Кристи Агата

Том 6

ТРАГЕДИЯ В ТРЕХ АКТАХ

Моим друзьям – Джеффри и Ваиолет Шипстон

Действующие лица

Режиссер-постановщик:

Сэр ЧАРЛЗ КАРТРАЙТ

Помощники режиссера:

Мистер САТТЕРТУЭЙТ

Мисс ГЕРМИОНА ЛИТТОН ГОР

Костюмы от Модного дома

«Амброзия Лимитед»

Освещение:

Мосье ЭРКЮЛЬ ПУАРО

Акт первый

«Подозрение»

Глава 1

«Вороново гнездо»

Мистер Саттертуэйт сидел на террасе виллы «Вороново гнездо» и смотрел, как ее хозяин, сэр Чарлз Картрайт, взбирается по тропинке, ведущей от моря к дому.

Вилла «Вороново гнездо» представляла собой современный образчик бунгало, снабженного всяческими усовершенствованиями. Ни намека на портики, фронтоны и прочие архитектурные украшения, столь любезные сердцу зодчего средней руки. Это было незатейливое приземистое сооружение из белого камня, гораздо более просторное внутри, чем можно предположить по его внешнему виду.

«Вороновым гнездом» вилла была названа потому, что стоит высоко над морем, и из нее как на ладони видна гавань Лумаут. Терраса, обнесенная прочной балюстрадой, одной стороной круто нависает над морем. Если идти по дороге, то от «Воронова гнезда» до города не менее мили. Дорога эта, петляя, поднимается над морем и уходит в глубь побережья. Но сэр Чарлз Картрайт шел сейчас крутой рыбачьей тропой, по которой до города рукой подать – минут семь пешком.

Сэр Чарлз был стройный загорелый человек средних лет, одетый в поношенные серые фланелевые брюки и белый свитер. Он шел размашистым шагом, слегка согнув руки в локтях. «Сразу видно – бывалый моряк», – сказали бы многие, глядя на него. Однако более проницательный наблюдатель призадумался бы, смущенный какой-то фальшью в этой картине. Перед ним бы тоже возникли палуба, шхуна… Но – не настоящие, а грубо намалеванные на заднике сцены… По палубе, залитой светом – не солнца, а юпитеров, – вразвалочку идет Чарлз Картрайт, согнутые в локтях руки слегка напряжены… И голос, хорошо поставленный, немного по-актерски форсированный, голос истинного джентльмена в роли английского моряка:

– Нет, сэр, – говорит Чарлз Картрайт, – весьма сожалею, но вы больше ничего от меня не услышите.

С шумом падает тяжелый занавес, вспыхивают лампионы, оркестр взрывается заключительным крещендо.

«Не желаете ли шоколаду? Лимонад, пожалуйста!» – щебечут хорошенькие девушки с наколками в виде огромных бантов. Заканчивается первый акт «Зова моря» с Чарлзом Картрайтом в роли капитана Венстоуна.

С высоты своего положения мистер Саттертуэйт с улыбкой поглядывал на сэра Чарлза. Маленький, высохший почти до состояния мумии, мистер Саттертуэйт, попечитель всяческих искусств, и уж конечно же театра, закоренелый сноб, однако вполне приятный в обхождении, был непременным участником аристократических богемных забав и увеселений. Без него не обходилось ни одно более или менее заметное событие светской жизни. «И мистер Саттертуэйт» – этими словами неизменно заканчивался список приглашенных. Впрочем, мистер Саттертуэйт был наделен незаурядным умом и редкой проницательностью.

– Вот уж никогда бы не подумал, право, – тихо проговорил он, покачав головой.

Заслышав шаги у себя за спиной, он обернулся. Высокий седовласый джентльмен отодвинул кресло и уселся в него.

При взгляде на его немолодое, умное лицо, на котором лежала печать привычной доброжелательности, не возникало никаких сомнений относительно его профессии, словно на лбу у него было написано: «Врач. Харли-стрит».

Сэр Бартоломью Стрендж весьма преуспел в своей области. Он был известным специалистом по нервным заболеваниям, и недавно, по случаю Высочайшего тезоименитства, его возвели в дворянское звание.

Он придвинулся вместе с креслом к мистеру Саттертуэйту и сказал:

– Так о чем это вы никогда бы не подумали, а? Ну-ка выкладывайте.

Мистер Саттертуэйт, улыбаясь, показал глазами на сэра Чарлза, ловко поднимавшегося по тропинке.

– Никогда бы не подумал, что сэр Чарлз найдет удовольствие в столь долгом.., э-э.., заточении.

– Я и сам удивляюсь, ей-богу!

И доктор засмеялся, откинув назад голову.

– Я знаю Чарлза с детства. Мы и в Оксфорде вместе учились. Он всегда такой – в жизни играет лучше, чем на сцене. А играет он постоянно. Ничего не попишешь: привычка – вторая натура. Он даже из комнаты не выйдет, как все люди, он… «удалится» да еще под занавес эффектную реплику бросит. Впрочем, он вечно примеряет к себе разные роли. Два года назад оставил сцену, дабы, по его словам, вкусить радости простой сельской жизни, вдали от света, и позволить себе наконец вполне насладиться тем, что так давно влекло его – морской стихией. И вот едет сюда и принимается строить «простой сельский коттедж». Три ванные комнаты, кругом разные новомодные штучки… Я тоже был уверен, что Чарлзу все это скоро наскучит. В конце концов ему ведь нужна публика. Два-три отставных капитана, стайка пожилых дам, пастор – разве это зрители? «Простой парень, влюбленный в море» – я думал, ему полугода для этой забавы за глаза хватит. Потом все ему прискучит, и он разыграет роль утомленного светом денди, скажем, в Монте-Карло или владетельного лорда где-нибудь в Шотландии, ведь Чарлз так непостоянен.

Доктор умолк. Он и так слишком долго говорил. Глаза его с неподдельной теплотой озабоченно следили за сэром Чарлзом, который поднимался по тропе к дому, не подозревая, что за ним наблюдают. Вот-вот он уже появится на террасе.

– Однако, сдается мне, мы ошиблись, – снова заговорил сэр Бартоломью. – Простая жизнь, похоже, ему не наскучила.

– В человеке, который превратил свою жизнь в театр, так легко ошибиться, – проговорил мистер Саттертуэйт. – Не стоит доверять его искренности.

Доктор кивнул.

– Да, вы совершенно правы, – задумчиво сказал он.

– Привет! – воскликнул Чарлз Картрайт, взбегая по ступеням на террасу. – «Мирабель» превзошла все ожидания. Жаль, что вы не пошли со мной, Саттертуэйт.

Мистер Саттертуэйт покачал головой. Пересекая Ла-Манш, он всякий раз терпел жестокие страдания и, не питая никаких иллюзий на свой счет, не хотел подвергать себя новым испытаниям. Утром из окна своей спальни он наблюдал за маневрами «Мирабели». Дул крепкий бриз, и мистер Саттертуэйт от души возблагодарил небо за то, что остался дома.

Подойдя к окну гостиной, сэр Чарлз велел подать напитки.

– Вам тоже следовало бы походить на яхте, Толли, – обратился он к своему другу. – Вы же у себя на Харли-стрит только и делаете, что расписываете своим пациентам прелести морских прогулок.

– Знаете, в чем главное преимущество профессии врача? – проговорил сэр Бартоломью. – Возможность не следовать своим собственным советам.

Сэр Чарлз засмеялся. Он машинально все еще играл свою роль – этакого грубовато-веселого морского волка.

Он был необыкновенно хорош собой – великолепно сложенный, с худощавым ироничным лицом; едва заметная седина на висках только придавала ему изысканности. Его внешность не оставляла сомнений – в первую очередь он джентльмен, а потом уже актер.

– Вы ходили на яхте в одиночку? – спросил доктор.

– Нет. – Сэр Чарлз взял стакан с подноса, который держала нарядная горничная. – Со мной был матрос, уточняю – юная мисс Мими.

Едва уловимая тень смущения в тоне, каким это было сказано, заставила мистера Саттертуэйта насторожиться.

– Мисс Литтон Гор? Разве она что-нибудь смыслит в парусах, яхтах и прочих морских премудростях?

Сэр Чарлз грустно усмехнулся:

– Еще как смыслит, я по сравнению с ней новичок, но с ее помощью делаю успехи.

