вы, доктор, все ли говорите своим пациентам? Думаю, нет. И со своей уважаемой сестрой вы тоже не всем делитесь, не так ли? Прежде чем показать пустую руку, я просто переложил свою находку в другую. Вот. – Он протянул мне левую руку.

На ладони лежало женское обручальное кольцо. Я взял его и прочел надпись внутри: «От Р. Март 13».

Я посмотрел на Пуаро, но он тщательно изучал в зеркальце свои усы. Я, казалось, перестал для него существовать. Я понял, что он не собирается давать объяснений.

Глава 10

Горничная

Мы встретили миссис Экройд в холле в обществе сухого старичка с решительным подбородком и острым взглядом серых глаз. Все в его наружности безошибочно определяло профессию – юрист.

– Мистер Хэммонд согласился позавтракать с нами, – сказала миссис Экройд. – Вы знакомы с майором Блентом, мистер Хэммонд? И с милым доктором Шеппардом? Он тоже близкий друг бедного Роджера. И… – Она замолчала, с недоумением глядя на Пуаро.

– Это мсье Пуаро, мама. Я говорила тебе о нем утром.

– Ах да, – неуверенно сказала миссис Экройд. – Ну конечно, дорогая! Он обещал найти Ральфа?

– Он обещал найти убийцу дяди, – сказала Флора.

– О боже мой! – вскричала ее мать. – Ради бога! Мои бедные нервы! Такой ужас. Я просто уверена, что это несчастная случайность. Роджер так любил возиться со всякими редкостями. Его рука дрогнула, или еще что-нибудь.

Эта теория была встречена вежливым молчанием. Пуаро подошел к поверенному, и они, негромко переговариваясь, отошли к окну. Я направился было к ним, но остановился в нерешительности.

– Я мешаю? – спросил я.

– Отнюдь нет! – воскликнул Пуаро. – Вы и я, доктор, работаем вместе! Не знаю, что бы я делал без вас. А сейчас я хотел бы кое-что узнать у любезного мистера Хэммонда.

– Вы выступаете в интересах капитана Ральфа Пейтена, насколько я понял? – осторожно спросил поверенный.

– Нет, в интересах правосудия, – сказал Пуаро. – Мисс Экройд просила меня расследовать смерть ее дяди.

Мистер Хэммонд, казалось, несколько растерялся.

– Я не могу поверить в причастность капитана Пейтена к этому преступлению, – сказал он, – невзирая ни на какие косвенные улики. Одного факта, что он сильно нуждался в деньгах…

– А он нуждался в деньгах? – прервал его Пуаро.

Поверенный пожал плечами.

– Это было хроническое состояние дел Ральфа Пейтена, – сказал он сухо. – Деньги текли у него как вода. Он постоянно обращался к своему отчиму.

– Как давно? В последний год, например?

– Не знаю. Мистер Экройд со мной об этом не говорил.

– О, понимаю, мистер Хэммонд, если не ошибаюсь, вам известны условия завещания мистера Экройда?

– Разумеется. Я приехал сегодня главным образом из-за этого.

– Поскольку я действую по поручению мисс Экройд, я надеюсь, мистер Хэммонд, вы не откажетесь ознакомить меня с ними?

– Они очень просты. Если отбросить специфическую терминологию и выплату некоторых небольших сумм…

– Например? – прервал Пуаро.

– Тысячу фунтов экономке, мисс Рассел, – с оттенком удивления в голосе ответил поверенный, – пятьдесят фунтов кухарке, Эмме Купер, пятьсот фунтов секретарю, мистеру Джеффри Реймонду. Затем больницам…

– Благотворительность меня пока не интересует.

– Да, конечно. Доход с десяти тысяч акций в пожизненное пользование миссис Экройд. Мисс Флоре Экройд двадцать тысяч без условий. Остальное – включая недвижимость и акции фирмы – приемному сыну, Ральфу Пейтену.

– Мистер Экройд обладал большим состоянием?

– Весьма. Капитан Пейтен будет очень богатым человеком.

Наступило молчание. Пуаро и Хэммонд обменялись взглядами.

– Мистер Хэммонд! – донесся от камина жалобный голос миссис Экройд.

Поверенный направился к ней. Пуаро отвел меня в нишу окна.

– Чудесные ирисы, – сказал он громко. – Они восхитительны, не правда ли? – И, сжав мне руку, тихо добавил: – Вы действительно хотите помочь мне в этом расследовании?

– Конечно, – сказал я горячо. – Очень хочу. Вы представить себе не можете, как скучна моя жизнь. Вечная рутина.

– Хорошо. Значит, будем действовать сообща. Скоро к нам подойдет майор Блент; ему явно не по себе с любезной мамочкой. Я хочу кое-что узнать у него, не подавая вида. Понимаете? Вопросы придется задавать вам.

– Какие? – спросил я испуганно.

– Заговорите о миссис Феррар – это прозвучит вполне естественно. Спросите майора, был ли он здесь, когда умер ее муж. Вы понимаете? И незаметно понаблюдайте за его лицом. C’est compris?[25]

Больше он ничего не успел сказать, так как его пророчество оправдалось – майор подошел к нам. Я пригласил его прогуляться по террасе. Пуаро остался в холле.

– Как за один день все изменилось! – заметил я. – Помню, я был здесь в прошлую среду – на этой же террасе. Роджер был в отличном настроении. А теперь – прошло три дня – Экройд мертв, бедняжка миссис Феррар – мертва… Вы были с ней знакомы? Ну конечно!..

Блент кивнул.

– Видели вы ее в этот приезд?

– Ходил к ней с Экройдом. В прошлый вторник, кажется. Очаровательная женщина, но что-то странное было в ней. Скрытная. Никогда нельзя было понять, что она думает.

Я встретил взгляд его серых глаз. Ничего. Я продолжал:

– Полагаю, вы встречались с ней и раньше?

– Прошлый раз, когда я был здесь, она и ее муж только что поселились тут. – Он помолчал и добавил: – Странно, как она изменилась за этот промежуток времени.

– В каком смысле изменилась? – спросил я.

– Постарела лет на десять.

– Вы были здесь, когда умер ее муж? – спросил я как можно небрежнее.

– Нет. Но, если верить слухам, лучшее, что он мог сделать, – умереть. Может, это звучит грубо, но зато – правда.

– Эшли Феррар не был идеальным мужем, – согласился я осторожно.

– Негодяй, как я понимаю, – сказал Блент.

– Нет, просто человек, которому богатство было не по плечу.

– Деньги? Все беды происходят из-за денег или их отсутствия.

– А у вас?

– Я счастливец. Мне достаточно того, что у меня есть.

– Действительно счастливец.

– Хотя сейчас мне туговато. Год назад получил наследство и, как дурак, вложил деньги в мыльный пузырь.

Я выразил сочувствие и рассказал о такой же своей беде. Тут прозвучал гонг, и мы пошли завтракать. Пуаро отвел меня в сторону.

– Eh bien?[26]

– Он ни в чем не замешан, я уверен, – сказал я.

– Ничего… неожиданного?

– Год назад он получил наследство, – сказал я, – но что из этого? Готов поклясться, что это честный, очень прямой человек.

– Несомненно, несомненно. Не волнуйтесь так. – Пуаро снисходительно успокаивал меня, словно ребенка.

Мы прошли в столовую. Казалось невероятным, что прошли всего сутки с тех пор, как я в последний раз сидел за этим столом.

Когда мы кончили, миссис Экройд отвела меня в дальний угол комнаты и посадила на диван рядом с собой.

– Мне немного обидно, – проговорила она расстроено и достала носовой платочек, явно не предназначенный для того, чтобы им утирали слезы. – Обидно потому, что Роджер, оказывается, так мало мне доверял. Эти двадцать тысяч следовало оставить мне… а не Флоре. Можно, кажется, доверить матери интересы ее ребенка.

– Вы забываете, миссис Экройд, что Флора – кровная родственница Экройда, его племянница. Будь вы его сестрой, а не невесткой, тогда другое дело.

– Я – вдова бедного Сесила, и с моими чувствами должны были считаться, – сказала она, осторожно проводя по ресницам платочком. – Но Роджер в денежных делах всегда был странен, если не сказать – прижимист. Это было крайне тяжело и для меня, и для Флоры. Он даже не обеспечивал бедную девочку карманными деньгами. Он оплачивал ее счета, но, вы знаете, с такой неохотой! Всегда спрашивал, зачем ей эти тряпки. Как типично для мужчины, не правда ли? Но… Забыла, что я собиралась сказать. Ах да! У нас не было ни гроша, знаете ли, Флору, надо признаться, это страшно раздражало. Да, что уж тут скрывать. Хотя, конечно, она очень любила дядю. Роджер был весьма странен в денежных делах. Он даже отказался купить новые полотенца, хотя я ему говорила, что старые все в дырах. Какая девушка стерпит такое. И вдруг, – миссис Экройд сделала характерный для нее скачок в разговоре, – оставить такие деньги, тысячу фунтов – вообразить только! – этой женщине.

– Какой женщине?

– Этой Рассел. Я всегда говорила, что она какая-то странная, но Роджер ничего и слышать не хотел, утверждал, что у нее сильный характер, что он ее уважает. Он всегда твердил о ее независимости, о ее моральных качествах. Я лично считаю ее подозрительной личностью. Она пыталась женить Роджера на себе, но я быстро положила этому конец. Ну, конечно, она меня возненавидела с тех пор, ведь я ее сразу раскусила.

Я не знал, как ускользнуть от миссис Экройд, и обрадовался, когда мистер Хэммонд подошел попрощаться. Я поднялся тоже.

– Как вы предпочитаете: чтобы судебное следствие проводилось здесь или в «Трех кабанах»?

У миссис Экройд даже рот раскрылся от неожиданности.

– Следствие? Но ведь оно же не понадобится?

Мистер Хэммонд сухо кашлянул и пробормотал:

– Неизбежно, при данных обстоятельствах.

– Разве доктор Шеппард не может устроить?…

– Мои возможности ограниченны, – сухо сказал я.

– Но если смерть была результатом несчастного случая…

– Он был убит, миссис Экройд, – сказал я грубо. Она ахнула. – О несчастном случае не может быть и речи.

Миссис Экройд растерянно посмотрела на меня. Меня раздражало то, что казалось мне глупой боязнью мелких неудобств.

– Если будет расследование, мне… мне ведь не надо будет отвечать на вопросы? Нет?

– Не знаю. Скорее всего, мистер Реймонд возьмет это на себя, он знает все обстоятельства и может выполнить все формальности.

Поверенный наклонил голову в знак согласия.

– Я думаю, вам нечего опасаться, миссис Экройд, – сказал он. – Вас избавят от всего неприятного. Теперь о деньгах. Если вам нужна какая-нибудь сумма в данный момент, я могу это для вас устроить. Наличные, для карманных расходов, имею я в виду, – добавил он в ответ на ее вопрошающий взгляд.

– Вряд ли это понадобится, – заметил подошедший Реймонд. – Вчера мистер Экройд взял из банка сто фунтов.

– Сто фунтов?

– Да. Жалованье прислуге и другие расходы. Их еще не трогали.

– Где эти деньги? В его письменном столе?

– Нет. Он хранил их у себя в спальне. В картонке из-под воротничков, чтобы быть точнее. Смешно, правда?

– Я думаю, – сказал поверенный, – нам следует до моего отъезда удостовериться, что деньги там.

– Конечно, – сказал секретарь. – Я вас провожу… Ах да, забыл… Дверь заперта.

Паркер сообщил, что инспектор Рэглан в комнате экономки, снова допрашивает прислугу. Через несколько минут он пришел с ключом, и мы прошли через коридорчик и поднялись по лестнице в спальню Экройда. В комнате было темно, занавески задернуты, постель приготовлена на ночь – все оставалось как накануне. Инспектор отдернул занавески, лучи солнца проникли в окно, и Реймонд подошел к бюро.

– Он хранил деньги в открытом ящике. Подумать только! – произнес инспектор.

– Мистер Экройд доверял слугам, – с жаром сказал секретарь, покраснев.

– Конечно, конечно, – быстро согласился инспектор.

Реймонд открыл ящик, вынул круглую кожаную коробку из-под воротничков и достал из нее толстый бумажник.

– Вот деньги, – сказал он, показывая пухлую пачку банкнот. – Здесь вся сотня, я знаю, так как мистер Экройд положил ее сюда на моих глазах перед тем, как начал переодеваться к обеду, и больше ее никто, конечно, не касался.

Хэммонд взял пачку и пересчитал деньги. Внезапно он посмотрел на секретаря.

– Сто фунтов, вы сказали? Но здесь только шестьдесят.

Реймонд ошалело уставился на него.

– Невозможно! – вскричал он, выхватил пачку из рук поверенного и пересчитал ее снова, вслух.

Хэммонд оказался прав. В пачке было шестьдесят фунтов.

– Но… я не понимаю, – растерянно сказал секретарь.

– Вы видели, как мистер Экройд убирал эти деньги вчера, одеваясь к обеду? – спросил Пуаро. – Вы уверены, что он не отложил часть их?

– Уверен. Он даже сказал: «Сто фунтов неудобно оставлять в кармане – слишком толстая пачка».

– Тогда все очень просто, – сказал Пуаро, – либо он отдал сорок фунтов кому-то вечером, либо они украдены.

– Именно так, – сказал инспектор и повернулся к миссис Экройд. – Кто из слуг мог быть здесь вчера вечером?

– Вероятно, горничная, перестилавшая постель.

– Кто она? Что вы о ней знаете?

– Она здесь недавно. Простая, хорошая деревенская девушка.

– Надо выяснить это дело, – заметил инспектор. – Если мистер Экройд сам заплатил деньги, это может пролить некоторый свет на убийство. Остальные слуги тоже честные, как вам кажется?

– Думаю, что да.

– Ничего раньше не пропадало?

– Нет.

– Никто из них не собирался уходить?

– Уходит старшая горничная.

– Когда?

– Кажется, вчера она предупредила об уходе.

– Вас?

– О нет, слугами занимается мисс Рассел.

Инспектор задумался на минуту, затем кивнул и сказал:

– Видимо, мне следует поговорить с мисс Рассел, а также с горничной Дейл.

Пуаро и я прошли с ним в комнату экономки; она встретила нас с присущим ей хладнокровием.

Элзи Дейл проработала в «Папоротниках» пять месяцев. Славная девушка, расторопная, порядочная. Хорошие рекомендации. Не похоже, чтобы она могла присвоить чужое. А старшая горничная? Тоже превосходная девушка. Спокойная, вежливая. Отличная работница.

– Так почему же она уходит? – спросил инспектор.

– Я тут ни при чем, – поджав губы, ответила мисс Рассел. – Мистер Экройд вчера днем был очень ею недоволен. Она убирала его кабинет и перепутала бумаги у него на столе. Он очень рассердился, и она попросила расчет. Так она объяснила мне. Но, может быть, вы поговорите с ней сами?

Инспектор согласился. Я уже обратил внимание на эту служанку, когда она подавала завтрак. Высокая девушка с густыми каштановыми волосами, туго стянутыми в пучок на затылке, и очень спокойными серыми глазами. Она пришла по звонку экономки и остановилась перед нами, устремив на нас прямой открытый взгляд.

– Вы Урсула Борн? – спросил инспектор.

– Да, сэр.

– Вы собираетесь уходить?

– Да, сэр.

– Почему?

– Я перепутала бумаги на столе мистера Экройда. Он очень рассердился, и я сказала, что мне лучше отказаться от места. Тогда он велел мне убираться вон, и поскорее.

– Вы вчера были в спальне мистера Экройда? Убирали там?

– Нет, сэр. Это обязанность Элзи. Я в эту часть дома никогда не захожу.

– Я должен сообщить вам, моя милая, что из спальни мистера Экройда исчезла крупная сумма денег.

Спокойствие изменило ей. Она покраснела.

– Ни о каких деньгах я не знаю. Если вы считаете, что я их взяла и за это мистер Экройд меня уволил, то вы ошибаетесь.

– Я вас в этом не обвиняю, милая, не волнуйтесь так!

– Вы можете обыскать мои вещи, – холодно и презрительно сказала девушка. – Я не брала этих денег.

Внезапно вмешался Пуаро.

– Мистер Экройд уволил вас, или, если хотите, вы взяли расчет вчера днем? – спросил он.

Девушка молча кивнула.

– Сколько времени длился этот разговор?

– Разговор?

– Да, между вами и мистером Экройдом?

– А… Я… я не знаю.

– Двадцать минут? Полчаса?

– Примерно.

– Не дольше?

– Во всяком случае, не дольше получаса.

– Благодарю вас, мадемуазель.

Я с любопытством посмотрел на него. Он осторожно переставлял безделушки на столе. Его глаза сияли.

– Пока все, – сказал инспектор.

Урсула Борн ушла. Инспектор повернулся к мисс Рассел:

– Сколько времени она работает здесь? Есть ли у вас копии ее рекомендаций?

Не ответив на первый вопрос, мисс Рассел подошла к бюро, вынула из ящика пачку бумаг, выбрала одну и передала инспектору.

– Хм, – сказал он, – на вид все в порядке. Мисс Ричард Фоллиот, «Марби Грендж». Кто эта Фоллиот?

– Вполне почтенная дама, – ответила мисс Рассел.

– Так, – сказал инспектор, возвращая бумагу, – посмотрим теперь другую, Элзи Дейл.

Элзи Дейл оказалась крупной блондинкой с приятным, хотя и глуповатым лицом. Она охотно отвечала на вопросы и очень расстроилась из-за пропажи денег.

– Она тоже производит хорошее впечатление, – сказал инспектор, когда Элзи ушла. – А как насчет Паркера?

Мисс Рассел опять поджала губы и ничего не ответила.

– У меня ощущение, что он не совсем то, чем кажется, – задумчиво продолжал инспектор. – Только не представляю, как он мог это сделать. Он был занят после обеда, а потом у него прочное алиби – я этим специально занимался. Благодарю вас, мисс Рассел. На этом мы пока и остановимся. Весьма вероятно, что мистер Экройд сам отдал кому-то деньги.

Экономка сухо попрощалась с нами, и мы ушли.

– Интересно, – сказал я, когда мы с Пуаро вышли из дома, – какие бумаги могла перепутать девушка, если это привело Экройда в такое бешенство? Может быть, в них ключ к тайне?

– Секретарь говорит, что на письменном столе не было важных бумаг, – спокойно сказал Пуаро.

– Да, но… – Я умолк.

– Вам кажется странным, что Экройд пришел в ярость из-за таких пустяков?

– Да, пожалуй.

– Но такие ли это пустяки?

– Мы, конечно, не знаем, что это за бумаги, но Реймонд говорит…

– Оставим пока мсье Реймонда. Что вы скажете о ней?

– О ком? О старшей горничной?

– Да, о старшей горничной, Урсуле Борн.

– Она кажется симпатичной девушкой, – с запинкой ответил я.

Пуаро повторил мои слова, но подчеркнул второе слово:

– Она кажется симпатичной девушкой.

Затем, немного помолчав, он вынул из кармана листок и протянул мне. Это оказался список, который инспектор утром передал Пуаро.

– Взгляните, друг мой. Вот сюда.

Проследив за указующим перстом Пуаро, я увидел, что против имени Урсулы Борн стоит крестик.

– Может быть, вы не заметили, мой друг, но в этом списке есть одно лицо, чье алиби никем не подтверждается. Урсула Борн.

– Не думаете же вы?…

– Доктор Шеппард, я ничего не смею думать. Урсула Борн могла убить мистера Экройда, но, признаюсь, я не вижу мотива, а вы?

Он пристально посмотрел на меня. Так пристально, что я смутился, и он повторил свой вопрос.

– Никакого мотива, – сказал я твердо.

Пуаро опустил глаза, нахмурился и пробормотал:

– Поскольку шантажист – мужчина, следовательно, это не она.

– Но… – Я запнулся.

– Что? – Он круто повернулся ко мне. – Что вы сказали?

– Ничего, только, строго говоря, миссис Феррар в своем письме упомянула человека, а не мужчину. Но мы, Экройд и я, приняли это как нечто само собой разумеющееся.

Пуаро бормотал, не слушая меня:

– Но тогда, возможно… да, конечно, возможно, но тогда… Ах, я должен привести в порядок мои мысли! Метод, порядок – вот сейчас они мне особенно необходимы. Все должно располагаться в нужном порядке, иначе я пойду по неверному следу. Где это – «Марби»? – неожиданно спросил он, снова обернувшись ко мне.

– За Кранчестером.

– Как далеко?

– Миль четырнадцать.

– Вы не смогли бы съездить туда? Скажем, завтра?

– Завтра воскресенье… Да, смогу. А зачем?

– Поговорить с этой миссис Фоллиот об Урсуле Борн.

– Хорошо, но мне это не совсем приятно.

– Сейчас не время колебаться – от этого может зависеть жизнь человека.

– Бедный Ральф, – вздохнул я. – Но ведь вы верите в его невиновность?

– Хотите знать правду? – серьезно спросил Пуаро.

– Конечно.

– Тогда слушайте, мой друг: все указывает на него.

– Что? – воскликнул я.

– Да, – кивнул Пуаро. – Этот глупый инспектор – а он глуп как пробка – все сводит к нему. Я ищу истину – и истина каждый раз подводит меня к Ральфу Пейтену. Мотив, возможность, средства. Но я сделаю все, что от меня зависит, я обещал мадемуазель Флоре. А эта малютка верит. Глубоко верит.

Глава 11

Пуаро наносит визит

Мне было немного не по себе, когда на следующее утро я позвонил у ворот «Марби Грендж». Я не очень-то понимал, что надеялся узнать Пуаро. Он поручил это дело мне. Почему? Потому ли, что ему – как при попытке расспросить майора Блента – хотелось самому оставаться в тени? Если в первом случае это желание было понятно, то на этот раз оно казалось совершенно бессмысленным. Мои размышления были прерваны появлением подтянутой горничной. Да, миссис Фоллиот дома. Оказавшись в гостиной, я с любопытством огляделся в ожидании хозяйки дома. Старинный фарфор, гравюры, скромные портьеры и чехлы на мебели – короче говоря, дамская гостиная в лучшем смысле слова. Я оторвался от созерцания гравюры Бартолоччи,[27] когда в гостиную вошла миссис Фоллиот – высокая шатенка с приятной улыбкой.

– Доктор Шеппард? – неуверенно спросила она.

– Да, разрешите представиться, – ответил я. – Прошу извинить за непрошеный визит, но мне хотелось бы получить кое-какие сведения о вашей бывшей горничной, Урсуле Борн.

При упоминании этого имени любезная улыбка слетела с уст миссис Фоллиот, и от ее манер повеяло холодом. Она казалась смущенной, даже растерянной.

– Урсула Борн? – повторила она с явным колебанием.

– Да, может быть, вы забыли, кто это?

– Я… Нет, помню превосходно.

– Она ушла от вас около года назад, если не ошибаюсь?

– Да. О да. Именно так.

– Вы были ею довольны? Сколько времени она пробыла у вас?

– Ну… год, может быть, два, я точно не помню… Она… Она очень добросовестная. Вы будете ею довольны. Я не знала, что она уходит из «Папоротников».

– Вы не могли бы рассказать мне о ней?

– Рассказать?

– Ну да. Откуда она? Из какой семьи? То, что вам известно.

– Не имею ни малейшего представления.

– Где она служила до вас?

– Боюсь, я не помню. – Миссис Фоллиот начала сердиться. Она откинула голову – движение почему-то показалось мне знакомым. – Все эти вопросы необходимы?

– Конечно, нет, – ответил я, удивленный ее поведением. – Я не думал, что вам это неприятно. Простите.

Ее гнев прошел, она снова смутилась.

– О нет. Уверяю вас, я охотно отвечу на ваши вопросы. Только мне показалось странным… Да, немного странным… Только и всего.

Преимущество профессии врача в том, что мы привыкли распознавать, когда люди нам лгут. Все поведение миссис Фоллиот показывало, что она не хочет отвечать на мои вопросы. Очень не хочет. Она была взволнована и чувствовала себя неловко – здесь скрывалась какая-то тайна. Эта женщина явно не умела и не любила лгать, а потому смущалась так, что даже ребенок понял бы, что она лжет.

Но не менее ясно было и то, что больше она мне ничего не скажет. Какая бы тайна ни окружала Урсулу Борн, от миссис Фоллиот мне ее не узнать. Потерпев поражение, я снова извинился, взял шляпу и ушел.

Заглянув к некоторым пациентам, я вернулся домой к шести часам. Каролина сидела за столом с еще не убранной чайной посудой. На ее лице было хорошо знакомое мне выражение торжества: либо она что-то от кого-то узнала, либо что-то кому-то сообщила. Я подумал: «Что именно?»

– У меня был очень интересный день, – начала Каролина, как только я опустился в кресло и протянул ноги к камину.

– Вот как? Мисс Ганнет заглянула попить чайку?

Мисс Ганнет – одна из наших главных разносчиц сплетен.

– Попробуй еще, – с невероятным самодовольством предложила Каролина.

Я попробовал еще и еще, перебирая одного за другим всех, кого Каролина числила в своей разведке, но каждую мою догадку сестра с торжествующим видом отметала в сторону, отрицательно покачивая головой. В конце концов она по собственному почину открыла тайну:

– Заглянул мсье Пуаро! Ну, что ты об этом думаешь?

Подумал я о многом, но Каролине, разумеется, ничего не сказал.

– Зачем он приходил?

– Повидаться со мной, конечно. Он сказал, что, будучи так близко знаком с моим братом, он взял на себя смелость познакомиться с его очаровательной сестрой… с твоей очаровательной сестрой… Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать.

– О чем же он говорил? – спросил я.

– Он рассказывал мне о себе и о раскрытых им преступлениях. Ты знаешь этого князя Павла Мавританского, того, который женился на танцовщице?

– И что?

– Я недавно читала о ней очень интригующую статью в «Светском калейдоскопе». Там намекалось, что на самом деле эта танцовщица – русская великая княжна, дочь царя, которой удалось спастись от большевиков. Так вот, мсье Пуаро открыл тайну загадочного убийства, к которому их припутали. Князь Павел был исполнен благодарности.

– А булавку с изумрудом величиной с голубиное яйцо он ему подарил? – спросил я с издевкой.

– Об этом он ничего не говорил, а что?

– Ничего. Просто мне казалось, что так принято. Так, во всяком случае, бывает в детективных романах; у суперсыщика вся комната непременно усыпана рубинами, жемчужинами и изумрудами, полученными от благодарных клиентов королевской крови.

– Во всяком случае, очень интересно было услышать рассказ из уст непосредственного участника событий, – самодовольно заметила моя сестра.

Я не мог не восхититься проницательностью мсье Пуаро, который безошибочно выбрал из своей практики случай, наиболее интересный для старой девы, живущей в деревне.

– А сообщил он тебе, действительно ли эта танцовщица – великая княжна? – осведомился я.

– Он не имел права, – внушительно ответила Каролина.

Я подумал, насколько Пуаро погрешил против истины, беседуя с моей сестрой, и решил, что на словах он, скорее всего, был абсолютно правдив, в основном ограничиваясь красноречивыми пожатиями плеч и движением бровей.

– И теперь, – заметил я, – он тебя купил на корню?

– Не будь вульгарен, Джеймс! Где ты набрался подобных выражений?

Каролина сдвинула очки на лоб и смерила меня взглядом.

– Скорее всего, от единственного звена, соединяющего меня с миром, – от моих пациентов. К сожалению, среди них нет особ королевской крови и загадочных русских эмигрантов.

– Ты стал очень раздражителен, Джеймс. Печень, верно, не в порядке. Прими-ка вечером пилюли.

Увидав меня в домашней обстановке, вы нипочем не догадались бы, что я – врач. Назначением всех лекарств – и себе и мне – занимается Каролина.

– К черту печень, – сказал я с досадой. – А об убийстве вы, что ж, не говорили совсем?

– Ну, разумеется, говорили, Джеймс. О чем еще у нас сейчас можно говорить? Мне удалось кое-что растолковать мсье Пуаро, и он был очень признателен. Сказал, что я – прирожденный детектив и у меня поразительная интуиция по части психических особенностей человеческой натуры. – Каролина была в эту минуту до удивления похожа на кошку, всласть налакавшуюся сливок. Казалось, она вот-вот замурлычет. – Он очень много говорил о серых клеточках мозга и о том, как они работают. У него самого, сказал он, они в превосходном состоянии.

– Ну, еще бы, – ядовито заметил я. – Излишней скромностью он, безусловно, не страдает.

– Не люблю, когда ты говоришь пошлости, Джеймс. Мсье Пуаро считает так: нужно как можно скорее разыскать Ральфа и убедить его, что он должен пойти и дать показания. Он говорит, что его исчезновение может произвести очень неблагоприятное впечатление на судебном расследовании.

– А ты ему что на это сказала?

– Признала, что он прав, – важно ответила Каролина. – И со своей стороны сообщила ему, какие здесь уже пошли толки.

– Каролина, – спросил я резко, – ты рассказала мсье Пуаро о том, что ты тогда подслушала в лесу?

– Конечно, рассказала, – невозмутимо объявила она.

Я вскочил и зашагал из угла в угол.

– Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что ты творишь? – воскликнул я. – Ты затягиваешь петлю на шее у Ральфа Пейтена, это же ясно как белый день!

– Вовсе нет, – невозмутимо возразила Каролина. – Я очень удивилась, узнав, что ты не рассказал ему этого сам.

– Я сознательно не обмолвился об этом ни словом. Я очень привязан к Ральфу.

– Я тоже. Потому и считаю, что ты городишь чепуху. Я не верю, что это сделал Ральф, и, значит, правда никак не может ему повредить, и мы должны оказывать мсье Пуаро всяческую помощь. Ну подумай сам, ведь возможно, что в тот вечер Ральф был с этой самой девушкой, и тогда у него прекрасное алиби.

– Если у него прекрасное алиби, – возразил я, – тогда почему он не явится и не докажет это?

– Возможно, боится скомпрометировать девушку, – глубокомысленно заметила Каролина. – Но если мсье Пуаро удастся добраться до нее, он разъяснит ей, что это ее долг – прийти и очистить Ральфа от подозрений.

– Я вижу, ты уже сочинила целую романтическую небылицу. Ты просто начиталась разной дряни, Каролина. Я тебе давно это говорил. – Я снова сел. – Пуаро тебя еще о чем-нибудь спрашивал?

– Только о пациентах, которые были у тебя на приеме в то утро.

– О пациентах? – недоверчиво повторил я.

– Ну да. Сколько их было, кто они такие.

– И ты смогла ему на это ответить?

– А почему бы нет? – горделиво ответила моя сестра. – Мне из окна виден вход в приемную. И у меня превосходная память, гораздо лучше твоей.

– Да, куда уж мне, – пробормотал я машинально.

Моя сестра продолжала, загибая пальцы:

– Старуха Беннет – раз, мальчик с фермы, нарыв на пальце, – два, Долли Грейвс, с занозой, – три, этот американец, стюард с трансатлантического парохода, – четыре… Да, еще Джордж Эванс со своей язвой, и наконец… – Многозначительная пауза.

– Ну?

Каролина закончила с торжеством, в лучшем стиле, прошипев, как змея, благо «с» тут хватало:

– Мисс Рассел!

Каролина откинулась на спинку стула и многозначительно поглядела на меня, а когда Каролина многозначительно смотрит на вас – от этого никуда не деться.

– Не понимаю, – слукавил я, – что у тебя на уме? Почему бы мисс Рассел и не зайти показать больное колено?

– Чушь! Колено! – изрекла Каролина. – Как бы не так! Не то ей было нужно.

– А что же?

Каролина была вынуждена признать, что это ей неизвестно.

– Но можешь быть уверен: он к этому и подбирается. Я говорю про мсье Пуаро. Что-то с ней не так, и он это знает.

– То же самое мне вчера сказала миссис Экройд! – заметил я. – В мисс Рассел что-то настораживает.

– А-а! – загадочно произнесла Каролина. – Миссис Экройд! Еще одна такая!

– Какая – такая?

Но Каролина отказалась объяснить свои слова, а только, многозначительно кивнув, собрала вязанье и отправилась к себе наверх облачиться в лиловую шелковую блузу с медальоном на золотой цепочке – переодеться к обеду, как она выразилась.

Я смотрел на огонь и обдумывал слова Каролины. Действительно ли Пуаро приходил узнать о мисс Рассел или это были обычные фантазии Каролины? В то утро, во всяком случае, в поведении мисс Рассел не было ничего подозрительного. Хотя… Я вспомнил, как она расспрашивала о наркотиках, а потом перевела разговор на яды. Но при чем это? Экройд же не был отравлен. И все-таки странно…

Сверху донесся голос Каролины:

– Джеймс, ты опаздываешь к столу!

Я подбросил угля в камин и покорно поднялся по лестнице: мир в доме дороже всего.

Глава 12

За столом

Судебное расследование происходило в понедельник.

Я не собирался описывать его подробно – это было бы повторением изложенного. По договоренности с полицией процедура была сведена к минимуму. Я дал показания о причине смерти и примерном времени, когда она могла наступить. Судья выразил сожаление по поводу отсутствия Ральфа Пейтена, но особенно этого не подчеркивал. Потом Пуаро и я имели короткую беседу с инспектором Рэгланом. Инспектор был настроен мрачно.

– Скверно, мистер Пуаро, – сказал он. – Я пытаюсь быть объективным. Я здешний, часто встречался с капитаном Пейтеном в Кранчестере и был бы рад, если бы он оказался невиновен, но дело выглядит скверно, что ни говори. Если он ни в чем не виноват, почему он скрывается? Против него имеются улики, но ведь он мог бы дать объяснения. Почему он их не дает?

За словами инспектора крылось гораздо больше, чем я знал в то время. Приметы Ральфа были сообщены во все порты и на железнодорожные станции Англии. Полиция была начеку. Его квартира в Лондоне находилась под наблюдением, так же как и те дома, которые он имел обыкновение посещать. Трудно было предположить, что Ральфу удастся ускользнуть при таких обстоятельствах. При нем не было багажа и, насколько известно, не было и денег.

– Я не нашел никого, – продолжал инспектор, – кто видел бы Ральфа на станции в тот вечер, хотя тут его все знают и не могли бы не заметить. Из Ливерпуля тоже ничего нет.

– Вы думаете, он отправился в Ливерпуль? – спросил Пуаро.

– Не исключено. Звонок со станции за три минуты до отхода ливерпульского экспресса должен же что-нибудь означать?

– Да, если он не был сделан с целью сбить нас с толку.

– Это мысль! – с жаром воскликнул инспектор. – Вы так объясняете этот звонок?

– Мой друг, – серьезно сказал Пуаро, – я не знаю. Но вот что я думаю: разгадав этот звонок, мы разгадаем убийство.

– Вы и раньше это говорили, – заметил я, с любопытством глядя на Пуаро.

Он кивнул.

– Снова и снова возвращаюсь я к этому звонку, – буркнул он.

– А по-моему, этот звонок ни с чем не связан, – сказал я.

– Я бы не стал заходить так далеко, – запротестовал инспектор, – но должен признаться, что, по-моему, мсье Пуаро придает чрезмерное значение этому звонку. У нас есть данные поинтереснее – отпечатки пальцев на кинжале, например.

В речи Пуаро вдруг резко проявился иностранец, как это случалось с ним всякий раз, когда он волновался.

– Мсье инспектор, – сказал он, – берегитесь тупой… comment dire?[28] – маленькой улицы, которая никуда не ведет.

Инспектор Рэглан уставился на него в недоумении, но я был догадливее.

– Тупика, хотите вы сказать?

– Да, да, тупой улицы, которая никуда не ведет. Эти отпечатки – они тоже могут никуда не вести.

– Не вижу, как это может быть, – ответил инспектор. – Вы намекаете, что они фальшивые? Я о таких случаях читал, хотя на практике с этим не сталкивался. Но фальшивые или настоящие – они все-таки должны нас куда-нибудь привести!

Пуаро в ответ только развел руками.

Затем инспектор показал нам увеличенные снимки этих отпечатков и погрузился в технические объяснения петель и дуг.

– Признайте же, – сказал он, раздраженный рассеянным видом, с каким слушал его Пуаро, – что это отпечатки, оставленные кем-то, кто был в доме в тот вечер.

– Бесспорно! – сказал Пуаро, кивая.

– Ну так я снял отпечатки у всех, живущих в доме. У всех, понимаете? Начиная со старухи и кончая судомойкой.

– Не думаю, чтобы миссис Экройд польстило, что ее назвали старухой. Она явно расходует на косметику немалые суммы.

– Вы снимали отпечатки и у меня, – заметил я сухо.

– Ну да. И ни один из них даже отдаленно не напоминает эти. Таким образом, остается альтернатива: Ральф Пейтен или ваш таинственный незнакомец, доктор. Когда мы доберемся до этой пары…

– Будет потеряно драгоценное время, – перебил Пуаро.

– Я вас не понимаю, мсье Пуаро.

– Вы говорите, что сняли отпечатки у всех в доме, мсье инспектор? Уверены?

– Конечно.

– У всех без исключения?

– Решительно у всех.

– У живых и у мертвых?

Инспектор не сразу понял, потом сказал с расстановкой:

– Вы хотите сказать…

– У мертвых, мсье инспектор.

Инспектор застыл в недоумении.

– Я убежден, – спокойно сказал Пуаро, – что эти отпечатки на кинжале принадлежат самому мистеру Экройду. Проверьте! Тело еще не захоронено.

– Но почему? С какой стати? Вы же не предполагаете самоубийства?

– О нет. Убийца был в перчатках или завернул рукоятку во что-нибудь. Нанеся удар, он взял руку своей жертвы и прижал пальцы к рукоятке кинжала.

– Но для чего?

– Чтобы еще больше запутать это запутанное дело, – пожал плечами Пуаро.

– Ну я этим займусь. Но что подало вам такую мысль?

– Когда вы были так любезны показать мне рукоятку с отпечатками пальцев – я, признаюсь, ничего не понимаю в петлях и дугах, но положение этих отпечатков показалось мне несколько неестественным: я бы так не держал кинжал при ударе. А вот если закинуть руку через плечо…

Инспектор уставился на маленького бельгийца. Пуаро с беззаботным видом смахнул пылинку с рукава.

– Ну, – сказал инспектор, – это мысль. Да, я этим займусь, только не очень надейтесь, что это что-то даст. – Он говорил любезно, но несколько снисходительно.

Когда он ушел, Пуаро посмотрел на меня смеющимися глазами.

– В следующий раз я постараюсь помнить о его amour рrорre.[29] Ну а теперь, мой добрый друг, что вы скажете о маленькой семейной встрече?

«Маленькая семейная встреча» произошла через полчаса в «Папоротниках»: во главе стола восседал Пуаро, словно председатель какого-то мрачного сборища. Слуг не было, так что нас оказалось шестеро: миссис Экройд, Флора, майор Блент, молодой Реймонд, Пуаро и я.

Когда все собрались, Пуаро встал и поклонился.