Мистер Саттертуэйт быстро прикинул в уме:

«Любопытно. Мими Литтон Гор, вот оно что. То-то ему здесь не наскучило. Да-а, возраст, опасный возраст. И, как водится, молоденькая девушка тут как тут…»

– Море… – мечтательно проговорил сэр Чарлз. – Солнце, ветер и море – что может быть лучше! И скромная обитель, куда так приятно вернуться.

И он окинул довольным взором свой дом с тремя ванными, несколькими спальнями, снабженными холодной и горячей водой, с системой центрального отопления и всякими новейшими электрическими приборами, с вышколенной горничной, уборщицей, поваром и судомойкой, дом, который конечно же вполне соответствовал его представлениям о скромной деревенской обители.

На террасу вышла высокая, на редкость некрасивая женщина.

– Доброе утро, мисс Милрей.

– Доброе утро, сэр Чарлз. Доброе утро, – скупой наклон головы в сторону мистера Саттертуэйта и сэра Бартоломью. – Вот меню к обеду. Пожелаете изменить что-нибудь?

Сэр Чарлз взял меню и скороговоркой прочел:

– Так, посмотрим. Дыня-канталупа[1], русский борщ, свежая скумбрия, шотландская куропатка, суфле «Сюрприз», канапе «Диана»… Прекрасно, мисс Милрей. Гости прибудут поездом в четыре тридцать.

– Я уже отдала распоряжение Холгейту. Кстати, сэр Чарлз, прошу прощения, но, пожалуй, лучше бы мне сегодня обедать вместе со всеми.

Сэр Чарлз был явно удивлен, однако ответил вполне любезно:

– Разумеется, мисс Милрей, весьма рад.., но.., гм…

– В противном случае, сэр Чарлз, за столом окажется тринадцать человек, а вы же знаете, сколь свойственны людям суеверия, – спокойно объяснила мисс Милрей.

Сказано это было так, что никто не усомнился – сама-то мисс Милрей готова бесстрашно всю свою жизнь, изо дня в день садиться за стол тринадцатой.

– Все уже приготовлено. Я велела Холгейту съездить на автомобиле за леди Мэри и Беббингтонами. Вы не возражаете? – продолжала мисс Милрей.

– Отнюдь. Я как раз собирался просить вас об этом.

Мисс Милрей удалилась. На ее некрасивом лице застыла снисходительная улыбка.

– Совершенно изумительная женщина, – восхищенно сказал сэр Чарлз. – Правда, со мной обходится как с младенцем, только что с ложечки не кормит.

– Воплощенная деловитость и исполнительность, – заметил Стрендж.

– Служит у меня уже шесть лет, – продолжал сэр Чарлз. – В Лондоне была секретарем, а теперь экономка, притом отменная. Хозяйство у нее налажено безукоризненно, как часовой механизм. И вот, вообразите, желает уйти от меня.

– Почему?

– Говорит, – сэр Чарлз рассеянно потер нос и сказал, скептически морщась, – говорит, что у нее больная и беспомощная мать. Лично я в это ни капельки не верю. У таких женщин, как мисс Милрей, вообще не может быть матери. Они появляются на свет с помощью динамо-машины. Нет, тут что-то другое.

Сэр Бартоломью хмыкнул.

– Вероятно, пошли какие-нибудь пересуды, – предположил он.

– Пересуды? – Глаза сэра Чарлза округлились. – О чем вы?

– Мой дорогой, неужели вы не знаете, как возникают сплетни?

– Вы хотите сказать, о ней и.., обо мне? Это с ее-то внешностью? И в ее возрасте?

– Ей, вероятно, нет и пятидесяти.

– А я уверен, что есть. – Сэр Чарлз задумался. – Нет, кроме шуток, Толли, вы обратили внимание на ее лицо? Глаза, нос, рот – все на месте, но разве это лицо? Лицо женщины? Самый неразборчивый ловелас не прельстился бы ею!

– О, вы недооцениваете этих старых дев. Бог знает, что у них на уме!

Сэр Чарлз покачал головой:

– Нет, не верю. Мисс Милрей так несокрушимо добропорядочна, что ей ничего подобного и в голову не придет. Она же ходячая добродетель. А в качестве секретаря или экономки ей просто цены нет. Я всегда, между прочим, считал, что секретарша должна быть страшна как смертный грех.

– Весьма разумно.

Сэр Чарлз, казалось, погрузился в глубокую задумчивость. Желая отвлечь его, сэр Бартоломью спросил:

– Кого вы сегодня ожидаете?

– Ну, во-первых, Анджи.

– Анджелу Сатклифф? Превосходно!

Мистер Саттертуэйт даже подался вперед – так не терпелось ему узнать, кто приглашен на обед. Анджела Сатклифф была известная актриса, уже не молодая, но пользующаяся неизменным успехом у зрителей и покоряющая всех тонким умом и обаянием. О ней говорили, что она вторая Эллен Терри[2].

– Затем Дейкерсы.

Мистер Саттертуэйт согласно кивнул. Миссис Дейкерс – та самая преуспевающая художница по костюмам, владелица Модного салона «Амброзия Лимитед». В театральных программках можно было прочесть, например, что «костюм мисс Блэнк в первом акте от „Амброзии“, Брук-стрит. Ее муж, капитан Дейкерс, пользуясь его собственным жаргоном завсегдатая лошадиных скачек, был темной лошадкой. Почти все время он проводил на ипподромах, а несколько лет назад и сам участвовал в ежегодных весенних скачках в Эйнтри.

В прошлом у него была какая-то сомнительная история, толком никто ничего не знал, но слухи ходили. Впрочем, следствия никакого не велось, во всяком случае, официально, но.., при упоминании о Фредди Дейкерсе кое у кого чуть заметно поднимались брови.

– Затем будет Энтони Эстор, драматург.

– О, конечно, – воскликнул мистер Саттертуэйт. – Это ведь ее перу принадлежит «Одностороннее движение». Я смотрел эту пьесу два раза. Нынче это гвоздь сезона.

Мистер Саттертуэйт был чрезвычайно доволен собой: для него не тайна, что Энтони Эстор – женщина. И как ловко он это ввернул!

– Как же ее настоящая фамилия? Запамятовал, – сказал сэр Чарлз. – Уиллс, так, кажется? Я ведь только однажды с нею встречался. А сегодня пригласил ее, чтобы доставить удовольствие Анджеле. Вот вроде и вся компания.

– А из местных кто-нибудь будет?

– О да! Ну, разумеется, Беббингтоны. Он пастор, очень славный малый, вполне светский, его жена – весьма приятная дама. Дает мне уроки садоводства. Итак, будут Беббингтоны.., и леди Мэри с Мими. Пожалуй, все. Ах да! Еще некий юноша, его зовут Мендерс. Он, кажется, журналист. Красивый молодой человек. Ну вот и все.

Мистер Саттертуэйт, отличавшийся крайней дотошностью, принялся пересчитывать по пальцам:

– Мисс Сатклифф – раз, Дейкерсы – три, Энтони Эстор – четыре, леди Мэри с дочерью – шесть, пастор с женой – восемь, юноша – девять, с нами получается двенадцать. Кто-то из вас просчитался – мисс Милрей или вы, сэр Чарлз.

– Нет, мисс Милрей не может просчитаться, – заверил его сэр Чарлз. – Она никогда не ошибается. Позвольте.., да, ей-богу, вы правы. Одного упустил. Просто из головы вон. – Сэр Чарлз засмеялся. – Вот бы он огорчился. Этот человек невероятно честолюбив. Не знаю, кто может сравниться с ним в этом смысле.

В глазах мистера Саттертуэйта мелькнула насмешка. Он всегда считал, что самые честолюбивые создания на свете – это актеры. И сэр Чарлз отнюдь не исключение. «В своем глазу бревна не видишь», – подумал мистер Саттертуэйт, которого чрезвычайно позабавила эта мысль.

– Так кто же он?

– Один чудаковатый малый, – сказал сэр Чарлз. – Впрочем, весьма знаменитый. Возможно, вы о нем слышали. Эркюль Пуаро. Он бельгиец.

– А-а, детектив, – обрадовался мистер Саттертуэйт. – Как же, как же, мне приходилось встречаться с ним. Выдающаяся личность.