– Месье, медам, я попросил вас собраться с определенной целью. – Он помолчал. – Для начала я хочу обратиться с горячей просьбой к мадемуазель.

– Ко мне? – спросила Флора.

– Мадемуазель, вы помолвлены с капитаном Ральфом Пейтеном. Если он доверился кому-нибудь, то только вам. Умоляю вас, если вам известно его местопребывание, убедите его не скрываться больше. Минуточку, – остановил он Флору, которая хотела что-то сказать, – ничего не говорите, пока не подумаете хорошенько. Мадемуазель, с каждым днем его положение становится для него опаснее. Если бы он не скрылся, какими бы полными ни были улики против него, он мог бы дать им объяснение. Но его молчание, его бегство – что они означают? Только одно – признание вины. Мадемуазель, если вы действительно верите в его невиновность, убедите его вернуться, пока не поздно.

Флора побелела как полотно.

– Пока не поздно… – пробормотала она.

Пуаро наклонился, не спуская с нее глаз.

– Послушайте, мадемуазель, – сказал он очень мягко, – вас просит об этом старый папа Пуаро, который много видел и много знает. Я не пытаюсь поймать вас в ловушку, мадемуазель. Но не могли бы вы довериться мне и сказать, где скрывается Ральф Пейтен?

Флора встала.

– Мсье Пуаро, – сказала она и поглядела ему в глаза, – клянусь вам, клянусь всем, что есть для меня святого, я не знаю, где Ральф. Я не видела его и не получала от него никаких известий со… со дня убийства. – Она села.

Пуаро молча поглядел на нее, затем резко ударил ладонью по столу.

– Bien![30] Значит, так, – сказал он. Лицо его стало жестким. – Теперь я обращаюсь к остальным. Миссис Экройд, майор Блент, доктор Шеппард, мистер Реймонд, все вы друзья Ральфа Пейтена. Если вы знаете, где он скрывается, скажите.

Наступило долгое молчание. Пуаро по очереди поглядел на каждого из нас.

– Умоляю вас, – произнес он тихо, – доверьтесь мне.

Снова молчание. Его нарушила наконец миссис Экройд.

– Я считаю, – плаксиво заговорила она, – что отсутствие Ральфа странно, очень странно. Скрываться в такое время! Мне кажется, за этим что-то есть. Я рада, Флора, дитя мое, что ваша помолвка не была объявлена официально.

– Мама! – гневно вскричала Флора.

– Провидение! – заявила миссис Экройд. – Я глубоко верю в провидение – божество, творящее наши судьбы, как поэтично выразился Шекспир.[31]

– Но вы же не предполагаете, что провидение сотворило это само, без посторонней помощи? – рассмеялся Реймонд.

Он, как я понимаю, просто хотел разрядить обстановку, но миссис Экройд взглянула на него с укором и достала носовой платочек.

– Флора избавлена от массы неприятностей. Ни на минуту я не усомнилась в том, что дорогой Ральф неповинен в смерти бедного Роджера. Я не думаю о нем плохо. Ведь у меня с детства такое доверчивое сердце. Я не верю дурному ни о ком. Но, конечно, следует помнить, что Ральф еще мальчиком попадал под бомбежку. Говорят, это иногда сказывается много лет спустя. Человек не отвечает за свои действия. Понимаете, не может взять себя в руки…

– Мама! – вскрикнула Флора. – Не думаешь же ты, что Ральф…

– Действительно, миссис Экройд… – сказал майор Блент.

– Я не знаю, что и думать, – простонала миссис Экройд. – Это невыносимо! Если Ральфа признают виновным, к кому отойдет поместье?

Реймонд резко отодвинул стул. Майор Блент остался невозмутим, но очень внимательно поглядел на миссис Экройд.

– Это как при контузии… – упрямо продолжала миссис Экройд. – Притом Роджер был скуп с ним – из лучших побуждений, разумеется. Я вижу, вы все против меня, но я считаю исчезновение Ральфа очень странным и рада, что помолвка Флоры не была объявлена.

– Она будет объявлена завтра, – громко сказала Флора.

– Флора! – в ужасе вскричала ее мать.

– Будьте добры, – обратилась Флора к секретарю, – пошлите объявление в «Таймс» и в «Морнинг пост».

– Если вы уверены, что это благоразумно, мисс Экройд, – ответил тот.

Флора импульсивно повернулась к Бленту.

– Вы понимаете, – сказала она, – что мне остается делать? Я же не могу бросить Ральфа в беде. Правда?

Она долго, пристально смотрела на Блента, и наконец он кивнул.

Миссис Экройд разразилась визгливыми протестами, но Флора оставалась непоколебимой. Наконец заговорил Реймонд:

– Я ценю ваши побуждения, мисс Экройд, но не поступаете ли вы опрометчиво? Подождите день-два.

– Завтра, – звонко сказала Флора. – Мама, бессмысленно вести себя так. Какой бы я ни была, я верна своим друзьям.

– Мсье Пуаро, – всхлипнула миссис Экройд, – сделайте же что-нибудь!

– Все это ни к чему, – вмешался Блент. – Мисс Флора совершенно права. Я целиком на ее стороне.

Флора протянула ему руку.

– Благодарю вас, майор Блент, – сказала она.

– Мадемуазель, – сказал Пуаро, – позвольте старику выразить свое восхищение вашим мужеством и преданностью друзьям. И надеюсь, вы поймете меня правильно, когда я попрошу вас, настойчиво попрошу, отложить это объявление на день или два.

Флора нерешительно взглянула на него, а он продолжал:

– Поверьте, я прошу вас об этом в интересах Ральфа Пейтена столько же, сколько и в ваших, мадемуазель. Вы хмуритесь. Вы не понимаете, как это может быть. Но уверяю вас, это так! Вы передали это дело в мои руки и не должны теперь мне мешать.

– Мне это не по душе, – немного помолчав, сказала девушка, – но будь по-вашему. – И она снова села.

– А теперь, месье и медам, – быстро заговорил Пуаро, – я продолжу. Поймите одно, я хочу докопаться до истины. Истина, сколь бы ни была она ужасна, неотразимо влечет к себе ум и воображение того, кто к ней стремится. Я уже немолод, мои способности, возможно, уже не те, что прежде… – Он явно ожидал, что за этим последует взрыв возражений. – Вполне вероятно, что это дело будет последним, которое я расследую. Но Эркюль Пуаро не из тех, кто терпит поражение. Повторяю: я намерен узнать истину. И я ее узнаю, вопреки вам всем.

Он бросил последние слова нам в лицо как обвинение. Я думаю, что все мы немного смутились – все, кроме Реймонда, тот остался совершенно невозмутимым.

– Что вы хотите этим сказать – «вопреки нам всем»? – спросил он, слегка подняв брови.

– Но… именно это, мсье. Все находящиеся в этой комнате скрывают от меня что-то. – И он поднял руку в ответ на ропот протеста. – Да, да, я знаю, что говорю. Может быть, это нечто неважное, пустяки, по-видимому не имеющие отношения к делу, но, как бы то ни было, каждый из вас что-то скрывает. Я не прав?

Его взгляд – и вызывающий, и обвиняющий – скользнул по нашим лицам. И все опустили глаза. Да, и я тоже.

– Вы мне ответили, – сказал Пуаро со странным смешком. Он встал. – Я взываю ко всем вам. Скажите мне правду, всю правду! – И после паузы: – Ни у кого нет желания что-нибудь сказать?

Он снова рассмеялся, негромко и резко.

– C’est dommage,[32] – сказал он и ушел.

Глава 13

Гусиное перо

Вечером после обеда я по просьбе Пуаро отправился к нему. Каролина проводила меня завистливым взглядом: как бы ей хотелось сопровождать меня! Я был принят очень гостеприимно. Пуаро поставил на маленький столик бутылку ирландского виски (которое я не выношу), сифон с содовой и стакан. Сам он пил шоколад, свой любимый напиток. Он вежливо осведомился о здоровье моей сестры, отозвавшись о ней как о весьма незаурядной женщине.

– Боюсь, вы вскружили ей голову, – сказал я сухо.

– О, я люблю иметь дело с экспертом, – сказал он со смешком, но не объяснил, что, собственно, имеет в виду.

– Во всяком случае, вы получили полный набор местных сплетен – как имеющих основание, так и необоснованных.

– А также ценные сведения, – добавил он спокойно.

– То есть?

Он покачал головой и сам перешел в атаку:

– А почему вы мне не все рассказали? В такой деревушке, как ваша, каждый шаг Ральфа Пейтена не может быть неизвестен. Ведь не одна ваша сестра могла пройти тогда через лес.

– Разумеется, – буркнул я. – Ну а ваш интерес к моим больным?

Он снова засмеялся.

– Только к одному из них, доктор, только к одному.

– К последнему? – предположил я.

– Мисс Рассел очень меня интересует, – ответил он уклончиво.

– Вы согласны с миссис Экройд и моей сестрой, что в ней есть что-то подозрительное? – спросил я. – Моя сестра ведь это сообщила вам вчера? И притом без всяких оснований!

– Пожалуй.

– Без малейших оснований.

– Les femmes![33] – философски изрек Пуаро. – Они изумительны! Они измышляют… и они оказываются правыми. Конечно, это не совсем так. Женщины бессознательно замечают тысячи мелких деталей, бессознательно сопоставляют их – и называют это интуицией. Я хорошо знаю психологию, я понимаю это.

У него был такой важный, такой самодовольный вид, что я чуть не прыснул со смеху. Он отхлебнул шоколаду и тщательно вытер усы.

– Хотелось бы мне знать, что вы на самом деле обо всем этом думаете! – не выдержал я.

– Вы этого хотите? – Он поставил чашку.

– Да.

– Вы видели то же, что и я. И выводы наши должны совпадать, не так ли?

– Кажется, вы смеетесь надо мной, – сдержанно сказал я. – Конечно, у меня нет вашего опыта в подобных делах.

Пуаро снисходительно улыбнулся.

– Вы похожи на ребенка, который хочет узнать, как работает машина. Вы хотите взглянуть на это дело не глазами домашнего доктора, а глазами сыщика, для которого все здесь чужие и одинаково подозрительны.

– Вы правы, – согласился я.

– Так я прочту вам маленькую лекцию. Первое: надо получить ясную картину того, что произошло в тот вечер, ни на минуту не забывая одного – ваш собеседник может лгать.

– Какая подозрительность! – усмехнулся я.

– Но необходимая, уверяю вас. Итак, первое: доктор Шеппард уходит без десяти девять. Откуда я это знаю?

– От меня.

– Но вы могли и не сказать правды, или ваши часы могли быть неверны. Но Паркер тоже говорит, что вы ушли без десяти девять. Следовательно, это утверждение принимается, и мы идем дальше. В девять часов у ворот «Папоротников» вы натыкаетесь на какого-то человека, и тут мы подходим к тому, что назовем загадкой Таинственного незнакомца. Откуда я знаю, что это было так?

– Я вам сказал… – начал я опять.

– Ах, вы сегодня не очень сообразительны, мой друг, – нетерпеливо прервал меня Пуаро. – Вы знаете, что это было так, но откуда мне-то это знать? Но я могу сказать вам, что вы не галлюцинировали – служанка мисс Ганнет встретила вашего Таинственного незнакомца за несколько минут до вас, и он спросил у нее дорогу в «Папоротники». Поэтому мы можем признать его существование. О нем нам известно следующее: он действительно чужой здесь, и за чем бы он ни шел в «Папоротники», в этом не было ничего тайного, раз он дважды спрашивал дорогу туда.

– Да, – сказал я, – понимаю.

– Я постарался узнать о нем побольше. Он заходил в «Три кабана» пропустить стаканчик, и, по словам официантки, у него сильный американский акцент, да и сам он сказал, что только что из Штатов. А вы не заметили его американского акцента?

– Пожалуй, – сказал я после минутного молчания, стараясь припомнить все подробности, – какой-то акцент был, но очень легкий.

– Précisement.[34] Далее то, что я подобрал в беседке. – Он протянул мне стержень гусиного пера.

Я взглянул и вдруг вспомнил что-то известное мне из книг. Пуаро, наблюдавший за выражением моего лица, кивнул:

– Да. Героин. Наркоманы носят его в таких стержнях и вдыхают через нос.

– Диаморфин гидрохлорид, – машинально пробормотал я.

– Такой метод приема этого наркотика очень распространен по ту сторону океана. Еще одно доказательство того, что этот человек либо из Канады, либо из Штатов.

– А почему вас вообще заинтересовала беседка?

– Мой друг, инспектор считает, что тропинкой пользовались только те, кто хотел пройти к дому ближним путем, но я, как только увидел беседку, понял: всякий назначивший в беседке свидание тоже пойдет по этой тропинке. По-видимому, можно считать установленным, что незнакомец не подходил ни к парадной двери, ни к черному входу. Следовательно, кто-то мог выйти к нему из дома. В таком случае что может быть удобнее этой беседки? Я обыскал ее в надежде найти что-нибудь, какой-нибудь ключ к разгадке, и нашел два: обрывок батиста и гусиное перо.

– А что означает кусочек батиста?

– Вы не используете свои серые клеточки, – осуждающе произнес Пуаро и добавил сухо: – Обрывок батиста говорит сам за себя.

– Но не мне, – ответил я и переменил тему: – Значит, этот человек прошел в беседку, чтобы с кем-то встретиться. С кем?

– В том-то и вопрос. Вы помните, что миссис Экройд и ее дочь приехали из Канады?

– Обвиняя их сегодня в сокрытии правды, вы именно это имели в виду?

– Может быть. Теперь другое. Что вы думаете о рассказе старшей горничной?

– Каком рассказе?

– О ее увольнении. Полчаса – не слишком большой срок, чтобы уволить прислугу? А эти важные бумаги правдоподобны? И вспомните: хотя она утверждает, что с полдесятого до десяти была в своей комнате, у нее нет алиби.

– Вы меня окончательно сбили с толку, – сказал я.

– А для меня все проясняется. Но теперь – ваши теории.

– Я кое-что набросал, – сказал я смущенно и достал из кармана листок бумаги.

– Но это же великолепно! У вас есть метод. Я слушаю.

Я смущенно начал читать:

– Прежде всего, с точки зрения логики…

– Именно это всегда говорил мой бедный Гастингс, – перебил меня Пуаро, – но, увы, на деле это у него никак не получалось.

– Пункт первый. Слышали, как мистер Экройд с кем-то говорил в половине десятого. Пункт второй. В какой-то момент того вечера Ральф Пейтен проник в кабинет через окно, на что указывают следы его ботинок. Пункт третий. Мистер Экройд нервничал в этот вечер и впустил бы только знакомого. Пункт четвертый. В половине десятого у мистера Экройда просили денег. Мы знаем, что Ральф Пейтен в этот момент в них нуждался. Эти четыре пункта показывают, что в девять тридцать с мистером Экройдом был Ральф. Но мы знаем, что без четверти десять Экройд был еще жив, следовательно, его убил не Ральф. Ральф оставил окно открытым. Затем этим путем вошел убийца.

– А кто же убийца? – осведомился Пуаро.

– Этот американец. Он мог быть сообщником Паркера, а Паркер, возможно, шантажировал миссис Феррар и мог из подслушанного разговора заключить, что его карты раскрыты, сообщить об этом своему сообщнику и передать ему кинжал для убийства.

– Это, безусловно, теория, – признал Пуаро, – решительно, у вас есть кое-какие клеточки. Однако еще многое остается необъясненным… Телефонный звонок, отодвинутое кресло…

– Вы действительно считаете положение этого кресла столь существенным? – прервал я.

– Необязательно, оно могло быть отодвинуто случайно, а Реймонд или Блент могли бессознательно поставить его на место, они были взволнованы. Ну а исчезнувшие сорок фунтов?

– Отданы Экройдом Ральфу. Он мог отказать, а потом передумать, – предположил я.

– Все-таки один пункт остается необъясненным. Почему Блент так уверен, что в девять тридцать с Экройдом был Реймонд?

– Он это объяснил, – сказал я.

– Вы так считаете? Хорошо, оставим это. Лучше скажите мне, почему Ральф Пейтен исчез?

– На это ответить труднее, – сказал я, раздумывая. – Буду говорить как врач. Вероятно, у Ральфа сдали нервы. Если он вдруг узнал, что его дядя был убит через несколько минут после того, как они расстались – возможно, после бурного объяснения, – он мог перепугаться и удрать. Такие случаи известны: порой ни в чем не повинные люди ведут себя как преступники.

– Это правда, но нельзя упускать из виду…

– Я знаю, что вы хотите сказать: мотива. После смерти дяди Ральф становится наследником солидного состояния.

– Это один мотив, – согласился Пуаро.

– Один?

– Mais oui.[35] Разве вы не понимаете, что перед нами три различных мотива? Ведь кто-то забрал голубой конверт с письмом. Это один мотив. Шантаж! Ральф Пейтен мог быть тем человеком, который шантажировал миссис Феррар. Вспомните: по словам Хэммонда, Ральф последнее время не обращался к дяде за помощью. Создается впечатление, что он получал деньги откуда-то еще… Притом он явно что-то натворил и боялся, что это дойдет до ушей его дяди. И, наконец, тот, который вы только что упомянули.

– Боже мой! – Я был потрясен. – Все против него!

– Разве? – сказал Пуаро. – В этом мы с вами расходимся. Три мотива – не слишком ли много? Я склонен думать, что, несмотря ни на что, Ральф Пейтен невиновен.

Глава 14

Миссис Экройд

После вышеприведенного разговора дело, по моим впечатлениям, перешло в новую фазу. Его можно разделить на две части, четко отличающиеся одна от другой. Первая часть – от смерти Экройда вечером в пятницу до вечера следующего понедельника. Это последовательный рассказ о всех событиях, как они раскрывались перед Пуаро. Все это время я был рядом с Пуаро. Я видел то, что видел он. Я старался, как мог, угадать его мысли. Теперь я знаю: мне это не удалось. Хотя Пуаро показывал мне все свои находки – как, например, обручальное кольцо, он скрывал те существеннейшие выводы, которые он из них делал. Как я узнал позднее, эта скрытность крайне характерна для него. Он не скупился на предположения и намеки, но дальше этого не шел.

Итак, до вечера понедельника мой рассказ мог бы быть рассказом самого Пуаро. Я был Ватсоном этого Шерлока. Но с понедельника наши пути разошлись. Пуаро работал один. Хотя я и слышал о его действиях (в Кингз-Эбботе все становится известным), но он уже не делился со мной своими намерениями. Да и у меня были другие занятия. Вспоминая этот период, я вижу перед собой что-то пестрое, чередующееся. Все приложили руку к раскрытию тайны. Это походило на головоломку, в которую каждый вкладывал свой кусочек – кто-то что-то узнал, кто-то что-то открыл… Но на этом их роль и кончалась. Только Пуаро смог поставить эти разрозненные кусочки на свои места. Некоторые из этих открытий казались в тот момент бессмысленными и не относящимися к делу. Вопрос о черных сапогах, например… Но это потом… Чтобы вести рассказ в хронологическом порядке, я должен начать с того, что утром в понедельник меня потребовала к себе миссис Экройд.

Так как час был очень ранний, а меня просили прийти немедленно, я тотчас кинулся в «Папоротники», ожидая найти ее при смерти.

Она приняла меня в постели – для сохранения декорума. Протянула мне костлявую руку и указала на стул у кровати.

– Ну-с, миссис Экройд, что с вами? – спросил я бодро, поскольку именно этого пациент ждет от врача.

– Я разбита, – ответила миссис Экройд слабым голосом. – Абсолютно разбита. Это шок из-за смерти бедного Роджера, ведь реакция, как говорят, наступает не сразу.

Жаль, что врач в силу своей профессии не всегда может говорить то, что думает. Меня так и подмывало ответить: «Вздор!» Вместо этого я предложил бром. Миссис Экройд согласилась принимать бром. Первый ход в игре был сделан. Разумеется, я не поверил, что за мной послали из-за шока, вызванного смертью Экройда. Но миссис Экройд абсолютно не способна подойти к делу прямо, не походив вокруг да около. Меня очень интересовало, зачем я ей понадобился.

– А потом – эта сцена… вчера, – продолжала больная и замолчала, ожидая моей реплики.

– Какая сцена?

– Доктор! Неужели вы забыли? Этот ужасный французишка… или он бельгиец? Ну, словом, сыщик. Он был так груб со всеми нами! Это меня совсем потрясло. Сразу после смерти Роджера!

– Весьма сожалею, миссис Экройд.

– Не понимаю, какое он имел право так кричать на нас. Как будто я не знаю, что мой долг – ничего не скрывать! Я сделала для полиции все, что было в моих силах!

– О, конечно. – Я начал понимать, в чем дело.

– Кто может сказать, что я забыла о своем гражданском долге? Инспектор Рэглан был вполне удовлетворен. С какой стати этот выскочка-иностранец поднимает такой шум? Не понимаю, для чего Флоре понадобилось вмешивать его в наши дела. И ни слова мне не сказав! Пошла и сделала. Флора слишком самостоятельна. Я знаю жизнь, я ее мать. Она обязана была предварительно посоветоваться со мной. (Я выслушал все это в молчании.) Что у него на уме? Вот что я хочу знать. Он действительно воображает, будто я что-то скрываю? Он… он буквально обвинил меня вчера.

Я пожал плечами.

– Какое это имеет значение? – сказал я. – Раз вы ничего не скрываете, его слова не имеют отношения к вам.

Миссис Экройд, по своему обыкновению, зашла с другой стороны.

– Слуги ужасны, – начала она. – Сплетничают между собой. А потом эти сплетни расходятся дальше, хотя они и необоснованны.

– Слуги сплетничают? – переспросил я. – О чем?

Миссис Экройд бросила на меня такой пронзительный взгляд, что я смутился.

– Я думала, что вам-то уж это известно, доктор. Вы же все время были с мсье Пуаро!

– Совершенно верно.

– Ну, так вы должны все знать. Эта Урсула Борн – ее ведь уволили. И в отместку она готова всем напакостить. Все они скроены на один лад. Раз вы были там, вы знаете точно, что она сказала. Я боюсь, чтобы это не было неверно истолковано. В конце концов, мы же не обязаны пересказывать полиции всякую мелочь? Бывают семейные обстоятельства… не связанные с убийством. Но если эта девушка разозлилась, она могла такого наговорить!

У меня хватило проницательности понять, что за этими излияниями скрывалась подлинная тревога. Пуаро был отчасти прав: из шести сидевших тогда за столом по крайней мере миссис Экройд действительно старалась что-то скрыть. От меня зависело узнать – что именно. Я сказал резко:

– На вашем месте, миссис Экройд, я бы рассказал все.

Она вскрикнула:

– О, доктор, как вы можете! Будто… будто я…

– В таком случае что вас останавливает?

– Ведь я все могу объяснить совершенно просто. – Миссис Экройд достала кружевной платочек и прослезилась. – Я надеялась, доктор, что вы объясните мсье Пуаро – иностранцам порой так трудно понять нас! Никто не знает, что мне приходилось сносить. Мученичество – вот чем была моя жизнь. Я не люблю говорить дурно о мертвых, но что было, то было. Самый ничтожный счет Роджер проверял так, как будто он бедняк, а не богатейший человек в графстве, как сообщил вчера мистер Хэммонд. – Миссис Экройд приложила платочек к глазам.

– Итак, – сказал я ободряюще, – вы говорили о счетах?

– Ах эти ужасные счета! Некоторые из них мне не хотелось показывать Роджеру – есть вещи, которых мужчины не понимают. Он сказал бы, что это ненужные траты, а счета все накапливались…

Она умоляюще посмотрела на меня, как бы ища сочувствия.

– Обычное свойство счетов, – согласился я.

– Уверяю вас, доктор, – уже другим, сварливым тоном сказала она, – я измучилась, лишилась сна! И ужасное сердцебиение. А потом пришло письмо от одного шотландского джентльмена… вернее, два письма от двух шотландских джентльменов: мистера Брюса Макферсона и Колина Макдональда. Такое совпадение!

– Не сказал бы, – заметил я сухо.

– Шотландцы, но, подозреваю, с предками-семитами. От десяти фунтов до десяти тысяч и без залога – под простую расписку! Я ответила одному из них, но возникли затруднения…

Она замолчала. Было ясно, что мы приблизились к наиболее скользкому обстоятельству, но я еще не встречал человека, которому столь трудно было бы высказаться напрямик.

– Видите ли, – пробормотала миссис Экройд, – ведь это вопрос ожидаемого наследства, не так ли? И хотя я была уверена, что Роджер обеспечит меня, я не знала этого твердо. Я подумала: если я загляну в копию его завещания, не из вульгарного любопытства, конечно, а чтобы иметь возможность привести в порядок свои дела… – Она искоса посмотрела на меня. Обстоятельство действительно было скользкое, но, к счастью, всегда можно найти слова, которые задрапируют неприкрытую неприглядность факта. – Я могу доверить это только вам, дорогой доктор, – торопливо продолжала миссис Экройд. – Я знаю, вы не истолкуете ложно мои слова и объясните все мсье Пуаро. В пятницу днем… – Она опять умолкла и судорожно глотнула.

– Ну и… – снова подбодрил я ее. – Значит, в пятницу?…

– Никого не было дома… так я думала… Мне надо было зайти в кабинет Роджера… То есть я хочу сказать, что зашла туда не тайком – у меня было дело. А когда я увидела все эти бумаги на столе, меня вдруг словно осенило, и я подумала: а вдруг Роджер хранит свое завещание в одном из этих ящиков? Я так импульсивна! Это у меня с детства. Все делаю под влиянием минуты. А он – большая небрежность с его стороны – оставил ключи в замке верхнего ящика.

– Понимаю, понимаю, – помог я ей, – и вы обыскали его. Что же вы нашли?

Миссис Экройд снова издала какой-то визгливый звук, и я сообразил, что был недостаточно дипломатичен.

– Как ужасно это звучит! Все было совсем не так!

– Конечно, конечно, – поспешно сказал я. – Просто я неудачно выразился, извините.

– Мужчины так нелогичны! На месте дорогого Роджера я бы не стала скрывать условий своего завещания. Но мужчины так скрытны! Приходится из самозащиты прибегать к небольшим хитростям.

– А результат небольших хитростей? – спросил я.

– Я же вам рассказываю. Только я добралась до нижнего ящика, как вошла Борн. Крайне неловко! Конечно, я задвинула ящик и указала ей на невытертую пыль. Но мне не понравился ее взгляд. Держалась она достаточно почтительно, но взгляд! Чуть ли не презрение, если вы понимаете, что я имею в виду. Эта девушка мне никогда не нравилась, хотя работала неплохо, не отказывалась, как другие, носить передник и чепчик, почтительно говорила «мадам», без излишней конфузливости могла сказать: «Их нет дома», когда открывала дверь вместо Паркера. И у нее не булькало внутри, как у некоторых горничных, когда они прислуживают за столом… Да, о чем это я?

– Вы говорили, что, несмотря на ряд ценных качеств Урсулы Борн, она вам не нравилась.

– Вот именно. Она какая-то странная, непохожая на других. Слишком уж образованна, по-моему. В наши дни никак не угадаешь, кто леди, а кто нет.

– Что же случилось дальше? – спросил я.

– Ничего. То есть вошел Роджер. А я думала – он ушел на прогулку. Он спросил: «В чем дело?», а я сказала: «Ничего, я зашла взять „Панч“. Взяла журнал и вышла. А Борн осталась. Я слышала – она спросила Роджера, может ли он поговорить с ней. Я пошла к себе и легла. Я очень расстроилась. – Она помолчала. – Вы объясните мсье Пуаро. Вы сами видите – все это пустяки Но когда он так настойчиво стал требовать, чтобы от него ничего не скрывали, я вспомнила про этот случай. Борн могла наплести об этом бог знает что. Но вы ему объясните, верно?

– Это все? – спросил я. – Вы мне все сказали?

– Да-а, – протянула миссис Экройд и твердо добавила: – Да!

Но я уловил легкое колебание и понял, что она скрывает еще что-то. Мой следующий вопрос был порожден гениальным вдохновением, и только:

– Миссис Экройд, это вы открыли крышку витрины?

Ответом мне был такой багровый румянец, что его не смогли скрыть ни румяна, ни пудра.

– Откуда вы узнали? – пролепетала она.

– Так, значит, это сделали вы?

– Да… я… Видите ли, там есть предметы из старого серебра, очень интересные. Я перед этим читала одну книгу и наткнулась на снимок крохотной вещицы, за которую на аукционе дали огромную сумму. Этот снимок был похож на одну штучку из нашей витрины. Я хотела захватить ее с собой, когда поеду в Лондон, чтобы… чтобы оценить. Ведь окажись она и вправду такой большой ценностью, какой бы это был сюрприз для Роджера!

Я принял объяснения миссис Экройд в молчании и даже не спросил, зачем ей понадобилось действовать столь тайно.

– А почему вы оставили крышку открытой, – спросил я, – по рассеянности?

– Мне помешали, – ответила миссис Экройд. – Я услышала шаги на террасе и едва успела подняться наверх, как Паркер пошел отворять вам дверь.

– Вероятно, вы услышали шаги мисс Рассел, – задумчиво сказал я.

Миссис Экройд сообщила мне один крайне интересный факт. Каковы были на самом деле ее намерения в отношении серебряных редкостей Экройда, это меня интересовало мало. Заинтересовал меня другой факт – то, что мисс Рассел действительно должна была войти в гостиную с террасы. Следовательно, когда мне показалось, что она запыхалась, я был прав. Где же она была? Я вспомнил беседку и обрывок накрахмаленного батиста.

– Интересно, крахмалит ли мисс Рассел свои носовые платки? – воскликнул я машинально.

Удивленный взгляд миссис Экройд привел меня в себя, и я встал.

– Вам удастся объяснить все это Пуаро, как вы думаете? – с тревогой спросила миссис Экройд.

– О, конечно! Без всяких сомнений.

Я наконец ушел, предварительно выслушав от миссис Экройд дополнительные оправдания ее поступков.

Пальто мне подавала старшая горничная, и, внимательно вглядевшись в ее лицо, я заметил, что глаза у нее заплаканы.

– Почему, – спросил я, – вы сказали, что в пятницу мистер Экройд вызвал вас к себе в кабинет? Я узнал, что вы сами просили у него разрешения поговорить с ним.

Она опустила глаза. Потом ответила неуверенно:

– Я все равно собиралась уйти.

Больше я ничего не сказал, но, открывая мне дверь, она неожиданно спросила тихо:

– Простите, сэр, что-нибудь известно о капитане Пейтене?

Я покачал головой и вопросительно посмотрел на нее.

– Ему надо возвратиться, – сказала она. – Обязательно надо возвратиться. – Она подняла на меня умоляющий взгляд. – Никто не знает, где он? – спросила она.

– А вы? – резко спросил я.

– Нет. – Она покачала головой. – Я ничего о нем не знаю. Только… всякий, кто ему друг, сказал бы ему, что он должен вернуться.

Я помедлил, ожидая, что она добавит еще что-нибудь. Следующий вопрос был для меня полной неожиданностью:

– Как считается, когда произошло убийство? Около десяти?

– Да, полагают так. От без четверти десять до десяти.

– Не раньше? Не раньше, чем без четверти десять?

Я с любопытством посмотрел на нее; она явно хотела услышать утвердительный ответ.

– Об этом не может быть и речи, – сказал я. – Без четверти десять мисс Экройд видела своего дядю еще живым.

Она отвернулась, плечи ее поникли.

«Красивая девушка, – думал я, едучи домой, – очень красивая». Я застал Каролину дома и в отличном настроении: Пуаро снова посетил ее и ушел незадолго до моего возвращения, и она порядком важничала.

– Я помогаю ему в этом деле, – объяснила она.

Я почувствовал тревогу. С Каролиной и так сладу нет, а что будет, если ее инстинкт ищейки встретит такое поощрение?

– Ты ищешь таинственную девицу Ральфа Пейтена? – спросил я.

– Это я, может быть, сделаю для себя, – ответила Каролина, – но сейчас я выполняю особое поручение мсье Пуаро.

– А именно?

– Он хочет знать, какого цвета были сапоги Ральфа – черные или коричневые, – торжественно возвестила Каролина.

Я в недоумении уставился на нее. Теперь я понимаю, что проявил тогда непостижимую тупость. Я никак не мог сообразить, при чем тут цвет сапог.

– Коричневые ботинки, – сказал я. – Я их видел.

– Не ботинки, Джеймс, сапоги. Мсье Пуаро хочет знать, какого цвета была пара сапог, которые у Ральфа были в гостинице, – коричневого или черного? От этого многое зависит.

Можете считать меня тупицей, но я все-таки ничего не понял.

– И как же ты это узнаешь? – только и спросил я.

Каролина ответила, что это легко. Наша Энни дружит с горничной мисс Ганнет – Кларой. А Клара – возлюбленная коридорного из «Трех кабанов». Мисс Ганнет взялась помочь, она отпустила Клару до вечера, и скоро все будет сделано…

Когда мы садились за стол, Каролина заметила с притворным равнодушием:

– Да, по поводу этих сапог Ральфа Пейтена…

– Ну, – сказал я, – так что же?

– Мсье Пуаро думал, что сапоги Ральфа, скорее всего, коричневые. Он ошибся – они черные. – И Каролина удовлетворенно покачала головой, очевидно чувствуя, что взяла верх над Пуаро.

Я ничего не ответил. Я все еще старался понять, какое отношение к убийству может иметь цвет сапог Ральфа Пейтена.

Глава 15

Джеффри Реймонд

В этот же день я смог еще раз убедиться в правильности тактики, которую избрал Пуаро. Он хорошо знал человеческую натуру: страх и сознание вины вырвали правду у миссис Экройд. Она не выдержала первая.

Когда я вернулся домой после обхода, Каролина сообщила мне, что к нам только что заходил Реймонд.

– Он хотел видеть меня? – спросил я, вешая пальто в прихожей.

Каролина маячила у меня за спиной.

– Нет, он искал мсье Пуаро. Он не застал его дома и подумал, что он у нас или ты знаешь, где он.

– Не имею ни малейшего представления.

– Я уговаривала его подождать, но он сказал, что снова заглянет к нему через полчаса, и ушел. Такая жалость! Мсье Пуаро пришел почти тут же.

– К нам?

– Нет, к себе.

– Откуда ты знаешь?

– Окно в кухне, – последовал лаконичный ответ.

Мне показалось, что мы исчерпали тему, но Каролина придерживалась другого мнения.

– Разве ты не пойдешь туда?

– Куда?

– К мсье Пуаро, разумеется.

– Моя дорогая Каролина, – сказал я, – зачем?

– Мистер Реймонд очень хотел его видеть. Ты можешь узнать, зачем он ему понадобился.

Я поднял брови.

– Любопытство не входит в число моих пороков, – заметил я холодно. – Я могу неплохо прожить и не пытаясь узнать, что делают или думают мои соседи.

– Вздор, Джеймс, – сказала моя сестра. – Тебе так же хочется узнать это, как и мне. Только ты не так честен, как я, тебе всегда необходимо притворяться.

– Ну, знаешь, Каролина! – сказал я и ушел к себе в приемную.

Десять минут спустя Каролина постучалась и вошла: она держала в руках какую-то банку.

– Не мог бы ты, Джеймс, – сказала она, – отнести эту баночку желе из мушмулы[36] мсье Пуаро? Я ему обещала. Такого он никогда не пробовал.

– А почему ты не пошлешь Энни? – спросил я холодно.

– Она мне нужна. – Каролина посмотрела на меня, я – на нее.

– Хорошо, – сказал я, вставая. – Но я просто оставлю эту дрянь у дверей, понятно?

Моя сестра удивленно подняла брови.

– Конечно, – сказала она. – А разве кто-нибудь просит тебя о чем-либо другом?

Победа осталась за Каролиной.

– Но если ты все же увидишь мсье Пуаро, – сказала она, когда я выходил, – может, заодно сообщишь ему о сапогах?

Это был очень меткий выстрел. Мне страшно хотелось разрешить загадку сапог. Когда старушка в бретонском чепце открыла мне дверь, я неожиданно для себя спросил, дома ли мсье Пуаро.

Пуаро с явным удовольствием поспешил мне навстречу.

– Садитесь, мой добрый друг, – сказал он. – Большое кресло? Может быть, вот это – маленькое! Не слишком ли жарко в комнате?

Жарко было невыносимо, но я воздержался от какого-либо замечания. Окна были закрыты, камин пылал.

– Англичане помешаны на свежем воздухе, – объявил Пуаро. – Свежий воздух неплох на улице, где ему и надлежит быть. Но зачем впускать его в дом? Впрочем, оставим эти пустяки. У вас что-то ко мне есть, да?

– Две вещи, – сказал я. – Во-первых – это от моей сестры. – Я передал ему баночку с желе.

– Как любезно со стороны мадемуазель Каролины! Она помнит свое обещание. А второе?

– Некоторые сведения. – И я рассказал ему о моем разговоре с миссис Экройд.

Он слушал с интересом, но без особого энтузиазма.

– Это расчищает путь, – сказал он, – и подтверждает показания экономки. Та, если вы помните, сказала, что крышка витрины была открыта, и, проходя мимо, она закрыла ее.

– А ее утверждение, что она пошла в гостиную, чтобы поглядеть, в порядке ли цветы?

– О, мы ведь к этому никогда серьезно не относились, мой друг. Это был явный предлог, придуманный второпях, чтобы объяснить ее присутствие там, хотя вряд ли бы оно удивило вас. Я считал возможным объяснить ее волнение тем, что она открывала витрину, но теперь придется искать ему другое объяснение.

– Да, – сказал я. – С кем она встречалась и почему?

– Вы полагаете, она выходила, чтобы встретиться с кем-нибудь?

– Да.

– Я тоже, – кивнул Пуаро задумчиво.

– Между прочим, – помолчав, сказал я, – моя сестра просила передать вам, что сапоги Ральфа Пейтена были черными, а не коричневыми.

Говоря это, я внимательно наблюдал за ним и заметил, как мне показалось, промелькнувшую в его глазах досаду. Но впечатление это было мимолетным.

– Она абсолютно уверена, что они не коричневые?

– Абсолютно.

– Так, – сказал Пуаро и вздохнул. – Очень жаль. – Он казался обескураженным, но ничего не объяснил и переменил тему разговора: – Эта экономка, мисс Рассел, она приходила к вам в пятницу утром. Не будет ли нескромностью спросить, о чем вы говорили, исключая, конечно, сугубо медицинские вопросы?

– Конечно, нет, – сказал я. – Когда профессиональная часть разговора была закончена, мы несколько минут потолковали о ядах, о том, насколько трудно или легко их обнаружить, и еще о наркомании и наркоманах.

– И конкретно о кокаине?

– Откуда вы знаете? – спросил я с некоторым удивлением.

Вместо ответа он достал из папки с газетами «Дейли бюджет» от пятницы 16 сентября и показал мне статью о тайной торговле кокаином. Это была очень мрачная статья, бьющая на эффект.

– Вот что заставило ее думать о кокаине, мой друг, – сказал он.