– Да, незаурядная, – согласился сэр Чарлз.

– Я с ним не знаком, – сказал сэр Бартоломью, – но наслышан о нем довольно. Он ведь, кажется, уже ушел в отставку, да? Не знаю, правда ли то, что о нем рассказывают, или просто досужие вымыслы… Что ж, Чарлз, будем надеяться, эти выходные пройдут без преступлений – Это отчего же? Только оттого, что с нами будет детектив? По-моему, Толли, вы ставите телегу впереди лошади, вам не кажется?

– Ну, у меня на этот счет своя теория.

– Что за теория, доктор? – заинтересовался мистер Саттертуэйт.

– Видите ли, я считаю, что человек сам притягивает к себе разные приключения, а не наоборот. Почему у одних людей жизнь увлекательная, а у других – унылая? Думаете, это зависит от обстоятельств? Ничуть не бывало. Один колесит по всему свету, и с ним ничего не случается. Накануне его приезда происходит кровавая бойня, только он уедет – землетрясение; на пароход, которому суждено пойти ко дну, он непременно опоздает. Другой же всю жизнь проводит в Бэллеме, ездит изо дня в день только в Сити, но у него сплошные неприятности.

Банды шантажистов, роковые красотки, угонщики автомобилей – все тут как тут. Есть люди, которым на роду написано потерпеть кораблекрушение. Посади их в лодку посреди детского бассейна, они все равно утонут. А такие, как Эркюль Пуаро, не ищут преступление, оно само идет им в руки.

– В таком случае, – сказал мистер Саттертуэйт, – может, оно и к лучшему, что мисс Милрей присоединится к нам, все-таки хоть не будет за столом чертовой дюжины.

– Ладно уж, – сэр Чарлз сделал широкий жест, – будь по-вашему, Толли, пусть убивают, если вам так хочется. Ставлю только одно условие – жертвой буду не я.

И все трое, смеясь, пошли к дому.

Глава 2

Внезапная смерть

Больше всего на свете мистера Саттертуэйта интересовали люди. Особенно представительницы прекрасного пола. Их он понимал очень хорошо, значительно лучше, чем это обычно свойственно мужчинам. Он без труда постигал их психологию, ибо ему самому были присущи некоторые женские черты. Дамы охотно поверяли ему свои тайны, но никогда не принимали его всерьез. Порой это немного огорчало мистера Саттертуэйта. Ему тогда казалось, что на сцене жизни он лишь зритель, наблюдающий за развитием драмы, в которой для него нет места. Но, честно говоря, эта роль вполне его устраивала.

Этим вечером, сидя в просторной гостиной, выходящей на террасу и стилизованной неким модным художником под роскошную каюту корабля, мистер Саттертуэйт с неподдельным интересом разглядывал волосы Синтии Дейкерс, стараясь подыскать название тому редкому оттенку, который Синтия ухитрилась им придать. Цвет был совершенно невиданный, но довольно приятный для глаз, какой-то зеленовато-бронзовый. Краска, должно быть, прямо из Парижа, предположил мистер Саттертуэйт. Трудно было сказать, хороша ли собой миссис Дейкерс на самом деле, но выглядела она сногсшибательно – высокая, с фигурой безупречно отвечающей требованиям моды. Шея и руки у нее в любое время года имели оттенок легкого курортного загара, естественного или искусственного – не разберешь. Зеленовато-бронзовые волосы уложены в замысловатую и, бесспорно, наимоднейшую прическу, которую способен сотворить только лучший лондонский парикмахер. Выщипанные брови, подкрашенные ресницы, чуть заметный налет тончайшего грима на лице, рот, незатейливо очерченный природой, но обретший с помощью помады изящный изгиб – все как нельзя более шло к ее вечернему платью, чрезвычайно простенькому (смешно, до чего обманчива эта кажущаяся простота!), из какой-то необычайной материи – тускло-синей, но как бы светящейся изнутри.

«Умеет себя подать, – подумал мистер Саттертуэйт, одобрительно глядя на нее. – Интересно, какова она на самом деле».

На этот раз он имел в виду не внешность миссис Дейкерс, а ее характер.

Говорила она с расстановкой, манерно растягивая слова:

– Мой дорогой, это было просто невероятно. Знаете, всегда существует нечто, по природе своей невозможное. Так вот, это было из разряда невозможного. Это было.., пронзительно.

«Пронзительно» – нынче очень модное словечко, – отметил про себя мистер Саттертуэйт. – У всех на языке это «пронзительно».

Сэр Чарлз, истово взбалтывая коктейли, разговаривал с Анджелой Сатклифф, высокой, красивой, с седыми волосами, дерзко очерченным ртом и прелестными глазами.

Фредди Дейкерс беседовал с Бартоломью Стренджем.

– Все знают, что со старым Ледисборном. Вся конюшня знает, – говорил он визгливым голосом.

Фредди Дейкерс был низенький, рыжий человечек, с красным, обветренным лицом и усами щеточкой. Глаза у него бегали.

Рядом с мистером Саттертуэйтом сидела мисс Уиллс, чья пьеса «Одностороннее движение» была признана лондонской публикой чуть ли не самой остроумной и смелой за последние несколько лет. Мисс Уиллс, высокая, худощавая, со скошенным подбородком и светлыми в мелких кудряшках волосами, носила пенсне и была одета в ужасающе бесформенное платье из зеленого шифона.

– Я посетила юг Франции, – говорила она высоким невыразительным голосом, – но, право, мне там совсем не понравилось. Я чувствовала себя страшно неуютно. Но, конечно, для моей работы такие поездки необходимы. – Должна же я знать, что творится на белом свете.

«Бедняжка, – думал мистер Саттертуэйт, слушая ее. – Успех свалился на нее, как снег на голову, и она покинула свою келью, то бишь пансион, где-нибудь в Борнмуте. Уж там-то ей наверняка все по душе».

Как не похожи авторы на свои творения! Мистер Саттертуэйт всегда этому изумлялся. Что общего у блестящего, утонченного и остроумного Энтони Эстора с бесцветной мисс Уиллс? И вдруг он заметил, что в блекло-голубых глазах за стеклами пенсне светится острый, явно незаурядный ум. Мистер Саттертуэйт почувствовал на себе оценивающий взгляд этих глаз и даже немного смутился. Казалось, мисс Уиллс внимательно рассматривает его, будто старается запомнить на всю жизнь.

Сэр Чарлз между тем разливал коктейли.

– Позвольте предложить вам коктейль, – сказал мистер Саттертуэйт, живо вскакивая со своего места. Мисс Уиллс заулыбалась.

– Не возражаю, – сказала она.

Дверь отворилась, и горничная Тампл доложила, что прибыли леди Мэри Литтон Гор, мистер и миссис Беббингтон и мисс Литтон Гор.

Мистер Саттертуэйт, снабдив мисс Уиллс коктейлем, ловко, бочком придвинулся поближе к леди Мэри Литтон Гор. Он, как известно, питал слабость к громким титулам.

Помимо того, что мистер Саттертуэйт был снобом, его всегда влекло к истинным аристократкам, а леди Мэри, бесспорно, была из их числа.

Оставшись вдовой с весьма скудными средствами и трехлетней дочерью на руках, она приехала в Лумаут и поселилась в небольшом коттедже, где и жила с тех самых пор. Из прислуги она держала лишь одну горничную, искренне ей преданную.

Леди Мэри была высокой и стройной женщиной и выглядела старше своих пятидесяти пяти лет. Выражение лица у нее было необыкновенно милое и немного застенчивое. Дочь она обожала и постоянно за нее тревожилась.

Гермиона Литтон Гор, которую все называли Мими, мало походила на мать. Во всяком случае, характер у нее был куда более решительный.

Пожалуй, красавицей ее не назовешь, думал мистер Саттертуэйт, но она, безусловно, весьма и весьма привлекательна. И причина тому – ее неуемная жизненная сила. Кажется, в ней больше жизни, чем во всех присутствующих здесь, вместе взятых.

Мими была среднего роста, с темными волосами и серыми глазами. Волосы тугими завитками падали на тонкую шею, светло-серые глаза глядели открыто и смело, изящно круглились нежные щеки, заразительно звучал смех – все создавало ощущение пленительной молодости и живости.

Она стояла, болтая с Оливером Мендерсом, который только что вошел в гостиную.