Я намеревался расспросить его дальше, потому что мне не все было ясно, но в этот момент доложили о Джеффри Реймонде. Он вошел, как всегда оживленный и любезный, и поздоровался с нами.

– Как поживаете, доктор? Мсье Пуаро, я уже заходил к вам, но не застал.

Я несколько неуверенно поднялся и спросил, не помешает ли мое присутствие их беседе.

– Только не мне, доктор, – сказал Реймонд, садясь по приглашению Пуаро. – Дело в том, что я пришел признаваться.

– En vérité?[37] – спросил Пуаро, вежливо проявляя интерес.

– Конечно, это пустяки, но дело в том, что со вчерашнего дня меня мучит совесть. Вы, мсье Пуаро, обвинили нас в том, что мы что-то скрываем, и, каюсь, я действительно кое-что утаивал.

– Что же именно, мсье Реймонд?

– Да как я уже сказал, пустяки, в сущности: я запутался в долгах, и это наследство оказалось весьма своевременным. Пятьсот фунтов полностью выводят меня из затруднений, и даже еще кое-что остается. – Он сообщил это нам с виноватой улыбкой и той милой откровенностью, в которой таился секрет его обаяния. – Понимаете, как это получилось. Трудно признаваться полиции, что тебе отчаянно нужны деньги. Бог знает, что они вообразят! Но я вел себя как болван: ведь с без четверти десять я был с Блентом в бильярдной, так что у меня железное алиби и бояться мне нечего. Но после вашего обвинения меня все время мучила совесть, и я решил облегчить душу. – Он встал и, улыбаясь, посмотрел на нас.

– Вы очень мудрый молодой человек, – сказал одобрительно Пуаро. – Когда от меня что-нибудь скрывают, я начинаю думать, что это что-то скверное. Вы поступили правильно.

– Я рад, что очищен от подозрений, – рассмеялся Реймонд. – Ну что ж, пойду.

– Так вот, значит, в чем дело, – заметил я, когда дверь за ним закрылась.

– Да, – согласился Пуаро, – пустяк, но не будь он в бильярдной – кто знает? В конце концов, столько преступлений совершалось ради куда менее значительных сумм, чем пятьсот фунтов! Все зависит от того, сколько человеку нужно. Все относительно, не так ли? Вам не приходило в голову, мой друг, обратить внимание на то, сколько людей обогатилось со смертью мистера Экройда? Миссис Экройд, мисс Флора, мистер Реймонд, экономка – словом, все, кроме майора Блента.

Он таким странным тоном произнес это имя, что я удивился.

– Я не совсем вас понял, – пробормотал я.

– Двое из тех, кого я обвинил в скрытности, уже сказали мне правду.

– Вы думаете, майор Блент тоже что-то скрывает?

– Тут уместно вспомнить одну поговорку. Недаром говорят, что каждый англичанин всегда скрывает одно – свою любовь. Но майор Блент, как бы ни старался, ничего скрыть не умеет.

– Иногда, – сказал я, – мне кажется, что мы поспешили с одним заключением.

– С каким же?

– Мы решили, что тот, кто шантажировал миссис Феррар, непременно является и убийцей Экройда. Может быть, мы ошибаемся.

– Очень хорошо, – энергично кивнул Пуаро, – я ждал, не выскажете ли вы такого предположения. Конечно, это возможно. Но нам следует помнить одно: письмо исчезло. Хотя, как вы и говорите, отсюда необязательно следует, что его взял убийца. Когда вы нашли тело, письмо мог незаметно взять Паркер.

– Паркер?

– Да, я все время возвращаюсь к Паркеру – не как к убийце, он не убивал. Но кто больше всех подходит для роли шантажиста? Паркер мог узнать подробности смерти мистера Феррара от слуг в «Королевской лужайке». Во всяком случае, ему было бы легче получить подобные сведения, чем такому случайному гостю, как Блент, например.

– Паркер мог взять письмо, – согласился я. – Что письма нет, я заметил гораздо позднее.

– Когда именно? До прихода Реймонда и Блента или после?

– Не помню, – сказал я, размышляя. – До… нет, пожалуй, после. Да, определенно – после.

– Это дает три возможности, – задумчиво сказал Пуаро. – Но Паркер наиболее вероятен. Мне хочется проделать с ним небольшой опыт. Можете вы пойти со мной в «Папоротники»?

Я согласился, и мы отправились. Пуаро спросил мисс Экройд.

– Мадемуазель, – начал он, когда Флора вышла к нам, – я хочу доверить вам небольшую тайну. Я не вполне уверен в невиновности Паркера и хочу с вашей помощью проделать маленький опыт. Хочу восстановить некоторые из его действий в тот вечер. Но как объяснить ему? А, придумал! Мне якобы надо выяснить, можно ли с террасы услышать голоса в коридорчике. Не будете ли вы так любезны позвонить Паркеру?

Дворецкий появился, почтительный, как всегда.

– Звонили, сэр?

– Да, мой добрый Паркер. Я задумал небольшой опыт и попросил майора Блента занять место на террасе, у окна кабинета. Хочу проверить, могли ли долететь туда голоса – ваши и мисс Экройд. Воспроизведем всю эту маленькую сценку. Я попрошу вас войти с подносом… Или что там у вас было в тот вечер в руках?

Дворецкий испарился, а мы перешли в коридорчик и стали перед дверью кабинета. Вскоре в холле раздалось позвякивание, и в дверях показался Паркер с подносом, на котором стояли сифон, графин с виски и два стакана.

– Одну минуту, – поднял руку Пуаро, он был явно в большом возбуждении. – Надо все повторить точно – это маленький опыт по моему методу.

– Иностранный метод, сэр? Называется реконструкцией преступления? – спросил Паркер и стал невозмутимо ждать дальнейших указаний Пуаро.

– А наш добрый Паркер разбирается в этих вещах, – воскликнул тот, – он человек начитанный! Но умоляю вас – точнее. Вы вошли из холла – так, а мадемуазель была где?

– Здесь, – сказала Флора и встала перед дверью кабинета.

– Именно так, сэр, – подтвердил Паркер.

– Я только что затворила дверь, – объяснила Флора.

– Да, мисс, ваша рука была еще на ручке, – сказал Паркер.

– Тогда allez[38] – разыграем всю сцену! – воскликнул Пуаро.

Флора встала у двери, ведущей в кабинет, и положила руку на ручку двери, а Паркер вошел с подносом из холла и остановился у порога. Флора заговорила:

– Паркер, мистер Экройд не желает, чтобы его сегодня беспокоили. Так, правильно? – добавила она вопросительно.

– Насколько мне помнится – да, мисс Флора, – сказал Паркер, – только как будто вы употребили еще слово «вечером» – «сегодня вечером». – Повысив голос, он театрально ответил: – Слушаю, мисс. Я запру двери?

– Да, пожалуйста.

Паркер вышел, Флора по лестнице последовала за ним.

– Это все? – спросила она через плечо.

– Восхитительно! – Пуаро потер руки. – Кстати, Паркер, вы уверены, что на подносе было два стакана? Для кого предназначался второй?

– Я всегда приносил два стакана, сэр, – ответил Паркер. – Еще что-нибудь потребуется?

– Ничего, благодарю вас.

Паркер с достоинством удалился. Пуаро в хмурой задумчивости остановился в холле. Флора подошла к нам:

– Ваш опыт удался? Я не совсем поняла…

Пуаро ласково улыбнулся ей.

– Этого и не требовалось, – сказал он. – Но припомните – у Паркера действительно было тогда два стакана на подносе?

Флора нахмурилась.

– Точно не помню, но, кажется, два. В этом… в этом и была цель вашего опыта?

– Можно сказать и так, – ответил Пуаро, взял ее руку и погладил. – Всегда интересно узнать, говорят ли мне правду.

– Паркер говорил правду?

– Пожалуй, да, – задумчиво промолвил Пуаро.

Когда мы возвращались в деревню, я спросил с любопытством:

– Зачем вы задали этот вопрос о двух стаканах?

Пуаро пожал плечами:

– Надо же сказать что-нибудь. Этот вопрос годился не хуже любого другого. (Я с удивлением посмотрел на него.) Во всяком случае, друг мой, – сказал он, – я знаю теперь то, что хотел узнать. На этом мы пока и остановимся.

Глава 16

Вечер за маджонгом[39]

В этот вечер у нас была игра в маджонг. Это незатейливое развлечение пользуется большой популярностью в Кингз-Эбботе. Гости являются сразу после обеда и, не раздеваясь, пьют кофе. Позже – чай с бутербродами и пирожными.

На этот раз нашими гостями были мисс Ганнет и полковник Картер. Во время игры мы обмениваемся немалым количеством сплетен, что основательно мешает игре. Прежде мы играли в бридж, но бридж с болтовней пополам – самая немыслимая смесь, и мы решили, что маджонг куда спокойнее. Раздраженным восклицаниям – почему, во имя всего святого, партнер не пошел с нужной карты! – был положен конец, и, хотя мы по-прежнему позволяем себе высказывать разные критические замечания, атмосфера заметно разрядилась.

– Холодный вечерок, э, Шеппард? – заметил полковник, встав спиной к камину. – Он напомнил мне афганские перевалы.

– Неужели? – осведомился я вежливо.

– Весьма таинственная история – убийство этого бедняги Экройда, – продолжал полковник, пригубив чашечку кофе. – Чертовски много за этим кроется – вот что я вам скажу. Между нами говоря, Шеппард, поговаривают о каком-то шантаже. – Полковник бросил на меня заговорщический взгляд, который, по-видимому, должен был означать: «Мы-то с вами знаем жизнь». – Тут, без сомнения, замешана женщина – поверьте мне на слово.

Каролина и мисс Ганнет присоединились к нам. Мисс Ганнет взяла чашку, а Каролина достала ящичек с маджонгом и высыпала косточки на стол.

– Перемывание косточек, – шутливо сказал полковник. – Перемывание косточек, как говаривали мы в Шанхайском клубе.

И я, и Каролина придерживаемся того мнения, что полковник никогда не бывал в Шанхайском клубе, так как вообще не бывал нигде восточнее Индии, да и там во время Первой мировой войны служил в интендантских частях, но полковник – вылитый вояка, а мы в Кингз-Эбботе терпимы к маленьким слабостям.

– Начнем? – сказала Каролина.

Мы уселись за стол. Несколько минут царила тишина – каждый втайне надеялся построить свою часть стены быстрее остальных.

– Начинай, Джеймс, – сказала Каролина, – ты – Восточный ветер.

Я выкинул косточку. Некоторое время раздавались только монотонные возгласы: «три бамбука», «два круга», «панг» и «ах, нет, не панг» – последнее со стороны мисс Ганнет, обладавшей привычкой забирать косточки, на которые она не имела права.

– Я сегодня утром видела Флору Экройд, – сказала мисс Ганнет. – Панг! Ах, нет, не панг. Я ошиблась.

– Четыре круга, – сказала Каролина. – А где вы ее видели?

– …Но она меня не видела.

Это было сказано с той многозначительностью, которая особенно присуща жителям таких маленьких поселков, как наш.

– А! – сказала Каролина с интересом. – Чао.

– По-моему, – отвлеклась мисс Ганнет, – теперь принято говорить «чи», а не «чао».

– Чушь, – отрезала Каролина. – Я всегда говорю «чао».

– В Шанхайском клубе объявляют «чао», – вставил полковник, и мисс Ганнет была повержена на обе лопатки.

– Вы что-то хотели рассказать о Флоре Экройд? – спросила Каролина после того, как мы минуты две в молчании предавались игре. – Она была одна?

– Отнюдь нет, – ответила мисс Ганнет, и обе дамы обменялись понимающими взглядами, несущими взаимную информацию.

– В самом деле? – промолвила Каролина не без интереса. – Вот оно что! Впрочем, это меня совсем не удивляет!

– Ваш ход, мисс Каролина, – заметил полковник, который любил иной раз принять вид человека, равнодушного к сплетням, хотя знал, что этим он никого не проведет.

– Если хотите знать мое мнение… – начала мисс Ганнет. – Вы положили один бамбук, дорогая? Ах нет, круг! Теперь вижу. Так если хотите знать мое мнение, то Флоре везет прямо-таки необыкновенно.

– Как так, мисс Ганнет? – спросил полковник. – Беру зеленого дракона к пангу. Почему вы считаете, что мисс Флоре – какая очаровательная девушка – необыкновенно повезло?

– Может быть, я ничего не понимаю в расследовании преступлений, – заявила мисс Ганнет тоном, свидетельствовавшим, что она понимает решительно все. – Но одно я знаю твердо: первый вопрос, который в этих случаях всегда возникает, это – «кто последний видел покойного живым?» И на этого человека глядят с подозрением. А Флора Экройд и есть этот человек. И для нее это может обернуться очень скверно. И что бы там ни говорили, а Ральф Пейтен прячется, чтобы отвлечь от нее подозрения.

– Но послушайте, – мягко запротестовал я, – не считаете же вы, что молоденькая девушка способна преспокойно заколоть своего дядю?

– Не знаю, не знаю, – ответила мисс Ганнет, – я недавно читала в книге о парижском преступном мире, что некоторые из самых закоренелых преступниц – молодые девушки с ангельскими личиками.

– Так то же во Франции! – возразила Каролина.

– Вот именно! – подхватил полковник. – Да, кстати! Мне вспомнился прелюбопытнейший случай, странная история, передававшаяся на индийских базарах из уст в уста…

История полковника оказалась неимоверно длинной и неинтересной. Разве может история, произошедшая в Индии много лет назад, соперничать с позавчерашними событиями в Кингз-Эбботе?!

Но тут, к счастью, Каролина собрала маджонг и тем положила конец повествованию полковника. После легкой перебранки, возникающей, когда я начинаю поправлять арифметические ошибки в несколько приблизительных подсчетах Каролины, мы начали новую партию.

– Переход ветров, – объявила Каролина. – Кстати, у меня есть кое-какие соображения насчет Ральфа. Три иероглифа. Только я пока помолчу.

– Вот как, дорогая? – сказала мисс Ганнет. – Панг. А как насчет сапог? Они действительно были черные?

– Именно, – сказала Каролина.

– А почему это имеет значение, как вы думаете? – спросила мисс Ганнет.

Каролина поджала губы и покачала головой с таким видом, будто ей-то это все понятно.

– Панг, – сказала мисс Ганнет, – ах, нет, не панг. Наверное, доктор, который неразлучен с мсье Пуаро, знает все тайны.

– Далеко не все, – сказал я.

– Джеймс так скромен, – сказала Каролина. – Закрытый конг.

Полковник присвистнул. На минуту сплетни были забыты.

– И еще из собственного ветра! – воскликнул он. – Да два панга из драконов! Плохи наши дела. У мисс Каролины крупные комбинации.

Несколько минут мы играли, не отвлекаясь посторонними разговорами.

– А этот мсье Пуаро – он и правда такой великий сыщик? – нарушил молчание полковник.

– Из самых великих, каких когда-либо знал мир, – торжественно ответствовала Каролина. – Он прибыл сюда инкогнито, чтобы избежать публичности.

– Чао, – сказала мисс Ганнет. – Большая честь для нашего скромного селения! Между прочим, Клара, моя горничная, очень дружна с Элзи, горничной в «Папоротниках», и как вы думаете, что та ей сказала? Украдена крупная сумма. И она, то есть Элзи, думает, что к этому причастна старшая горничная. Она уходит в конце месяца и все плачет по ночам. Верно, связана с бандитской шайкой! Такая странная девушка! Всегда одна, не завела здесь подруг, что очень противоестественно и подозрительно, на мой взгляд, а свободные дни проводит неизвестно где и с кем. Я как-то раз попробовала расспросить ее о семье, но она была чрезвычайно дерзка – внешне почтительна, но уклончива, не ответила ни на один мой вопрос.

Мисс Ганнет перевела дух, и полковник, не интересовавшийся проблемами прислуги, поспешил заметить, что в Шанхайском клубе предпочитали живую игру.

Несколько минут мы играли не отвлекаясь.

– Эта мисс Рассел! – сказала Каролина. – Она явилась сюда в пятницу утром будто бы для того, чтобы Джеймс ее осмотрел. А по-моему, чтобы выведать, где хранятся яды. Пять иероглифов.

– Чао, – сказала мисс Ганнет. – Только подумать! Но, возможно, вы правы.

– Кстати о ядах, – начал полковник. – А? Что? Я не пошел? А! Восемь бамбуков.

– Маджонг! – объявила мисс Ганнет.

Каролина была весьма раздосадована.

– Еще бы один красный дракон, – вздохнула она, – и у меня был бы маджонг из одних драконов с собственным ветром!

– Я с самого начала держал пару из красных драконов, – заметил я.

– В этом ты весь, Джеймс! – с упреком произнесла Каролина. – Дух игры тебе совершенно чужд.

Сам я считал, что сыграл очень недурно. Собери Каролина такой маджонг, мне пришлось бы заплатить ей приличную сумму. А маджонг мисс Ганнет был самым дешевым, как не замедлила указать Каролина.

Новый переход ветров, и мы молча начали новую партию.

– А собиралась я сказать вам, – прервала молчание Каролина, – о моих соображениях насчет Ральфа Пейтена.

– Да-да, дорогая, – сказала мисс Ганнет с интересом. – Чао!

– Открывать чао в самом начале – признак слабости, – сурово заметила Каролина. – Надо подбирать дорогие комбинации.

– Я знаю, – ответила мисс Ганнет. – Но вы хотели сказать что-то про Ральфа Пейтена.

– А, да. Ну, так я догадалась, где он.

Мы все воззрились на нее.

– Очень, очень интересно, мисс Каролина, – сказал полковник Картер. – Вы сами догадались?

– Ну, не совсем. Сейчас я вам все расскажу. Вы знаете большую карту графства у нас в холле? – Все хором заявили, что знают. – Так вот, на днях мсье Пуаро, уходя, остановился около нее и сказал что-то о Кранчестере: это, мол, единственный большой город вблизи от нас. Что верно, то верно. А когда он ушел, меня вдруг осенило!

– Что осенило?

– Что он имел в виду: Ральф, конечно, там.

В этот момент я опрокинул стойку с моими костяшками. Моя сестра рассеянно упрекнула меня, поглощенная своей теорией.

– В Кранчестере, мисс Каролина? – спросил полковник. – Не может быть! Так близко?

– Вот именно! – торжествуя, воскликнула она. – Теперь ясно, что он не уехал на поезде. Он пешком дошел до Кранчестера. И я думаю, что он и теперь там, и никому не придет в голову искать его так близко.

Я выставил несколько соображений против, но Каролину, когда она заберет себе что-нибудь в голову, трудно сбить с ее позиций.

– И вы полагаете, мсье Пуаро пришел к такому же выводу? – задумчиво произнесла мисс Ганнет. – Такое странное совпадение! Я сегодня ходила гулять по Кранчестерской дороге, а он проехал навстречу в автомобиле.

Мы все переглянулись.

– Ах! – вдруг воскликнула мисс Ганнет. – У меня уже давно маджонг, а я и не заметила.

Каролина тут же отвлеклась от своих теоретических изысканий, поспешив указать мисс Ганнет, что маджонг из разных мастей и почти из одних чао не стоит почти ничего. Мисс Ганнет невозмутимо ее выслушала и забрала выигранные фишки.

– Конечно, дорогая, я понимаю вашу мысль, – сказала она. – Но ведь это зависит от того, какие кости получаешь со сдачи, не правда ли?

– Если не ставить себе задачи собирать дорогие комбинации, то их не собрать никогда! – не отступала Каролина.

– Ну, каждый ведь играет как умеет, – сказала мисс Ганнет и посмотрела на свои фишки. – В конце-то концов, я пока в выигрыше.

На это Каролине возразить было нечего.

Новый переход ветров, и игра была продолжена.

Энни внесла чай. Каролина и мисс Ганнет находились в легком раздражении, как это часто бывает в разгаре игры. Мисс Ганнет задумалась над тем, какую кость выбросить.

– Попробуйте играть чу-уточку быстрее, дорогая! – воскликнула Каролина. – У китайцев кости стучат, как дождик.

Несколько минут мы играли, как китайцы.

– А вы сидите и помалкиваете, Шеппард, – добродушно заметил полковник. – Хитрец. Закадычный друг великого сыщика, а ни слова о том, что и как.

– Джеймс – странное создание, – сказала Каролина, бросив на меня укоризненный взгляд. – Он просто не в состоянии ничем поделиться.

– Уверяю вас, что мне ничего не известно. Пуаро скрытен.

– Благоразумный человек, – сказал полковник со смешком. – Не выбалтывает зря, что у него на уме. Ну да эти иностранцы замечательные мастаки, и хитрых приемов у них хоть отбавляй.

– Панг, – с тихим торжеством сказала мисс Ганнет, – и маджонг.

Атмосфера накалилась еще больше.

Разумеется, было досадно, что мисс Ганнет объявила три маджонга кряду, и Каролина выместила свое раздражение на мне:

– Ты, Джеймс, сидишь, как собака на сене, и ничего не хочешь рассказать!

– Но, моя дорогая! – запротестовал я. – Мне, право, нечего рассказать… о том, что тебя интересует.

– Вздор! – сказала Каролина. – Должен же ты знать хоть что-нибудь интересное.

Я не ответил. Я был взволнован и ошеломлен. Мне приходилось слышать о совершенном маджонге – пришедшем со сдачи, но я никогда не надеялся получить его. Теперь со скрытым торжеством я выложил свои кости и объявил:

– Как говорят в Шанхайском клубе – тинхо, совершенный маджонг! – И я выложил тинхо на стол.

Глаза полковника полезли на лоб.

– Клянусь честью, – воскликнул он, – какая неслыханная удача! За всю жизнь ни разу не видел такого!

И тут, спровоцированный Каролиной и опьянев от торжества, я не выдержал:

– Хоть что-нибудь интересное? Ладно. А что вы скажете об обручальном кольце с датой и буквой Р?

Я пропускаю сцену, которая последовала за этими словами. Мне пришлось рассказать, как было найдено это сокровище и какая именно дата стояла внутри.

– Тринадцатое марта, – сказала Каролина. – Ага! Ровно шесть месяцев тому назад!

В конце концов из хаоса взволнованных догадок и предположений возникли три теории.

Первая. Теория полковника Картера: Ральф тайно женился на мисс Флоре. Первое и наиболее простое решение.

Вторая. Мисс Ганнет: Роджер Экройд был тайно женат на миссис Феррар.

Третья. Моей сестры: Роджер Экройд женился на мисс Рассел, своей экономке.

Четвертая супертеория была выдвинута Каролиной, когда мы ложились спать.

– Помяни мое слово, – неожиданно сказала она. – Джеффри Реймонд и Флора поженились.

– Но тогда была бы буква Д – Джеффри, а не Р.

– Необязательно! Иные девушки называют мужчин по фамилии, а ты слышал, какие намеки делала мисс Ганнет насчет поведения Флоры.

Строго говоря, никаких намеков я не слышал, но промолчал из уважения к таланту Каролины читать между строк.

– А Гектор Блент? – рискнул я. – Уж если кто-нибудь…

– Чушь! Может, он и влюблен в нее, но, поверь, девушка не влюбится в человека, который ей в отцы годится, если рядом красивый секретарь. Может, она и поощряет майора, но пользуется им как ширмой. Девушки очень коварны. Но одно ты запомни, Джеймс Шеппард: Флора Экройд равнодушна к Ральфу и никогда не была влюблена в него.

Я послушно запомнил.

Глава 17

Паркер

На следующее утро до меня вдруг дошло, что под влиянием тинхо я был нескромен. Правда, Пуаро не просил меня молчать о находке кольца. Но, с другой стороны, насколько мне было известно, он сам об этом в «Папоротниках» никому не говорил. А теперь уже новость, как пожар, распространилась по всему поселку. Я чувствовал себя очень неловко и ждал упреков Пуаро.

Похороны миссис Феррар и Роджера Экройда были назначены на одиннадцать утра. Это была печальная и торжественная церемония. Все обитатели «Папоротников» присутствовали на ней.

По окончании церемонии Пуаро взял меня под руку и предложил проводить его до дома. Его угрюмый вид напугал меня. Я подумал, что моя нескромность дошла до его ушей, но вскоре выяснилось, что мысли у него заняты совсем иным.

– Послушайте, – сказал он. – Мы должны действовать. С вашей помощью я собираюсь допросить одного свидетеля и нагнать на него такого страху, что вся правда выйдет наружу.

– О ком вы говорите? – спросил я в крайнем удивлении.

– О Паркере! Я пригласил его к себе домой к двенадцати часам.

– Вы думаете, что это он шантажировал миссис Феррар?

– Либо это, либо…

– Либо что? – спросил я после некоторой паузы.

– Мой друг, я скажу вам только одно: надеюсь, это был он.

Его серьезность и что-то прятавшееся за ней заставили меня умолкнуть.

Когда мы пришли, Паркер уже ждал в гостиной.

– Здравствуйте, Паркер, – любезно поздоровался Пуаро с дворецким, который почтительно встал при его появлении. – Одну минуту! – Он стал снимать пальто.

– Позвольте мне, сэр. – Паркер кинулся помочь ему.

Пуаро одобрительно наблюдал, как он аккуратно складывает пальто и перчатки на стул у двери.

– Благодарю вас, любезный Паркер, – сказал он. – Садитесь. Я буду говорить довольно долго. Как вы полагаете, зачем я пригласил вас сегодня?

– Мне думается, сэр, – Паркер сел, почтительно наклонил голову и кашлянул, – что вы желаете задать мне несколько вопросов о покойном хозяине… в приватном, так сказать, порядке.

– Prйcisйment, – просиял Пуаро. – Вы часто занимались шантажом?

– Сэр! – Дворецкий вскочил.

– Не волнуйтесь так, и не к чему ломать комедию, изображая из себя безупречно честного человека, – хладнокровно сказал Пуаро.

– Сэр, я… никогда… никогда… не был…

– Так оскорблен! – подсказал Пуаро. – Но тогда, мой уважаемый Паркер, почему вы, как только услышали слово «шантаж», все время стремились подслушать, что говорилось в кабинете вашего покойного хозяина в тот вечер?

– Я… я не…

– У кого вы служили до мистера Экройда? – вдруг резко прервал его Пуаро.

– У кого служил?

– Да, кто был вашим хозяином до мистера Экройда?

– Майор Эллерби, сэр…

– Вот именно – майор Эллерби, – перебил его Пуаро. – Он был наркоманом, не так ли? Вы путешествовали с ним. На Бермудских островах[40] он оказался замешанным в скандале. С убийством. Дело замяли, но вы знали о нем. Сколько заплатил вам майор Эллерби за молчание?

Паркер смотрел на Пуаро, разинув рот. Он был в полной растерянности. У него даже щеки обвисли.

– Как видите, я навел справки, – продолжал Пуаро ласково. – Вы получили тогда солидную сумму за свой шантаж, и майор Эллерби продолжал вам платить до самой смерти. А теперь расскажите о вашей последней попытке.

На Паркера было жалко смотреть, но он молчал.

– Отпираться бесполезно. Эркюль Пуаро знает. О майоре Эллерби я сказал правду, не так ли?

Паркер через силу кивнул. Его лицо посерело.

– Но мистера Экройда я пальцем не тронул! Правда, сэр! И я так боялся, что то дело выйдет наружу, – простонал он. – Клянусь, я… я не убивал его, сэр! – Голос у него сорвался на крик.

– Я склонен поверить вам, мой друг, – сказал Пуаро, – у вас не хватило бы духу. Но мне нужна правда.

– Я вам все скажу, сэр, все. Это верно – я пытался подслушивать в тот вечер. Я уже услышал кое-что, а мистер Экройд отослал меня и заперся с доктором. Я сказал полиции правду. Я услышал слово «шантаж» и…

Он, смешавшись, замолчал.

– И вы подумали, что, быть может, сумеете извлечь из этого что-нибудь полезное для себя? – невозмутимо подсказал Пуаро.

– Э… ну да… Я подумал: если мистера Экройда шантажируют, так почему бы и мне не попользоваться.

На лице Пуаро появилось странное выражение.

– А раньше, до этого вечера, у вас были причины полагать, что мистера Экройда шантажируют?

– Нет, сэр. Я очень удивился. Такой добропорядочный джентльмен.

– Что же вам удалось подслушать?

– Почти ничего, сэр. Не везло. Я должен был выполнять свои обязанности, а когда мне удавалось подкрасться к кабинету, что-нибудь, как назло, мешало. Сначала меня чуть было не поймал с поличным доктор, потом в холле мне встретился мистер Реймонд, а когда я шел с подносом – мисс Флора.

Пуаро уставился на дворецкого, словно проверяя его искренность. Паркер посмотрел ему прямо в глаза.

– Надеюсь, вы верите мне, сэр. Я все время боялся, что полиция докопается до этого дела с майором Эллерби и меня заподозрят.

– Eh bien, – сказал Пуаро после долгой паузы, – я склонен верить вам. Но у меня еще одна просьба: покажите мне вашу чековую книжку, у вас ведь она есть?

– Да, сэр. Она, кстати, у меня с собой.

Без всякого смущения он достал из кармана тоненькую зеленую книжечку, протянул Пуаро, и тот ее перелистал.

– А! Вы купили на пятьсот фунтов акций Национального сберегательного банка в этом году?

– Да, сэр. Мне удалось скопить чуть больше тысячи фунтов на службе… э… у моего покойного хозяина майора Эллерби, и, кроме того, однажды мне повезло. Вы помните, сэр, на дерби[41] первым пришел аутсайдер? А я поставил на него двадцать фунтов.

– Прощайте. – Пуаро протянул ему книжку. – Мне кажется, вы сказали правду. Если я ошибаюсь – тем хуже для вас, друг мой.

Как только за Паркером закрылась дверь, Пуаро надел пальто.

– Опять собрались куда-то? – спросил я.

– Мы с вами навестим добрейшего мистера Хэммонда.

– Вы верите истории Паркера?

– Она правдоподобна. Если только он не первосортный актер, то, похоже, искренне верит, что жертва шантажа – сам мистер Экройд. А если так, значит, он ничего не знает о миссис Феррар.

– Но в таком случае – кто?

– Prйcisйment! Кто? Но наш визит к Хэммонду, во всяком случае, должен либо полностью обелить Паркера, либо…

– Либо?

– У меня сегодня скверная привычка не кончать фраз, – извинился Пуаро, – вы уж меня простите.

– Кстати, – сказал я смущенно, – придется и мне покаяться. Боюсь, я нечаянно проговорился о кольце.

– О каком кольце?

– Которое вы нашли в пруду с золотыми рыбками.

– А! – Пуаро улыбнулся.

– Надеюсь, вы не сердитесь? Я поступил легкомысленно.

– Нисколько, мой друг, нисколько. Я ведь не брал с вас слово молчать. Вы могли рассказывать, если вам хотелось. Она заинтересовалась – ваша сестра?

– Каролина? Еще бы! Сенсация! Столько возникло теорий!

– Однако все так просто и очевидно. Истина бросается в глаза, не правда ли?

– Разве? – сказал я сухо.

Пуаро рассмеялся.

– Умный человек держит свои соображения при себе, верно? – заметил он. – Но вот мы и добрались до конторы мистера Хэммонда.

Поверенный был у себя в кабинете и приветствовал нас в своей обычной суховато-официальной манере. Пуаро сразу перешел к делу.

– Мсье, мне хотелось бы получить от вас некоторые сведения, если, конечно, я не злоупотребляю вашей любезностью. Вы были поверенным покойной миссис Феррар из «Королевской лужайки»?

Я заметил, что Хэммонд удивлен, но профессиональная привычка одержала верх, и лицо его снова стало непроницаемым.

– Да, все ее дела проходили через мои руки.

– Отлично. Но сперва я попрошу вас выслушать доктора Шеппарда. Мой друг, вы не откажетесь рассказать о вашем последнем разговоре с мистером Экройдом в его кабинете?

– Конечно, нет, – ответил я и принялся излагать события того памятного вечера.

Хэммонд слушал меня с величайшим вниманием.

– Вот и все, – сказал я, закончив свое повествование.

– Шантаж, – задумчиво произнес поверенный.

– Вы удивлены? – спросил Пуаро.

Поверенный снял пенсне и тщательно протер его носовым платком.

– Нет, не удивлен, – сказал он наконец. – Пожалуй, нет. В течение некоторого времени я подозревал нечто подобное.

– Вот поэтому я и пришел к вам. Полагаю, только вы, мсье, можете назвать точные суммы, которые были выплачены.

– Не вижу причины скрывать их, – сказал Хэммонд, немного помолчав. – За последний год миссис Феррар продала некоторые ценные бумаги. Полученные деньги были положены на ее счет в банке, а не вложены в другие акции. После смерти мужа она жила уединенно и тихо, получая большой доход, и мне было ясно, что эти деньги нужны ей для какой-то особой цели. Я как-то спросил ее об этом, и она ответила, что поддерживает бедных родственников мужа. Я не стал больше расспрашивать, но до сих пор полагал, что деньги выплачивались какой-нибудь женщине, с которой был связан Эшли Феррар. Мне не приходило в голову, что в этом могла быть замешана сама миссис Феррар.

– А сумма? – спросил Пуаро.

– Выплачено было не менее двадцати тысяч фунтов.

– Двадцать тысяч! – воскликнул я. – За один год?

– Миссис Феррар была очень богата, – сухо заметил Пуаро, – а за убийство полагается немалая кара.

– Могу я чем-либо еще быть вам полезен? – спросил Хэммонд.

– Благодарю вас, это все, – сказал Пуаро, поднимаясь. – Извините, что побеспокоил вас.

– Нисколько.

Мы распрощались и вышли.

– А теперь о нашем друге Паркере, – сказал Пуаро. – С двадцатью тысячами в руках продолжал бы он служить? Je ne pense pas.[42] Конечно, он мог положить деньги на другое имя, но я склонен поверить тому, что он нам говорил. Если он мошенник, то мелкий. Без воображения. Тогда у нас остаются – Реймонд или… ну… майор Блент.

– Только не Реймонд, – запротестовал я. – Мы же знаем, что даже пятьсот фунтов были для него серьезной проблемой.

– По его словам – да.

– Что же касается Гектора Блента…

– Я могу сообщить вам кое-что о милейшем майоре. Я обязан наводить справки, и я их навел. Так вот, наследство, о котором он упомянул, составляло около двадцати тысяч фунтов. Ну, что вы об этом скажете?

Я был так потрясен, что не сразу нашелся.

– Невозможно! Такой известный человек, как Блент!

– Кто знает? – пожал плечами Пуаро. – Во всяком случае, это человек с воображением. Хотя, признаюсь, мне трудно представить себе его в роли шантажиста. Но есть еще возможность, о которой вы ни разу не подумали, мой друг.

– Какая же?

– Камин. Экройд мог сам уничтожить письмо после вашего ухода.

– Едва ли, – медленно сказал я, – хотя, конечно, не исключено. Он мог передумать.

Мы поравнялись с моим домом, и я, желая доставить удовольствие Каролине, внезапно решил пригласить Пуаро разделить с нами трапезу. Однако женщинам угодить трудно. Оказалось, что у нас на двоих две бараньи отбивные (прислуга наслаждается требухой с луком). Две же отбивные на троих могут вызвать замешательство.

Впрочем, Каролину смутить трудно. Не моргнув глазом, она объяснила Пуаро, что, невзирая на насмешки доктора Шеппарда, строго придерживается вегетарианской диеты, разразилась восторженным панегириком во славу земляных орехов (которых никогда не пробовала) и принялась уничтожать гренки, сопровождая этот процесс едкими замечаниями об опасностях животной пищи. А лишь с едой было покончено и мы сели у камина покурить, она без дальнейших околичностей набросилась на Пуаро:

– Вы еще не нашли Ральфа Пейтена?

– Где я мог найти его, мадемуазель?

– В Кранчестере, – многозначительно сказала Каролина.

– В Кранчестере? Но почему? – с недоумением спросил Пуаро.

Я объяснил ему – не без ехидства:

– Один из наших частных сыщиков видел вас вчера в автомобиле на Кранчестерской дороге.

Пуаро уже оправился от замешательства и весело рассмеялся:

– Ах это! Обычное посещение дантиста. Мой зуб болит. Я еду. Моему зубу становится легче. Я хочу вернуться. Дантист говорит – нет, лучше его извлечь. Я спорю, он настаивает. Он побеждает. Этот зуб больше болеть не будет.

Каролина сморщилась от досады, словно проколотый воздушный шар. Мы заговорили о Ральфе Пейтене.

– Он человек слабохарактерный, но не порочный, – сказал я.

– Да, да, – пробормотал Пуаро, – но где кончается слабохарактерность и…

– Вот именно, – вмешалась Каролина. – Возьмите Джеймса – никакой силы воли. Если бы не я…

– Милая Каролина, – сказал я раздраженно, – нельзя ли не переходить на личности?

– Но ты слаб, Джеймс, – невозмутимо ответила Каролина, – я на восемь лет старше тебя… Ох! Ну ничего, пусть мсье Пуаро знает…

– Я бы никогда не догадался, мадемуазель, – сказал Пуаро, отвешивая галантный поклон.

– …на восемь лет старше и всегда считала своей обязанностью присматривать за тобой. При плохом воспитании бог знает что из тебя вышло бы!

– Я мог бы, к примеру, жениться на обаятельной авантюристке, – пробормотал я мечтательно, пуская кольца дыма к потолку.

– Ну если говорить об авантюристках… – Она не договорила.

– Да? – спросил я с некоторым любопытством.

– Ничего, но я могла бы назвать кое-кого, и даже не пришлось бы ходить особенно далеко. Джеймс утверждает, – она повернулась к Пуаро, – что вы подозреваете в убийстве кого-то из домашних. Могу сказать только: вы ошибаетесь!

– Мне было бы весьма неприятно! – вздохнул Пуаро. – Это… как вы говорите? – не моя профессия.

– Насколько мне известны факты, из домашних убить могли только Ральф или Флора.

– Но, Каролина…

– Джеймс, не перебивай меня, пожалуйста. Я знаю, что говорю, Паркер встретил ее снаружи. Онне слышал, чтобы дядя ей что-нибудь сказал, – она могла его уже убить.

– Каролина!

– Я не говорю, что она его убила, Джеймс. Я говорю, что она могла это сделать. И вообще, хотя Флора из нынешних девиц, которые не уважают старших и думают, будто знают все лучше всех, никогда не поверю, что она способна убить даже курицу. Но факт остается фактом: у мистера Реймонда, майора Блента, миссис Экройд и даже у этой мисс Рассел (это ей повезло!) есть алиби. У всех, кроме Ральфа и Флоры! А что бы вы ни говорили, я ни за что не поверю, что это Ральф. Мальчик, которого мы знаем с детства!

Пуаро помолчал, наблюдая за дымком своей сигареты. Потом заговорил – мягким, вкрадчивым тоном, производившим странное впечатление, так он был не похож на его обычный быстрый говорок.