– Вот уж не думала, что прогулки на яхте тебе наскучат. Ты же всегда их любил.

– Мими, дорогая, просто я повзрослел, – отвечал он, цедя слова и чуть поднимая брови.

Красивый молодой человек. На вид ему лет двадцать пять. Пожалуй, в его красоте есть что-то слащавое. И еще.., что-то от иностранца, что ли? Нечто не совсем английское…

За Оливером Мендерсом наблюдал не только мистер Саттертуэйт. С него не сводил глаз маленький человечек, у которого голова по форме удивительно напоминала яйцо, а усы явно выдавали в нем иностранца. Мистер Саттертуэйт уже нашел случай напомнить о себе мосье Эркюлю Пуаро. Маленький человечек оказался чрезвычайно любезен. Правда, мистер Саттертуэйт заподозрил, что он намеренно подчеркивает свою неанглийскую манерность. Его небольшие насмешливые глаза, казалось, говорили: «Вы ждете, что я буду строить из себя шута? Разыгрывать комедию? Bien, – пусть будет по-вашему!»

Но сейчас в глазах Эркюля Пуаро не было насмешки. Взгляд его был серьезен и немного печален.

Преподобный Стивен Беббингтон, приходский священник Лумаута, подошел к леди Мэри и мистеру Саттертуэйту. Ему было шестьдесят с небольшим, выцветшие глаза его смотрели добродушно, и держался он подкупающе скромно.

– Мы счастливы, что сэр Чарлз тут у нас поселился. Он так благороден.., так великодушен. Более приятного соседа нельзя и пожелать. Думаю, леди Мэри со мной согласится.

Леди Мэри улыбнулась:

– Мне он очень нравится. Успех совсем не вскружил ему голову… Порой он бывает простодушен, как дитя, – добавила она с ласковой улыбкой.

Появилась горничная, неся поднос с коктейлями, а мистер Саттертуэйт все еще размышлял о том, сколь неистребим в женщинах материнский инстинкт. С его викторианским воспитанием он особенно ценил в них эту черту.

– Тебе можно выпить коктейль, мам, – сказала Мими, подлетая к ним со стаканом в руке, – но только один.

– Спасибо, дорогая, – кротко проговорила леди Мэри.

– Полагаю, – сказал его преподобие, – я тоже могу позволить себе один коктейль. Надеюсь, миссис Беббингтон не станет возражать.

Он добродушно засмеялся, не слишком громко, как и приличествует пастору.

Мистер Саттертуэйт перевел взгляд на миссис Беббингтон, которая настойчиво втолковывала сэру Чарлзу что-то важное, кажется, о пользе чернозема.

«Какие прелестные у нее глаза», – подумал мистер Саттертуэйт.

Миссис Беббингтон, крупная, довольно небрежно одетая женщина, производила впечатление особы весьма решительной, деятельной и совершенно чуждой мелочности. Словом, как справедливо сказал о ней Чарлз Картрайт, это была весьма достойная дама.

– Скажите, – леди Мэри подалась вперед, – кто эта молодая женщина в зеленом? Вы с ней разговаривали, когда мы вошли.

– Она драматург, ее псевдоним Энтони Эстор.

– Неужели? Эта.., эта бесцветная особа? О! – Она осеклась. – Как дурно с моей стороны так говорить! Но я просто потрясена. Она совсем не похожа… Это же вылитая школьная учительница, притом провинциальная!

«Не в бровь, а в глаз», – восхитился про себя мистер Саттертуэйт и рассмеялся. Мистер Беббингтон, прищурив свои кроткие близорукие глаза, старался разглядеть лицо мисс Уиллс. Потом он поднес ко рту стакан, сделал глоток и поперхнулся. «Бедняга, не привык к коктейлям, – улыбаясь про себя, подумал мистер Саттертуэйт. – Наверное, считает их неизбежным злом, данью времени». Мистер Беббингтон, собравшись с духом, решительно сделал еще один глоток, поморщился и сказал:

– Так это она там стоит?.. О, Боже…

Он схватился рукой за горло.

В этот миг раздался мелодичный голосок Мими Литтон Гор:

– Оливер.., ты увертлив, как.., как Шейлок…

«Ну конечно, – подумал мистер Саттертуэйт, – вот оно что… Никакой он не иностранец, он просто еврей! А какая великолепная пара! Оба так молоды, так красивы. А ссоры? Ссоры – тоже красноречивое свидетельство…»

Тут его внимание привлек какой-то звук, раздавшийся рядом. Мистер Беббингтон поднялся с кресла и стоял, покачиваясь, лицо у него свело судорогой.

– Смотрите! – сказала Мими своим звонким голосом.

Разговоры смолкли, и все взоры устремились на нее.

– Смотрите, – повторила она, не замечая, что леди Мэри, встав с места, предостерегающе подняла руку. – Мистеру Беббингтону дурно.

Сэр Бартоломью поспешно подошел к пастору и, осторожно поддерживая, повел его к дивану, стоявшему у стены. Все столпились вокруг, наперебой предлагая свою помощь.

Стрендж стоял, склонившись над мистером Беббингтоном. Минуты две спустя он выпрямился и покачал головой. Понимая, что нет смысла ходить вокруг да около, доктор коротко сказал:

– К сожалению, он мертв.

Глава 3

Сэр Чарлз сомневается

– Саттертуэйт, можно вас на минуту, – сказал сэр Чарлз, выглянув из комнаты.

Прошло уже часа полтора.

Потрясенные свидетели ужасного события с трудом приходили в себя. Леди Мэри вывела рыдающую миссис Беббингтон из гостиной и увезла домой. Мисс Милрей принялась деловито названивать по телефону. Прибыл местный доктор и взял на себя все хлопоты. Гости наскоро пообедали и, по молчаливому уговору, разошлись по своим комнатам. Мистер Саттертуэйт тоже направился было к себе, когда сэр Чарлз его окликнул, выглянув из гостиной.

Подавляя легкую дрожь, мистер Саттертуэйт переступил порог комнаты. Он был уже далеко не молод, и вид смерти наводил на него грусть… Наверное, он и сам скоро.., нет, к чему эти мысли… «Пожалуй, лет двадцать я еще проскриплю», – подумал он, подбадривая себя.

В гостиной, кроме сэра Чарлза, был только Бартоломью Стрендж. Увидев мистера Саттертуэйта, он одобрительно кивнул.

– Он-то нам и нужен, – сказал доктор. – На него можно положиться. Умен и опытен.

Мистер Саттертуэйт опустился в кресло рядом с доктором. Сэр Чарлз нервно расхаживал по комнате. На этот раз он забыл, как следует ходить старому морскому волку, и походка у него была самая что ни на есть сухопутная.

– Чарлз считает, что тут что-то неладно, – сказал сэр Бартоломью. – Я говорю о смерти несчастного Беббингтона.

Мистер Саттертуэйт подумал, что доктор неудачно выразил свою мысль. Естественно, «неладно». А как же иначе назвать то, что тут случилось? Или же Стрендж вкладывает в эти слова какой-то иной смысл?

– Все это ужасно, – осторожно начал мистер Саттертуэйт. – Совершенно ужасно, – добавил он, почувствовав, как у него снова по спине пошли мурашки.

– Гм, разумеется, ужасно, – согласился доктор, в голосе которого едва заметно проскальзывали нотки профессионального равнодушия.

Сэр Чарлз, метавшийся из угла в угол, внезапно остановился.

– Толли, вы когда-нибудь видели, чтобы человек вот так просто взял и умер?

– Нет, – ответил, подумав, сэр Бартоломью. – Нет, не видел. – Впрочем, мне не так уж часто приходится видеть смерть, как вам могло бы показаться. Обычно у невропатологов пациенты не умирают. Они живут и здравствуют, принося нам доход. Не сомневаюсь, Мак-Дугл видит смерть гораздо чаще, чем я.

Доктор Мак-Дугл, которого вызвала мисс Милрей, был самым известным врачом в Лумауте.

– Мак-Дугл не видел, как умирал мистер Беббингтон. Когда доктор приехал, он уже был мертв. Что Мак-Дуглу известно? Только то, что могли ему рассказать мы.., и вы, – говорил сэр Чарлз. – Он считает, что это апоплексический удар, что Беббингтон был стар и не слишком здоров. Такое объяснение меня не устраивает.

– Его, вероятно, тоже, – буркнул сэр Бартоломью. – Однако доктор в любом случае обязан хоть что-то сказать. Апоплексический удар очень подходящий диагноз – по существу, он может означать что угодно, но для непрофессионалов звучит весьма убедительно. К тому же Беббингтон действительно был стар и в последнее время жаловался на недомогание, его жена сказала нам об этом. Возможно, он и сам не подозревал, насколько серьезно болен.

– Был ли это типичный приступ, или удар, или как там еще вы его называете?

– Типичный в каком смысле?

– Ну, типичный для какой-то известной вам болезни.

– Если бы вы изучали медицину, – сказал сэр Бартоломью, – вы бы знали, что типичных случаев почти не бывает.

– На что вы, собственно, намекаете, сэр Чарлз? – спросил мистер Саттертуэйт.

Картрайт ничего не ответил. Просто махнул рукой. Стрендж усмехнулся:

– Да он и сам не знает. Такова уж его природа – вечно все драматизирует.

Сэр Чарлз с укором посмотрел на доктора. Лицо у него стало замкнутое и сосредоточенное. Он покачал головой и, казалось, погрузился в глубокое раздумье.

«Кого же он сейчас мне напоминает?», – мучительно гадал мистер Саттертуэйт, глядя на сэра Чарлза. – Ага, вот оно что – Аристид Дюваль, директор Секретной службы, распутывающий головоломные хитросплетения тайного заговора. Да, несомненно, он невольно уже начал прихрамывать, как Аристид Дюваль, известный Среди друзей под именем «Хромой».

Между тем сэр Бартоломью, призвав на помощь здравый смысл, подвергал смутные подозрения сэра Чарлза безжалостному анализу.

– Что вы, собственно, предполагаете, Чарлз? Самоубийство? Или, может быть, убийство? Кому нужно убивать безобидного старого пастора? Просто нелепость! Ну, допустим, самоубийство… Можно даже представить себе, что у Беббингтона были причины покончить с собой…

– Какие?

Сэр Бартоломью пожал плечами.

– Разве можно проникнуть в тайну человеческой души? Ну, например, Беббингтон узнал, что неизлечимо болен, что у него, скажем, рак. Вот вам и причина. Естественно, он не хочет подвергать жену страшному испытанию и не хочет, чтобы она видела его мучительную смерть. Разумеется, это только предположение. А по сути, у нас нет веских оснований считать, что Беббингтон хотел покончить с собой.

– Я-то как раз меньше всего думаю о самоубийстве, – сказал сэр Чарлз.

Бартоломью Стрендж снова издал свой хриплый, кудахтающий смешок.

– Ну конечно. Вам подавай что-нибудь невероятное. Какую-нибудь сенсацию, вроде: «Новый, не оставляющий никаких следов яд в коктейле»!

Сэр Чарлз болезненно поморщился:

– Пожалуй, мне это совсем ни к чему, черт побери! Вспомните, Толли, ведь это я смешивал коктейли.

– А-а, понимаю! Среди нас маньяк-убийца! У нас симптомы отравления появятся позже, и к утру мы все, конечно, уже сыграем в ящик!

– Подите к черту с вашими шуточками, вы… – Сэр Чарлз задохнулся от возмущения.

– На самом деле я не шучу, – сказал доктор. Он вдруг заговорил совсем по-другому – серьезно и сочувственно:

– Смерть Беббингтона не повод для шуток. Я высмеиваю вашу подозрительность, Чарлз, потому что.., не хочу, чтобы вы по своему легкомыслию сотворили зло.

– Зло? – удивился сэр Чарлз.

– Хоть вы-то, Саттертуэйт, догадываетесь, к чему я клоню?

– Кажется, да.

– Неужели вы не понимаете, Чарлз, – продолжал сэр Бартоломью, – что ваша глупая подозрительность может обернуться злом? Поползут разные слухи. Грязные сплетни, не имеющие ничего общего с тем, что произошло на самом деле. Представляете, какую боль они причинят миссис Беббингтон? Мне ли не знать, как все это бывает? Внезапная смерть.., кто-то что-то сболтнет.., тотчас пойдут пересуды, потом они начнут множиться, обрастать подробностями, и ничего уже нельзя остановить. Черт побери! Неужели до вас не дошло, Чарлз, как жестоко, как ненужно то, что вы затеяли? Вы даете волю своему пылкому воображению, что в данном случае весьма и весьма опасно.

Лицо Чарлза выразило нерешительность:

– Признаться, об этом я не подумал.

– Вы славный малый, Чарлз, но напрасно даете волю воображению: вас заносит. Послушайте, неужели вы всерьез можете поверить, что кто-то хотел прикончить этого безобидного старика?

– Нет, пожалуй, нет, – сказал сэр Чарлз. – Вы правы, это нелепо. Простите, Толли, но, ей-богу, это не блажь, у меня на самом деле такое чувство, что здесь что-то неладно.

Мистер Саттертуэйт кашлянул.

– Позвольте мне высказать свои соображения. Мистер Беббингтон дурно себя почувствовал вскоре после того, как сюда приехал, а точнее, сразу, как только выпил коктейль. Видите ли, случилось так, что я заметил, как он поморщился, отпив из стакана. Я-то подумал, что он просто не привык к вкусу коктейля. Теперь допустим, что предположение сэра Бартоломью верно, то есть мистер Беббингтон имел причины покончить с собой. Кстати, мне это представляется вполне правдоподобным, подозревать же убийство, по-моему, просто нелепо. Далее, как мне кажется, теоретически возможно, хотя и несколько сомнительно, что мистер Беббингтон незаметно подсыпал что-то себе в стакан. Заметим, что в этой комнате ничего не тронуто. Стаканы с коктейлем стоят на своих местах. Вот стакан мистера Беббингтона. Я точно знаю, потому что мы с ним сидели рядом и разговаривали. Мне кажется, сэр Бартоломью, надо бы исследовать содержимое стакана мистера Беббингтона, это можно проделать тихо и незаметно, дабы не вызвать никаких пересудов.

Сэр Бартоломью встал и взял стакан.

– Ладно уж, – сказал он, – только, чтобы ублажить вас, Чарлз, хотя, ей-богу, ставлю десять против одного, что там нет ничего, кроме джина и вермута.

– Идет! – сказал сэр Чарлз. – Знаете, Толли, – добавил он, криво усмехнувшись, – отчасти вы сами виноваты в том, что у меня так разыгралось воображение.

– Я?

– Ну да, вы с вашими разговорами о преступлении сегодня утром. Вы сказали, что этот малый, Эркюль Пуаро, нечто вроде буревестника: стоит ему появиться, как тут же совершается преступление. Не успел он приехать, и вот пожалуйста… Естественно, мне сразу пришла в голову мысль об убийстве.

– Интересно, что думает… – начал было мистер Саттертуэйт и умолк.

– Вот именно, – сказал сэр Чарлз. – Мне тоже интересно. Что скажете, Толли? Мы можем спросить у него самого. Только удобно ли это?

– Щекотливый вопрос, – заметил мистер Саттертуэйт.

– Мне известна врачебная этика, но провалиться мне на этом месте, если я что-нибудь знаю об этике сыщиков.

– Профессионального певца спеть не попросишь, – задумчиво сказал мистер Саттертуэйт. – Можно ли просить профессионального детектива заняться расследованием? Весьма щекотливый вопрос.

– Я того же мнения, – сказал сэр Чарлз. В эту минуту послышался тихий стук в дверь, и не кто иной как Эркюль Пуаро с виноватым видом заглянул в комнату.

– Входите, входите, – вскричал сэр Чарлз, вскакивая с места. – Мы как раз о вас говорили.

– Мне не хотелось бы показаться навязчивым…

– Напротив, вы как нельзя более кстати. Хотите выпить?

– Благодарю вас, нет. Я редко пью виски. Немного сиропа, пожалуй…

Однако сироп не принадлежал к числу тех напитков, которые, по представлениям сэра Чарлза, заслуживали внимания. Усадив гостя в кресло, он прямо перешел к делу.

– Начнем без всяких прелюдий, – сказал он. – Мы только что говорили о вас, мосье Пуаро, и.., и о том, что сегодня случилось. Послушайте, вам не кажется, что тут есть нечто подозрительное?