– Возьмем человека – обыкновенного человека, не помышляющего ни о каком убийстве. Но у него слабый характер. Долгое время эта слабость не проявляется – может даже никогда не проявиться, и тогда он сойдет в могилу уважаемым членом общества. Но предположим – что-то случилось. У него затруднения… Или он узнает секрет, от которого зависит чья-то жизнь. Первым его поползновением будет исполнить свой гражданский долг. И вот тут-то проявится эта слабость. Ведь перед ним откроется возможность получить большие деньги. Ему нужны деньги, а это так просто! Только молчать. Это начало. Жажда денег все растет. Ему нужно еще и еще. Он ослеплен блеском золота, опьянен легкостью наживы. Он становится жадным и от жадности теряет чувство меры. Мужчину можно выжимать до бесконечности, но не женщину. Потому что женщина всегда стремится сказать правду. Сколько мужей, изменявших женам, унесли в могилу свой секрет! Сколько жен, обманувших мужей, разбивали свою жизнь, швыряя правду в лицо мужьям! Доведенные до крайности, потеряв голову – о чем они, bien entendu,[43] потом жалеют, – они забывают о чувстве самосохранения и говорят правду, испытывая глубочайшее, хотя и минутное, удовлетворение. Вот что, я думаю, произошло в этом случае. Нажим был слишком велик и… принес смерть курочке, которая несла золотые яйца. Но это не конец. Человеку, о коем мы говорим, грозит разоблачение. А это уже не тот человек, каким он был, скажем, год назад. Его моральные принципы поколеблены. Он загнан, он хватается за любые средства, чтобы избежать разоблачения. И вот – кинжал наносит удар.

Он замолчал. Мы сидели словно в оцепенении. Не берусь передать, какое впечатление произвели на нас его слова. Его беспощадный анализ, ясность его видения испугали нас обоих.

– Потом, – продолжал он негромко, – когда опасность минует, он станет опять самим собой – нормальным, добрым. Но если понадобится – он снова нанесет удар.

Каролина наконец пришла в себя.

– Вы говорили о Ральфе, – сказала она. – Может, вы правы, может, нет, но нельзя осуждать человека, не выслушав его.

Зазвонил телефон. Я вышел в переднюю и снял трубку.

– Слушаю, – сказал я. – Да, это доктор Шеппард. – Минуты две я слушал, потом коротко ответил и повесил трубку.

Вернувшись в гостиную, я сказал:

– Пуаро, в Ливерпуле задержали некоего Чарлза Кента. Его считают тем незнакомцем, который был в «Папоротниках» в тот вечер. Меня вызывают в Ливерпуль для его опознания.

Глава 18

Чарлз Кент

Полчаса спустя Пуаро, инспектор Рэглан и я уже сидели в вагоне ливерпульского поезда. Инспектор был возбужден.

– Хоть в шантаже разберемся, – говорил он с надеждой. – Это прожженный тип, насколько я понял по телефону. К тому же наркоман. С ним хлопот не будет. Если откроется хоть какой-нибудь мотив, нет ничего невероятного в том, что он убил мистера Экройда. Но в этом случае почему скрывается Ральф Пейтен? Все это какой-то запутанный клубок. Между прочим, вы были правы, Пуаро: оказалось, что это отпечатки пальцев мистера Экройда. Мне эта мысль тоже приходила в голову, но я от нее отказался как от маловероятной.

Я усмехнулся про себя. Инспектору явно не хотелось признаваться, что он сплоховал.

– А этого человека еще не арестовали? – спросил Пуаро.

– Нет, задержали по подозрению, – ответил Рэглан.

– А что он говорит?

– Почти ничего, – с усмешкой ответил инспектор. – Видать, стреляный воробей. Не столько говорит, сколько ругается.

В Ливерпуле, к моему удивлению, Пуаро ожидал восторженный прием. Старший инспектор Хейз, оказывается, работал когда-то с ним и, видимо, составил преувеличенное впечатление о его талантах.

– Ну, теперь, когда приехал мсье Пуаро, мы быстро во всем разберемся! – весело сказал он. – А я думал, вы ушли на покой, мсье.

– Ушел, ушел, мой добрый Хейз. Но покой – это так скучно! Вы представить себе не можете, как однообразно и уныло тянутся дни.

– Пожалуй, представляю. Значит, вы приехали взглянуть на нашу находку? А это доктор Шеппард? Как вы думаете, сэр, вам удастся его опознать?

– Не уверен, – сказал я с сомнением.

– Как вы его задержали? – осведомился Пуаро.

– По описанию, которое нам прислали, хотя оно и мало что давало. У этого типа американский акцент, и он не отрицает, что был вблизи Кингз-Эббота в тот вечер. Но только спрашивает, какого черта мы лезем в его дела, и посылает нас куда подальше.

– А мне можно его увидеть? – спросил Пуаро.

Старший инспектор многозначительно подмигнул:

– Я рад, что вы здесь, сэр. Вам все можно. О вас недавно справлялся инспектор Джепп из Скотленд-Ярда, он слышал, что вы занимаетесь этим делом. А вы не могли бы сказать мне, где скрывается капитан Пейтен?

– Думаю, что пока это преждевременно, – спокойно ответил Пуаро, и я закусил губу, чтобы сдержать улыбку: он неплохо вышел из положения.

Побеседовав еще немного, мы отправились посмотреть на задержанного. Это был молодой человек лет двадцати трех. Высокий, худой, руки дрожат, волосы темные, но глаза голубые, бегающий взгляд. И ощущение большой физической силы, но уже идущей на ущерб. Раньше мне казалось, что человек, которого я встретил, кого-то мне напомнил, но если это был действительно он, значит, я ошибся. Этот малый не напомнил мне никого.

– Ну, Кент, встаньте, – сказал Хейз. – К вам посетители. Узнаете кого-нибудь из них?

Кент угрюмо посмотрел на нас, но ничего не ответил. Его взгляд скользнул по нашим лицам и задержался на мне.

– Ну, что скажете, сэр? – обратился Хейз ко мне.

– Рост тот же. По общему облику возможно, что он. Утверждать не могу.

– Что все это значит? – буркнул Кент. – Что вы мне шьете? Выкладывайте. Что, по-вашему, я сделал?

– Это он, – кивнул я. – Узнаю его голос.

– Мой голос узнаете? Где же вы его слышали?

– В прошлую пятницу перед воротами «Папоротников». Вы меня спросили, как пройти туда.

– Да? Я спросил?

– Вы это признаете? – вмешался инспектор Рэглан.

– Ничего я не признаю. Пока не узнаю, почему меня задержали.

– Вы эти дни не читали газет? – впервые заговорил Пуаро.

Глаза Кента сузились.

– Ах вот оно что! Я знаю: в «Папоротниках» пристукнули какого-то старикашку. Хотите пришить это мне?

– Вы были там, – спокойно сказал Пуаро.

– А вам, мистер, откуда это известно?

– Отсюда. – Пуаро вынул что-то из кармана и протянул Кенту.

Это был стержень гусиного пера, который мы нашли в беседке. Лицо Кента изменилось, он невольно потянулся к перу.

– Героин, – сказал Пуаро. – Нет, мой друг, стержень пуст. Он лежал там, где вы его уронили в тот вечер, – в беседке.

Чарлз Кент поглядел на Пуаро.

– А вы, заморская ищейка, больно много на себя берете. Напрягите память: по газетам, старичка прикончили около десяти.

– Совершенно верно, – согласился Пуаро.

– Нет, вы мне прямо скажите, так это или не так? Это все, что мне требуется.

– Вам ответит вот этот джентльмен. – Пуаро кивнул на инспектора Рэглана.

Тот замялся, посмотрел на Хейза, перевел взгляд на Пуаро и только тогда, словно получив разрешение, сказал:

– Да. Между без четверти десять и десятью.

– Тогда зря вы меня тут держите, – сказал Кент. – В двадцать пять минут десятого меня в «Папоротниках» уже не было. Можете справиться в «Собаке и свистке» – это салун в миле по Кранчестерской дороге. Я там, помнится, скандал учинил примерно без четверти десять. Ну что?

Рэглан что-то записал в свой блокнот.

– Ну? – спросил Кент.

– Мы наведем справки, – сказал Рэглан. – Если это правда, вам ничто не грозит. А зачем все же вы приходили в «Папоротники»?

– На свидание.

– С кем?

– Не ваше дело!

– Повежливей, любезный, – с угрозой сказал инспектор.

– К чертям! Ходил туда по своему делу. Раз я ушел до убийства, вас мои дела не касаются.

– Ваше имя Чарлз Кент? – спросил Пуаро. – Где вы родились?

– Чистокровный британец, – ухмыльнулся тот.

– Да, – задумчиво заметил Пуаро, – полагаю, что так. И родились вы, думается мне, в Кенте.

– Это еще почему? – вытаращил на него глаза тот. – Из-за фамилии? Что же, по-вашему, каждый Кент так уж в Кенте и родился?

– При некоторых обстоятельствах, безусловно, – с расстановкой произнес Пуаро. – При некоторых обстоятельствах – вы понимаете?

Голос Пуаро звучал так многозначительно, что это удивило обоих полицейских. Кент багрово покраснел – казалось, он сейчас бросится на Пуаро. Но он только отвернулся с деланым смешком. Пуаро удовлетворенно кивнул и вышел. Мы – за ним.

– Мы проверим это заявление, – сказал инспектор, – но мне кажется, он говорит правду. Все же ему придется сказать, что он делал в «Папоротниках». Я думаю, это наш шантажист, хотя, если ему верить, убийцей он быть не может. При аресте у него обнаружено десять фунтов – сумма относительно крупная. Я думаю, что те сорок фунтов попали к нему, хотя номера и не совпадают. Но он, разумеется, первым делом обменял деньги. Мистер Экройд, видимо, дал ему денег, и он поспешил распорядиться ими. А какое отношение к делу имеет то, что он родился в Кенте?

– Никакого. Так, одна из моих идей, – сказал Пуаро. – Я ведь этим знаменит – идеями.

– Вот как? – с недоумением промолвил Рэглан.

Старший инспектор расхохотался.

– Я не раз слышал, как инспектор Джепп говорил о мсье Пуаро и его идейках. Слишком фантастичны для меня, говорил он, но что-то в них всегда есть.

– Вы смеетесь надо мной, – сказал Пуаро с улыбкой, – но ничего. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. – И, важно поклонившись, он направился к выходу.

Потом мы с ним позавтракали вместе в гостинице. Теперь я знаю, что в тот момент ему уже было ясно все. Последний штрих лег на полотно, и картина стала полной. Но в то время я этого не подозревал. Меня сбила с толку его чрезмерная самоуверенность: я думал, что все загадочное для меня загадочно и для него. Большой загадкой оставалось посещение Чарлзом Кентом «Папоротников». Сколько ни ломал я себе голову, я не мог найти ответа на этот вопрос. Наконец я решил спросить Пуаро, что думает на этот счет он. Пуаро ответил без запинки:

– Mon ami,[44] я не думаю, я знаю. Но, боюсь, вам будет неясно, если я скажу, что он приехал туда потому, что он – уроженец Кента.

– Безусловно неясно, – сказал я с досадой, уставившись на него.

– О! – произнес Пуаро сочувственно. – Ну да ничего. Есть у меня одна маленькая идея.

Глава 19

Флора Экройд

Когда на следующий день я возвращался с обхода, меня окликнул инспектор Рэглан. Я остановил машину, и он вскочил на подножку.

– Доброе утро, доктор Шеппард. Алиби подтвердилось.

– Чарлза Кента?

– Чарлза Кента. Салли Джонс, официантка в «Собаке и свистке», хорошо его помнит – выбрала его фотографию из пяти похожих. Он вошел в бар без четверти десять, а это добрая миля от «Папоротников». По словам Салли, у него было много денег, и ей это показалось странным – столько денег у человека, чьи сапоги в таком плачевном состоянии. Вот они, эти сорок фунтов!

– Он все еще не хочет объяснить свой приход в «Папоротники»?

– Упрям как бык. Я звонил Хейзу в Ливерпуль.

– Эркюль Пуаро говорит, что ему известно, почему Кент приходил туда в тот вечер.

– Неужели? – воскликнул инспектор, оживившись.

– Да, – не без ехидства ответил я. – Потому что он родился в Кенте.

И с удовлетворением увидел недоумение инспектора. Не одному же мне чувствовать себя дураком!

Рэглан уставился на меня. Потом по его хитроватому лицу расползлась усмешка, и он постучал себя по лбу:

– Винтика не хватает. Я давно это подозревал. Бедный старикан! То-то он ушел от дел и поселился здесь. Это у них в роду. У него племянник тоже того.

– У Пуаро? – удивился я.

– Да. Он вам не говорил? Смирный вроде, но полный псих, бедняга.

– А вам-то кто это сообщил?

– Да ваша сестра, мисс Шеппард, – усмехнулся инспектор.

Каролина неподражаема. Она не успокоится, пока не выведает все о семье каждого. К несчастью, я никогда не мог внушить ей, что, узнав что-либо, следует держать это при себе, как того требует простая порядочность.

– Садитесь, инспектор, – сказал я, отворяя дверцу машины. – Отправимся к Пуаро и ознакомим нашего бельгийского друга с последними новостями.

– Пожалуй. В конце-то концов, пусть он и не в себе немножко, но про отпечатки на кинжале сообразил. Кент – конечно, у него пунктик. Но вдруг за этим есть что-то полезное?

Пуаро принял нас с обычной любезной улыбкой. Он выслушал инспектора, изредка кивая.

– Похоже, он чист, – угрюмо заключил инспектор. – Человек не может одновременно и совершать убийство, и выпивать в баре за милю от своей жертвы.

– Вы его выпустите? – спросил Пуаро.

– Что же нам остается делать? Мы не можем задержать его по обвинению в шантаже. Ни одной, черт побери, улики! – Инспектор с досадой бросил спичку в камин.

Пуаро поднял ее и положил в специально отведенную для этого коробочку. Но сделал он это машинально: чувствовалось, что мысли его далеко. Потом сказал:

– На вашем месте я бы пока не выпускал этого Кента.

– Что-что? – Рэглан выпучил глаза.

– Я бы пока не стал его выпускать.

– Но ведь он же непричастен к убийству. Так или нет?

– Вероятно, так, но не наверняка.

– Но я только что сказал вам…

– Mais oui, mais oui,[45] я слышал, – перебил его Пуаро. – Я не глух и не глуп, слава богу. Но вы подходите к этой проблеме не под тем… как это… углом.

– Я вас не понимаю, – растерянно сказал инспектор, – мы знаем, что Экройд был жив без четверти десять. Согласны?

Пуаро внимательно поглядел на него и с улыбкой покачал головой.

– Я не согласен ни с чем, что не доказано.

– Но у нас есть доказательства – показания мисс Экройд.

– Какие? Что она ходила попрощаться с дядей? Но я – я не всегда верю тому, что мне говорят девушки, пусть даже самые очаровательные.

– Но, черт возьми, Паркер видел, как она вышла оттуда.

– Нет! – неожиданно резко сказал Пуаро. – Этого он как раз не видел. Я убедился в этом, произведя небольшой опыт, помните, доктор? Паркер видел ее перед дверью. Она держала руку на ручке. Он не видел, как она выходила из кабинета.

– Где же она еще могла быть?

– Может быть, на лестнице.

– На лестнице?

– В этом и заключается моя маленькая идея.

– Но лестница ведет только в спальню мистера Экройда.

Инспектор все еще недоумевал:

– Но если она была в спальне своего дяди, что тут такого? Зачем бы она стала это скрывать?

– А! В том-то и вопрос. Смотря по тому, что она там делала, не так ли?

– Вы имеете в виду… деньги? Но, черт побери, не мисс же Экройд взяла эти сорок фунтов!

– Я ничего не имею в виду. Но вспомните: жизнь здесь была не из легких и для матери, и для дочери. Неоплаченные счета, постоянная нужда в карманных деньгах. Роджер Экройд, как выясняется, был мелочен в денежных делах. Девушка могла оказаться в тяжелом положении из-за сравнительно небольшой суммы! И вот что произошло: она взяла деньги, стала спускаться по лестнице, услышала позвякивание стаканов и поняла, что Паркер направляется в кабинет. Если он увидит ее на лестнице, это покажется ему странным, и, когда денег хватятся, он вспомнит. Она кидается к двери кабинета и даже берется за ручку, чтобы было видно, что она только что вышла оттуда. Появляется Паркер. Она говорит ему первое, что приходит в голову, – повторяет распоряжение, отданное Экройдом раньше, и уходит.

– Но ведь потом-то она должна была понять, что от ее слов зависит многое? – возразил Рэглан. – Что надо открыть правду?

– Потом, – холодно продолжал Пуаро, – мадемуазель Флора попала в трудное положение. Ей ведь сказали только, что явилась полиция, обнаружен грабеж. Ее первая мысль, естественно, о присвоенных ею деньгах, и она повторяет свою историю. Затем узнает о смерти дяди. Она в панике. Падает в обморок. А современные девушки не так-то легко падают в обморок. Перед ней дилемма: либо не отступать от прежних показаний, либо признаться во всем. А признаваться в воровстве молодой девушке нелегко – особенно перед теми, чьим уважением она дорожит.

– Я не верю! – Рэглан стукнул кулаком по столу. – Это невозможно! И вы… вы давно это знали?

– Подозревал с самого начала, – признался Пуаро. – Я был убежден, что мадемуазель Флора что-то скрывает. Чтобы убедиться, я при докторе проделал опыт, о котором вам рассказал.

– И сказали при этом, что хотите проверить Паркера, – с горечью укорил я его.

– Но, mon ami, – начал оправдываться Пуаро, – иной раз надо же что-то сказать!

Инспектор встал.

– Нам остается одно, – заявил он, – немедленно ее допросить. Вы поедете со мной в «Папоротники», мсье Пуаро?

– Разумеется. Доктор Шеппард подвезет нас на своей машине?

Я охотно согласился.

Мы осведомились о мисс Экройд, и нас провели в гостиную; у окна сидели Флора и Блент.

– Здравствуйте, мисс Экройд, – сказал инспектор. – Не могли бы мы побеседовать с вами наедине?

Блент тотчас встал и направился к двери.

– В чем дело? – взволнованно спросила Флора. – Не уходите, майор Блент. Он может остаться, не правда ли? – обратилась она к инспектору.

– Как вам угодно, мисс, – сухо сказал инспектор, – но я бы предпочел задать вам эти вопросы наедине; думаю, так будет лучше и для вас.

Флора пристально поглядела на него. Я заметил, что она побледнела. Она повернулась к Бленту:

– Я хочу, чтобы вы остались. Пожалуйста. Я очень вас прошу – независимо от того, что намерен сообщить мне инспектор, я хочу, чтобы вы тоже услышали это.

Рэглан пожал плечами:

– Ну, дело ваше. Так вот, мисс Экройд, мсье Пуаро высказал предположение. Он утверждает, что вы не были в кабинете вашего дяди в прошлую пятницу вечером, и не видели вашего дядю, и не прощались с ним, когда услышали шаги Паркера, а были в это время на лестнице, ведущей в спальню вашего дяди.

Флора вопросительно посмотрела на Пуаро, он кивнул.

– Мадемуазель, когда несколько дней назад мы все сидели за столом, я умолял вас быть со мной откровенной. То, чего не говорят папе Пуаро, он узнает сам. Скажите правду. Поймите, я хочу вам помочь. Вы взяли эти деньги?

Наступило молчание. Потом Флора заговорила:

– Мсье Пуаро прав. Я взяла эти деньги. Украла. Я воровка. Да, жалкая, мелкая воровка. И я рада, что вы это знаете, – все эти дни я жила как в бреду, как в каком-то страшном сне… – Она села и закрыла лицо руками, голос ее дрожал. – Вы не представляете себе, как тяжела была моя жизнь здесь: вечная необходимость изворачиваться, лгать из-за счетов, обещать заплатить, обманывать – как я противна себе! Это нас и сблизило с Ральфом – мы оба слабы! Я понимала его и жалела – я и сама такая, – мы не умеем стоять на своих ногах, мы жалкие, презренные существа! – Она поглядела на Блента и вдруг топнула ногой: – Почему вы так смотрите на меня, как будто не верите? Да, я воровка! Но, по крайней мере, я не лгу сейчас. И я вовсе не юная бесхитростная простушка, какой, по-вашему, полагается быть девушке. Вы, конечно, больше не захотите меня видеть. И пусть! Я себя ненавижу, презираю! Но одному вы поверить должны: если бы, сказав правду, я облегчила положение Ральфа, я бы ее сказала. Но с самого начала я понимала, что это будет только хуже для него, увеличит улики, а моя ложь ему не вредила.

– Ральф, – сказал Блент, – понимаю, всегда Ральф.

– Ничего вы не понимаете, – как-то надломленно и беспомощно сказала вдруг Флора, – и никогда не поймете. – Она повернулась к инспектору: – Я признаюсь во всем. Мне были необходимы деньги. В тот вечер я совсем не видела дядю после обеда. А по поводу денег – делайте со мной что хотите! Хуже уже все равно не будет! – И, закрыв лицо руками, она выбежала из комнаты.

– Значит, так, – сказал инспектор тупо, явно не зная, что делать дальше.

– Инспектор Рэглан, – вдруг спокойно заговорил Блент, – эти деньги были вручены мне самим мистером Экройдом для особой цели. Мисс Экройд к ним не прикасалась – она лжет, чтобы помочь капитану Пейтену. Я готов показать это под присягой. – И кивнув, он вышел.

Пуаро кинулся за ним и задержал его в холле.

– Мсье, умоляю вас, одну минутку.

– Что такое, сэр? – хмуро и нетерпеливо спросил Блент.

– Дело в том, – торопливо заговорил Пуаро, – что ваша выдумка меня не обманула. Деньги взяла мисс Флора, но с вашей стороны это было благородно… Мне это понравилось. Вы быстро соображаете и быстро действуете.

– Весьма признателен, но ваше мнение меня не интересует, – холодно прервал его Блент и хотел уйти, однако Пуаро, не обидевшись, удержал его за рукав.

– Нет, вы должны меня выслушать. Тогда за столом я говорил о том, что вы все что-то скрываете. Так вот: я с самого начала знал, что скрываете вы. Мадемуазель Флора… Вы ведь любите ее всем сердцем. И полюбили с первой минуты, как увидели, не так ли? Нет, будем говорить об этом! Почему в Англии о любви упоминают так, будто ее надо стыдиться? Вы любите мадемуазель Флору и стараетесь скрыть это от всех. Прекрасно, так и следует, но послушайте совета Эркюля Пуаро – не скрывайте ее от мадемуазель Флоры!

Блент на протяжении этой речи несколько раз пытался уйти, но последние слова, казалось, приковали его к месту.

– Что вы хотите сказать? – спросил он резко.

– Вы думаете, она любит капитана Пейтена, но я, Эркюль Пуаро, говорю вам: нет! Она согласилась на брак с ним, чтобы угодить дяде и спастись от невыносимой жизни здесь. Оней нравится – между ними большая симпатия и взаимопонимание, но любит она не Ральфа Пейтена.

– Что вы мелете, черт побери! – воскликнул Блент. Я заметил, как он покраснел под загаром.

– Вы были слепы, мсье! Но пока на капитана Пейтена падает подозрение, она не может отречься от него – эта малютка умеет быть верной друзьям и долгу.

Я почувствовал, что мне пора вмешаться, чтобы помочь благому делу.

– Моя сестра говорила мне на днях, – сказал я, – что Флора совершенно равнодушна к Ральфу. А моя сестра никогда не ошибается в такого рода вещах.

Но Блент не обратил никакого внимания на мои слова. Он смотрел только на Пуаро.

– Вы действительно так думаете?… – Он умолк в растерянности.

Он был из тех людей, которым не всегда легко облечь свою мысль в слова. Пуаро этим недостатком не страдал.

– Если вы сомневаетесь, спросите ее сами, мсье. Или теперь… после этого случая с деньгами?…

– Вы можете предположить, – сердито фыркнул Блент, – что я поставлю ей это в вину? Роджер всегда был тяжел в денежных делах. Она запуталась и боялась сказать ему. Бедная девочка! Бедная, одинокая девочка!

– По-моему, мадемуазель Флора прошла в сад… – задумчиво пробормотал Пуаро, взглянув на стеклянную дверь.

– Я был неслыханным болваном, – сказал Блент отрывисто. – Странный у нас произошел разговор – как в какой-нибудь скандинавской пьесе. Но вы хороший человек, мсье Пуаро. Благодарю вас. – И, пожав руку Пуаро так, что тот скривился от боли, Блент вышел через веранду в сад.

– Не таким уж неслыханным, а просто влюбленным болваном, – заметил Пуаро, осторожно растирая руку.

Глава 20

Мисс Рассел

Инспектор Рэглан перенес основательное потрясение. Рыцарская ложь Блента обманула его не больше, чем нас. На обратном пути он не переставая жаловался:

– Но ведь это меняет все дело, мосье Пуаро. Вы это понимаете?

– Да, видимо, так, да, полагаю, что так. Но я, правду сказать, уже с некоторых пор об этом догадывался!

Инспектор Рэглан, для которого что-то прояснилось всего полчаса назад, молча покосился на него и продолжал:

– Значит, все эти алиби – чепуха! Полная чепуха! Опять начинать сначала. Узнать, что каждый из них делал с восьми тридцати до полдесятого, – вот от чего мы должны танцевать теперь. Вы были правы по поводу этого Кента – мы его пока попридержим. Дайте сообразить. Без четверти десять он в «Собаке и свистке». Он мог добраться туда за четверть часа, если бежал сломя голову. Возможно, что это его голос слышал мистер Реймонд, когда кто-то просил денег у мистера Экройда. Но ясно одно – звонил доктору не он; станция в полумиле от «Папоротников», в другом направлении, и в полутора милях от «Собаки и свистка», а он был в гостинице до четверти одиннадцатого. Черт бы побрал этот звонок – вечно мы на него натыкаемся!

– Да, – согласился Пуаро, – это любопытно.

– Хотя возможно, что звонил капитан Пейтен. Влез в окно, увидел своего дядю, заколотого кинжалом, испугался, что обвинят его, и убежал. Это вполне возможно, не так ли?

– Но зачем ему было звонить?

– Подумал, что, может быть, старик еще жив, хотел поскорее вызвать к нему врача, но не выдавая при этом себя. Неплохая теория, а? – Инспектор немного воспрянул духом. Он так явно был доволен собой, что наши слова были бы излишни.

Мы подъехали к моему дому, и я кинулся в приемную, где меня уже давно ждали пациенты, а Пуаро отправился с инспектором в участок.

Отпустив последнего пациента, я прошел в чуланчик, где у меня устроена мастерская. Я очень горжусь своим самодельным радиоприемником. Каролина ненавидит мою мастерскую, куда запрещен вход Энни с ее щетками и тряпками – мне дороги мои инструменты. Я разбирал механизм у будильника, который считался абсолютно испорченным, когда дверь приотворилась и в щель просунулась голова Каролины.

– Ты, конечно, здесь, – с явным неодобрением сказала она. – Мсье Пуаро хочет тебя видеть.

– Что ж, – сказал я кисло (от неожиданности я упустил пружинку), – если он хочет меня видеть, пригласи его сюда.

– Сюда?

– Вот именно!

Каролина удалилась, негодующе фыркнув. Вскоре она появилась снова вместе с Пуаро и ушла, хлопнув дверью.

– Ага, мой друг, – сказал Пуаро, подходя и потирая руки, – от меня не так-то просто избавиться, а?

– Кончили с инспектором? – спросил я.

– Пока да. А вы приняли всех пациентов?

– Да.

Пуаро уселся на стул, склонив свою яйцевидную голову набок, и поглядел на меня с таким видом, словно предвкушал добрую шутку.

– Ошибаетесь, – улыбнулся он, – вам придется принять еще одного пациента.

– Уж не вас ли? – с удивлением воскликнул я.

– О нет, мое здоровье в превосходном состоянии. Правду сказать, это маленькая complot.[46] Мне необходимо увидеть кое-кого, но я не хочу, чтобы об этом узнала вся деревня и принялась судачить, как только дама переступит мой порог, ибо это мисс Рассел! И она, кстати, уже лечилась у вас.

– Мисс Рассел! – воскликнул я.

– Précisément. Мне крайне необходимо поговорить с ней. Я послал ей записочку и назначил свидание в вашей приемной. Вы на меня не в претензии?

– Наоборот, – сказал я, – особенно если мне будет позволено присутствовать.

– Ну разумеется! Это же ваша приемная!

– Вы знаете, – сказал я, – меня все это крайне интригует. При каждом открытии меняется вся картина – как в калейдоскопе. Вот, например, к чему нам понадобилась мисс Рассел?

– Но ведь это очевидно, – пробормотал Пуаро, удивленно подняв брови.

– Вот опять, – проворчал я. – По-вашему, тут все очевидно, а я – как в тумане.

– Вы смеетесь надо мной, – добродушно погрозил мне пальцем Пуаро. – Возьмите разговор с мадемуазель Флорой. Инспектор был удивлен, а вы – нет.

– Да мне и в голову не приходило, что она украла деньги! – запротестовал я.

– Это, быть может, да. Но я наблюдал за вами, и вы не были, как инспектор Рэглан, полны удивления и недоверия.

– Пожалуй, вы правы, – сказал я после минутного размышления. – Мне все время казалось, что Флора что-то скрывает, так что это открытие подсознательно не было для меня такой неожиданностью, как для бедняги инспектора.

– Да! Бедняге придется заново пересмотреть все свои выводы. Я воспользовался его замешательством и добился от него исполнения одной моей просьбы. – Пуаро достал из кармана исписанный листок и прочел вслух: – «Полиция в течение нескольких дней разыскивала капитана Ральфа Пейтена, племянника мистера Экройда, владельца „Папоротников“, трагически погибшего в прошлую пятницу. Капитан Пейтен был задержан в Ливерпуле при посадке на корабль, отплывающий в Америку». Это, мой друг, появится в завтрашних газетах.

Пуаро аккуратно сложил листок.

Я уставился на него в полной растерянности.

– Но… но это же неправда. Он не в Ливерпуле.

Пуаро ласково мне улыбнулся:

– Как вы сообразительны! Нет, он не был задержан в Ливерпуле. Инспектору Рэглану очень не хотелось помещать эту заметку, тем более что я не дал ему никаких объяснений. Но я убедил его, что последствия ее будут очень важны, и он уступил мне, сложив с себя всякую ответственность.

Я уставился на Пуаро. Он улыбнулся.

– Не понимаю, – сказал я, – что это вам даст?

– Не вредно иногда прибегать к услугам серых клеточек, – серьезно ответил Пуаро. Он встал и подошел к моему рабочему столу. – Так вы, оказывается, любитель механики, – сказал он, осмотрев весь этот хаос.

У каждого человека есть свой конек. Я тут же продемонстрировал Пуаро мой самодельный радиоприемник. Ободренный его вниманием, я показал ему еще некоторые из моих изобретений – пустячки, но полезные в хозяйстве.

– Нет, решительно вы по призванию не врач, а изобретатель, – сказал Пуаро. – Но я слышу звонок – пришла ваша пациентка. Пойдемте в приемную.

Остатки былой красоты этой женщины уже поразили меня однажды. В то утро я был поражен снова. Высокая, прямая, одетая просто, во все черное, она держалась, как всегда, с достоинством; большие темные глаза ее блестели, обычно бледные щеки были покрыты румянцем. Да, несомненно, в юности она была на редкость хороша.

– Доброе утро, мадемуазель, – сказал Пуаро. – Присядьте, пожалуйста. Доктор Шеппард был так любезен, что уступил мне свою приемную для небольшой беседы с вами.

Мисс Рассел села, сохраняя невозмутимость. Если она и ощущала некоторую тревогу, это никак не проявлялось внешне.

– Все это, знаете ли, как-то странно, – сказала она.

– Мисс Рассел, я должен вам кое-что сообщить!

– Вот как?

– Чарлз Кент арестован в Ливерпуле.

На ее лице не дрогнул ни единый мускул. Она только чуть пошире открыла глаза и с легким вызовом спросила:

– Ну и что?

И вот тут-то я понял, почему мне показалось, что Чарлз Кент кого-то напоминает своей вызывающей манерой держаться. Два голоса – один грубый, хриплый, другой старательно благовоспитанный – обладали загадочно одинаковым тембром и интонацией. В тот вечер у ворот «Папоротников» незнакомец напомнил мне мисс Рассел. Потрясенный, я поглядел на Пуаро, и он чуть заметно кивнул мне, а в ответ на вопрос мисс Рассел развел руками – типично французский жест.

– Я подумал, что это может вас заинтересовать. Только и всего.

– С какой стати? Кто он такой, этот Кент?

– Это, мадемуазель, тот человек, который был в «Папоротниках» в вечер убийства.

– Неужели?

– На его счастье, у него алиби. Без пятнадцати десять он был в пивной за милю отсюда.

– Повезло ему, – заметила мисс Рассел.

– Но мы пока не знаем, зачем и к кому он приходил в «Папоротники».

– В этом я, к сожалению, ничем вам помочь не могу. Я ничего не слышала об этом посещении. Если это все… – Она хотела подняться, но Пуаро удержал ее:

– Нет, еще не все. Сегодня утром выяснилось, что мистер Экройд был убит не без четверти десять, а раньше: в промежутке между без десяти девять, когда доктор Шеппард покинул его, и без пятнадцати десять.

Я увидел, как кровь отлила от ее лица, она покачнулась.

– Но мисс Экройд говорила… мисс Экройд говорила…

– Мисс Экройд призналась, что она лгала. В этот вечер она не заходила в кабинет.

– И значит?

– И значит, возможно, что Чарлз Кент – именно тот, кого мы ищем. Он был в «Папоротниках». Неизвестно, что он там делал…

– Я могу сказать, что он там делал. Он не трогал мистера Экройда, он даже к кабинету не подходил. Это не он! – Железное самообладание было сломлено. Ужас и отчаяние были написаны на ее лице. – Мсье Пуаро! Мсье Пуаро, поверьте мне!

Пуаро встал и ласково погладил ее по плечу:

– Ну конечно, конечно. Я верю. Но мне надо было заставить вас говорить, понимаете?

Она посмотрела на него с недоверием.

– А это правда – то, что вы сказали?

– То, что Чарлза Кента подозревают в убийстве? Да, это верно. И вы одна можете спасти его, рассказав, зачем он приезжал в «Папоротники».

– Он приходил ко мне, – тихо и быстро заговорила она. – Я вышла к нему… в…

– В беседку, я знаю.

– Откуда?

– Мадемуазель, Эркюль Пуаро обязан знать все. Я знаю также, что вы выходили еще раньше и оставили в беседке записку, назначив время свидания.

– Да. Когда он написал, что ему надо меня видеть, я побоялась встретиться с ним в доме и в своем ответе предложила прийти в беседку. Потом, опасаясь, как бы он не ушел, не дождавшись меня, оставила там записку, что приду в десять минут десятого. Я вышла с запиской через стеклянную дверь гостиной, чтобы кто-нибудь из прислуги не заметил меня, а возвращаясь, встретилась с доктором Шеппардом и испугалась, что ему может показаться странным, почему я так спешила, запыхалась… – Она умолкла.

– Продолжайте, – сказал Пуаро. – Вы встретились с Кентом в десять минут десятого. О чем вы говорили?

– Мне трудно… Видите ли…

– Мадемуазель, – прервал ее Пуаро, – мне необходимо знать всю правду. Обещаю вам, что все сказанное здесь останется между нами. Я отвечаю и за доктора Шеппарда. Я помогу вам. Кент – ваш сын?

Она кивнула. Ее щеки вспыхнули.

– Об этом никто не знает. Это случилось давно, очень давно… в Кенте. Я не была замужем…

– И дали ему фамилию по названию графства? Понимаю.

– Я работала. Я платила за его воспитание. Он не знал, что я – его мать. Но он сбился с пути – пил, потом стал наркоманом. Я с трудом оплатила ему билет в Канаду. Года два о нем не было никаких вестей. Потом он каким-то образом узнал, что я – его мать. Начал писать, требовать денег. А когда вернулся в Англию, написал, что приедет ко мне в «Папоротники».

Я не хотела, чтобы он приехал открыто: меня считают такой… такой респектабельной. Если бы возникли подозрения, мне пришлось бы оставить работу. Тогда я написала ему эту записку.

– А утром пришли к доктору?

– Да. Я подумала, может, это излечимо. Он был неплохим мальчиком, пока не стал наркоманом.

– Понимаю, – сказал Пуаро. – Что же было дальше? Он пришел?

– Да. Он ждал меня в беседке. Был очень груб, грозил мне. Я принесла ему деньги, какие у меня были, потом мы немного поговорили, и он ушел.

– Когда?

– Минут двадцать – двадцать пять десятого. Когда я вернулась домой, еще не было половины.

– Куда он пошел из беседки?

– Туда же, откуда пришел. Прямо по дорожке к воротам.

Пуаро кивнул.

– А вы? Что сделали вы?

– Я вернулась в дом. По террасе ходил майор Блент и курил, и я вошла через боковую дверь. Было ровно половина десятого.

Пуаро сделал какую-то пометку в своем блокноте.

– Это, пожалуй, все, – сказал он задумчиво.

– Я… я должна рассказать все это инспектору Рэглану?

– Может быть, но пока торопиться не надо. Будем соблюдать надлежащий порядок. Чарлзу Кенту еще не предъявлено обвинение в убийстве. Могут возникнуть обстоятельства, которые сделают ваше признание ненужным.

– Вы были очень добры ко мне, мсье Пуаро, – сказала мисс Рассел, поднимаясь. – Очень! Спасибо вам. Вы… вы мне верите, что Чарлз не причастен к убийству?

– Совершенно очевидно, что человек, говоривший с мистером Экройдом в половине десятого, не мог быть вашим сыном. Не теряйте мужества, мадемуазель. Все будет хорошо.

Мисс Рассел ушла. Мы остались с Пуаро вдвоем.

– Значит, так, – сказал я. – Каждый раз мы возвращаемся к Ральфу Пейтену. Как вы догадались, что Кент приходил к мисс Рассел? Заметили сходство?

– Я связал ее с этим неизвестным задолго до того, как увидел его, – как только мы нашли перо. Оно указывало на наркотики, и я вспомнил, что вы говорили мне о разговоре с мисс Рассел у вас в приемной. Затем я нашел статью о кокаине в газете за то же число. Все было ясно. Она получила в это утро известие от какого-то наркомана, прочла статью и пришла к вам, чтобы кое-что выяснить. Она заговорила о кокаине, потому что статья была об этом, но, когда вы проявили слишком живой интерес, быстро перевела разговор на детективные романы и таинственные яды. Я заподозрил существование брата или сына – словом, какого-то родственника. Но мне пора. Время перекусить.

– Останьтесь у нас, – предложил я.

– Не сегодня, – покачал головой Пуаро, и глаза его весело блеснули. – Мне бы не хотелось обрекать мадемуазель Каролину на вегетарианскую диету два дня подряд!