Брови Пуаро поползли вверх.

– Подозрительное? Что вы подразумеваете?

– Мой друг забрал себе в голову, что мистера Беббингтона отравили, – пояснил сэр Бартоломью.

– А вы? Вы с ним согласны?

– Мы хотели бы знать, что об этом думаете вы.

Пуаро помолчал.

– Мистеру Беббингтону стало дурно очень неожиданно.., что правда, то правда.

– Вот именно.

Мистер Саттертуэйт изложил мосье Пуаро версию самоубийства и свои соображения насчет того, чтобы исследовать содержимое стакана.

Пуаро одобрительно кивнул:

– Во всяком случае, это не помешает. Зная психологию людей, могу сказать, что версия убийства представляется мне маловероятной. Кому понадобилось убивать такого славного, безобидного старика? Версия самоубийства кажется мне еще менее правдоподобной. Но так или иначе, исследовав содержимое стакана, мы сможем прийти к какому-то заключению.

– Каков же, по-вашему, будет результат исследования?

Пуаро пожал плечами:

– Каков? Могу только догадываться. Хотите, чтобы я поделился с вами своими соображениями?

– Да…

– Полагаю, в стакане окажутся лишь остатки превосходного сухого мартини. – Тут последовал поклон в сторону сэра Чарлза. – Отравить мистера Беббингтона коктейлем было бы очень.., очень трудно: как подгадать, чтобы он взял с подноса именно тот стакан, в который подсыпали яд?.. Если же этот славный старик решился на самоубийство, думаю, он не стал бы этого делать публично. На такое мог бы пойти только тот, кто начисто лишен такта, а мистер Беббингтон производил впечатление на редкость деликатного человека. Таково мое мнение.

Наступило молчание. Потом сэр Чарлз глубоко вздохнул, открыл окно, выглянул.

– Ветер переменился, – сказал он.

Детектив снова уступил место старому морскому волку.

Однако проницательному мистеру Саттертуэйту показалось, будто сэр Чарлз огорчен, что не успел доиграть роль, которая ему так пришлась по душе.

Глава 4

Современная Элайн

– Ну, а вы, мистер Саттертуэйт, что вы об этом думаете? Скажите прямо!

Мистер Саттертуэйт спешно прикинул: можно ли как-нибудь вывернуться. И понял, что спасения нет. Здесь, на рыбацком причале, Мими Литтон Гор умело отрезала ему все пути к отступлению. Ох уж эти нынешние барышни, ни жалости в них, ни сострадания, а уж до чего энергичны, прямо страшно становится.

– Сэр Чарлз вбил эту мысль вам в голову, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Ничего подобного. Она давно там сидела. С самого начала, если хотите знать. Поймите, все это случилось так внезапно, так страшно…

– Но ведь мистер Беббингтон был уже стар, не слишком здоров…

Мими решительно его прервала:

– Вздор! Он страдал всего лишь невритом и ревматическим артритом, да и то в легкой форме. От этого не умирают. Раньше у него не было никаких приступов. Он как то самое скрипучее дерево, которое сто лет стоит. А что вы скажете по поводу расследования?

– В общем, там не было обнаружено ничего.., э-э.., особенного.

– А что вы думаете о показаниях доктора Мак-Дугла? Сплошные медицинские термины, скрупулезно описаны все внутренности… Вам не показалось, что он просто страхует себя, обрушивая на следователя эту словесную лавину? Помните, что он там нагородил? «Не обнаружено ничего, свидетельствующего о том, что смерть не вызвана естественными причинами». Не проще было бы сказать, что мистер Беббингтон умер своей смертью?

– А вам не кажется, дорогая, что это просто казуистика?

– При чем здесь я? Поймите, доктор Мак-Дугл явно оказался в тупике, и его профессиональная дотошность – это ширма, за которой он укрыл свои сомнения. А каково мнение сэра Бартоломью Стренджа?

Мистер Саттертуэйт пересказал Мими кое-что из того, что изрек ученый доктор.

– Значит, и он просто отмахнулся… – в раздумье проговорила Мими. – Конечно, он человек осторожный… Наверное, все эти знаменитости с Харли-стрит таковы.

– Но ведь в стакане не обнаружили ничего, кроме джина и вермута, – напомнил ей мистер Саттертуэйт.

– Именно это и решило все дело. Тем не менее то, что произошло уже после следствия, вселяет в меня сомнения…

– Сэр Бартоломью, верно, что-то вам сказал?

Мистер Саттертуэйт вдруг почувствовал живой интерес к разговору.

– Не мне, а Оливеру. Оливеру Мендерсу, он был тогда среди приглашенных, правда, вы, наверное, его не помните.

– Напротив, очень хорошо помню. Вы с ним, кажется, в большой дружбе?

– Да, были. Правда, теперь мы с ним все время ссоримся. Он вступил в дело к своему дяде и стал, как бы это сказать, какой-то пресный, что ли. Правда, уверяет, что бросит службу и займется журналистикой – он неплохо пишет. Но я не верю в эти разговоры. Он хочет одного – разбогатеть. Это так противно, по-моему. Вы не согласны, мистер Саттертуэйт?

Он был растроган ее молодостью, ее детской самоуверенностью…

– Голубушка, – сказал он, – на свете так много противного! Так много противных людей, одержимых не только мыслью о деньгах.

– Да, правда, люди по большей части просто свиньи, – с готовностью согласилась Мими. – Вот почему я так горюю по мистеру Беббингтону. Понимаете, я его очень любила. Он меня готовил к конфирмации, да и вообще… И хотя во многом это, конечно, ахинея, но у него так славно все получалось. Видите ли, мистер Саттертуэйт, я на самом деле исповедую христианскую веру, не в такой степени, конечно, как мама – она не расстается с молитвенником, не ленится ни свет ни заря ходить к службе и все такое прочее. Нет, у меня это скорее от ума. И потом, христианство это же историческое явление. Церковь засорена павликианской ересью.., вообще там такая неразбериха. Но само христианское вероучение, по-моему, правильное. Поэтому я не могу, как Оливер, принять социалистическую идею. На самом деле наши взгляды во многом схожи – общественная собственность и все такое прочее, однако разница состоит в том, что.., впрочем, хватит об этом. Просто Беббингтоны – настоящие христиане. Не суют нос в чужие дела, никого не осуждают, ко всем добры и терпимы. Они пользуются здесь всеобщей любовью… Кроме того, Робин…

– Робин?

– Это их сын… Его убили в Индии… Мне.., я была им увлечена.

Мими прищурилась и устремила взгляд вдаль, на море…

Потом встрепенулась, возвращаясь мыслями к настоящему, к мистеру Саттертуэйту.

– Теперь вы понимаете, почему я так мучаюсь. А вдруг мистер Беббингтон умер не своей смертью, представьте только…

– Дитя мое! Послушайте…

– Вы же понимаете, как странно все получилось. Ужасно странно!

– Но вы только что говорили, что у Беббингтонов просто не могло быть врагов!

– В том-то и дело! Невозможно представить себе хоть сколько-нибудь правдоподобный мотив…

– Опять вы за свое! Ведь в коктейле ничего не обнаружили.

– А если ему что-то впрыснули под кожу?

– Ну, конечно, яд, которым индейцы в Южной Америке пропитывают стрелы! – подхватил мистер Саттертуэйт с добродушной насмешливостью.

Мими хмыкнула.

– Точно. Яд, не оставляющий следов. Видно, вам все это кажется детской выдумкой. Погодите, придет день, когда вы поймете, что мы правы.

– Кто это «мы»?

– Сэр Чарлз и я. – Мими немного покраснела. Мистер Саттертуэйт, как истинный сын своего времени, когда в каждом доме в книжном шкафу можно было найти «Мудрые мысли на все случаи жизни», тотчас вспомнил строки из Теннисона:

Годами вдвое старше, чем она,

Шрам на лице обветренном и темном.

Лишь раз взглянула – и навеки влюблена,

Свершился рок…

Однако мистер Саттертуэйт тотчас же почувствовал легкое смущение – кому придет в голову облекать свои мысли в стихотворную форму, это в наше-то время! Да и Теннисон нынче не в моде. Кроме того, сэр Чарлз, конечно, обветрен и темен.., от загара, но шрама на лице у него нет. А Мими Литтон Гор, хоть и способна на испепеляющую страсть, но чтобы чахнуть от любви, равно как и пускаться в плаванье по реке на утлом суденышке? Нет, что-то не верится! В ней нет ничего от лилейной девы, обитавшей некогда в Астолате… Кроме молодости, думал мистер Саттертуэйт.