«Ничто не ускользает от Эркюля Пуаро», – подумал я.

Глава 21

Заметка в газете

Каролина, конечно, видела мисс Рассел у дверей приемной, и я подготовил длинное объяснение о больном колене экономки, но оказалось, что она не была расположена задавать вопросы, ибо считала, что ей известны истинные мотивы появления мисс Рассел, а мне – нет.

– Ей надо было самым бессовестным образом выведать у тебя все, что можно, Джеймс! – сказала Каролина. – И не прерывай меня, я верю, что ты этого не заметил, – мужчины так наивны! Ей известно, что ты пользуешься доверием мсье Пуаро, и она хочет разнюхать. Знаешь, что я думаю, Джеймс?

– Представления не имею. Ты додумываешься до самых невероятных вещей.

– Твой сарказм неуместен. Мисс Рассел знает о смерти мистера Экройда больше, чем ей угодно в этом признаться.

И Каролина с торжеством откинулась в кресле.

– Ты в самом деле так думаешь? – спросил я рассеянно.

– Как ты туп сегодня, Джеймс. Как неживой. Опять печень?

И наш разговор перешел на сугубо интимные темы.

Заметка Пуаро появилась в газетах на следующий день. Преследуемые ею цели мне не были известны, но Каролина была потрясена.

Она начала с того, что, жертвуя истиной, заявила, будто всегда это утверждала. Я поднял брови, но спорить не стал. Каролина все-таки ощутила, видимо, укол совести, так как добавила:

– Может, я и не называла Ливерпуля, но все же говорила, что Ральф постарается уехать в Америку. Как Криппен.

– Без особого успеха, – напомнил я.

– Бедный мальчик! Все-таки его поймали. Твой долг, Джеймс, позаботиться о том, чтобы Ральфа не повесили.

– Что, по-твоему, я могу сделать?

– Но ты же врач, правда? И Ральфа знаешь с детства. Душевное расстройство – вот на что надо опираться! Я читала, что в тюремной больнице им совсем неплохо. – Слова Каролины напомнили мне кое-что.

– Я не знал, что у Пуаро есть душевнобольной племянник, – сказал я вопросительным тоном.

– Не знал? Мне он все рассказал. Бедный мальчик! Семейное несчастье! До сих пор его не помещали в больницу, но дело заходит так далеко, что, вероятно, скоро придется это сделать.

– Полагаю, ты уже полностью осведомлена о всех семейных делах Пуаро! – воскликнул я, накалившись до предела.

– Да, конечно, – ответила Каролина с тихим самодовольством. – Для нормальных людей излить кому-нибудь душу – всегда большое облегчение.

– Когда это делается по внутреннему побуждению, но облегчить душу под немилосердным нажимом – дело другое.

Каролина только поглядела на меня с видом христианской мученицы на римской арене.

– Ты слишком замкнут, Джеймс, – сказала она. – Терпеть не можешь говорить о своих делах или делиться с кем-нибудь и думаешь, будто остальные люди похожи на тебя. Я вовсе ничего ни из кого не выжимаю. Вот, например, если мсье Пуаро зайдет сегодня, как он собирался, я ведь не спрошу его, кто приехал к нему на рассвете.

– Так рано? – спросил я.

– Очень рано. Еще до молочника. Я просто выглянула из окна – штора почему-то колыхалась. Это был мужчина. Приехал на автомобиле. Весь закутанный. Я не разглядела его лица. Но все равно я догадалась, кто это, и ты увидишь, что я не ошиблась.

– Так кто же?

Каролина понизила голос до таинственного шепота:

– Эксперт из Скотленд-Ярда!

– Что? – сказал я ошеломленно. – Помилосердствуй, Каролина!

– Вот увидишь, Джеймс, что я права. Эта Рассел в то утро не зря расспрашивала тебя о ядах. Роджер Экройд мог быть отравлен.

– Какой вздор! – Я расхохотался. – Ты не хуже меня знаешь, что он убит ударом кинжала в шею.

– После смерти, Джеймс. Чтобы сбить полицию с толку.

– Милая моя, я осматривал тело, я знаю, что говорю. Рана была нанесена не после смерти – наоборот: смерть последовала от колотой ножевой раны – заруби себе это на носу!

Каролина вместо ответа приняла таинственный вид. Это меня окончательно рассердило, и я спросил:

– Будь добра, Каролина, скажи – есть у меня диплом врача?

– Может быть, и есть! То есть я знаю, что он у тебя есть, но у тебя нет воображения.

– Все досталось на твою долю, – сказал я сухо.

Забавно было наблюдать за маневрами Каролины, когда явился Пуаро. Не задавая прямых вопросов, она любыми способами наводила разговор на таинственного незнакомца. Смеющиеся глаза Пуаро говорили мне, что он видит ее игру насквозь. Но он оставался важно-непроницаемым, и она в конце концов сложила оружие. Насладившись этой игрой, Пуаро встал и предложил мне пройтись.

– Мне полезно худеть. А потом, может быть, мисс Каролина предложит нам чаю?

– С радостью! А ваш… э… гость не зайдет?

– Вы очень любезны. Нет, он отдыхает. Вы скоро с ним познакомитесь.

– Ваш старинный приятель, как мне кто-то говорил? – Каролина сделала еще одно героическое усилие.

– Да? – рассеянно пробормотал Пуаро. – Ну, нам пора.

Наша прогулка, как я и ожидал, привела нас к «Папоротникам». Я уже привык к методам Пуаро – поступки, по виду ничем не связанные между собой, на деле вытекали один из другого.

– У меня есть для вас небольшое поручение, мой друг. Сегодня вечером я собираюсь устроить маленькое совещание у себя. Вы придете?

– Разумеется, – сказал я.

– Отлично. Кроме того, мне нужны обитатели этого дома, то есть миссис Экройд, мадемуазель Флора, майор Блент, мистер Реймонд. Пригласите их от моего имени к девяти часам.

– С удовольствием. Но почему вы не хотите сами?

– Чтобы избежать вопросов «почему?», «зачем?». Они захотят узнать, что у меня на уме. А я, как вы знаете, не люблю заранее давать объяснения. (Я улыбнулся.) Мой друг Гастингс называл меня устрицей. Он был не прав. Я сообщаю все факты, но каждый может объяснить их по-своему.

– Когда я должен это сделать?

– Окажите любезность, пригласите их сейчас.

Мы уже подошли к дому.

– А вы не зайдете?

– Я – нет. Я немного прогуляюсь по парку, а через четверть часа встретимся у ворот.

Кивнув, я отправился выполнять его просьбу. Дома оказалась только миссис Экройд, встретившая меня весьма любезно.

– Я очень благодарна вам, доктор, за то, что вы так тактично разъяснили мсье Пуаро это недоразумение. Но жизнь – поистине сплошное испытание. Вы, конечно, слышали о Флоре?

– Что именно? – спросил я осторожно.

– Новая помолвка. Флора и Гектор Блент. Конечно, не такая хорошая партия, как Ральф. Но ведь счастье – самое главное в жизни, и Гектор по-своему человек весьма достойный. А Флоре нужен муж, на которого можно положиться, не вертопрах. Вы читали об аресте Ральфа?

– Да. Читал.

– Ужасно! – Миссис Экройд вздрогнула и закрыла глаза. – Джеффри Реймонд принял это так близко к сердцу, звонил в Ливерпуль. Но в полицейском участке ему ничего не объяснили. Заявили даже, что Ральфа вообще не арестовывали. Мистер Реймонд теперь утверждает, что все это ошибка… Как это говорится?… Газетная утка. Я запретила упоминать об этом в присутствии слуг. Но какой позор! Что, если Флора вышла бы за него замуж? – Миссис Экройд вновь закрыла глаза от переполнявших ее чувств.

Я ждал, когда получу возможность выполнить поручение Пуаро, но миссис Экройд заговорила снова:

– Вы ведь были здесь вчера с этим невыносимым инспектором Рэгланом? Он просто зверь! Так напугал Флору, что она сказала, будто взяла деньги из спальни бедного Роджера. А ведь все так просто! Милой девочке понадобились деньги, она не хотела беспокоить дядю – он сам не велел, – и, зная, где они лежат, она взяла их в долг.

– Это говорит Флора? – спросил я.

– Мой дорогой доктор! Современные девушки так впечатлительны! И вам ли не знать про гипноз! Инспектор кричал: «Кража, кража!» – и у бедной девочки возникла ассоциация – или, может быть, это комплекс? – я всегда путаю эти слова, – и она поверила, будто и правда украла их. Но я сразу поняла все. Впрочем, отчасти это недоразумение меня даже радует, оно все ускорило, я хочу сказать: они объяснились – Флора и Гектор. Вы знаете, одно время я начинала бояться, что между Флорой и Реймондом что-то завязывается. Вообразите, какой ужас! Какой-то секретарь, без гроша в кармане, без связей! – Голос миссис Экройд сорвался на визг.

– Для вас это было бы тяжелым ударом, – сказал я. – У меня к вам поручение от мсье Пуаро.

– Ко мне? – тревожно спросила миссис Экройд.

Я поспешил ее успокоить, объяснив, чего хочет Пуаро.

– Конечно, – с некоторым сомнением произнесла миссис Экройд, – раз мсье Пуаро приглашает, мы, по-видимому, должны прийти. Но зачем? Хотелось бы знать наперед.

Я, полный искренности, заверил ее, что не знаю сам.

– Хорошо, – хмуро сказала она наконец, – я скажу остальным, и мы придем к девяти.

Я распрощался и направился на условленную встречу.

– Боюсь, что прошло больше четверти часа, – сказал я, подходя к Пуаро, – но, когда эта дама начнет трещать, попробуйте-ка вставить хоть слово.

– Не беда, – сказал Пуаро, – я неплохо провел время, парк великолепен.

Мы зашагали к дому. К нашему удивлению, дверь нам открыла сама Каролина, видимо высматривавшая нас. Она приложила палец к губам. Щеки ее пылали от волнения.

– Здесь, – шепнула она, – Урсула Борн, старшая горничная из «Папоротников». Она в ужасном состоянии, ей нужен мсье Пуаро. Я сделала что могла – провела ее в столовую, дала ей чашку чаю. Просто сердце сжимается, на нее глядя.

– Она в столовой? – переспросил Пуаро.

– Проходите, – сказал я и распахнул дверь.

Урсула Борн сидела у стола, уткнувшись лицом в сложенные на коленях руки. Она подняла голову. Глаза ее опухли от слез.

– Урсула Борн… – пробормотал я.

– Нет, – сказал Пуаро, подходя к ней. – Это не Урсула Борн, дитя мое, не правда ли? А Урсула Пейтен? Миссис Ральф Пейтен?

Глава 22

Рассказ Урсулы

Несколько секунд девушка молча смотрела на Пуаро. Потом, окончательно потеряв самообладание, кивнула и зарыдала. Каролина кинулась к ней, обняла, похлопала по плечу.

– Полно, полно, дорогая, – принялась она утешать ее. – Все будет хорошо. Вот увидите. Все образуется.

Несмотря на любопытство и любовь к сплетням, Каролина очень добра. На минуту даже заявление Пуаро было забыто перед горем девушки. Но вот Урсула выпрямилась, вытерла глаза.

– Как глупо, – пробормотала она. – И непростительно.

– Нет, дитя мое, мы понимаем, что пришлось вам перенести за последние дни, – мягко сказал Пуаро.

– Для вас это было тяжким испытанием, – вставил я.

– И вдруг я узнаю, что вам все известно, – продолжала Урсула. – Откуда вы узнали? Вам сказал Ральф?

Пуаро покачал головой.

– Вы, конечно, понимаете, почему я пришла. Вот из-за этого…

Она вынула измятую газетную вырезку, и я узнал заметку Пуаро.

– Ральф арестован. Значит, все бесполезно. Мне незачем больше скрывать.

– Не всегда можно верить газетам, мадемуазель, – пробормотал Пуаро; у него был пристыженный вид. – Но все-таки вам лучше быть откровенной; нам нужна правда.

Девушка посмотрела на него с сомнением.

– Вы не доверяете мне, – сказал Пуаро. – И тем не менее вы ко мне пришли. Почему?

– Потому что я не верю… Ральф не мог этого сделать, – прошептала она. – И еще потому, что вы очень умны и узнаете правду, и еще…

– Да?

– Мне кажется, вы добры.

Пуаро энергично закивал:

– И правильно, да-да. Послушайте, я искренне верю, что ваш муж невиновен, но дело принимает скверный оборот. И чтобы спасти его, я должен знать все до последней мелочи, даже если это может показаться новой уликой против него.

– Как верно вы понимаете! – прошептала Урсула.

– А теперь расскажете мне все без утайки, не так ли? Все с самого начала.

– Надеюсь, вы меня не выпроводите за дверь, – сказала Каролина, удобно устраиваясь в кресле. – Во-первых, я хочу знать, почему эта девочка разыгрывала из себя горничную?

– Разыгрывала? – переспросил я.

– Конечно. Почему, дитя мое? На пари?

– Чтобы жить, – отрезала Урсула. И начала рассказ, который я изложу здесь своими словами.

Она была седьмым ребенком в семье обедневшего ирландского джентльмена. После смерти отца дочерям пришлось задуматься о куске хлеба. Урсуле не нравилась профессия, единственно доступная для девушки без специального образования, – профессия гувернантки при маленьком ребенке, а практически няньки, и она решила стать горничной. Старшая ее сестра, которая вышла замуж за капитана Фоллиота, дала ей рекомендацию. (К ней-то я и обращался за справками, и причина ее смущения стала мне теперь ясна.) Но Урсуле было бы неприятно, если бы ее прозвали «барышней-горничной», тем более что поступила она на службу по рекомендации сестры, – ей хотелось доказать, что она на своем месте. В «Папоротниках», несмотря на некоторую отчужденность, дававшую порой пищу для перемывания косточек, она зарекомендовала себя хорошо – была расторопна, добросовестна, умела.

– Мне нравилась моя работа, – объяснила она. – И притом у меня оставалось много свободного времени.

А потом она встретилась с Ральфом Пейтеном, и между ними завязался роман, завершившийся тайным браком, на который она пошла, в сущности, против воли – Ральф убедил ее, что отчим не разрешит ему жениться на девушке без гроша за душой. Лучше, говорил он, обвенчаться тайно и преподнести отчиму эту новость при более благоприятных обстоятельствах. Так Урсула Борн стала Урсулой Пейтен. Ральф заверял ее, что подыщет себе работу, расплатится с долгами и, получив возможность содержать жену и став независимым от отчима, раскроет тайну.

Но для людей типа Ральфа Пейтена начать новую жизнь легче на словах, чем на деле. Он надеялся, что ему удастся убедить отчима, не подозревавшего о его женитьбе, уплатить его долги и помочь ему снова стать на ноги. Но Экройд, узнав о величине его долгов, не только совсем рассвирепел, но и наотрез отказался сделать для него хоть что-нибудь. Прошло несколько месяцев, и Ральф получил от отчима приглашение в «Папоротники». Роджер Экройд не стал ходить вокруг да около. Он всегда мечтал о том, чтобы Ральф женился на Флоре, и без обиняков предложил ему этот брак.

И вот тут обнаружилась слабохарактерность Ральфа. Как всегда, он пошел по линии наименьшего сопротивления. Насколько я понял, ни Флора, ни Ральф не пытались разыгрывать из себя влюбленных. Для них обоих это была чисто деловая сделка. Роджер Экройд продиктовал свои условия – они их приняли. Флора надеялась обрести независимость, деньги, большую свободу действий. Положение Ральфа, разумеется, было сложнее. Но он был по уши в долгах и решил не упускать свой шанс: его долги будут уплачены, он может начать все сначала. Он был не из тех людей, которые умеют заглядывать далеко вперед, но, по-видимому, у него была смутная надежда, что по истечении какого-то приличного срока его помолвку с Флорой можно будет расторгнуть. И он и Флора просили, чтобы помолвку держали пока в секрете. Ральф главным образом хотел скрыть ее от Урсулы, инстинктивно чувствуя, как противен должен быть этот обман такой честной и волевой натуре.

А потом наступил кризис: с обычным для него упрямым самодурством Роджер Экройд решил объявить о помолвке, сказав об этом только Флоре, на что та апатично согласилась. Урсулу это сообщение потрясло. Она вызвала Ральфа на свидание в лес, и часть их разговора услышала моя сестра. Ральф умолял ее сохранить в тайне их брак еще некоторое время. Урсула самым решительным образом отказалась – она собиралась сообщить о нем мистеру Экройду, и как можно скорее. Муж и жена расстались в ссоре.

Урсула сдержала слово и в тот же день объяснилась с Роджером Экройдом. Разговор был бурным, хотя Роджера Экройда собственное несчастье, несомненно, занимало гораздо больше. Но его возмутил обман. Гнев его был обращен главным образом на Ральфа, но досталось и Урсуле. Он считал, что она сознательно «окрутила» приемного сына богатого человека. Оба наговорили друг другу непростительных слов.

В тот же вечер, тайком выскользнув из дома через боковую дверь, Урсула встретилась, как было условлено, с Ральфом в беседке. Разговор свелся к взаимным обвинениям. Он упрекал ее в том, что своей несвоевременной откровенностью она погубила его будущее, она его – в лживости. Они расстались. Через полчаса было найдено тело Экройда. С тех пор Урсула не видела Ральфа и не получала от него никаких известий.

Слушая это повествование, я начинал все больше и больше понимать, какими последствиями могли быть чреваты эти события. Останься Экройд в живых, он неминуемо изменил бы завещание. Его смерть была крайне своевременной и для Ральфа, и для Урсулы Пейтен. Неудивительно, что она помалкивала.

Мои размышления прервал голос Пуаро, и серьезность его сказала мне, что мой друг прекрасно понимает, чем может обернуться эта совокупность фактов.

– Мадемуазель, я должен задать вам один вопрос, от которого, возможно, зависит все: когда именно вы расстались с капитаном Ральфом Пейтеном в беседке? Не торопитесь. Подумайте, чтобы ответ ваш был точным.

Урсула горько усмехнулась:

– Вы думаете, я не вспоминала это десятки раз? Я пошла в беседку ровно в половине десятого. По террасе прохаживался майор Блент, и я пошла в обход через кусты. Было примерно тридцать три минуты десятого, когда я пришла в беседку. Ральф уже ждал меня. Я пробыла с ним не больше десяти минут; когда я вернулась в дом, было без четверти десять.

Я понял, почему она так настойчиво расспрашивала меня в тот день. Если бы оказалось, что Экройд был убит раньше, до без четверти десять! Очевидно, та же мысль заставила Пуаро задать следующий вопрос:

– Кто первым ушел из беседки?

– Я.

– А Ральф оставался там?

– Да, но не думаете же вы?…

– Мадемуазель, что я думаю, не имеет значения. Что вы сделали, вернувшись в дом?

– Прошла в свою комнату.

– И долго там оставались?

– До десяти часов.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Подтвердить? Что я была у себя? Нет… А… понимаю, могут подумать… могут подумать…

В ее глазах мелькнул ужас.

Пуаро закончил за нее:

– Что это вы проникли в кабинет через окно и убили мистера Экройда? Да, это могут подумать.

– Разве только идиоты! – негодующе воскликнула Каролина и погладила девушку по плечу.

– Ужасно! – Урсула закрыла лицо руками. – Ужасно!..

– Успокойтесь, дорогая! – воскликнула Каролина. – Мсье Пуаро так не думает. А ваш муж, откровенно говоря, упал в моем мнении. Бежать так трусливо, бросив вас на произвол судьбы!

– Нет! – энергично запротестовала Урсула. – Ральф не бежал бы, чтобы спасти себя. Я теперь все понимаю. Он тоже мог подумать, что я убила его отчима.

– Ну нет, – возразила Каролина. – Он не мог подумать такое.

– Я была с ним так жестока и холодна в тот вечер. Не хотела его слушать, не хотела верить, что он меня любит. Говорила ему злые, жестокие слова – первое, что приходило в голову. Я так старалась ударить его побольнее!

– Это было для него только полезно, – заявила Каролина. – Если вы сказали что-то обидное мужчине, пусть это вас не тревожит. Мужчины слишком самодовольны, они просто не верят, что вы говорите серьезно, если это что-то нелестное для них.

– Когда убийство было открыто, – взволнованно продолжала Урсула, – и он не появился, я была вне себя. У меня на миг закралось даже сомнение… Но я знала, что он не мог… Только я хотела, чтобы он сам заявил о своей невиновности. Я знала, что он очень привязан к доктору Шеппарду, и подумала: может, доктору известно, где он. – Она повернулась ко мне: – Вот почему я заговорила с вами тогда. Я думала, вдруг вы сможете передать ему…

– Я? – воскликнул я.

– Откуда Джеймс мог знать, где он? – резко спросила Каролина.

– Конечно, это было маловероятно, – согласилась Урсула, – но Ральф много говорил о вас как о своем лучшем друге.

– Моя дорогая, – сказал я, – я не имею ни малейшего представления о том, где находится сейчас Ральф Пейтен.

– Это правда, – сказал Пуаро.

– Но… – Урсула удивленно указала на газетную вырезку.

– Ах, это! – сказал, слегка смутившись, Пуаро. – A, bagatelle,[47] мадемуазель! Я уверен, что Ральф Пейтен не арестован.

– Так, значит… – медленно начала девушка.

– Мне хотелось бы выяснить одно обстоятельство, – быстро перебил ее Пуаро. – В тот вечер на капитане Пейтене были ботинки или сапоги?

– Не помню, – покачала головой Урсула.

– Жаль. А впрочем, вы могли и не заметить. Ну хорошо, мадам, никаких больше вопросов. – Он шутливо погрозил ей пальцем. – И не надо мучиться. Ободритесь и доверьтесь Эркюлю Пуаро.

Глава 23

Небольшое совещание у Пуаро

– А теперь, – сказала Каролина, – девочка отправится наверх и приляжет. Не беспокойтесь, милочка, мсье Пуаро сделает для вас все, что можно.

– Мне бы нужно вернуться в «Папоротники», – неуверенно сказала Урсула, но Каролина решительно пресекла ее возражения:

– Чепуха! Сейчас вы на моем попечении и пока останетесь здесь. Верно, мсье Пуаро?

– Так будет лучше всего, – согласился тот. – А вечером я попрошу мадемуазель… прошу прощения… мадам присутствовать на моем маленьком совещании. Ее присутствие крайне необходимо.

Каролина кивнула и вышла вместе с Урсулой. Когда дверь за ними закрылась, Пуаро сказал, усаживаясь в кресло:

– Все идет прекрасно, обстановка проясняется.

– Но становится все более и более тяжелой для Ральфа Пейтена, – заметил я угрюмо.

Пуаро кивнул:

– Да, но этого и следовало ожидать, не так ли?

Я поглядел на него, несколько сбитый с толку этим замечанием.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза. Внезапно он тяжело вздохнул и покачал головой.

– Что такое? – спросил я.

– Бывают минуты, когда я тоскую по моему другу, живущему теперь в Аргентине, – сказал он. – Всегда, когда я работал, он был рядом и часто помогал мне. У него был дар натыкаться на истину, не замечая ее, и часто его глупые выводы открывали мне эту истину. Кроме того, у него была полезная привычка вести записки, и это было интересно.

– Если в этом дело… – Я смущенно кашлянул.

– Да, так что? Что вы хотели сказать? – У Пуаро заблестели глаза.

– Видите ли, я читал некоторые рассказы капитана Гастингса и подумал, почему бы не попробовать самому что-нибудь в этом роде. Пожалуй, это единственный случай в моей жизни… Жаль было бы упустить.

Произнося эту речь, я смущался все больше и больше. Пуаро вскочил. Я в ужасе подумал, что он собирается расцеловать меня, по своему французскому обычаю, но он, к счастью, воздержался.

– Но ведь это великолепно! Вы записывали свои впечатления от этого дела по мере его развития?

Я кивнул.

– Épatant![48] – вскричал Пуаро. – Дайте мне их сию же минуту.

Я не был готов к такому настоятельному требованию и стал напряженно пытаться вспомнить некоторые детали.

– Но… – запинаясь, сказал я, – вам придется меня простить, я иногда… э… переходил на личности.

– О, понимаю. Вы говорили обо мне как о смешном, а может быть, порой и нелепом человеке. Это не имеет значения. Гастингс тоже не всегда был вежлив. А я выше подобных пустяков.

Все еще охваченный сомнением, я порылся в ящиках письменного стола и протянул ему растрепанную пачку. Предполагая возможность издания рукописи, я разделил ее на главы. Накануне вечером я довел ее до второго посещения мисс Рассел. Таким образом, Пуаро получил двадцать глав. На этом мы попрощались.

Мне пришлось посетить пациента, жившего довольно далеко, и я вернулся в девятом часу. Меня ждал горячий ужин и сообщение, что Пуаро и моя сестра перекусили вместе в полвосьмого и Пуаро удалился в мою мастерскую дочитывать рукопись.

– Надеюсь, Джеймс, – сказала моя сестра, – что ты в своих записках был осторожен, говоря обо мне?

У меня отвисла челюсть. Я вовсе не был осторожен.

– Впрочем, это не имеет значения, – сказала Каролина, правильно истолковав мое молчание. – У мсье Пуаро свой взгляд на вещи, он понимает меня лучше, чем ты.

Я прошел в мастерскую, Пуаро сидел у окна, рукопись лежала аккуратной стопочкой перед ним. Он положил на нее руку и заговорил.

– Eh bien, – сказал он, – поздравляю вас, вы очень скромны!

– О! – сказал я растерянно.

– И очень сдержанны, – прибавил он.

Я снова сказал:

– О!

– Гастингс писал не так. На каждой странице без конца встречалось слово «я». Что он думал, что он делал. Но вы – вы оставляете себя на заднем плане, в тени. Только раз или два вы пишете о себе – в сценах домашней жизни, так сказать.

Я слегка покраснел, подметив лукавые искорки в его глазах.

– Но все-таки что вы об этом думаете? – спросил я нервно.

– Хотите слышать мое откровенное мнение?

– Конечно.

Пуаро оставил свою шутливую манеру.

– Очень подробный и обстоятельный отчет, – сказал он любезно. – Вы сообщили все факты точно и аккуратно, хотя и проявили надлежащую скромность касательно вашей роли.

– И этот отчет вам помог?

– Да, могу сказать – значительно помог. Пойдемте ко мне приготовлять сцену для моего маленького представления.

Каролина была в холле. Вероятно, она надеялась, что ее тоже пригласят, но Пуаро тактично вышел из положения.

– Мне бы очень хотелось пригласить и вас, мадемуазель, – сказал он с сожалением в голосе, – но это было бы неделикатно. Ведь все те, что придут сегодня, – подозреваемые. Среди них я найду убийцу мистера Экройда.

– Вы правда верите в это? – спросил я с сомнением.

– А вы, я вижу, не верите, – сухо сказал Пуаро. – Еще не научились ценить Эркюля Пуаро.

В этот момент по лестнице спустилась Урсула.

– Вы готовы, дитя мое? – спросил Пуаро. – Прекрасно. Мы сейчас пойдем ко мне. Мадемуазель Каролина, поверьте, я готов вам служить всегда и во всем.

Мы ушли. Каролина стояла на крыльце с видом собаки, которую не взяли на прогулку.

В гостиной Пуаро все было уже приготовлено. На столе стояли различные сиропы, бокалы и рюмки, а также блюдо с бисквитами. Из соседней комнаты принесли несколько стульев. Пуаро сновал по комнате, то передвигая стулья, то переставляя лампу, потом поправил ковер. Он старался сделать так, чтобы свет падал на стулья, а другой конец комнаты, где, как я решил, будет сидеть он сам, оставался в полумраке.

Мы с Урсулой молча следили за ним.

Вскоре раздался звонок.

– Это они! – объявил Пуаро. – Отлично! Все готово.

Дверь открылась, и вошли гости из «Папоротников».

– Мадам, мадемуазель! – приветствовал Пуаро миссис Экройд и Флору. – Вы очень добры, что пришли. Майор Блент, мистер Реймонд!

Секретарь был весел, как всегда.

– Что тут затевается? – рассмеялся он. – Опыты с научной машиной? Нам наденут манжеты на руки и по предательским ударам пульса определят убийцу? Говорят, такая штука есть.

– Я читал о чем-то в этом роде, – ответил Пуаро, – но я старомоден, обхожусь серыми клеточками. А теперь начнем. Но сперва, – он взял Урсулу за руку и вывел вперед, – позвольте представить вам миссис Ральф Пейтен: они поженились в марте.

– Ральф! В марте! – взвизгнула миссис Экройд. – Чепуха! Не может быть! – Она уставилась на Урсулу, словно видела ее впервые. – На Борн? Мсье Пуаро, я вам не верю!

Урсула покраснела и собиралась что-то сказать, но ей помешала Флора, которая быстро подошла к ней и взяла под руку.

– Не обижайтесь, что мы удивлены, – сказала она, – ведь вы и Ральф хорошо хранили тайну. Поздравляю от всей души.

– Вы очень добры, мисс Экройд, – тихо произнесла Урсула. – Вы имеете право сердиться, Ральф вел себя недопустимо, особенно по отношению к вам.

– Забудьте это, – ответила Флора, ласково погладив ее по руке. – У Ральфа не было другого выхода. На его месте я, верно, поступила бы так же. Правда, он мог бы довериться мне, я бы его не выдала.

Пуаро постучал пальцами по столу и значительно кашлянул.

– Заседание начинается, – сказала Флора. – Мсье Пуаро намекает, что нам не следует болтать. Но все же скажите мне только одно – где Ральф? Ведь вы должны знать?

– Но я не знаю! – вскричала, чуть не плача, Урсула. – В том-то и дело, что не знаю!

– Разве его не арестовали в Ливерпуле? – спросил Реймонд. – Ведь это было в газетах.

– Он не в Ливерпуле, – коротко ответил Пуаро.

– Короче говоря, никто не знает, где он, – заметил я.

– Кроме Эркюля Пуаро, э?… – сказал Реймонд.

– Меня? Я знаю все, – серьезно ответил на его шутливое замечание Пуаро. – Не забывайте это.

Джеффри Реймонд поднял брови.

– Все? – Он присвистнул. – Сильно сказано!

– Вы действительно догадываетесь, где прячется Ральф Пейтен? – спросил я недоверчиво.

– Не догадываюсь – знаю, друг мой.

– В Кранчестере? – рискнул я.

– Нет, – торжественно ответил Пуаро, – не в Кранчестере.

Он не прибавил больше ничего и жестом пригласил гостей сесть. Тут дверь отворилась, вошли еще двое – Паркер и мисс Рассел – и сели возле двери.

– Все в сборе, кворум, – удовлетворенно произнес Пуаро, и я заметил беспокойное выражение, появившееся на всех лицах: верно, всем, как и мне, показалось, что захлопнулась ловушка.

Пуаро, держа в руках лист бумаги, важно прочел:

– Миссис Экройд, мисс Флора Экройд, майор Блент, мистер Джеффри Реймонд, миссис Ральф Пейтен, Джон Паркер, Элизабет Рассел. – Он положил бумагу на стол.

– И что все это значит? – спросил Реймонд.

– Это список лиц, подозреваемых в убийстве, – ответил Пуаро. – Вы все имели возможность убить мистера Экройда.

Миссис Экройд ахнула и вскочила:

– Я не хочу, я не хочу! Я вернусь домой!

– Вы не пойдете домой, мадам, – строго сказал Пуаро, – пока не выслушаете меня. – Он помолчал, откашлялся и продолжал: – Я начну сначала. Когда мисс Экройд попросила меня расследовать это дело, я отправился в «Папоротники» с добрейшим доктором Шеппардом. Я прошел с ним по террасе, где на подоконнике мне показали следы. Оттуда инспектор Рэглан повел меня по тропинке, ведущей к сторожке. Я увидел беседку и, тщательно обследовав ее, нашел кусочек накрахмаленного батиста и пустой стержень гусиного пера. Обрывок батиста немедленно ассоциировался у меня с передником горничной. Когда инспектор Рэглан показал мне список обитателей дома, я заметил, что у старшей горничной, Урсулы Борн, нет алиби. По ее словам, она была в своей комнате с половины десятого до десяти. А что, если это она была в беседке и с кем-то встречалась? А мы знаем от доктора Шеппарда, что в тот вечер он встретил у ворот какого-то незнакомца. На первый взгляд могло показаться, что проблема решена, что этот неизвестный человек был с Урсулой Борн в беседке. На это указывало и гусиное перо. Этот стержень заставил меня подумать о наркомане, приехавшем из-за океана, где героин распространен гораздо шире. Незнакомец, которого встретил доктор Шеппард, говорил с легким американским акцентом, что подтверждало это заключение. Но тут я заметил, что время не совпадало. Урсула Борн не могла попасть в беседку до половины десятого, а этот человек должен был прийти туда в самом начале десятого. Конечно, я мог предположить, что он ждал в беседке полчаса. С другой стороны, вполне возможно, что в беседке за этот вечер произошло два свидания. Когда я пришел к такому выводу, я тут же обратил внимание на несколько многозначительных фактов: экономка, мисс Рассел, утром посетила доктора Шеппарда и проявила интерес к возможностям излечения от наркомании. Связав это с гусиным пером, я пришел к заключению, что этот человек приходил к экономке, а не к Урсуле Борн. С кем же виделась Урсула? Я недолго пребывал в неизвестности. Сперва я нашел обручальное кольцо с датой и надписью «от Р.», потом узнал, что Ральфа Пейтена видели в двадцать пять минут десятого на тропинке, ведущей к беседке, и, наконец, услышал о разговоре в лесу между Ральфом и неизвестной девушкой. Таким образом, я привел все факты в порядок: тайный брак, объявление о помолвке в день трагедии, бурный разговор в лесу, свидание в беседке вечером. Отсюда вытекало, что Ральф и Урсула Борн (или Пейтен) имели все основания желать смерти мистера Экройда, а также неожиданно вскрылось еще и то, что в кабинете мистера Экройда в половине десятого Ральф быть не мог. Тут мы приходим к следующему и самому интересному моменту преступления – кто же был в кабинете с мистером Экройдом в половине десятого? Не Ральф Пейтен – он был в беседке со своей женой. Не Чарлз Кент – он уже ушел. Кто же? Я задал себе дерзкий вопрос: а был ли с ним кто-нибудь?

Последние слова Пуаро торжествующе кинул нам, как вызов, наклонившись вперед, а затем откинулся на спинку стула с таким видом, словно нанес кому-то решающий удар.

На Реймонда это, однако, не произвело впечатления. Он мягко возразил:

– Кажется, вы хотите представить меня лжецом, мсье Пуаро, но мои показания ведь имеют подтверждение, исключая, пожалуй, лишь то, какие именно слова были произнесены. Вспомните: майор Блент тоже слышал, что мистер Экройд с кем-то разговаривал. Он был на террасе и, хотя слов разобрать не мог, голоса слышал ясно.

Пуаро кивнул.

– Я этого не забыл, – спокойно сказал Пуаро, – но у Блента создалось впечатление, что мистер Экройд говорил с вами.

На секунду Реймонд растерялся, но тут же нашелся:

– Блент знает теперь, что он ошибся.

– Безусловно, – подтвердил майор.

– Однако вначале он почему-то подумал так, – задумчиво произнес Пуаро. – О нет! – Он протестующе поднял руку. – Я знаю, что вы мне скажете. Но этого недостаточно. Надо найти другое объяснение. Скажем так: с самого начала меня поразило одно – характер слов, услышанных мистером Реймондом. Меня изумило, что никто этого не заметил – не заметил ничего странного.

Он помолчал, потом негромко процитировал:

– «Обращения к моему кошельку были столь часты за последнее время, что эту просьбу я удовлетворить не смогу…» Вам ничего не кажется в этом странным?

– Ничего, – сказал Реймонд. – Диктуя мне письма, он часто пользовался чуть ли не этой самой фразой.

– Вот именно! – вскричал Пуаро. – Об этом-то я и говорю. Возможна ли такая фраза в обычной разговорной речи? Вот если бы он диктовал письмо…

– Читал письмо вслух, хотите вы сказать, – медленно произнес Реймонд. – Пусть так. Но читал-то он его все-таки кому-то.

– Но почему? Какие у вас данные, что в комнате был еще кто-то? Вспомните: слышен был только голос мистера Экройда.

– Но ведь никто, если он в своем уме, не стал бы читать подобное письмо себе вслух?

– Вы все забываете одно обстоятельство, – мягко сказал Пуаро. – Вы забываете про молодого человека, приезжавшего в предыдущую среду.

Все поглядели на Пуаро.

– Ну да, – подсказал он, – в среду. Сам он не представляет собой ничего интересного, но зато его фирма…

– Фирма «Диктофон»! – ахнул Реймонд. – Теперь я понял. Диктофон! Вы об этом подумали?

– Да, – кивнул Пуаро. – Мистер Экройд собирался приобрести диктофон. Я обратился за справкой в эту фирму и узнал, что он его приобрел. Почему он это скрыл от вас, я не знаю.

– Хотел сделать мне сюрприз, – пробормотал Реймонд. – Он, как ребенок, любил удивлять людей неожиданностями. Смаковал предстоящую шутку, может быть, играл, как с новой игрушкой. Да, похоже, так. Вы правы, такая фраза в разговоре невозможна.

– Понятно также, – добавил Пуаро, – почему майор Блент решил, что в кабинете – вы. Обрывки слов, долетавшие до него, были явной диктовкой, и у него создалось впечатление, что диктуют вам. Тем более что его внимание было отвлечено белой фигурой, мелькнувшей в кустах. Он решил, что это была мисс Экройд, хотя на самом деле он, конечно, видел белый передник Урсулы, пробиравшейся в беседку.

– Хотя ваше заключение блестяще – я бы до этого никогда не додумался, – но оно ничего не меняет, – сказал Реймонд, оправившись от изумления. – В девять тридцать мистер Экройд был жив, раз он диктовал в диктофон. Кент к тому времени уже ушел. Что касается Ральфа… – Он поглядел на Урсулу.

– Ральф и я, – ответила она твердо, хотя ее щеки пылали, – расстались без четверти десять. Он не подходил к дому, я уверена. Больше всего на свете он боялся встречи с отчимом.

– Я не сомневаюсь, что вы говорите правду, – сказал Реймонд. – Я всегда был уверен в невиновности капитана Пейтена. Но надо помнить о том, какие вопросы будут задаваться на суде. Он попал в тяжелое положение, но если бы он перестал скрываться…

– Это ваше мнение? – перебил Пуаро. – Вы считаете, что ему следует явиться?

– Конечно, если вы знаете, где он.

– Я замечаю, что вы не верите моим словам. Но повторяю еще раз – я знаю все: и что означали следы на подоконнике и телефонный звонок, и где скрывается Ральф Пейтен…

– Где же он? – резко спросил Блент.

– Неподалеку, – с улыбкой ответил Пуаро.

– В Кранчестере? – спросил я.

– Вы постоянно спрашиваете меня об этом, – повернулся ко мне Пуаро. – Кранчестер, кажется, стал у вас idée fixe.[49] Нет-нет, он не в Кранчестере. Он… вот.