Юных девушек всегда привлекают мужчины средних лет с интригующим прошлым. Мими, кажется, не исключение.

– Почему он до сих пор не женился? – вдруг спросила она.

– Ну-у… – Мистер Саттертуэйт призадумался. «Из осторожности», чуть было не сорвалось у него с языка, но он понимал, что для Мими Литтон Гор такой ответ не годится.

У сэра Чарльза было множество любовных похождений, и не только с актрисами, однако ему всегда удавалось благополучно избегать брачных уз. Но Мими, безусловно, жаждала услышать более романтическое объяснение.

– Та девушка, что умерла от чахотки.., актриса, ее имя начинается на букву «М»… Ведь сэр Чарлз был в нее влюблен, правда?

Мистер Саттертуэйт понял, о ком идет речь. Молва действительно связывала имя сэра Чарлза с этой юной особой, впрочем, достоверно ничего известно не было, и мистеру Саттертуэйту даже и в голову бы не пришло считать, что сэр Чарлз не женится, потому что хранит верность ее памяти, но из деликатности он промолчал.

– Наверное, у него было столько любовных связей, что и не счесть, – сказала Мими.

– Э-э.., гм.., вероятно, – промямлил мистер Саттертуэйт, чувствуя себя безнадежно старомодным.

– А мне нравится, когда у мужчины есть любовные связи, – продолжала Мими. – Значит, он не гомик и вообще без всяких отклонений.

Викторианским представлениям мистера Саттертуэйта был нанесен еще один сокрушительный удар. Бедняга совсем растерялся. Мими, казалось, не замечала его смущения.

– Знаете, – продолжала она как ни в чем не бывало, – сэр Чарлз на самом деле гораздо умнее, чем вы, может быть, думаете. Конечно, порой он ведет себя так, будто он на сцене, играет очередную роль. Послушать его, так он и под парусом ходить не умеет. Но за этой маской кроется недюжинный ум. Вы, наверное, считаете, что он все время позирует – ничего подобного. Посмотрите, как он теперь держится. Вы скажете – рисуется, примеряет к себе роль великого детектива. Да, если он действительно захочет сыграть эту роль, у него она прекрасно получится.

– Возможно, – согласился мистер Саттертуэйт. Тон, которым это было произнесено, явственно выдавал его чувства. Мими не преминула облечь их в словесную форму со всей присущей ей пылкостью.

– Значит, по-вашему, тут разыгралась не ужасная трагедия под названием «Смерть пастора», а всего лишь грустная интермедия «Печальное происшествие на званом обеде», обычная семейная драма. Интересно, что думает мосье Пуаро. Уж он-то в таких делах должен разбираться.

– Мосье Пуаро посоветовал дождаться результатов анализа коктейля. Но, по его мнению, оснований для подозрений нет.

– Что ж, – сказала Мими. – Он постарел. Его время прошло.

Мистер Саттертуэйт внутренне содрогнулся, а Мими продолжала, не заметив, как жестоко прозвучали ее слова.

– Пойдемте к нам, попьете с мамой чаю. Вы ей нравитесь. Она мне говорила.

Весьма польщенный, мистер Саттертуэйт принял приглашение.

Придя домой, Мими поспешила позвонить сэру Чарлзу и объяснить, куда подевался его гость.

Мистера Саттертуэйта провели в крохотную гостиную, обитую выцветшим ситцем и уставленную старинной, тщательно отполированной мебелью. Гостиная была выдержана в безупречно викторианским духе. «Вот комната истинной леди», – одобрительно подумал мистер Саттертуэйт.

У них с леди Мэри завязалась приятная, совсем не светская, как можно было бы ожидать, беседа. Они болтали мило и непринужденно, совсем по-домашнему. Заговорили о сэре Чарлзе. Близко ли его знает мистер Саттертуэйт? Не сказать, чтобы слишком, но… Несколько лет назад он вложил деньги в один спектакль, где играл сэр Чарлз. С тех пор они подружились.

– Он необыкновенно обаятелен, – с улыбкой сказала леди Мэри, – Мими со мной согласна. Думаю, вы заметили, что она жаждет обрести кумир, которому можно поклоняться?

Мистер Саттертуэйт подумал, что леди Мэри, должно быть, немного встревожена этим обстоятельством. Но ничуть не бывало.

– Мими совсем не знает света, – вздохнула она. – Мы весьма стеснены в средствах. Моя кузина вывозила ее несколько раз, когда Мими гостила у нее в городе, но с тех пор, не считая случайных визитов, бедная девочка безвыездно сидит дома. А ведь в молодости надо познавать мир, вращаться в обществе. Это просто необходимо, иначе… Словом, чрезмерная замкнутость в семейном кругу таит в себе бездну опасностей.

Мистер Саттертуэйт согласился с леди Мэри. Он сразу подумал о сэре Чарлзе и прогулках на яхте, но вскоре выяснилось, что почтенная дама имеет в виду совсем иное.

– Как славно, что сэр Чарлз поселился тут у нас. Для дочери это соседство весьма благотворно. Круг ее общения сразу расширился. Понимаете, здесь у нас очень мало молодежи, а юноши просто все наперечет. Боюсь, Мими выскочит замуж за кого попало, просто потому, что нет никакого выбора.

Мистер Саттертуэйт, как всегда, понял все с полуслова.

– Вы говорите о молодом Оливере Мендерсе, не так ли?

Леди Мэри залилась румянцем. Она была искренне удивлена.

– О, мистер Саттертуэйт, не понимаю, как вы догадались! Я и впрямь думала именно о нем. Одно время они с Мими были неразлучны. Верно, я несколько старомодна, но признаться, не могу одобрить направления его мыслей.

– Молодые люди должны перебеситься, – заметил мистер Саттертуэйт.

Леди Мэри покачала головой:

– Мне так тревожно… Конечно, он подходящая партия, я давно знаю и Оливера Мендерса, и его дядю, который недавно взял Оливера к себе на службу. Весьма состоятельный человек. Но дело не в этом… Конечно, глупо с моей стороны, но…

И она, не находя слов, чтобы выразить одолевавшие ее сомнения, снова покачала головой.

– И тем не менее, леди Мэри, вы ведь не желаете, чтобы ваша дочь вышла замуж за человека, вдвое ее старше, – тихо и доверительно сказал мистер Саттертуэйт, вдруг почувствовав себя другом дома.

Ответ леди Мэри его удивил.

– Возможно, это было бы даже лучше. По крайней мере знаешь, чего от него ждать. В этом возрасте мужчины обычно не совершают безумств, грехи молодости уже позади, и они становятся…

Леди Мэри не успела закончить фразу, как в гостиную влетела Мими.

– Как ты долго, дорогая, – сказала леди Мэри.

– Звонила сэру Чарлзу, мамочка. Он остался один на один со своей славой. – Мими с упреком посмотрела на мистера Саттертуэйта. – Вы мне ничего не сказали. Оказывается, все разъехались!

– Да, еще вчера. Остался только сэр Бартоломью Стрендж. Он хотел побыть с сэром Чарлзом еще дня два, но сегодня утром срочной телеграммой его вызвали в Лондон. Один из его пациентов тяжело занемог.

– Жаль, – сказала Мими. – Мне хотелось еще раз на всех посмотреть. Вдруг удалось бы найти ключ.

– Какой ключ, дорогая?

– Мистер Саттертуэйт знает. А впрочем, это не важно. Оливер пока еще здесь. Его мы тоже привлечем. Он неплохо соображает, когда захочет.

Когда мистер Саттертуэйт вернулся в «Вороново гнездо», сэр Чарлз сидел на террасе, глядя на море.

– Привет, Саттертуэйт. Пили чай у Литтон Горов?

– Да. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Разумеется, нет. Мими мне звонила… Удивительное создание…

– И весьма привлекательное, – заметил мистер Саттертуэйт.

– Гм, да, пожалуй.

Сэр Чарлз встал, прошелся по террасе.

– Господи! – вдруг с горечью воскликнул он. – И зачем только я сюда приехал!