Пуаро драматически протянул руку. Все обернулись. В дверях стоял Ральф Пейтен.

Глава 24

Рассказ Ральфа Пейтена

Для меня это была нелегкая минута, и я плохо помню, что произошло дальше. Когда я несколько оправился, Ральф держал за руку свою жену и улыбался мне. Пуаро тоже улыбался, красноречиво грозя мне пальцем.

– Разве я не говорил вам по меньшей мере раз тридцать, что бесполезно скрывать что-нибудь от Эркюля Пуаро? Что он все равно узнает правду. – Он повернулся к остальным: – Помните, недавно нас было шестеро за столом, и я обвинил всех пятерых, что они что-то скрывают от меня? Четверо признались – то есть все, кроме доктора Шеппарда. Но у меня были свои подозрения. Доктор Шеппард заходил в «Три кабана» в тот вечер, надеясь увидеть капитана Пейтена. Он его не застал, но предположим, что он встретил его на улице по дороге домой. Доктор Шеппард был другом капитана Пейтена, он только что побывал на месте преступления и знал, что обстоятельства складываются против капитана. Может быть, он даже знал больше, чем было известно…

– Знал, – сказал я покаянно. – Я думаю, мне следует признаться во всем. Я видел Ральфа днем. Сперва он не хотел довериться мне, но потом рассказал о своем браке и о положении, в которое попал. Когда было обнаружено убийство, я сразу понял: как только эти факты станут известны, подозрение неминуемо падет либо на Ральфа, либо на девушку, которую он любит. Вечером я высказал ему эти соображения. Мысль о том, что ему придется давать показания и они могут навлечь подозрения на его жену, заставила его… – Я запнулся.

Ральф докончил за меня.

– Смыться, – сказал он лаконично. – Видите ли, расставшись со мной, Урсула пошла домой. Мне пришло в голову, что она могла еще раз встретиться с моим отчимом. Днем он вел себя оскорбительно, и я подумал: ведь он мог довести ее до такого состояния, что, не отдавая себе отчета, она…

Он умолк. Урсула отняла у него свою руку и отшатнулась.

– Ты подумал это, Ральф? Ты мог подумать, что я?…

– Вернемся к преступным действиям доктора Шеппарда, – сухо прервал Пуаро. – Доктор Шеппард обещал капитану Пейтену свою помощь, и ему удалось спрятать его от полиции.

– Где? В своем доме? – спросил Реймонд.

– О нет! – сказал Пуаро. – Задайте себе тот же вопрос, который задал я себе: где милейший доктор мог скрыть этого молодого человека? Где-то поблизости, надо полагать. Я думаю о Кранчестере. Отель? Нет. Пансион? Тоже нет. Так где же? А! Лечебница. Приют для умалишенных. Я проверяю свою теорию. Изобретаю душевнобольного племянника и советуюсь с мадемуазель Каролиной. Она сообщает мне адреса двух лечебниц, куда ее брат кладет своих пациентов. Я навожу справки и узнаю, что в одну из них доктор привез пациента в субботу утром. Мне было нетрудно установить, что это был капитан Пейтен, хотя и записанный под другой фамилией. После некоторых формальностей мне позволили увезти его. Рано утром вчера он приехал сюда.

– Эксперт Каролины… – пробормотал я, удрученно глядя на Пуаро. – И подумать только, что я не догадался!

– Теперь вы понимаете, почему я говорил, что вы были слишком сдержанны в ваших записках, – шепнул мне Пуаро. – То, что там написано, – правда, но вся ли правда там написана, мой друг?

Я был слишком уничтожен, чтобы возражать.

– Доктор Шеппард вел себя как мой истинный друг, – сказал Ральф. – Он не бросил меня в беде, он поступил так, как ему подсказывала совесть. Однако мсье Пуаро доказал мне, что он был не прав. Мне следовало явиться, а не прятаться, но в лечебнице не дают газет, и я просто не знал, что происходит.

– Доктор и тут проявил образцовую сдержанность, – заметил Пуаро, – но я, я узнаю€ маленькие тайны. Это моя профессия.

– Но расскажите же, Ральф, что случилось с вами в ту ночь? – нетерпеливо спросил Реймонд.

– Вы уже все знаете, – ответил Ральф. – Мне почти нечего добавить. Я ушел из беседки примерно без четверти десять и бродил по дороге, стараясь собраться с мыслями и решить, что мне делать. Я понимаю, что у меня нет алиби, но клянусь вам: я не подходил к кабинету и не видел отчима ни живым, ни мертвым. Мне бы хотелось, чтобы вы мне поверили, а прочие пусть думают что хотят.

– Нет алиби? – пробормотал Реймонд. – Скверно. Я, конечно, вам верю, но… все же это скверно.

– Почему же? Это крайне упрощает дело, – весело сказал Пуаро. (Мы все с недоумением уставились на него.) – Вы меня понимаете? Нет? Так вот: чтобы спасти капитана Пейтена, настоящий убийца должен признаться. – Он посмотрел на нас с сияющей улыбкой. – О да, да, я говорю серьезно. Вы заметили, я не пригласил инспектора Рэглана. На это была причина: я не хотел открывать ему того, что известно мне. Во всяком случае, сегодня. – Его голос, манера говорить внезапно изменились, в них прозвучала угроза. – Я, говорящий с вами, знаю, что убийца мистера Экройда здесь, в этой комнате. Я говорю с убийцей. Утром инспектор Рэглан узнает правду. Вы понимаете?

Наступила напряженная тишина. Ее нарушила служанка – она принесла ему телеграмму. Пуаро ее вскрыл. И тут вдруг громко и резко прозвучал голос майора Блента:

– Вы говорите, что убийца среди нас. А вы знаете, кто?

Пуаро прочел телеграмму. Смял ее в руке.

– Теперь знаю точно. – Он постучал пальцем по листку бумаги.

– Что это? – спросил Реймонд.

– Радиограмма с парохода, идущего в Соединенные Штаты.

Наступила мертвая тишина.

Пуаро поднялся, сделал общий поклон.

– Месье и медам, мое совещание окончено. Помните: утром инспектор Рэглан узнает правду.

Глава 25

Вся правда

Пуаро жестом задержал меня. Я покорно подошел к камину и задумался, машинально шевеля поленья носком башмака. Я был в полном недоумении. Впервые я совсем не понимал, куда клонит Пуаро; я даже подумал было, что он разыграл комедию, дабы блеснуть своими талантами, однако тут же отбросил эту мысль: в его словах была неподдельная угроза, глубокая убежденность. Но мне все еще казалось, что он идет по ложному следу.

Когда последний из гостей ушел, Пуаро подошел к камину.

– Ну, мой друг, – сказал он спокойно, – а вы что скажете?

– Не знаю, что и думать, – сказал я откровенно. – В чем смысл всего этого? Зачем ждать до утра, а не пойти к Рэглану сразу? Зачем понадобилось вам предупреждать преступника?

Пуаро сел, достал портсигар с русскими папиросками и минуты две молча курил. Потом сказал:

– Подумайте, используйте свои серые клеточки. Я никогда не действую без причины.

После некоторого колебания я сказал:

– Прежде всего приходит в голову следующее: вы сами не знаете виновного, но уверены, что он – один из присутствовавших сегодня здесь. Вашей целью было добиться признания.

Пуаро одобрительно кивнул:

– Неглупая мысль, но это не так.

– Или вы хотели убедить его, что вам все известно, и таким образом заставить выйти в открытую – необязательно путем признания. Он может попытаться заставить вас замолчать – пока вы не начали утром действовать, – заставить тем же способом, каким он заставил мистера Экройда.

– Ловушка – и я в качестве приманки! Merci, mon ami,[50] но я не настолько героичен.

– Тогда я отказываюсь вас понимать. Ведь вы рискуете, предупреждая убийцу. Вы даете ему возможность спастись.

– Он не может спастись, – серьезно сказал Пуаро. – У него есть только один выход, но это – не путь к свободе.

– Вы вправду считаете, что один из присутствовавших здесь – убийца? – спросил я недоверчиво.

– Да, мой друг.

– Кто же?

Несколько минут Пуаро молчал. Потом бросил окурок в камин и задумчиво заговорил:

– Я проведу вас тем путем, которым прошел сам. Шаг за шагом я проведу вас, и вы убедитесь, что факты указывают, неопровержимо указывают только на одного человека. В самом начале мое внимание привлекли два факта и одно небольшое расхождение во времени. Первый факт – телефонный звонок. Будь Ральф Пейтен убийцей, этот звонок не имел бы ни малейшего смысла, следовательно, решил я, он не убийца. Я удостоверился, что никто из находившихся в доме в роковой вечер не мог позвонить сам, и вместе с тем я был убежден, что именно среди них должен я искать преступника. Следовательно, звонил сообщник. Этот вывод меня не очень удовлетворил, но пока я остановился на нем. Потом я стал искать мотив звонка. Это было трудно. Я мог исходить только из его результата. А результат звонка – в том, что убийство было открыто в тот же вечер, а не утром, как, вероятнее всего, должно было бы произойти. Так или не так?

– Да-а… Пожалуй, вы правы: после распоряжения мистера Экройда вряд ли кто-нибудь вошел бы в кабинет до утра.

– Très bien.[51] Дело продвигается. Но многое еще остается неясным. Зачем понадобилось, чтобы убийство было открыто вечером? Вот единственный ответ, который я нашел на этот вопрос: убийце надо было оказаться на месте, когда взломают двери, или хотя бы проникнуть в кабинет тотчас после этого. И тут мы подходим ко второму факту – к креслу, отодвинутому от стены. Инспектор Рэглан отмахнулся от него как от пустяка, я же считал это фактом первостепенного значения. Будь у нас сейчас план кабинета, так точно воспроизведенный вами в рукописи, вы бы увидели, что кресло, будучи поставлено в положение, указанное Паркером, оказалось бы на прямой линии между дверью и окном.

– Окном? – невольно переспросил я.

– Да, мне тоже сперва пришла в голову эта мысль, но я быстро отбросил ее: ведь хотя у этого кресла и высокая спинка, оно заслоняет лишь нижнюю часть окна. Однако вспомните, mon ami, что как раз перед окном стоит круглый столик с журналами и книгами. Вот этот столик действительно был скрыт креслом, и тут я впервые заподозрил истину.

Предположим, что на этом столике было что-то, не предназначенное для всеобщего обозрения. Что-то, оставленное там убийцей. Я еще не догадывался, что это могло быть, но уже знал об этом предмете много интересного. Например: убийца не мог унести его сразу после совершения преступления, и в то же время ему было совершенно необходимо убрать это «что-то», как только преступление будет открыто. И вот – телефонный звонок, дающий убийце возможность оказаться на месте вовремя.

Идем дальше. До прибытия полиции на месте преступления были четверо: вы сами, Паркер, майор Блент и мистер Реймонд. Паркера я отбросил сразу, так как он наверняка мог рассчитывать и без звонка оказаться на месте в нужный момент. Кроме того, именно он рассказал мне об отодвинутом кресле. Паркер, таким образом, очищался от подозрений в убийстве, но не в шантаже – я все еще считал возможным, что он шантажировал миссис Феррар. Реймонд и Блент оставались под подозрением, так как, если бы прислуга нашла труп рано утром, и тот и другой могли бы не успеть скрыть предмет, находившийся там на круглом столе. Так что же это был за предмет? Вы слышали, какое я дал объяснение обрывку разговора, долетевшему на террасу? Лишь только я узнал, что в доме побывал представитель некой фирмы, мысль о диктофоне прочно вошла в мое сознание. Вы слышали, что я сказал здесь полчаса назад? Вы помните, все, казалось, согласились с моими выводами, но никто, по-видимому, не осознал одного важного факта: если мистер Экройд в этот вечер диктовал в диктофон, почему диктофон не был найден?

– Об этом я не подумал! – сказал я.

– Мы теперь знаем, что мистером Экройдом был приобретен диктофон, но среди его вещей диктофона обнаружено не было. Следовательно, если что-то было взято со столика, скорее всего, это был диктофон. Но тут возникает новая сложность. Взять диктофон, когда внимание всех присутствующих занято убитым, не столь уж трудно, но диктофон не носовой платок – его не сунешь в карман. Следовательно, его куда-то спрятали.

Вы видите, куда я клоню? Фигура убийцы начинает обретать форму. Лицо, одним из первых попавшее на место преступления, но которое могло и не попасть туда, если бы преступление было обнаружено только утром, лицо, имевшее возможность спрятать куда-то диктофон.

– Но зачем, – перебил я его, – надо было убирать диктофон? С какой стати?

– Вы вроде мистера Реймонда. Вы считаете, что в девять тридцать мистер Экройд говорил в диктофон. Но вспомните, в чем заключается смысл этого полезного изобретения? В него диктуют, не так ли? А позже секретарь или машинистка включают его, и голос звучит снова.

– Вы думаете?… – ахнул я.

Пуаро кивнул:

– Да. В девять тридцать мистера Экройда уже не было в живых. Говорил диктофон, а не человек.

– Который включил убийца? Но, значит, он был там в этот момент?

– Возможно. Но не следует исключать применение какого-нибудь приспособления – вроде часового механизма. Однако в этом случае у нас к воображаемому портрету убийцы прибавляются еще две черты: это человек, знавший о приобретении диктофона мистером Экройдом и обладавший необходимыми познаниями в механике. Вся эта картина уже сложилась у меня в уме, когда возник вопрос о следах на подоконнике. Здесь открывались три возможности. Во-первых, следы могли действительно принадлежать Ральфу Пейтену. Он в этот вечер был в «Папоротниках», мог влезть в кабинет через окно и найти своего отчима мертвым. Это одна гипотеза.

Во-вторых, была не исключена возможность, что следы оставил кто-то, у кого на ботинках такие же подметки, как у Ральфа Пейтена. Но ни у кого из обитателей дома таких ботинок не было, а у Чарлза Кента, как мы узнали от официантки в «Собаке и свистке», на ногах были стоптанные сапоги.

В-третьих, эти следы могли быть оставлены со специальной целью бросить подозрение на Ральфа Пейтена. Чтобы проверить это последнее заключение, необходимо было удостовериться в существовании некоторых фактов. Одна пара ботинок, принадлежащих капитану Пейтену, была изъята полицией из его номера в «Трех кабанах». Ни сам капитан Пейтен, ни кто-либо еще не мог носить эту пару в тот вечер, потому что она находилась у коридорного. Согласно теории, выдвинутой полицией, Ральф надел вторую идентичную пару. Я узнал, что у него действительно было две пары ботинок. Если мое третье предположение было правильным, то убийца в этот вечер носил ботинки Ральфа, откуда следует, что у Ральфа была с собой еще какая-нибудь обувь. Трудно предположить, чтобы он привез с собой три одинаковые пары ботинок – третья пара, скорее всего, должна была оказаться сапогами. Я попросил вашу сестру навести для меня справки – выяснить цвет сапог. Откровенно признаюсь, что вопрос о цвете был поставлен лишь для того, чтобы скрыть цель моих расспросов.

Вы знаете, какие результаты дали наведенные ею справки. Выяснилось, что у Ральфа Пейтена действительно были с собой сапоги. Поэтому вот первый вопрос, который я ему задал, когда он приехал ко мне вчера утром: во что он был обут в тот роковой вечер? Капитан Пейтен без замедления ответил, что на нем были сапоги, и указал на свои ноги – на них были эти самые сапоги, поскольку с тех пор у него не было возможности сменить обувь.

Таким образом, мы получаем еще одно слагаемое для определения убийцы: это должен быть человек, имевший возможность унести ботинки Ральфа Пейтена из «Трех кабанов» в тот день.

Он умолк, затем продолжал, слегка повысив голос:

– И, наконец, последнее. Это должен был быть человек, имевший возможность взять кинжал из витрины. Вы скажете, что такая возможность была у любого из живущих в доме, но я хочу обратить ваше особое внимание на тот факт, что мисс Флора Экройд была абсолютно уверена, что кинжала уже не было в витрине, когда она ее рассматривала. – Он снова немного помолчал. – Давайте же теперь, когда все, в общем, ясно, подведем итог. Это был человек, который заходил в «Три кабана» в тот роковой день; человек, настолько близкий к мистеру Экройду, что знал о приобретении им диктофона; человек, обладавший некоторыми познаниями в механике; человек, имевший возможность взять кинжал из витрины до прихода мисс Флоры; человек, у которого было куда спрятать диктофон – чемоданчик, например, – и, наконец, человек, остававшийся на несколько минут один в кабинете, пока Паркер вызывал полицию, после того как преступление было открыто. Короче говоря – доктор Шеппард.

Глава 26

И ничего, кроме правды

На несколько мгновений воцарилась мертвая тишина. Затем я рассмеялся.

– Вы сошли с ума! – сказал я.

– Нет, – уверенно произнес Пуаро, – я не сошел с ума. Маленькое несоответствие во времени с самого начала обратило мое внимание на вас.

– Несоответствие во времени? – переспросил я, не понимая.

– Ну да! Вы помните – все, не исключая и вас, были согласны, что от сторожки до дома пять минут ходьбы. И еще меньше, если пойти напрямик к террасе. Вы же ушли из дома без десяти девять – по вашим собственным словам и по словам Паркера. Однако, когда вы проходили мимо сторожки, пробило девять. Ночь была холодная – в такую погоду человек спешит. Почему же вам понадобилось десять минут на пятиминутное дело? С самого начала я заметил, что, только по вашим словам, вы заперли окно в кабинете. Экройд попросил вас об этом, но не проверял, что вы делали там, за шторой. Предположим, что окно в кабинете осталось незапертым. Хватило бы у вас времени за эти десять минут обежать дом, переодеть башмаки, влезть в окно, убить Экройда и оказаться у ворот в девять часов? Я отверг эту теорию, потому что человек в таком нервном состоянии, в каком находился в тот вечер Экройд, не мог бы не услышать, как вы влезаете в окно, и схватка была бы неминуема. Но если вы убили Экройда до ухода, когда стояли рядом с его креслом? Тогда вам надо было выйти из подъезда, забежать в беседку, вынуть башмаки Ральфа из чемоданчика, который вы захватили с собой, надеть их и пройти через грязь. Затем, оставляя следы на подоконнике, вы забираетесь в кабинет, запираете дверь изнутри, бежите назад в беседку, надеваете собственные башмаки и мчитесь к воротам. Я проделал все эти действия, когда вы заходили к миссис Экройд, чтобы пригласить ее сюда, – они заняли как раз десять минут. Затем – домой с обеспеченным алиби, поскольку вы завели диктофон на половину десятого.

– Мой милый Пуаро, – сказал я голосом, который мне самому показался неестественным и чужим, – вы слишком долго ломали голову над этим делом. С какой стати стал бы я убивать Экройда?

– Ради безопасности. Это вы шантажировали миссис Феррар. Кому, как не лечащему врачу, было знать, отчего умер мистер Феррар? При нашей первой встрече вы упомянули о наследстве, доставшемся вам год назад. Я наводил справки, но ничего о нем не узнал. Вам просто надо было как-то объяснить двадцать тысяч фунтов, полученные от миссис Феррар. Ее деньги не пошли вам впрок. Вы потеряли их на спекуляциях, а потом завинтили пресс слишком крепко, и миссис Феррар нашла выход, неожиданный для вас. Узнай Экройд правду, он бы вас не пощадил, и для вас все было бы кончено.

– А телефонный звонок? – спросил я, не сдаваясь. – Вероятно, и для него вы подобрали правдоподобное объяснение?

– Когда я узнал, что вам и вправду звонили со станции, это меня, признаться, порядком смутило. Я ведь думал, что вы просто сочинили звонок. Это было очень хитро, поскольку давало вам предлог для появления в «Папоротниках» и возможность спрятать диктофон, от которого зависело ваше алиби. Когда я расспрашивал вашу сестру о пациентах, приходивших к вам в пятницу утром, у меня были лишь смутные подозрения о том, как вы устроили этот звонок. Я вовсе не думал о мисс Рассел. Ее посещение было счастливым совпадением, отвлекшим ваше внимание от истинной цели моих расспросов. Я нашел то, что искал. Среди ваших пациентов в то утро был стюард трансатлантического парохода, уезжавший в Ливерпуль с вечерним экспрессом. Что могло быть удобнее? Позвонит, а через несколько часов будет далеко в море – ищи его. В субботу отплывал «Орион». Я узнал имя стюарда, послал ему радиограмму. Вы видели, как сегодня я получил от него ответ.

Он протянул мне телеграмму. Я прочел: «Правильно. Доктор Шеппард просил меня занести записку пациенту и позвонить с вокзала об ответе. Я позвонил и сказал, как было поручено: „Ответа не будет“.

– Неплохо задумано, – сказал Пуаро. – Звонок действительно был, и ваша сестра слышала его и видела, как вы подошли к телефону. Но о том, что именно было сказано, сообщил только один человек – вы сами.

Я зевнул.

– Все это очень интересно, но лежит в сфере фантазии, а не подлинной жизни.

– Вы думаете? Помните, что я сказал: утром инспектор Рэглан узнает правду. Но ради вашей сестры я готов предоставить вам возможность другого выхода. Большая доза снотворного, например. Вы понимаете? Но капитан Ральф Пейтен должен быть оправдан, за va sans dire.[52] Для этого вы могли бы закончить вашу весьма интересную рукопись, отказавшись от прежней скрытности и умолчаний.

– Ваши предположения просто неисчерпаемы. Вы кончили?

– Нет, пожалуй, вы мне напомнили еще об одном. С вашей стороны было бы крайне неумно попытаться заставить меня замолчать тем способом, какой вы применили к мистеру Экройду. Имейте в виду, что такие штучки бессильны против Эркюля Пуаро.

– Мой дорогой Пуаро, – сказал я с легкой улыбкой, – кто бы я ни был, я не дурак. Ну что ж, – добавил я, слегка зевнув, – мне пора домой. Благодарю вас за чрезвычайно интересный и поучительный вечер.

Пуаро тоже встал и проводил меня своим обычным вежливым поклоном.

Глава 27

Заключение

Пять часов утра. Я очень устал, закончил мою работу. У меня болит рука – так долго я писал. Неожиданный конец для моей рукописи. Я думал опубликовать ее как историю одной из неудач Пуаро. Странный оборот принимают иногда обстоятельства.

С той минуты, когда я увидел взволнованно беседующих миссис Феррар и Ральфа Пейтена, у меня появилось ощущение надвигающейся катастрофы. Я решил, что она рассказала ему все. Я ошибся, но эта мысль не оставляла меня до тех пор, пока Экройд в кабинете в тот вечер не открыл мне правды.

Бедняга Экройд. Я рад, что пытался дать ему возможность избежать такого конца, – я даже уговаривал его прочесть письмо, пока еще не поздно. Впрочем, нет, буду честен: ведь подсознательно я понимал, что с таким упрямым человеком, как он, это лучший способ заставить его не прочесть письма. Интересно другое, в тот вечер он смутно ощущал опасность, но я у него никаких подозрений не вызывал.

Кинжал был неожиданным озарением. Я принес с собой одну подходящую штучку, но, увидев кинжал в витрине, решил, что лучше использовать оружие, которое никак со мной не связано.

Наверное, я сразу решил убить его. Лишь только я услышал о смерти миссис Феррар, как тут же почувствовал уверенность, что она ему все рассказала перед смертью. Найдя его в таком волнении, я подумал, что, возможно, он знает правду, но не верит, хочет дать мне возможность оправдаться. Поэтому я вернулся домой и принял меры предосторожности. Если его волнение оказалось бы связанным только с Ральфом, что ж, они ничему бы не помешали. Диктофон он отдал мне за два дня перед этим для регулировки. В нем что-то не ладилось, и я убедил его не отсылать аппарат назад, а дать мне для починки. Я добавил к нему свое приспособленьице и захватил с собой в чемоданчике. В общем, я доволен собой как писателем. Можно ли придумать что-нибудь более изящное: «Было без двадцати минут девять, когда Паркер принес письма. И когда я ушел от Экройда без десяти девять, письмо все еще оставалось непрочитанным. У двери меня охватило сомнение, и я оглянулся – все ли я сделал, что мог?»

Ни слова лжи, как вы видите. А поставь я многоточие после первой фразы? Заинтересовало бы кого-нибудь, что произошло за эти десять минут?

Когда, уже стоя у двери, я обернулся и в последний раз окинул все взглядом, осмотр удовлетворил меня. Все было готово. И на круглом столике стоял диктофон, заведенный на девять тридцать. (Приспособление, которое я сделал для этого, было довольно хитроумным, построенным по принципу будильника.) А кресло я поставил так, что диктофон не был виден от двери.

Должен признаться, что встреча с Паркером у самых дверей напугала меня, что я честно и записал. А потом, когда тело было найдено и я послал Паркера звонить в полицию, – какой точный выбор слов: «Я сделал то немногое, что требовалось». А требовались совсем пустяки – сунуть диктофон в чемоданчик и поставить кресло на место. Мне и в голову не приходило, что Паркер заметит эту перестановку. В состоянии такого волнения логически он не должен был видеть ничего, кроме трупа. Но вот что значит глаз квалифицированного слуги! Этого я не учел.

Жаль, не знал я заранее, что Флора будет утверждать, будто видела своего дядю живым без четверти десять. Это привело меня в крайнее недоумение. Впрочем, мне на протяжении всего этого дела не раз приходилось недоумевать. Ведь создавалось впечатление, что все так или иначе приложили к нему руку.

Больше всего я боялся Каролины. Мне все казалось, что кто-кто, а она догадается. Как странно, что она в тот день заговорила о моей «слабохарактерности».

Но она никогда не узнает правды. Как сказал Пуаро, остается один выход… Я могу положиться на него. Он и инспектор Рэглан сумеют сохранить все в тайне. Мне не хотелось бы, чтобы Каролина узнала. Она любит меня, и, кроме того, она горда… Моя смерть будет ударом для нее, но любое горе утихает…

Когда я кончу писать, мне останется запечатать рукопись и адресовать ее Пуаро… А затем – что выбрать? Веронал? Это было бы своего рода возмездием. Хотя за смерть миссис Феррар я не считаю себя ответственным. Она была прямым следствием ее поступков. Мне не жаль ее.

Себя мне тоже не жаль. Значит, пусть будет веронал.

Досадно только – зачем понадобилось Эркюлю Пуаро, уйдя на покой, поселиться здесь выращивать тыквы?

Второй гонг

Джоан Эшби выглянула из своей комнаты и замерла, прислушиваясь. Она уже хотела вернуться обратно, когда, чуть не под самыми ее ногами, раздался оглушительный удар гонга.

Джоан сорвалась с места и помчалась к лестнице. Она так спешила, что на верхней площадке с разгона налетела на молодого человека, появившегося с противоположной стороны.

— Привет, Джоан! Где пожар?

— Извини, Гарри. Я тебя не заметила.

— Я так и понял, — обиженно отозвался Гарри Дэйлхаус. — Но что это за гонки ты тут устроила?

— Гонг же был.

— Слышал. Но это ведь только первый.

— Да нет же, Гарри, уже второй!

— Первый.

— Второй.

Продолжая спорить, они спустились по лестнице. Когда они оказались в холле, дворецкий, только что отложивший молоточек для гонга, степенным размеренным шагом двинулся им навстречу.

— Второй, — настаивала Джоан. — Точно тебе говорю. Не веришь, взгляни на время.

Гарри Дэйлхаус посмотрел на большие напольные часы.

— Двенадцать минут девятого! — воскликнул он. — Похоже, ты права. Только все равно: не слышал я первого гонга. Дигби, — повернулся он к дворецкому, это первый гонг или второй?

— Первый, сэр.

— В двенадцать-то минут девятого? Дигби, кое-кого могут уволить за такие штучки.

Губы дворецкого растянулись в вымученной улыбке.

— Сегодня ужин будет подан десятью минутами позже, сэр. Распоряжение хозяина.

— Невероятно! — воскликнул Гарри Дэйлхаус. — Ну и ну! Хорошенькие дела, я вам доложу. Мир полон чудес. И что же стряслось с моим уважаемым дядюшкой?

— Семичасовой поезд, сэр, он опоздал на полчаса, а поскольку…

Раздавшийся резкий звук, похожий на удар хлыста, заставил его смолкнуть.

— Какого черта? — удивился Гарри. — Это сильно напоминает выстрел.

Слева от них открылась дверь гостиной, и в холл вышел смуглый привлекательный мужчина лет тридцати пяти.

— Что это было? — поинтересовался он, — Очень напоминает выстрел.

— Должно быть, выхлоп, сэр, — ответил дворецкий. — С этой стороны шоссе проходит совсем рядом, а окна наверху открыты.

— Возможно, — с сомнением произнесла Джоан, — но дорога ведь там, махнула она рукой вправо, — а звук, по-моему, шел оттуда, — показала она в противоположную сторону.

Смуглый мужчина покачал головой.

— А по-моему, нет. Я был в гостиной и готов поклясться, что это донеслось вон оттуда. — Он кивнул в направлении гонга и входной двери. — Потому и вышел.

— Итак: восток, запад и юг, — подвел итог Гарри, не выносивший, когда последнее слово оставалось за кем-то другим. — Чтобы дополнить картину, Кин, я выбираю север. Уверен, звук донесся оттуда. Какие будут предположения?

— Какие же еще, кроме убийства? — улыбнулся Джеффри Кин. — Прошу прощения, мисс Эшби.

— Да нет, ничего, — отозвалась Джоан. — Всего-навсего мурашки. Что называется, кто-то прошел по моей могиле.

— Убийство… отличная идея, — оживился Гарри. — Но, увы! Ни стонов, ни крови. Боюсь, максимум, на что мы можем рассчитывать, это кролик, застреленный браконьером.

— На редкость приземленно, но, полагаю, так оно и есть, — согласился Кин. — А стреляли совсем рядом. Однако давайте лучше пройдем в гостиную.

— Слава богу, мы не опоздали! — горячо воскликнула Джоан. — Я просто-таки скатилась с лестницы, решив, что дали второй гонг.

Дружно смеясь, они вошли в просторную гостиную.

Личэм Клоуз был одним из самых знаменитых старинных особняков Англии. Его владельцем, Хьюбертом Личэмом Роше, завершался славный и древний род, представители побочных ветвей которого любили поговаривать, что «Нет, кроме шуток, по старине Хьюберту давно уже плачет психушка. Совсем ведь, бедолага, спятил».

Даже со скидкой на присущую друзьям и родственникам склонность к преувеличению, в этом несомненно была какая-то доля истины. Хьюберт Личэм Роше был, как минимум, эксцентричен. Прекрасный музыкант, он тем не менее отличался совершенно неуправляемым темпераментом и доходящим до абсурда чувством собственной значимости. Его гостям приходилось либо разделять его пристрастия, либо перестать быть его гостями.

Одним из таких пристрастий была музыка. Если хозяин играл для гостей, что он частенько проделывал по вечерам, действо должно было вершиться в абсолютном безмолвии. Брошенная шепотом фраза, шорох платья или хотя бы даже просто движение — и он как ужаленный разворачивался, сверля источник возникшего шума убийственным взором, а несчастный прощался со всякой надеждой посетить этот дом вновь.

Еще одним наваждением для гостей была безукоризненная пунктуальность, которая ожидалась от них в отношении ужина. Завтрак никого не интересовал — к нему можно было спуститься хоть в полдень или вообще не спускаться. Обед тоже считался низменным физиологическим процессом поглощения холодных закусок и тушеных фруктов. Но ужин… ужин был обрядом и настоящим пиршеством, приготовленным cordon bleu,[53] некогда — гордостью знаменитого отеля, соблазнившимся баснословным окладом, предложенным Личэмом Роше.

Первый гонг звучал в пять минут девятого. В четверть давали второй, по которому распахивались двери столовой, и, после торжественного провозглашения ужина, собравшиеся гости в церемонном молчании следовали к столу. Любой, имевший дерзость опоздать ко второму гонгу, опаздывал к нему навсегда: Личэм Клоуз навеки закрывал перед несчастным свои двери.

Поэтому беспокойство Джоан Эшби, как и беспредельное удивление, вызванное у Гарри Дэйлхауса известием, что этим вечером священное действо откладывается приблизительно на десять минут, вполне объяснимы. Будучи слабо знаком со своим дядей, он, тем не менее, достаточно часто бывал в Личэм Клоуз, чтобы оценить всю необычность происходящего.

Джеффри Кин, секретарь Личэма Роше, был удивлен не меньше.

— Невероятно, — заметил он — Такого не бывало еще ни разу. Вы совершенно уверены?

— Так сказал Дигби.

— Он, кажется, говорил еще что-то про поезд, — вспомнила Джоан Эшби.

— Странно, — задумчиво проговорил Кин. — Хотя, думаю, в свое время нам все объяснят Но все же очень странно.

Наступила пауза, вызванная тем, что мужчины увлеклись созерцанием Джоан Эшби. Это было совершенно очаровательное создание с золотистыми волосами и озорными голубыми глазами. В Личэм Клоуз она была впервые и появилась тут стараниями Гарри Дэйлхауса.

Открылась дверь, и в комнату вошла Диана Кливз, приемная дочь Личэма Роше.

Была в Диане какая-то беспечная грация, колдовство в темных глазах и притягательность в ее насмешках, перед которыми мог устоять редкий мужчина. Диана знала это и от души забавлялась бесчисленными победами. Странное создание, манящее своим теплом и совершенно холодное в действительности.

— Старик сдает, — заметила она. — Впервые за много недель он не поджидает нас здесь, поглядывая на часы и расхаживая взад и вперед, как тигр перед кормежкой.

Молодые люди рванулись вперед. Она одарила обоих обворожительной улыбкой и повернулась к Гарри. Смуглое лицо Джеффри Кина вспыхнуло, и он медленно отступил назад. Однако, когда немногим позже в комнату вошла миссис Личэм Роше, он уже успел взять себя в руки.

Миссис Личэм Роше была высокой темноволосой женщиной с вечно отсутствующим видом и пристрастием к свободным одеждам неопределимого — но, по-видимому, зеленого — оттенка. Мужчина средних лет, который шел рядом с ней, обладал загнутым, как клюв, носом и решительным подбородком. Грегори Барлинг, будучи довольно известной фигурой в финансовом мире и обладая неплохой родословной по материнской линии, последние годы был близким другом Хьюберта Личэма Роше.

Бум!!!

Гонг у Личэмов звучал на редкость внушительно. Когда он затих, дверь столовой отворилась, и Дигби провозгласил:

— Ужин подан!

Затем, несмотря на отличную школу, его бесстрастное лицо выразило полное замешательство. Впервые на его памяти хозяина не было с гостями!

Впрочем, замешательство было написано на всех лицах. У миссис Личэм Роше вырвался неуверенный смешок:

— Совершенно удивительный случай. Представляете, я даже не знаю, что теперь делать.

Никто из присутствовавших не знал этого тоже. Рушились все устои Личэм Клоуз. Что могло случиться? Разговоры стихли, и в комнате воцарилась атмосфера напряженного ожидания.

Наконец дверь открылась снова, и раздался дружный вздох облегчения, мгновенно подавленный из боязни осложнить положение. Разумеется, недопустима была даже тень намека на то, что хозяин нарушил священную и им же самим установленную заповедь.

Но тот, кто вошел в комнату, вовсе не был Личэмом Роше! Вместо внушительной бородатой фигуры старого викинга взглядам собравшихся предстал облаченный в не правдоподобно безукоризненный вечерний костюм маленький человечек решительно иностранной внешности, с яйцевидной головой и роскошными усами.

Мало того, в его глазах сквозило плохо скрываемое веселье.

— Пардон, мадам, — учтиво проговорил он, подходя к хозяйке. — Боюсь, я несколько опоздал.

— О, вовсе нет! — растерянно пробормотала миссис Личэм Роше. — Вовсе нет, мистер… Она запнулась.

— Пуаро, мадам. Эркюль Пуаро, — подсказал пришедший и услышал за своей спиной тихое «Ох!», и не настоящее «ох» даже, а скорее изумленный выдох, вырвавшийся у одной из женщин. Надо полагать, он немало польстил Эркюлю Пуаро.

— Вы ведь знали, что я приеду? — мягко подсказал он хозяйке. — N'estce pas, madame?[54] Ваш супруг упоминал об этом?

— Н-ну… да, разумеется, — согласилась миссис Личэм Роше с редкой неубедительностью. — То есть, наверное, разумеется. Я страшно рассеянна, мосье Пуаро. Вечно все забываю. К счастью, Дигби все помнит.

— Боюсь, мой поезд задержался, — сообщил Пуаро. — Какое-то происшествие на линии…

— А! — воскликнула Джоан. — Так вот почему отложили ужин.

Взгляд Пуаро — и на редкость проницательный, кстати сказать, взгляд стремительно обратился к ней.

— Что-то не так, да?

— Представить себе не могу… — начала миссис Личэм Роше и смолкла. — Я имею в виду, — попыталась она собраться с мыслями, — это так странно… Хьюберт никогда…

Пуаро быстро обвел общество взглядом.

— Мистер Личэм еще не спускался?

— Нет, и это так необычно…

Она умоляюще взглянула на Джеффри Кина.

— Мистер Личэм Роше сама пунктуальность, — пришел тот на помощь. — Он не опаздывал к ужину уже… — я сомневаюсь, чтобы он вообще когда-либо к нему опаздывал.

Незнакомцу ситуация, вероятно, представлялась забавной. Растерянные лица, общая неловкость…

— Я знаю, что делать, — заявила вдруг миссис Личэм Роше с облегчением человека, справившегося со сложной ситуацией. — Я позову Дигби.

Так она и поступила. Незамедлительно явился дворецкий.

— Дигби, — обратилась к нему миссис Личэм Роше, — ваш хозяин. Он…

Продолжения, по обыкновению миссис Роше, не последовало, но дворецкий, очевидно, его и не ждал. Он тут же и с полным пониманием ответил:

— Мистер Личэм Роше спустился в пять минут девятого и прошел в кабинет, мадам.

— Ага!

Миссис Личэм немного подумала.

— А как вам кажется… я имею в виду… он слышал гонг?

— Думаю, должен был слышать: гонг расположен прямо у дверей кабинета.

— Да, конечно, конечно, — сказала миссис Личэм Роше, теряясь окончательно.

— Передать ему, мадам, что ужин подан?

— О, спасибо вам, Дигби. Да, думаю… да, да, вы ему передайте.

— Даже и не знаю, — сообщила она гостям, когда дворецкий вышел, — что бы я делала без Дигби.

Последовала пауза.

Вернувшийся Дигби дышал несколько чаще, чем это подобает хорошему дворецкому.

— Прошу прощения, мадам, но дверь кабинета заперта. Вот с этого-то момента Эркюль Пуаро и взял ситуацию в свои руки.

— Думаю, нам всем лучше пройти туда, — заявил он и первым двинулся к выходу.

Остальные последовали за ним. Никому и в голову не пришло подвергать сомнению его право распоряжаться. Довольно комичный гость исчез. Вместо него появился человек, облеченный властью и полностью владеющий ситуацией.

Поэтому они безропотно проследовали за ним через холл, прошли мимо лестницы, мимо огромных часов и, наконец, мимо ниши с установленным в ней гонгом. Прямо напротив него была закрытая дверь.

Пуаро постучал в нее; сначала — тихо, потом все сильнее и сильнее. Ответа не было. Пуаро проворно опустился на колени и приник глазом к замочной скважине. Затем он поднялся и огляделся.

— Господа, — объявил он, — мы должны взломать эту дверь. Немедленно!

Присутствовавшие и тут ни на миг не усомнились в его праве командовать ими. Как самые крупные из мужчин, Джеффри Кин и Грегори Барлинг немедленно принялись штурмовать дверь под руководством Пуаро. Процесс несколько затянулся. Двери в Личэм Клоуз были солидным и серьезным препятствием — не то что современные хлипкие заслонки. Они упорно сопротивлялись натиску, но в конце концов уступили объединенным усилиям мужчин и с грохотом повалились внутрь.

Заходить в кабинет, однако, никто не спешил: краем глаза они там уже увидели то, что, боялись увидеть. Напротив двери было окно. Слева, между окном и дверью, стоял большой письменный стол. В кресле, повернутом к нему боком, сидел крупный мужчина, безвольно повалившийся на стол. Он сидел лицом к окну и спиной к двери, но его поза не оставляла никаких сомнений. Под правой рукой, бессильно свесившейся к ковру, лежал маленький пистолет.

— Уведите миссис Личэм Роше, — резко бросил Пуаро Грегори Барлингу, — и других леди тоже.

Тот понимающе кивнул и положил ладонь на руку хозяйки. Миссис Личэм Роше вздрогнула.

— Он застрелился, — выговорила она. — Какой ужас!

Она снова вздрогнула и позволила увести себя. Девушки последовали за ними.

Пуаро, сопровождаемый молодыми людьми, вошел в комнату. Остановив их жестом, он подошел к телу и опустился возле него на колени.

Входное пулевое отверстие он обнаружил на правом виске. Пуля прошла насквозь, и разбитое зеркало, висевшее на стене, ясно показывало, куда она попала. На столе лежал лист бумаги, на котором неверной дрожащей рукой было выведено единственное слово: «Простите».

Пуаро оглянулся на дверь.

— Ключа в замке нет, — бросил он. — Возможно… Его рука скользнула в карман покойника.

— Да, вот он, — подтвердил он. — По крайней мере, должен быть он. Будьте добры, мосье, проверьте…

Джеффри Кин взял у него ключ и вставил в дверной замок.

— Да. Он и есть.

— А окно?

Гарри Дэйлхаус подошел к окну.

— Заперто.

— Вы позволите? — Пуаро стремительно поднялся и приблизился к большому двустворчатому окну, доходившему до пола. Он открыл его, с минуту пристально разглядывал траву внизу и снова закрыл.

— Друзья мои, — объявил он, — нам следует позвонить в полицию. До тех пор пока она не появится здесь и не убедится, что произошло действительно самоубийство, ничего нельзя трогать. С момента смерти не прошло и четверти часа.

— Знаю, — хрипло ответил Гарри. — Мы слышали вы стрел.

— Comment?[55] Что вы сказали?

Гарри Дэйлхаус и Джеффри Кин объяснили ему. В этот момент вернулся Барлинг, и Пуаро повторил ему то, что уже сказал молодым людям. Кин ушел звонить в полицию, и Пуаро попросил Барлинга уделить ему несколько минут.

Оставив Дигби охранять дверь кабинета и отправив Гарри Дэйлхауса за дамами, Пуаро провел Барлинга в небольшую комнату, примыкавшую к кухне.

— Насколько я понимаю, вы были близким другом покойного, — начал он. Именно потому я и счел возможным поговорить с вами первым. Возможно, приличия требуют от меня объясниться сначала с мадам, но в данный момент это не представляется мне pratique.[56]

Он помолчал.

— Видите ли, я попал в довольно деликатное положение. Лучше всего будет изложить вам факты прямо. По профессии я частный детектив.

Барлинг слегка улыбнулся.

— Вряд ли есть необходимость сообщать мне это, мосье Пуаро. Ваше имя гремит по всему миру.

— Мосье слишком любезен, — поклонился Пуаро. — В таком случае, начнем. Недавно на мой лондонский адрес пришло письмо от мосье Личэма Роше, в котором он писал, что имеет основания подозревать серьезную утечку своего капитала. По семейным обстоятельствам — так говорилось в письме — он не желает вмешивать в это дело полицию, поэтому просит меня приехать и разобраться в нем лично. Что ж, я согласился и приехал. Не так, впрочем, спешно, как ожидал от меня покойный мосье, но, в конце концов, у меня есть и другие дела, а мосье все же не король Англии, как бы он ни был уверен в обратном.

Барлинг позволил себе понимающую улыбку.

— Он нисколько в этом не сомневался.

— Вот именно. Э… ну, вы меня поймете. Письмо достаточно ясно говорило о — что называется — эксцентричности его автора. То есть не об откровенном безумии, но все же о значительной неуравновешенности. N'estce pas?

— Последний его поступок говорит об этом лучше всего.

— О мосье, самоубийства далеко не всегда совершаются импульсивно. Так часто говорят присяжные, но делают они это единственно, чтобы пощадить чувства родственников.

— И тем не менее, Хьюберт не был нормален. Он страдал непредсказуемыми приступами ярости, фамильная гордость превратилась у него в самую настоящую манию, а уж по части чудачеств мало кто мог его обойти. При всем при том он оставался умным человеком.

— Несомненно. Достаточно умным, чтобы понять, что его обкрадывают.

— Но разве это причина, чтобы свести счеты с жизнью?

— Вот именно, мосье. Нелепость. И я должен спешить. Из-за этих — как он назвал их в своем письме — семейных обстоятельств. Eh bien, мосье, вы человек опытный и прекрасно знаете, что подобные обстоятельства обычно и есть главная причина, по которой человек решается покончить с собой.

— Вы имеете в виду…

— Что дело выглядит так, будто се pauvre[57] мосье обнаружил нечто еще — и не смог это вынести. Но, понимаете ли, у меня остался долг перед ним. Я согласился на его просьбу, я взялся за это дело — я уже веду его. Эти «семейные обстоятельства»… Покойный не желал вмешивать полицию. Поэтому я должен действовать быстро. Я должен выяснить истину.

— И когда вы ее выясните…

— Тогда… мне придется быть очень осторожным. Но я должен сделать все, что только возможно.

— Понимаю, — проговорил Барлинг. Несколько минут он молча курил.

— Тем не менее, боюсь, я не смогу вам помочь, — ответил он наконец. Хьюберт не откровенничал со мной. Я просто ничего не знаю.

— Но, мосье, вы можете высказать догадку, у кого, на ваш взгляд, была возможность ограбить покойного.

— Трудно сказать. Хотя в таких случаях первым на ум приходит управляющий.

— Управляющий?

— Да. Маршалл. Капитан Маршалл. Отличный парень, потерял на войне руку. Он появился здесь около года назад. Но Хьюберт любил его и, насколько я знаю, доверял.

— Но если бы капитан Маршалл обманул доверие своего хозяина, это вряд ли бы относилось к разряду стоящих умолчания «семейных обстоятельств».

— Н-ну, да.

Замешательство собеседника не ускользнуло от Пуаро.

— Говорите, мосье. Говорите открыто, прошу вас.

— Возможно, это лишь сплетни.

— Умоляю вас, говорите.

— Ну что ж, хорошо. Возможно, в гостиной вы заметили весьма привлекательную молодую леди.

— Я заметил там двух.

— Ах да, мисс Эшби! Очень мила. Впервые здесь. Гарри Дэйлхаус заставил миссис Личэм Роше пригласить ее. Нет, я имел в виду брюнетку, Диану Кливз.

— Прекрасно помню, — отозвался Пуаро. — Думаю, любой другой на моем месте тоже бы не забыл.

— Настоящий чертенок! — взорвался вдруг Барлинг. — Заморочила голову всем мужчинам на двадцать миль в округе. Рано или поздно она доиграется, и кто-нибудь прибьет ее за эти штучки.

Он вытащил платок и утер лоб, совершенно не замечая изучающего взгляда своего собеседника.

— И эта юная леди…

— Приемная дочь Личэма Роше. Собственных детей у них не было — страшное разочарование. Тогда они удочерили Диану — она приходилась им то ли племянницей, то ли еще кем. Хьюберт души в ней не чаял, только что не молился на нее.

— И, надо полагать, мысль о ее замужестве пришлась бы ему совсем не по вкусу? — предположил Пуаро.

— Отчего же? При условии, что брак был бы удачным.

— То есть, мосье, с вами? Барлинг вздрогнул и покраснел.

— Я не говорил ничего подобного…

— Mais, non, mais, non![58] Ничего подобного вы не говорили. Но ведь думали, не так ли?

— Да, я люблю ее. Личэм Роше знал это и одобрял. Это соответствовало его планам на ее будущее.

— А планам мадемуазель?

— Я же сказал, что это дьявол во плоти.

— Понимаю. Мадемуазель обожает развлекаться за чужой счет, не так ли? Но капитан Маршалл, он-то здесь при чем?

— Ну, их часто видели вместе. Пошли разговоры. Хотя, сомневаюсь, чтобы там было что-то серьезное. Очередной скальп в ее коллекцию, и только.

Пуаро кивнул.

— Но, если все же допустить наличие чего-то серьезного, это может объяснить, почему мистер Личэм Роше действовал осторожно.

— Да поймите же вы наконец, что нет ни малейших оснований подозревать капитана Маршалла в растрате!

— Oh, parfaitement, parfaitement![59] Возможно, дело всего-навсего в чеке, подделанном кем-то из домашних. Вот, к примеру, юный Дэйлхаус… Он, собственно, кто?

— Племянник.

— И, соответственно, наследник?

— Он сын сестры. Разумеется, он может взять его имя — других Личэмов Роше не осталось.

— Понятно.

— Собственно говоря, здесь ограничений не существует, до сих пор имение переходило к старшему сыну только потому, что таковой был. В данном же случае мне всегда представлялось, что Личэм Роше оставит жене право на пожизненное владение имением с последующей передачей его Дианге. Это, конечно, если он одобрит ее замужество. Тогда ее муж мог бы взять фамилию.

— Понимаю, — кивнул Пуаро. — Что ж, мосье, вы были очень добры и сильно помогли мне. Могу ли я просить вас еще об одном одолжении? Объясните миссис Личэм Роше все, что я рассказал вам, и узнайте, не может ли она уделить мне минутку?

Вскоре — и скорее, чем это представлялось Пуаро возможным, — открылась дверь, и появившаяся миссис Личэм Роше проплыла к креслу.

— Барлинг все объяснил мне, — сказала она. — Разумеется, скандал недопустим. И все же, я думаю, это судьба. Ведь правда? Зеркало и вообще…

— Comment — зеркало?

— Я сразу это заметила. Разбитое зеркало… Мертвый Хьюберт… Между ними была мистическая связь. Разумеется, это проклятие. Полагаю, почти в каждом древнем роду есть свое проклятие. Хьюберт всегда был таким странным… А последнее время даже более, чем обычно.

— Простите мне подобный вопрос, мадам, но нет ли у вас каких-либо денежных затруднений?

— Затруднений? Как-то не задумывалась об этом.

— Знаете, мадам, говорят, тому, кто не задумывается о деньгах, их нужно особенно много.

Он позволил себе деликатный смешок, оставшийся без ответа. Взгляд миссис Личэм Роше блуждал где-то очень далеко.

— Что ж, благодарю вас, мадам, — поспешно завершил Пуаро беседу.

Потом он позвонил, и через минуту явился Дигби.

— Попрошу вас ответить на несколько вопросов, — сказал Пуаро. — Я частный детектив. Ваш хозяин нанял меня еще при жизни.

— Детектив! — выдохнул дворецкий. — Но зачем?

— Потрудитесь отвечать на мои вопросы. Расскажите о выстреле.

Дигби рассказал.

— Итак, в тот момент в холле вас было четверо? — переспросил Пуаро.

— Да, сэр. Мистер Дэйлхаус, мисс Эшби и мистер Кин.

— А где были остальные?

— Остальные, сэр?

— Ну да: миссис Личэм Роше, мисс Кливз и мистер Барлинг.

— Миссис Личэм Роше и мистер Барлинг спустились позже, сэр.

— А мисс Кливз?

— Мне думается, сэр, мисс Кливз находилась в гостиной.

Пуаро задал еще несколько вопросов и отпустил дворецкого с напутствием пригласить мисс Кливз.

Та явилась незамедлительно, и Пуаро смог рассмотреть ее уже в свете откровений мистера Барлинга. В белом атласном платье с приколотой к плечу розой она была решительно прекрасна.

Внимательно наблюдая за девушкой, Пуаро объяснил ей причину своего появления в Личэм Клоуз, однако, кроме вполне естественного удивления, он не обнаружил на ее лице никаких признаков беспокойства. О Маршалле она говорила равнодушно, хоть и тепло, и только упоминание о Барлинге заставило ее оживиться.

— Этот человек мошенник, — резко заявила она. — Я говорила отцу, но он и слышать ничего не хотел, упорно продолжая препоручать свои деньги заботам этого сомнительного господина.

— Мадемуазель… вам жаль вашего отца? Она пристально взглянула на Пуаро.

— Конечно. Просто современная молодежь, мосье, не любит показывать своих чувств. Но старика я любила. Хотя, наверное, так для него даже лучше.

— Лучше?

— Да. Не сегодня-завтра его все равно посадили бы под замок. В нем стремительно росло убеждение, что последний из Личэмов Роше поистине наделен Божьей благодатью.

Пуаро задумчиво кивнул.

— Понимаю, понимаю, явные признаки умственного расстройства. Кстати, какая очаровательная у вас сумочка! Позвольте взглянуть. Эти шелковые розочки… прелестно! Так о чем я? Ах да, вы слышали выстрел?

— Да, только я думала, это машина, или кто-то охотится, или что-то еще.

— Вы находились тогда в гостиной?

— Нет, я была в саду.

— Понятно. Благодарю вас, мадемуазель. Что, если следующим пригласить мистера Кина?

— Джеффри? Я пришлю его вам. Кин держался настороженно, но был явно заинтересован.

— Мистер Барлинг рассказал мне, почему вы здесь. Не представляю, что такого полезного я могу рассказать, но, если все же могу…

— Меня интересует только одна вещь, мосье Кин, — прервал его Пуаро. — А именно, та, которую вы подняли с пола, когда мы подошли к дверям кабинета.

— Я… — Кин вскочил было с кресла, но тут же уселся обратно.

— Не понимаю, о чем вы, — равнодушно сказал он.

— Думаю, понимаете, мосье. Вы шли за мной, я знаю, но один мой знакомый говорит, что у меня есть глаза на затылке. Вы подобрали что-то с пола и положили это в правый карман своего пиджака.

Повисла пауза. На приятном лице Кина отчетливо проступила растерянность. Наконец он решился.

— Выбирайте, мосье Пуаро, — предложил он, наклоняясь к столу и выворачивая из кармана мундштук, носовой платок, крохотный шелковый бутон розы и небольшой спичечный коробок.

После секундной заминки Кин добавил:

— По правде говоря, это был он… — он поднял со стола спичечный коробок. — Должно быть, обронил раньше.

— Не думаю, — отозвался Пуаро.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал. Мосье, я человек метода, человек порядка, я, наконец, не выношу беспорядка. Окажись на полу спичечный коробок, я заметил бы его и поднял. Спичечный коробок таких размеров! Безусловно бы увидел. Нет, мосье, думаю, это было что-то гораздо меньшее, вот как, например, это.

Он взял крохотный шелковый бутон.

— Кажется, это от сумочки мисс Кливз? После мгновенной заминки Кин со смехом подтвердил догадку.

— Да, точно. Она… дала мне его вчера вечером.

— Ясно, — проговорил Эркюль Пуаро, и в этот момент дверь открылась, пропуская высокого белокурого мужчину в простом костюме.

— Кин, да что же это? Личэм Роше застрелился? Дружище, я этому не верю. Этого просто не может быть.

— Позволь представить тебе мосье Пуаро, — сказал Кин, заставив вошедшего вздрогнуть. — Он все тебе объяснит. С этими словами он вышел, громко хлопнув дверью.

— Мосье Пуаро! — с крайним воодушевлением воскликнул Джон Маршалл. Страшно рад познакомиться. Какая удача, что вы здесь оказались! Личэм Роше ничего не говорил мне о вашем приезде. Знаете, сэр, я ведь ваш горячий поклонник.

Пуаро подумал, что начало совершенно обезоруживающее, как, впрочем, и сам молодой человек, молодость которого, учитывая седые волосы на висках и прорезавшие лоб морщины выражалась, больше, в мальчишеском голосе и поведении.

— Полиция…

— Уже здесь, сэр. Я с ними и приехал, узнав о случившемся. Их, кстати, это не особенно и удивило. Нет, понятно, конечно: с головой последнее время у него было совсем скверно, но все же…

— Все же вы удивлены, что он совершил самоубийство?

— Честно говоря, да. Не представляю… точнее, сомневаюсь, чтобы Личэм Роше мог представить, как это мир сможет обойтись без него.

— Насколько я понял, в последнее время у него возникли некоторые денежные проблемы? Маршалл кивнул.

— Он играл на бирже. Какие-то сомнительные затеи Барлинга.

— А нет ли у вас причин думать, — вкрадчиво спросил Пуаро, — что мосье Личэм Роше подозревал вас в махинациях с отчетностью?

Пораженный до глубины души Маршалл глупо вытаращился на Пуаро. Он выглядел настолько комично, что Пуаро не сдержал улыбки.

— Вижу, вы совершенно потрясены.

— Да уж. Какое нелепое предположение!

— Хорошо. Еще вопрос. Не подозревал ли он вас в желании увести его дочь?

— О, так вы уже знаете о нас с Ди? Он смущенно засмеялся.

— Стало быть, это правда? Маршалл кивнул.

— Только старик знать об этом не знал. Ди не разрешила ему говорить и, думаю, была права. Он бы взорвался, как… праздничный фейерверк, а я тут же бы вылетел с работы. Тут уж никаких сомнений.

— И что же вы думали делать?

— Ну, честно говоря, сэр, я-то как раз особенно и не думал. У нас это делает Ди. Она сказала, что все устроит. Ну, и еще я искал другую работу. Если бы нашел, тут же бы ушел с этой.

— Тут же бы женились, а мосье Личэм Роше тут же бы лишил мадемуазель Диану всякого содержания. А она, как бы это сказать, к этому привыкла.

Маршалл выглядел несколько смущенным.

— Ну, я постарался бы заработать их для нее, сэр. В этот момент в комнату вернулся Джеффри Кин.

— Полицейские уезжают, мосье Пуаро, и хотели бы вас видеть.

— Merci. Сейчас приду.

В кабинете его ожидали рослый инспектор и полицейский врач.

— Мистер Пуаро? — осведомился инспектор. — Наслышаны о вас, сэр. Я инспектор Ривз.

— Вы крайне любезны, — ответил Пуаро, пожимая ему руку. — Мое сотрудничество вам, вероятно, без надобности. Не правда ли?

Он коротко рассмеялся.

— Только не в этот раз, сэр. Никаких проблем. — Стало быть, случай совершенно ясный? — уточнил Пуаро.

— Абсолютно. Окно и дверь заперты, ключ от нее — в кармане покойного. В последнее время странности в поведении. Никаких сомнений.

— И все вполне… естественно? Врач хмыкнул:

— Ну, разве… Это в какой же позе ему нужно было стреляться, чтобы пуля попала в зеркало! Впрочем, самоубийцы народ странный.

— А вы нашли пулю?

— Да, вот она. — Врач протянул ему пулю. — Лежала у самой стены под зеркалом. Пистолет принадлежал покойному и всегда хранился в ящике стола. Что-то, конечно, подтолкнуло беднягу к такому концу, но что именно, мы, боюсь, никогда уже не узнаем.

Пуаро кивнул.

Тело перенесли в спальню, полицейские уехали. Пуаро стоял у входной двери, провожая их взглядом, когда какой-то шум заставил его обернуться. Прямо у него за спиной топтался Гарри Дэйлхаус.

— У вас случайно не найдется фонаря, друг мой? — осведомился у него Пуаро.

— Да, сейчас принесу.

Вернулся он не только с фонарем, но и с Джоан Эшби.

— Можете пойти со мной, — милостиво разрешил им Пуаро.

Выйдя из дому, он обогнул его справа и остановился у окна кабинета. От дорожки окно отделяли около шести футов газона. Пуаро наклонился и принялся водить лучом света по траве. Потом выпрямился и покачал головой.

— Нет, — сказал он, — не здесь…

Внезапно он смолк и застыл на месте. По бокам газон окаймляли широкие полосы цветочных клумб. Все внимание Пуаро сосредоточилось на правой, где росли астры и георгины. В свете фонаря на рыхлой земле отчетливо виднелись следы.

— Четыре, — пробормотал Пуаро. — Два к окну и два обратно.

— Садовник, наверное, — пожала плечами Джоан.

— Да нет же, мадемуазель, нет. Вы не хотите воспользоваться своими глазами. Это следы от крохотных, изящных туфель с высоким каблуком — женских туфель. Мадемуазель Диана упоминала, что была в саду. Вы не помните, мадемуазель, она спустилась вниз раньше вас или позже?

Джоан покачала головой.

— Не помню. Слишком уж я спешила, когда раздался гонг. Мне ведь показалось, что до этого я уже слышала один. Кажется, когда я пробегала мимо ее комнаты, дверь была открыта, но я не совсем уверена. Вот дверь в комнату миссис Личэм Роше была закрыта, это точно.

— Понятно, — сказал Пуаро.

Что-то в его голосе заставило Гарри взглянуть на него повнимательней, но Пуаро только тихонько хмурился своим мыслям.

В дверях они повстречались с Дианой Кливз.

— Полиция уехала, — сообщила она и глубоко вздохнула. — Все кончилось.

— Могу ли я попросить вас на пару слов, мадемуазель? — осведомился Пуаро.

Диана прошла в маленькую комнату, и Пуаро, последовав за ней, закрыл дверь.

— Да? — повернулась к нему Диана. Она выглядела несколько удивленной.

— Всего лишь маленький вопрос, мадемуазель. Вы подходили сегодня к цветочной клумбе, что у окон кабинета?

Диана кивнула.

— Да. Около семи вечера и потом, перед самым ужином.

— Не понимаю, — признался Пуаро.

— Я тоже: что это вы хотите тут «понять»? — холодно произнесла Диана. — Я срезала к столу астры. Цветы за столом — моя обязанность. И было это около семи.

— А потом — позже?

— Ах, это! Видите ли, я капнула масло для волос на платье — прямо на плечо, а я уже собиралась спускаться к ужину. Чтобы не переодеваться, я выбежала в сад, сорвала бутон розы и приколола его на плечо. Вот, поглядите.

Она вплотную подошла к Пуаро и приподняла бутон. Под ним Пуаро действительно увидел крохотное жидкое пятнышко. Диана продолжала стоять, почти касаясь Пуаро плечом, и вовсе не спешила отходить.

— И во сколько же это было?

— О, минут в десять девятого, я полагаю.

— А вы… вы не открывали окно?

— Только пыталась. Так и впрямь было бы гораздо быстрее попасть внутрь. Но оно оказалось запертым.

— Ясно.

Пуаро набрал побольше воздуха и выпалил:

— А выстрел? Где вы были, когда услышали выстрел? Все еще в саду?

— О нет. Это же случилось двумя или тремя минутами позже. Я была уже у входной двери.

— Вы знаете, что это, мадемуазель? — спросил Пуаро, разжимая ладонь, на которой лежала маленькая матерчатая роза.

Диана равнодушно взглянула на нее.

— Похоже, это с моей сумочки. Где вы ее нашли?

— Она была в кармане у мистера Кина, — сухо объяснил Пуаро. — Вы сами дали ему ее, мадемуазель?

— А он так сказал? Пуаро только улыбнулся.

— И когда же вы это сделали, мадемуазель?

— Вчера вечером.

— Это он просил вас ответить мне так, мадемуазель?

— А не много ли вы себе позволяете? — спросила в ответ Диана.

Пуаро промолчал. Он вышел и направился в гостиную. Там оказались Барлинг, Кин и Маршалл. Пуаро подошел к ним.

— Господа, — деловито заявил он, — будьте любезны пройти со мной в кабинет.

Выйдя в холл, он обратился к Гарри и Джоан:

— Вас я попрошу тоже. И возможно, кто-нибудь позовет мадам? Благодарю вас. А вот и наш несравненный Дигби! Друг мой, один маленький, но очень важный вопрос: мадемуазель Кливз действительно принесла к ужину астры?

Дворецкий выглядел озадаченным.

— Да, сэр, действительно.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, сэр.

— Tres bien.[60] Идемте же, — нетерпеливо обернулся он к собравшимся. — У меня были причины пригласить вас сюда, — обратился он к ним, когда все оказались в кабинете. — Дело закрыто. Полиция уехала. Мосье Личэм Роше застрелился — так они решили. Все кончено.

Он сделал паузу.

— Но я, Эркюль Пуаро, говорю вам, что это не так! Глаза присутствовавших обратились к маленькому бельгийцу. В этот момент дверь отворилась, и в комнату вплыла миссис Личэм Роше.

— Я как раз говорил, мадам, — повернулся к ней Пуаро, — что дело закрыли слишком рано. Это же вопрос психологии, в конце концов. У мосье Личэма Роше была manie de grandeur.[61] Он считал себя великим человеком, черт возьми! Такие люди не убивают себя. Нет, нет, при всем своем безумии они никогда не убивают себя. И мосье Личэм Роше тоже этого не делал.

Пуаро выдержал паузу.

— Он был убит.

— Убит? — Маршалл коротко рассмеялся. — В комнате с запертыми окном и дверью?

— И тем не менее он был убит, — упрямо повторил Пуаро.

— А потом, надо полагать, — презрительно бросила Диана, — встал и запер за убийцей дверь. Или окно.

— Я покажу вам кое-что, — ответил Пуаро, подходя к окну.

Он повернул оконную ручку и приоткрыл окно.

— Видите? Открыто. Теперь я закрываю его, но ручку не поворачиваю. Итак, окно закрыто, но не заперто. А теперь, внимание!

Он коротко и резко ударил по оконной раме. От сотрясения, вызванного ударом, ручка свободно проскочила вниз, запирая окно.

— Видите? — мягко проговорил Пуаро. — Он слишком разболтан, этот замок. Им легко можно закрыть окно и снаружи.

Он отвернулся от окна. Теперь он был очень мрачен — Когда в двенадцать минут девятого раздался выстрел, четверо из вас находились в холле. Это обеспечивает им алиби. Где же были остальные трое? Вы, мадам? Знаю: в своей комнате. Вы, мосье Барлинг? Видимо, в своей?

— Совершенно верно.

— А вот вы, мадемуазель, вы были в саду и признались мне в этом.

— Я не понимаю… — начала Диана, но Пуаро остановил ее.

— Подождите.

Он повернулся к миссис Личэм Роше:

— Мадам, вы знаете, кому ваш муж завещал деньги?

— Хьюберт показывал мне завещание. Сказал, я должна знать. Три тысячи годовых, причитающихся с имения, он оставил мне, плюс еще загородный домик или городскую квартиру — по моему выбору. Все остальное переходит к Диане с тем условием, что ее будущий муж возьмет ее фамилию.

— Ага!

— Но затем он сделал добавление — всего несколько недель назад.

— Да, мадам?

— Все по-прежнему оставалось Диане, но с условием, что она выйдет замуж за мистера Барлинга. Если она выберет себе другого мужа, все состояние переходит к племяннику моего мужа, Гарри Дэйлхаусу.

— Однако дополнение было сделано лишь несколько недель назад, — вкрадчиво напомнил Пуаро. — Мадемуазель могла и не знать. А ведь вы, мадемуазель Диана, — с обвиняющим видом шагнул он вперед, — собираетесь замуж за капитана Маршалла, не так ли? А может быть, за мистера Кина?

Вместо ответа Диана молча подошла к Маршаллу и взяла его под руку.

— Говорите дальше, — спокойно сказала она.

— Я обвиняю вас, мадемуазель. Вы любите деньги. Еще вы любите капитана Маршалла. Ваш приемный отец ни за что не одобрил бы этого союза. В смерти же он был бы бессилен помешать вам как выйти замуж, так и получить все деньги. Поэтому вы вышли из дому и через открытое окно проникли в кабинет вашего отца, оставив при этом следы на клумбе. При вас был пистолет, который вы заранее взяли из ящика письменного стола. Непринужденно о чем-то болтая, вы подошли к нему и выстрелили. Затем стерли с пистолета отпечатки своих пальцев, прижали к нему пальцы покойного и оставили лежать на полу возле тела. Выбравшись через окно, вы закрыли его снаружи и трясли раму до тех пор, пока ручка не соскочила вниз. Потом вы вернулись в дом. Все было именно так, мадемуазель, не правда ли? Я вас спрашиваю.

— Нет! — выкрикнула Диана. — Нет. Нет! Пуаро некоторое время смотрел на нее и вдруг улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Это было не так. Могло быть — вполне могло, — но не было по двум причинам. Первая: вы срезали астры к столу в семь часов, а вторая… вторая кроется в рассказе мадемуазель.

Он повернулся к Джоан, которая уставилась на него в полном недоумении.

— Ну как же, мадемуазель, вы же рассказывали, что спешили вниз, думая, будто слышали второй гонг. Он оглядел собравшихся.

— Вы не понимаете, что это значит? — изумленно вскричал он. — Не понимаете. Да смотрите же! Смотрите! Он подскочил к креслу.

— Вы помните, в каком положении мы нашли тело? Мосье Личэм Роше сидел не за столом, а боком к нему — лицом к окну. Нежели в этой позе он собирался свести счеты с жизнью? Jamais, jamais![62] Вы пишете последнее «прости» на листе бумаги, открываете ящик стола, достаете пистолет, подносите его к виску и спускаете курок. Вот так совершают самоубийство! А теперь смотрите, как совершают убийство. Жертва сидит за столом, убийца стоит рядом и что-то рассказывает. Рассказ прерывается выстрелом. Куда, в этом случае, попадает пуля?

Он сделал паузу.

— Пройдя навылет, она попадает в дверь, и — если та открыта — в гонг, находящийся напротив нее.

Ага! Я вижу, вы начинаете понимать! Это и был первый гонг, который слышала только мадемуазель, комната которой расположена рядом с кабинетом.

Что же делает убийца дальше? Он запирает дверь на ключ, кладет его в карман покойного, разворачивает кресло, оставляет отпечатки мосье Роше на пистолете, кладет его рядом, и — заключительный штрих — разбивает зеркало. В общем, инсценирует самоубийство. Дальше выпрыгивает через окно в сад, запирая его за собой известным уже вам способом, и не по траве, а по клумбе, где следы легко сровнять, проходит на садовую дорожку, которая приводит его к дому. В двенадцать минут девятого он заходит в пустующую на тот момент гостиную, стреляет из револьвера в открытое окно и спешит в холл. Полагаю, вы так поступили, мосье Кин?

Секретарь, широко раскрыв глаза, смотрел, как Пуаро медленно подходит к нему. Затем, издав странный горловой звук, он рухнул на пол.

— Красноречивый ответ, — заметил Пуаро. — Мосье Маршалл, не откажитесь позвонить в полицию. Он склонился над распростертым телом.

— Думаю, именно в таком виде он их и встретит.

— Джеффри Кин, — выдохнула Диана. — Но зачем?

— Полагаю, как у секретаря у него были определенные возможности: счета, чеки… Но что-то возбудило подозрения мосье Личэма Роше. Он обратился ко мне.

— Но почему к вам? Почему не в полицию?

— Думаю, мадемуазель, ответ вам известен. Когда мосье начал догадываться, что между вами и капитаном Маршаллом что-то происходит, вы попытались отвлечь его внимание, отчаянно флиртуя с Джеффри Кином. Полно же, зачем отрицать!

Узнав о моем скором приезде, мосье Кин срочно принимает меры. Его план основывается на том, чтобы создать видимость того, что самоубийство произошло в восемь двенадцать, то есть в тот момент, когда у него было стопроцентное алиби. Единственная опасность — пуля, которая должна была лежать где-то возле гонга и которую у него не было времени найти. Он делает это, когда мы все идем к кабинету. Он уверен, что в такой напряженный момент это пройдет незамеченным. Но я-то, я замечаю все! Позднее я спрашиваю его, что он в тот момент поднял с пола. После секундного замешательства он пытается разыграть передо мной комедию! Пытается убедить меня, что поднял маленький шелковый бутон розы с сумочки мадемуазель Дианы. Изображает рыцаря, защищающего даму своего сердца! Причем изображает это так убедительно, что, если бы не астры…

— Не понимаю: они-то здесь при чем?

— Не понимаете? Но как же: на клумбе было всего четыре отпечатка ваших туфель, а, срезая цветы, вы должны были оставить их много больше! Следовательно, после того, как вы срезали цветы к ужину, и до того, как снова вернулись сорвать розовый бутон, кто-то побывал там и привел клумбу в порядок. И это не был садовник — все садовники оканчивают работу до семи. Следовательно, это был убийца — а значит, убийство было совершено до того, как прозвучал выстрел.

— Но почему же никто не слышал первого выстрела? — спросил Гарри.

— Глушитель. И глушитель и пистолет, скорее всего, будут обнаружены в ближайшем кустарнике.

— Но какой риск!

— Напротив! Все были наверху — одевались к ужину. Момент был выбран очень удачно. Единственным неприятным для убийцы штрихом была пуля, но и это, как он думал, пройдет для него без осложнений.

Пуаро показал собравшимся пулю.

— Он кинул ее под зеркало, в то время как мы с мистером Дэйлхаусом осматривали окно.

— О, Господи! — Диана порывисто развернулась к Маршаллу. — Давай уедем, Джон, забери меня отсюда. Барлинг кашлянул.

— Но, дорогая, вспомните об условиях завещания…

— Мне все равно! — воскликнула девушка. — Если понадобится, буду рисовать мелками на асфальте.

— Ну, до этого не дойдет, Ди, — сказал Гарри. — Поделим все поровну. Что же ты думаешь, я смогу пользоваться тем, что у дяди под конец появились такие сумасшедшие желания.

Внезапно миссис Личэм Роше с громким восклицанием вскочила с кресла.

— Мосье Пуаро, зеркало! Он… он ведь нарочно его разбил?

— Да, мадам.

— О! — Ее взгляд затуманился. — Но ведь это к несчастью.

— Думаю, у мосье Кина будет достаточно возможностей убедиться в этом, согласился Пуаро.

Загадка дешевой квартиры

До сих пор все загадочные случаи, которые расследовал Пуаро и в которых вместе с моим другом участвовал и я, как правило, начинались одинаково – происходило что-то чрезвычайное: убийство или крупное ограбление. К делу привлекали Пуаро. Он пускал в ход свой великолепный логический ум и блестяще справлялся с разгадкой даже самой хитроумной интриги. Но в истории, о которой я хочу рассказать сейчас, все было по-другому. Цепь загадочных происшествий вела от казавшихся вначале самыми тривиальными событий, которые лишь по чистой случайности привлекли внимание Пуаро, к зловещему финалу, которым и завершилось это поистине необычайное расследование.

В тот вечер я был приглашен в гости к моему старому другу Джеральду Паркеру. Кроме хозяина с хозяйкой и меня самого, было еще человек шесть, и разговор, как это случалось всегда, если в нем участвовал Паркер, в конце концов обратился к тому вопросу, который был для него больной темой, – к поиску в Лондоне дешевой квартиры. Аренда дома или квартиры – это было для моего друга чем-то вроде хобби. С самого конца войны он сменил по меньшей мере дюжину различных квартир и студий. Не успевал он устроиться и обжиться на новом месте, как совершенно неожиданно вдруг пускался на поиски нового пристанища, так что чемоданы и коробки в его доме вечно стояли нераспакованными. За всеми его переездами с квартиры на квартиру каждый раз, как правило, стояла возможность хоть что-то да выгадать на этом, поскольку человек он был на диво практичный. И все-таки двигала им не болезненная страсть к экономии, а, скорее всего, чисто ребяческая слабость – любовь к перемене мест, которой он не мог противостоять. Вот и на этот раз мы битый час в почтительном молчании внимали Паркеру, который снова оседлал своего любимого конька. Наконец он выдохся, и настала наша очередь. Языки заработали вовсю. Похоже, каждый из нас внес свою лепту. Последней настала очередь миссис Робинсон. Это была очаровательная новобрачная, она пришла к Паркерам вместе с мужем. Раньше мне не доводилось встречаться с этой парой, поскольку Паркер познакомился с Робинсоном совсем недавно.

– Если уж говорить о квартирах, – начала она, – то кому повезло, так это нам! Вы, наверное, уже слышали об этом, мистер Паркер? Мы наконец-то нашли жилище! В Монтегю-Мэншенс.

– Ну что ж, – кивнул Паркер, – я слышал, что квартиры там что надо. Но цены!..

– Да, да, но к нашей это не относится. Наша – до неприличия дешевая. Восемьдесят фунтов в год, представляете?!

– Но… но позвольте! Монтегю-Мэншенс ведь в Найтсбридже, если не ошибаюсь, – возбудился Паркер, – огромный, роскошный дом! Самый настоящий дворец! Или вы имеете в виду его тезку – какую-то захудалую берлогу в трущобах на другом конце Лондона?

– Нет, нет, это тот самый, в Найтсбридже! Вот то-то и удивительно, правда? Просто какое-то счастье!

– Счастье – не то слово! Самое настоящее чудо! Может, тут что-то кроется? Ага, понимаю – должно быть, страховка больше обычного!

– Нет, не больше!

– Нет?! О господи, прими мою душу! – завистливо простонал Паркер.

– Но нам пришлось заплатить за мебель, – продолжала миссис Робинсон.

– Ага! – торжествующе воскликнул Паркер. – Что я говорил? Я нюхом чуял, что здесь что-то нечисто!

– Всего пятьдесят фунтов. А мебель просто очарование!

– Сдаюсь, – поднял руки Паркер. – Хозяева, должно быть, либо полные идиоты, либо сумасшедшие филантропы, раз сдают свою квартиру забесплатно!

На лице миссис Робинсон появилось легкое сомнение. Видимо, слова Паркера встревожили ее. Меж изящно изогнутых бровей на лбу у нее залегла морщинка.

– Это и в самом деле странно, не так ли? А вы не думаете… а вдруг это… это место имеет дурную славу?! Что, если там водятся привидения!

– Никогда не слыхивал о квартирах, в которых водятся привидения! – решительно объявил Паркер.

– А-а, – протянула миссис Робинсон. По всему было видно, что ее тревога не рассеялась. – Только, знаете, было во всем этом что-то такое… что-то довольно необычное.

– Например? – вмешался я.

– Ого, – воскликнул Паркер, – наш великий сыщик тоже заинтересовался! Вверяю вас в его руки, миссис Робинсон! Наш друг Гастингс – великий специалист по части решения всяких загадок!

Признаться, я не избалован похвалами, поэтому его слова приятно пощекотали мое самолюбие. Я смущенно рассмеялся.

– О, видите ли, капитан Гастингс, я, возможно, преувеличиваю, и во всем этом ничего нет. То есть я хотела сказать, это было не то чтобы странно, а… Короче, пошли мы к агентам по найму, фирма «Строссер и Пол» (раньше мы не имели с ними дел, потому что они занимаются только квартирами в Мэйфере, а нам они не по карману. А сейчас подумали – какого черта, ведь хуже-то не будет?), ну вот, все, что они нам предлагали, – это квартиры, где арендная плата от четырех с половиной сотен в год или выше. В общем, дело ясное, подумали мы и уже повернулись было, чтобы уйти, как вдруг нам говорят, что есть, дескать, одна квартирка, за которую просят всего восемьдесят, но они не совсем уверены, стоит ли нам ее смотреть. Мы спрашиваем – почему? А они объясняют, что она у них числится уже давно и желающих заполучить ее было уйма, так что, вполне возможно, она уже «уплыла». Их служащий так и сказал – «уплыла»! А известить их, что квартиросъемщики уже въехали, никто не удосужился, наверное, потому как никому ни до чего нет дела. Вот они и продолжают посылать туда людей…

Миссис Робинсон остановилась, чтобы перевести дух, и продолжила свой рассказ:

– Мы сказали, что спасибо, дескать, мы все понимаем, а потому не будете ли столь любезны выписать нам на всякий случай смотровой ордер, как положено – ну, на всякий случай. Схватили на улице такси и помчались туда, потому как, сами понимаете, заранее ведь никогда не знаешь, как обернется дело. Квартира оказалась на третьем этаже. Стоим мы, ждем лифта, и тут вдруг по лестнице нам навстречу сбегает… кто бы вы думали? Элси Фергюсон! Это моя приятельница, капитан Гастингс, ей тоже позарез нужно жилье. «Ой, – восклицает она, – кажется, хоть один-единственный раз я тебя опередила, милочка! Но только что толку? Ее уже сняли!» Ну вот вроде бы и все, но тут Джон и говорит: «Пойдем, все равно посмотрим. Квартира на диво дешевая, может, предложим им больше… или там еще что-нибудь». В общем, конечно, все это не слишком красиво, и неловко мне об этом говорить, но ведь вы понимаете, каково это – в наше-то время искать квартиру! Поневоле пустишься во все тяжкие!

Пришлось уверить Элси, что я все понимаю – в наши дни доведенные до отчаяния несчастные квартиросъемщики и впрямь готовы на все ради того, чтобы иметь крышу над головой. «Кто смел, тот и съел», – добавила я, чтобы успокоить ее. Короче, мы поднялись наверх – и… нет, вы не поверите!.. Квартирка была до сих пор не занята! Горничная показала нам ее, потом отвела нас к хозяйке, и через пять минут – дело в шляпе! Потребовалось только уплатить пятьдесят фунтов за мебель – и въезжать хоть сейчас! На следующий же день мы подписали все бумаги, и пожалуйста! В общем, завтра мы переезжаем! – Миссис Робинсон сделала выразительную паузу и обвела нас торжествующим взглядом.

– А как же миссис Фергюсон? – с любопытством вмешался Паркер. – Ну-ка, посмотрим, Гастингс, как вы это объясните?

– Все очень просто, мой дорогой Ватсон, – с видом превосходства улыбнулся я. – Скорее всего, она просто позвонила не в ту квартиру!

– Ой, капитан Гастингс! – Миссис Робинсон восхищенно захлопала в ладоши. – Как вы замечательно все объяснили!

Мысленно я горько пожалел, что здесь нет Пуаро. Сколько раз за время нашего долгого знакомства мне казалось, что маленький бельгиец недооценивает мои возможности!

История, рассказанная нам миссис Робинсон, показалась мне и в самом деле довольно любопытной, так что на следующее же утро я преподнес ее Пуаро в виде забавного анекдота. Он, как мне показалось, заинтересовался. Во всяком случае, засыпал меня вопросами о том, насколько трудно сейчас снять квартиру и какова арендная плата в разных районах города.

– Любопытный случай, – задумчиво протянул он. – Прошу прощения, друг мой, я вас оставлю ненадолго. Пойду прогуляюсь, подышу свежим воздухом.

Когда часом позже он вернулся, глаза его сверкали от едва сдерживаемого возбуждения. Прежде чем заговорить, Пуаро поставил в угол трость, снял шляпу и со своей обычной аккуратностью повесил ее на вешалку.

– Вы, вероятно, заметили, мой дорогой друг, что у нас с вами сейчас на руках нет ни одного дела. Так что можем с легким сердцем всецело посвятить себя данному расследованию.

– Что-то не совсем понимаю. О каком расследовании вы говорите?

– О загадке, которую вы мне задали. Хочу полюбопытствовать, что это за фантастически дешевая квартира, которую посчастливилось снять миссис Робинсон.

– Пуаро, вы меня разыгрываете!

– Даже и не думал, друг мой! Кстати, имейте в виду, Гастингс, что средняя арендная плата за такие квартиры – от трехсот пятидесяти фунтов и выше. Это мне сообщили в ближайшем агентстве. И вдруг именно за эту квартиру почему-то просят всего восемьдесят! Почему?

– Может быть, с ней что-то не так, – неуверенно сказал я. – Миссис Робинсон даже предположила, что в ней водятся привидения!

Пуаро даже не попытался скрыть разочарования.

– Хорошо, оставим это. Тогда как вы объясните другой, не менее любопытный факт: ее приятельница, которая только что была там, сообщает, что квартира уже занята. А когда появляются Робинсоны, она вдруг оказывается свободной, и им ее тут же сдают. А, Гастингс?

– Ну, думаю, тут все просто. Скорее всего, та, другая, дама ошиблась квартирой, вот и все. Другого объяснения нет и быть не может.

– Может быть, да, а может быть, и нет, Гастингс. Факт, однако, остается фактом, а факты – упрямая вещь: множество других пар смотрели эту квартиру до четы Робинсонов, и тем не менее, несмотря на всю ее фантастическую дешевизну, когда появились наши молодожены, она все еще не была занята.

– Стало быть, с квартирой в самом деле что-то не то. – Я по-прежнему стоял на своем.

– Однако миссис Робинсон утверждает, что все в порядке. Забавно, не так ли? Скажите, а какое она произвела на вас впечатление, Гастингс? Можно ли верить ее словам?

– Очаровательная женщина!

– Ничуть не сомневаюсь! Не будь она очаровательна, вы были бы в состоянии ответить на мой вопрос. Ладно, тогда попробуйте мне ее описать.

– Ну, она довольно высокая… очень хорошенькая… роскошная грива каштановых волос, знаете, оттенка опавших листьев…

– Как всегда, – подмигнув мне, пробормотал Пуаро, – у вас просто страсть какая-то к рыжеватым шатенкам!

– Голубые глаза, очаровательная фигурка и… ну да, по-моему, все, – промямлил я.

– А что вы скажете о ее муже?

– О, довольно приятный парень. Впрочем, ничего особенного.

– Блондин, брюнет?

– Господи, я даже не обратил внимания… скорее всего, ни то ни се. Говорю же вам – совершенно заурядная личность.

Пуаро кивнул:

– Да, вы правы, таких незаметных, ничем не примечательных людей сотни, если не тысячи. Во всяком случае, должен заметить, что в описания женщин вы, как правило, вкладываете куда больше души. А что вы о Робинсонах вообще знаете? Они давние приятели Паркеров?

– Нет, по-моему, они познакомились совсем недавно. Но послушайте, Пуаро, не думаете же вы, в самом деле…

Пуаро предостерегающе поднял руку:

– Не торопитесь с выводами, друг мой. Разве я не сказал, что я еще ничего не думаю? И вообще, пока я лишь сказал, что случай действительно на редкость любопытный. Но мы с вами, увы, блуждаем во тьме. Ни малейшего проблеска света… кроме разве что имени леди. А кстати, как ее зовут, Гастингс?

– Стелла, – холодно ответил я, – но я не понимаю…

Довольный смешок Пуаро прервал меня на полуслове. Похоже, что-то в моем сообщении крайне его развеселило.

– А «Стелла» означает «звезда», не так ли? Великолепно!

– Во имя всего святого, о чем вы?

– А звезды порой светят ярко! Вуаля, Гастингс! Успокойтесь, друг мой. И, умоляю вас, не сидите с видом оскорбленного достоинства – это вам не идет! Собирайтесь. Сейчас мы с вами отправимся в Монтегю-Мэншенс и зададим несколько вопросов.

Ничего не поделаешь, я отправился вместе с ним в Мэншенс. Оказалось, это целый квартал прелестных домиков в прекрасном состоянии. На пороге нужного нам дома, греясь на солнышке, нежился швейцар. Именно к нему и обратился Пуаро:

– Прошу прощения, не могли бы вы мне сказать, не в этом ли доме проживают миссис и мистер Робинсон?

Судя по всему, швейцар не любил тратить слов попусту и к тому же не отличался стремлением совать нос в чужие дела. Едва удостоив нас взглядом, он хмуро бросил:

– Номер четвертый. Третий этаж.

– Благодарю вас. А не скажете ли, давно ли они занимают здесь квартиру?

– Полгода.

Я в изумлении вытаращил на него глаза. Челюсть у меня отвисла. Искоса бросив взгляд на Пуаро, я заметил на его губах торжествующую ухмылку.

– Невозможно! – вскричал я. – Вы, должно быть, ошиблись.

– Полгода.

– Вы уверены? Эта леди, о которой я говорю, – высокая, довольно привлекательная, с прелестными золотисто-каштановыми волосами…

– Она самая, – бросил швейцар. – Въехала на Михайлов день[63], точно. Как раз шесть месяцев назад.

Похоже, он тут же потерял интерес к разговору и не спеша побрел в холл. Я вслед за Пуаро вышел на улицу.

– Ну так как, Гастингс? – ехидно спросил мой маленький приятель. – Что вы теперь скажете, друг мой? По-прежнему будете утверждать, что красавицы всегда говорят правду?

Я предпочел промолчать.

Прежде чем я успел спросить, что он намерен предпринять и куда мы идем, Пуаро повернулся и зашагал по Бромптон-роуд.

– К агентам по найму, – ответил он на мой невысказанный вопрос. – У меня вдруг появилось сильнейшее желание подыскать себе квартирку в Монтегю-Мэншенс. Если не ошибаюсь, очень скоро здесь должно произойти нечто крайне интересное.

На этот раз счастье улыбнулось нам. Квартира номер 8, на пятом этаже, с мебелью, сдавалась за десять гиней в неделю. Пуаро тут же снял ее на месяц. Снова оказавшись на улице, он решительно пресек все мои попытки возмутиться:

– Да ведь я купаюсь в деньгах, Гастингс! Почему я не могу позволить себе эту маленькую прихоть? А кстати, друг мой, есть у вас револьвер?

– Да… где-то есть, – слегка опешив от неожиданности, ответил я. – Неужели вы думаете…

– Что он нам понадобится? Что ж, вполне возможно. Судя по вашему лицу, это вам по душе. Романтика и приключения – ваша стихия, Гастингс!

Утро следующего дня застало нас уже на новом месте. Меблировано наше гнездышко было просто очаровательно. Да и расположение комнат – точь-в-точь как у Робинсонов. Обе квартиры располагались одна над другой, только наша – на два этажа выше.

Следующим днем после нашего переезда было воскресенье. Время уже перевалило за полдень, когда Пуаро, встрепенувшись, вдруг распахнул дверь и сердитым шепотом подозвал меня к себе. Где-то внизу под нами хлопнула дверь.

– Гляньте-ка вниз, Гастингс… туда, в пролет. Это и есть ваши знакомые? Только, умоляю, не высовывайтесь вы так, не то вас заметят!

Я свесился через перила.

– Да, это они, – прошептал я взволнованно.

– Отлично. Давайте немного подождем.

Примерно через полчаса на лестничной площадке появилась крикливо и пестро одетая молодая женщина. Испустив удовлетворенный вздох, Пуаро на цыпочках прокрался обратно в квартиру.

– Чудесно. Сначала ушли хозяин с хозяйкой, а теперь вслед за ними и горничная. Стало быть, квартира сейчас пуста.

– Что вы затеяли? – предчувствуя недоброе, встревожился я.

Не обращая на меня ни малейшего внимания, Пуаро рысцой поспешил на кухню и дернул за веревку угольного лифта-подъемника.

– Вот так мы и спустимся, словно мешки с мусором, – с самым жизнерадостным видом пояснил он, – и ни одна живая душа нас не заметит! Как это водится у вас в Англии – воскресный концерт, воскресный «выход в свет» и, наконец, сладкий послеобеденный сон после воскресного ростбифа, – все это позволит мне без помех заняться своими делами! Прошу вас, друг мой!

Он без колебаний шагнул на грубо сколоченную деревянную платформу. Помявшись, я последовал за ним, впрочем, без особого энтузиазма.

– Мы что же, собираемся проникнуть в чужую квартиру? – спросил я. Эта затея Пуаро нравилась мне все меньше и меньше.

Нельзя сказать, чтобы ответ Пуаро очень меня обнадежил.

– Ну, скажем так – не сегодня, – буркнул он.

Потянув за веревку, мы медленно опускались все ниже и ниже, пока не оказались на уровне третьего этажа. Я услышал, как с губ Пуаро сорвалось довольное восклицание – деревянная дверца, ведущая в кухню, оказалась не заперта.

– Заметили, Гастингс? И ведь так всегда! Никому и в голову не придет днем запереть на щеколду эти дверцы. А ведь кто угодно может подняться или спуститься – вот как мы с вами, – и никто ничего не заметит! Ночью – да, запирают, хотя, боюсь, твердо ручаться за это тоже нельзя. Впрочем, на этот случай мы с вами предпримем кое-какие меры предосторожности.

С этими словами, к моему глубочайшему удивлению, Пуаро извлек из кармана какие-то инструменты и, не колеблясь ни минуты, приступил к делу. Насколько я мог понять, мой приятель задался целью ослабить болт таким образом, чтобы его легко можно было незаметно извлечь. Вся операция заняла не больше трех минут. Закончив, Пуаро сунул инструменты в карман, и мы, к немалому моему облегчению, вернулись к себе.

Утром в понедельник Пуаро спозаранку куда-то ушел. Его не было весь день. Вернулся он только поздно вечером и, проковыляв к креслу, опустился в него со вздохом удовлетворения.

– Гастингс, не хотите ли совершить небольшой экскурс в историю? – поинтересовался он. – Держу пари, то, что я расскажу, как раз в вашем духе. Вы ведь без ума от кино, верно?

– Ну что ж, с удовольствием послушаю, – рассмеялся я. – Только я надеюсь, что все это – подлинные события, а не плод вашей богатой фантазии.

– Нет, нет, все – чистая правда, никакого вымысла. Да и наш с вами приятель, инспектор Джепп из Скотленд-Ярда, может подтвердить каждое мое слово. Тем более что и узнал я эту историю как раз от него. Ну так слушайте, Гастингс. Где-то месяцев шесть назад в США из Государственного департамента украли некие секретные документы, касающиеся обороны побережья. Любое правительство – да хоть бы Япония, к примеру, – с радостью отвалило бы солидный куш за эти бумаги. Подозрения тогда пали на одного молодого человека, Луиджи Валдарно, по происхождению итальянца, он занимал какую-то мелкую должность в Госдепе. Никто бы и не вспомнил о нем, если бы он не исчез в то же время, что и бумаги. Действительно ли он украл документы или нет, навсегда останется тайной, только спустя два дня его нашли в Нью-Йорке, в Ист-Сайде, с пулей в голове. Бумаг при нем не обнаружили. Уже позже стало известно, что Луиджи Валдарно какое-то время встречался с мисс Эльзой Хардт, молоденькой певицей, которая совсем недавно стала выступать с концертами. Жила она в Вашингтоне, снимала квартиру вместе с братом. Собственно говоря, о ее прошлом ничего не известно, и никто ею бы не заинтересовался, если бы она не исчезла так же таинственно, как и Валдарно, причем в то же самое время. У полиции были основания полагать, что она состояла в связи с неким международным шпионом, выполнявшим самые разные гнусные поручения своих хозяев. Американские секретные службы сбились с ног в надежде выследить ее. В то же самое время в поле их зрения попал один японец, живший в Вашингтоне. Теперь уже никто не сомневается, что, когда Эльза Хардт, обнаружив за собой слежку, заметала следы, она кинулась за помощью именно к нему. Две недели назад он спешно выехал в Англию. Следовательно, у нас с вами есть веские основания полагать, что и Эльза Хардт сейчас здесь. – Помолчав немного, Пуаро вдруг неожиданно мягко добавил: – Послушайте описание мисс Хардт. Думаю, Гастингс, это будет вам интересно: рост пять футов семь дюймов, глаза голубые, волосы рыжевато-каштановые, изящное телосложение, нос прямой, особых примет нет.

– Миссис Робинсон, – ахнул я.

– Ну что ж, и такое возможно, конечно, – задумчиво промолвил Пуаро. – Кроме того, я знал, что какой-то смуглый мужчина, с виду иностранец, только сегодня утром наводил справки о четвертой квартире. Поэтому, друг мой, я предлагаю вам на этот раз изменить своим привычкам, а именно – пожертвовать возможностью сладко проспать до утра, присоединиться ко мне и провести всю ночь в квартире под нами. Разумеется, прихватив с собой ваш замечательный револьвер!

– Конечно! – с энтузиазмом вскричал я. – Когда отправляемся?

– В полночь. Это так романтично – совсем в вашем духе, Гастингс. И в то же время вполне соответствует нашим планам. Думаю, до этого времени ничего не произойдет.

Итак, ровно в полночь мы осторожно забрались в подъемник и бесшумно спустились на третий этаж. Благодаря ловким рукам Пуаро, заблаговременно позаботившегося обо всем, дверцы, ведущие в кухню, распахнулись перед нами, стоило лишь дотронуться до них, и через минуту мы уже были внутри. Из кладовки мы на цыпочках прокрались в кухню, где и расположились со всеми удобствами – устроившись в креслах напротив открытой настежь входной двери.

– Теперь остается только ждать, – удовлетворенно вздохнул Пуаро, прикрывая глаза.

Что же касается меня, то с моим нетерпеливым характером ждать – настоящая пытка. Больше всего на свете я боялся уснуть. Время, казалось, текло бесконечно. И когда мне показалось, что я просидел в этом кресле никак не меньше суток (а на самом-то деле, как выяснилось позже, прошло всего лишь час с четвертью), вдруг моего слуха коснулся легкий скрежет. Пуаро осторожно тронул меня за руку. Я встал, и мы с ним бесшумно двинулись в сторону прихожей. Звук, который я слышал, явно доносился оттуда. Губы Пуаро прижались к моему уху.

– Он снаружи, за дверью. Пытается взломать замок. Когда я дам знак, но не раньше, прыгайте на него и хватайте, поняли? Только осторожно, у него может оказаться нож.

Вдруг скрежет прекратился, что-то негромко скрипнуло, в коридоре появился маленький кружок света и медленно пополз по полу. Впрочем, он тут же погас, и дверь бесшумно отворилась. Мы с Пуаро, затаив дыхание, прижались к стене. Я услышал чье-то приглушенное сопение, потом слабое дуновение, и неясная тень мелькнула мимо меня. Крошечный фонарик вдруг вспыхнул снова, и в ту же секунду Пуаро прошипел мне в ухо: «Вперед!»

Мы действовали одновременно. Пуаро с быстротой молнии накинул незнакомцу на голову легкий шерстяной платок, лишив его возможности что-либо увидеть, в то время как я заломил ему руки за спину. Все произошло быстро и бесшумно. Пальцы мужчины разжались, и на пол, звякнув, упал небольшой нож. Пуаро сдвинул повязку с его глаз и туго завязал рот, чтобы он не смог издать ни звука, а я извлек свой револьвер и демонстративно повертел у него перед глазами, чтобы негодяй сразу понял, что всякое сопротивление бесполезно. Надо отдать ему должное – он тут же прекратил вырываться. Пуаро, привстав на цыпочки, что-то шепнул ему на ухо. Помедлив немного, тот в ответ кивнул. Махнув рукой на дверь, Пуаро двинулся вперед. Наш пленник все так же молча и покорно последовал за ним, а завершал шествие я с пистолетом в руке. Когда вся наша троица оказалась на улице, Пуаро обернулся ко мне:

– Там за углом ждет такси. Давайте мне пистолет, Гастингс. Думаю, больше он не понадобится.

– А если этот мерзавец попытается сбежать?

– Не попытается.

Через пару минут я вернулся в такси. Шарф, прикрывавший нижнюю часть лица незнакомца, сполз на грудь, и я в удивлении воззрился на него.

– Послушайте, ведь это же не японец! – вытаращив глаза, воскликнул я.

– Наблюдательность всегда была вашей сильной стороной, мой дорогой Гастингс! Ничто не ускользнет от вашего зоркого глаза! Само собой, это не японец. Как вы сами можете убедиться, этот человек – итальянец.

Мы уселись в такси, и Пуаро дал водителю адрес. Насколько я помню, где-то в Сент-Джонс-Вуд. К тому времени в голове у меня все перемешалось. Спрашивать у Пуаро, куда мы едем, мне не хотелось, тем более в присутствии нашего пленника, и я сидел молча, ломая себе голову в тщетной надежде догадаться, что же происходит.

Такси остановилось напротив небольшого домика, стоявшего в стороне от дороги. Припозднившийся прохожий, слегка под хмельком, медленно брел по тротуару и чуть было не повздорил с Пуаро, который имел неосторожность резко сказать ему что-то вполголоса, но что именно, я не расслышал. Мы все трое вышли из машины и поднялись на крыльцо. Пуаро, дернув шнурок висевшего над дверью колокольчика, отступил в сторону. Мы подождали несколько минут – никакого ответа. Пожав плечами, Пуаро попробовал еще раз, потом, нажав кнопку, несколько секунд звонил не переставая.

Вдруг зажегся висевший над крыльцом фонарь. Было слышно, как в двери повернулся ключ, и кто-то осторожно приоткрыл ее.

– Какого дьявола вам тут нужно? – недовольно спросил хриплый мужской голос.

– Мне нужен доктор. Моя жена внезапно заболела. Ей очень плохо.

– Нет здесь никакого доктора.

Мужчина уже приготовился захлопнуть дверь перед самым нашим носом, но Пуаро ловко сунул ногу в щель. К моему глубочайшему изумлению, он вдруг принялся коверкать слова и превратился в совершенную пародию на разъяренного француза.

– Что? Что вы сказали? Как это – нет доктора?! Я вызову полицию! Вы должны идти со мной! Я стану стоять… звонить… стучать… весь ночь!

– Мой дорогой сэр… – Дверь немного приоткрылась. Мужчина в теплом домашнем халате и шлепанцах шагнул на крыльцо с явным намерением утихомирить разбушевавшегося Пуаро, и я заметил, как он тревожно огляделся по сторонам.

– Я позову полиция!

Пуаро с решительным видом спустился с крыльца.

– Нет, нет, не надо! Бога ради, не надо! – испуганно взмолился мужчина и бросился за ним.

Пуаро вдруг ловко отпихнул его в сторону, и тот, не удержавшись, скатился вниз. В следующую минуту мы втроем гурьбой промчались мимо него и, влетев в дом, поспешно заперли за собой дверь.

– Быстро! Сюда, за мной! – скомандовал Пуаро. Бросившись в ближайшую комнату, он поспешно включил свет. – Вы, – он ткнул пальцем в нашего недавнего пленника, – прячьтесь, скорее!

– Си, сеньор! – пробормотал итальянец, торопливо кинувшись к окну, и через мгновение тяжелые бархатные портьеры с мягким шорохом задвинулись, надежно отгородив его от остального мира.

Как раз вовремя. Не успел он затаиться за ними, как в комнату, где мы были, вихрем ворвалась женщина. Высокая, с рыжевато-каштановыми волосами, она была очень хороша собой. Пурпурно-алое кимоно прекрасно обрисовывало ее изящную фигуру.

– Где мой муж? – испуганно вздрогнув, воскликнула она. – Кто вы такие?

Пуаро шагнул вперед и отвесил ей галантный поклон.

– Очень надеюсь, мадам, что супруг ваш не слишком пострадает от холода. Слава богу, я успел заметить, что у него на ногах шлепанцы, да и халат тоже, как мне показалось, достаточно теплый.

– Кто вы?! И что вы все делаете в моем доме?

– Ваша правда, мадам, никто из нас не имел счастья быть вам представленным. Что весьма прискорбно, уверяю вас, особенно если учесть, что один из нас специально прибыл из Нью-Йорка с одной лишь целью – познакомиться с вами.

При этих словах шторы распахнулись и из-за них, как чертик из табакерки, выскочил итальянец. К моему ужасу, я заметил у него в руке мой собственный пистолет, который этот растяпа Пуаро, вне всякого сомнения, обронил в такси.

Женщина, испуганно взвизгнув, повернулась и кинулась к двери, но Пуаро успел заступить ей дорогу.

– Пустите меня! – истошно завопила она. – Он меня убьет!

– Кто из вас, ублюдки, замочил Луиджи Валдарно?! – хрипло прорычал итальянец, судорожно сжимая в огромной лапище пистолет и тыкая им поочередно в каждого из нас. Никто не издал ни звука. Мы едва осмеливались дышать.

– Боже милостивый, Пуаро, какой ужас! Надо как-то ему помешать, не то он всех нас перестреляет! – испуганно крикнул я.

– Вы весьма обяжете меня, Гастингс, если на какое-то время воздержитесь от вскриков и восклицаний. Поверьте, наш приятель не станет ни в кого стрелять без моего разрешения!

– Небось уверены в этом, да? – проворчал итальянец, осклабившись в жуткой усмешке, от которой холод змейкой пополз у меня по спине.

С меня было достаточно. Я прикусил язык, но женщина, вспыхнув, повернулась к Пуаро:

– Что вам от меня нужно?

Пуаро опять склонился в изысканном поклоне:

– Не думаю, что имеет смысл угрожать вам, мадам, – вы ведь и сами это знаете, не так ли? Тем более если ваше имя – Эльза Хардт.

Быстрым движением женщина сбросила на пол огромную игрушку – черного бархатного кота. Под ним оказался телефон.

– Отдерите подкладку, и увидите их. Они там.

– Умно, – с явным одобрением в голосе пробормотал Пуаро. Он отошел от двери. – Что ж, позвольте пожелать вам доброго вечера, мадам. И советую вам исчезнуть, не теряя ни минуты, пока я попридержу вашего приятеля из Нью-Йорка.

– Проклятый осел! – прорычал верзила итальянец.

Все произошло настолько быстро, что я глазом моргнуть не успел. Женщина кинулась бежать. А он, вскинув пистолет, быстрым движением направил его ей в спину и спустил курок в ту самую секунду, когда я навалился на него сзади. Но вместо выстрела раздался лишь безобидный щелчок, а вслед за ним – голос Пуаро, в котором явственно прозвучал мягкий упрек:

– Эх, Гастингс, Гастингс… как это дурно с вашей стороны – никогда не доверять старому другу! Неужели вы могли подумать, что я позволю даже вам бродить по Лондону с заряженным пистолетом в кармане? Да никогда в жизни! Впрочем, это касается и вас, дорогой мой, – добавил он, обращаясь к огромному итальянцу. Глядя на Пуаро выпученными глазами, тот тяжело и хрипло дышал, словно насмерть загнанная лошадь. А маленький бельгиец продолжал мягко отчитывать его, будто непослушного ребенка: – Неужели вы не понимаете, какую услугу я вам только что оказал? Не понимаете? Жаль. А ведь я только что, можно сказать, избавил вас от петли. Застрели вы ее – и вздернули бы вас за милую душу. Но не печальтесь, друг мой, ваша дама никуда от нас не денется. Дом оцеплен, так что она попадет прямехонько в руки полиции. Какая приятная и успокаивающая мысль, верно? Да, да, теперь можете уйти. Будьте только очень осторожны… очень. Я… Ах, он уже ушел! А мой старый друг Гастингс смотрит на меня взглядом, полным горького упрека! Но ведь это так просто! Неужели вы сами не догадались? С первой минуты это просто бросалось в глаза – из сотен желающих снять эту самую четвертую квартиру в Монтегю-Мэншенс почему-то посчастливилось лишь нашим новобрачным Робинсонам. Почему, спросите вы? Почему именно они? Что в них было такого, что выделяло их среди других подобных им пар? Достаточно лишь взглянуть на них. Внешность! Да, конечно, хотя и не только она. Тогда, значит, их фамилия!

– Но что такого необычного в фамилии Робинсон? – изумленно вскричал я. – Она встречается почти повсеместно. Совершенно обычная фамилия.

– А! Абсолютно верно, Гастингс, – вот в этом-то все и дело! Смотрите, как все было. Эльза Хардт со своим мужем или братом, или кто он там был на самом деле, бежит из Нью-Йорка и приезжает в Лондон. Здесь, назвавшись мистером и миссис Робинсон, они снимают квартиру. И вдруг узнают, что члены одного из тайных обществ – назовите их как угодно: мафия, каморра, – к которому принадлежал и покойный Луиджи Валдарно, напали на их след и вот-вот явятся сюда. Что же они делают? План, который пришел им в голову, прост и уже потому гениален. К тому же, учтите, преследователи не знают их в лицо. Это их шанс, и они великолепно смогли воспользоваться им. Первым делом они предлагают эту квартиру по смехотворно низкой цене. Зная, что в Лондоне тысячи и тысячи молодых пар сбиваются с ног в поисках недорогой квартиры, можно не сомневаться, что среди них непременно окажется чета по фамилии Робинсон. А может, и не одна. Так что это только вопрос времени. Любопытства ради как-нибудь на досуге откройте телефонный справочник Лондона и убедитесь сами, сколько в нашей столице людей, которые носят эту фамилию. Так что наша очаровательная рыжеволосая миссис Робинсон рано или поздно должна была появиться. И она приходит и, к своей радости, снимает квартиру. Что же должно было произойти? Смотрите – в Лондоне появляется мститель. Ему известны имя и адрес будущей жертвы. И он наносит удар! Итак, все кончено – месть свершилась! И мисс Эльзе Хардт в который раз счастливо удалось бы спасти свою шкуру! А кстати, Гастингс, вы у меня в долгу, друг мой! И уплатить его можете, лишь представив меня настоящей миссис Робинсон – этому восхитительному созданию! Боже, что подумают наши новобрачные, когда узнают, какой жуткой западней оказалось их уютное гнездышко! Ну а теперь нам с вами пора возвращаться, Гастингс. Ага, если не ошибаюсь, вот и наш приятель Джепп вместе со своими коллегами.

Чья-то властная рука выбила на двери барабанную дробь.

– Но как вам удалось раздобыть этот адрес? – спросил я, вслед за Пуаро выходя из комнаты. – О, конечно, понимаю! Скорее всего, вы просто выследили первую миссис Робинсон, когда она выходила из квартиры!

– Ну, слава богу, Гастингс! Счастлив за вас, милый друг, наконец-то вы решились воспользоваться своими серыми клеточками! А теперь маленький сюрприз для нашего друга Джеппа.

Бесшумно приоткрыв дверь, он высунул в щель голову огромного бархатного кота и душераздирающе замяукал.

Инспектор Скотленд-Ярда, который вместе со своим напарником стоял на крыльце, от неожиданности подскочил на месте.

– Господи, да ведь это Пуаро со своими дурацкими шуточками! – возопил он, когда над кошачьей головой появилась улыбающаяся физиономия Пуаро. – Чем заниматься черт знает чем, лучше бы впустили нас в дом!

– Ну как, вам удалось взять наших друзей?

– Да, все птички попались в клетку. Но, увы, у них при себе ничего нет!

– Понимаю. Ну что ж, входите, попробуйте поискать здесь. Ах да, прежде чем мы с Гастингсом вас покинем, мне бы хотелось прочитать вам маленькую лекцию по истории. А предметом ее будет обычная домашняя кошка и ее привычки.

– Ради всего святого, вы что, совсем спятили?!

– Кошка, – не обращая на него ни малейшего внимания, невозмутимо начал Пуаро, – весьма почиталась еще древними египтянами. До сих пор считается, что если черная кошка перебежала вам дорогу, то впереди вас ждет удача. И вот, мой милый Джепп, сегодня этот кот, так сказать, перешел вам дорогу. И хотя в вашей стране, насколько мне известно, считается не совсем приличным обсуждать вслух все то, что, так сказать, находится внутри каждого из нас, все же я очень советую вам поинтересоваться… хм… потрохами этого животного. Точнее говоря, тем, что находится у него за подкладкой.

Ахнув от неожиданности, второй мужчина, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу рядом с Джеппом, вдруг молниеносно выхватил игрушку из рук ошеломленного Пуаро.

– Ах да, я же забыл вас представить, – спохватился инспектор, – мсье Пуаро, перед вами мистер Берт из США. Служба разведки и контрразведки.

Но американец не слышал его. Умелые пальцы поспешно обшарили мягкую игрушку, и не прошло и нескольких секунд, как он обнаружил то, что искал. От радости язык отказывался ему повиноваться. Какое-то время он мог только тупо таращиться на то, что держал в руках. Наконец он огромным усилием воли взял себя в руки и повернулся к нам.

– Рад познакомиться, – прохрипел мистер Берт.

1

Согласно Библии, Аман, визирь персидского царя Артаксеркса, готовил заговор против своего повелителя. Царь, предупрежденный женой Эсфирью, разоблачил Амана и построил для него виселицу высотой в 50 локтей.

2

1 гран — 0,65 г.

3

Фешенебельный район в центральной части Лондона.

4

Центральный уголовный суд, расположенный на улице Олд Бейли.

5

Панки – Мэдж Уоттс, сестра Агаты Кристи.

6

Киплинг Джозеф Редьярд (1865–1936) – английский поэт, прозаик и новеллист. Лауреат Нобелевской премии.

7

Веронал – сильнодействующее снотворное средство.

8

Сквайр – один из низших дворянских титулов.

9

Кураре – сильный растительный яд. При попадании в кровь оказывает нервно-паралитическое действие. Использовался туземцами Южной Америки для отравления стрел.

10

Поркьюпайн – река на севере Канады и США (Аляска).

11

В Англии окна поднимаются и опускаются.

12

Карл Первый (1600–1649) – английский король с 1625 года, из династии Стюартов. В ходе Английской буржуазной революции XVII века низложен и казнен.

13

Элиот Джордж (1819–1880) – английская писательница, предвестница натурализма. Наиболее значительное произведение – роман «Мельница на Флоссе».

14

Этого молодого человека (фр.).

15

Вот это любопытно (фр.).

16

Ливерпуль – город и порт на западном побережье Великобритании.

17

Или они оба (фр.).

18

Спорт (фр.).

19

Крокет – игра, в которой шар ударами деревянного молотка проводится через расположенные в определенном порядке проволочные ворота.

20

Прекрасное имение! (фр.)

21

Бесполезно! (фр.)

22

Мафусаил – библейский персонаж, проживший 969 лет. В переносном смысле мафусаилов век – символ долголетия.

23

Имеется в виду опера Шарля Гуно «Фауст», где главный герой вступает в союз с дьяволом с целью обретения молодости.

24

Имеется в виду опера Клода Дебюсси на сюжет пьесы Метерлинка.

25

Все ясно? (фр.)

26

И так? (фр.)

27

Бартолоччи Франческо (1727–1815) – итальянский гравер, живший в Англии.

28

Как это говорится? (фр.)

29

Самолюбии (фр.).

30

Хорошо (фр.).

31

Цитата из V акта трагедии «Гамлет»: «…то божество намерения наши довершает, хотя бы ум наметил и не так…»

32

Жаль (фр.).

33

Женщины! (фр.)

34

Именно (фр.).

35

Ну конечно (фр.).

36

Мушмула – кустарник или небольшое деревце семейства розовых; плоды употребляются в пищу.

37

В самом деле? (фр.)

38

Начнем (фр.).

39

Маджонг – китайская азартная игра. Своеобразные костяные (или пластмассовые) карты с экзотической терминологией. Вошли в моду в США и Европе в двадцатые годы XX века.

40

Бермудские острова – коралловые острова в северной части Атлантического океана, колония Великобритании.

41

Дерби – ипподромные состязания, названные по имени их первого организатора.

42

Не думаю (фр.).

43

Безусловно (фр.).

44

Друг мой (фр.).

45

Ну да, да (фр.).

46

Хитрость (фр.).

47

Пустяки (фр.).

48

Потрясающе! (фр.)

49

Навязчивой идеей (фр.).

50

Спасибо, мой друг (фр.).

51

Очень хорошо (фр.).

52

Это само собой разумеется (фр.).

53

Искусным поваром (фр.).

54

Не так ли, мадам? (фр.)

55

Что (фр.)

56

Разумным (фр.)

57

Несчастный (фр.)

58

Конечно же нет (фр.).

59

О, разумеется, разумеется! (фр.)

60

Прекрасно (фр.).

61

Мания величия (фр.).

62

Никогда, никогда! (фр.)

63

Михайлов день– 29 сентября.

Content

Кристи Агата Том 1

ТАИНСТВЕННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В СТАЙЛЗ

1. Я приезжаю в Стайлз

2. 16 и 17 июля

3. Ночная трагедия

4. Пуаро начинает действовать

5. Дознание

6. Пуаро платит долги

7. Новые подозрения

8. Доктор Бауэрстайн

9. Арест

10. Суд

11. Последнее звено

12. Пуаро объясняет

УБИЙСТВО РОДЖЕРО ЭКРОЙДА

Глава 1 Доктор Шеппард завтракает

Глава 2 Кингз-Эббот и его обитатели

Глава 3 Человек, который выращивал тыквы

Глава 4 Обед в «Папоротниках»

Глава 5 Убийство

Глава 6 Тунисский кинжал

Глава 7 Я узнаю профессию моего соседа

Глава 8 Инспектор Рэглан исполнен уверенности

Глава 9 Пруд с золотыми рыбками

Глава 10 Горничная

Глава 11 Пуаро наносит визит

Глава 12 За столом

Глава 13 Гусиное перо

Глава 14 Миссис Экройд

Глава 15 Джеффри Реймонд

Глава 16 Вечер за маджонгом

Глава 17 Паркер

Глава 18 Чарлз Кент

Глава 19 Флора Экройд

Глава 20 Мисс Рассел

Глава 21 Заметка в газете

Глава 22 Рассказ Урсулы

Глава 23 Небольшое совещание у Пуаро

Глава 24 Рассказ Ральфа Пейтена

Глава 25 Вся правда

Глава 26 И ничего, кроме правды

Глава 27 Заключение

Второй гонг

Загадка дешевой квартиры

1