Глава 5

Бегство

– Да, ему не позавидуешь! – сказал себе мистер Саттертуэйт.

Внезапно он почувствовал жалость к своему другу. Влюбиться в пятьдесят два года! Надо ж такому случиться! И с кем! С Чарлзом Картрайтом, легкомысленным и беспутным сердцеедом. И ведь отлично понимает, какое разочарование его ждет. Юные тянутся к юным.

«Обычно девушки своих чувств напоказ не выставляют, – подумал мистер Саттертуэйт. – А Мими будто нарочно старается показать, что неравнодушна к сэру Чарлзу. Если бы действительно с ее стороны что-то было, она не стала бы этого афишировать. Юный Мендерс – вот кто у нее на уме».

Как правило, мистер Саттертуэйт отличался большой проницательностью.

Однако он не учел одно обстоятельство, возможно, потому, что даже и не подозревал о его существовании: юные не ценят преимуществ молодости, напротив, зрелый возраст в глазах молодой девушки лишь добавляет привлекательности ее избраннику. Далеко не молодой мистер Саттертуэйт был уверен, что Мими не может предпочесть мужчину средних лет своему ровеснику. Ведь молодость – это неоценимый, волшебный дар, выше которого нет ничего на свете, так он считал.

Он еще более укрепился в этих мыслях, когда Мими позвонила после обеда и попросила разрешения привести Оливера, чтобы, как она выразилась, посоветоваться, Бесспорно, он был красив, этот молодой человек – темные, с тяжелыми веками глаза, звериная грация в движениях. Казалось, он просто позволил себя привести, не в силах противиться напору Мими. Видно было, что к ее затее он относится с ленивым пренебрежением.

– Пожалуйста, уговорите мисс Литтон Гор бросить все это, сэр, – обратился он к сэру Чарльзу. – Только ужасающе здоровая буколическая жизнь[3], которую она ведет, может породить такую неуемную энергию. Знаете, Мими, вы просто отвратительно энергичны. И вообще, что у вас за детские пристрастия везде искать убийства, сенсации и прочий вздор?

– Однако вы скептик, Мендерс!

– Разумеется, сэр. Беббингтон – симпатичнейший старый зануда. И умер он своей смертью. Подозревать здесь убийство, по-моему, просто смешно.

– Надеюсь, вы окажетесь правы, – сказал сэр Чарлз.

Мистер Саттертуэйт бросил на него быстрый взгляд. Какую роль играет сейчас Чарлз Картрайт? Нет, это уже не бывалый моряк и не знаменитый сыщик. Это уже что-то новенькое.

Мистер Саттертуэйт был поражен, когда понял, в каком амплуа выступает сейчас его друг. Сэр Чарлз играл вторую скрипку – при Оливере Мендерсе.

Он отсел в сторонку, в темный угол и наблюдал за Мими и Оливером. Они, как всегда, спорили, Мими – пылко, Оливер – томно.

Сэр Чарлз выглядел сейчас старше, чем обычно, и казался утомленным.

Мими с обычной своей горячностью и самоуверенностью все время пыталась вовлечь его в разговор, но он отвечал неохотно и односложно.

Около одиннадцати Мими и Оливер собрались уходить. Сэр Чарлз тоже вышел на террасу – хотел посветить им фонариком, чтобы не оступились на крутой каменистой тропинке.

Однако в этом не было никакой необходимости – стояла великолепная лунная ночь. Молодые люди ушли, их голоса доносились все слабее.

«Луна луной, а схватить простуду не хотелось бы», – подумал мистер Саттертуэйт и вернулся в гостиную. Сэр Чарлз еще немного постоял на террасе. Потом вошел, запер за собою дверь и, подойдя к бару, налил себе виски с содовой.

– Завтра уезжаю отсюда навсегда, – сказал он.

– Что?! – удивленно вскричал мистер Саттертуэйт. На лице сэра Чарлза мелькнуло что-то вроде грустного удовольствия – его признание явно произвело сильное впечатление на мистера Саттертуэйта.

– Это – единственное, – что – мне – остается, – сказал сэр Чарлз, делая ударение на каждом слове. – Виллу продам. Никто никогда ничего не узнает… – Голос его чуть заметно, но весьма эффектно дрогнул.

Самолюбие сэра Чарлза, уязвленное ролью второй скрипки, жаждало удовлетворения. Теперь он исполнял великолепную сцену самопожертвования, столь часто игранную им в разных спектаклях: вот он во имя священных уз брака отрекается от возлюбленной и отсылает ее назад, в объятия безутешного супруга; или в силу роковых обстоятельств отказывается от девушки, к которой пылает безумной страстью.

– Убраться с дороги – вот все, что я могу сделать, – продолжал он с веселым отчаянием в голосе. – Молодость тянется к молодости… Эти двое, они созданы друг для друга… Я должен исчезнуть…

– Куда же это? – поинтересовался мистер Саттертуэйт.

Сэр Чарлз беззаботно махнул рукой.

– В никуда. Разве теперь это важно?.. Может быть, махну в Монте-Карло, – добавил он вдруг, немного выйдя из образа, но тут же спохватился и заговорил, как того требовала чувствительная сцена, упавшим голосом:

– Затеряться ли в толпе.., или в пустыне… Какая разница? По сути своей человек всегда одинок… Одиночество – вот мой удел…

Это была явно реплика под занавес.

Кивнув своему собеседнику и единственному зрителю, сэр Чарлз покинул комнату.

Мистер Саттертуэйт, следуя примеру хозяина, тоже решил идти спать.

«Ну уж, ты если и затеряешься, то отнюдь не в пустыне», – с усмешкой подумал он.

Наутро сэр Чарлз, извинившись, объявил своему другу, что покидает его – сегодня же уезжает в город.

– Вы же оставайтесь, дружище. Хотя бы до завтра. Я знаю, вы собирались к Харбертонам в Тевисток. Шофер отвезет вас туда на автомобиле. Я же, приняв решение, не должен мешкать. Главное – не мешкать!

Сэр Чарлз решительно расправил плечи, крепко пожал мистеру Саттертуэйту руку и препоручил его всемогущей мисс Милрей.

Мисс Милрей, как и прежде, была готова взвалить на себя все дела и заботы. Узнав о намерениях сэра Чарлза, она не выразила ни удивления, ни каких-либо иных чувств. Тщетно старался мистер Саттертуэйт вызвать ее на разговор. Ничто не могло вывести мисс Милрей из равновесия, – кажется, поумирай внезапно все кругом, она и бровью не поведет. Что бы ни случилось, она все принимала как данность и сразу начинала действовать наиболее целесообразным образом. Она телефонировала агентам по продаже недвижимости, рассылала за границу телеграммы, истово стучала на пишущей машинке. Мистер Саттертуэйт, удрученный зрелищем столь сокрушительной деловитости, бежал из дома. Он бесцельно брел по причалу, когда кто-то вдруг схватил его за руку. Обернувшись, он увидел бледную и взволнованную Мими.

– Что все это значит? – гневно выпалила она.

– Что именно? – попытался выиграть время мистер Саттертуэйт.

– Говорят, сэр Чарлз уезжает.., и собирается продавать «Вороново гнездо».

– Совершенно верно.

– Он уезжает?!

– Уже уехал.

– О! – Мими выпустила его руку. Она вдруг показалась ему маленькой девочкой, которую жестоко и несправедливо обидели.

Мистер Саттертуэйт не знал, что сказать.

– Куда он уехал?

– За границу. На юг, во Францию.

– О!

И снова он не нашел, что ответить. Нет, видно, сэр Чарлз для нее не просто кумир, тут еще и нечто иное…

Мистеру Саттертуэйту стало жаль девушку, и он принялся сочинять в уме речь, которая могла бы ее утешить, как вдруг она сама заговорила, чем повергла его в неописуемый ужас.

– Это все они! Те две стервы! Но все-таки которая же из них? – Мими задыхалась от ярости.

Мистер Саттертуэйт смотрел на нее, разинув рот. Мими снова схватила его за руку и принялась трясти что было сил.

– Вы знаете! – кричала она. – Которая из них? Та, что седая, или другая?

– Постойте, дорогая, я не понимаю, о чем вы?

– Как бы не так! Отлично понимаете! Конечно же тут замешана женщина! Ведь я ему нравилась, знаю, что нравилась. Проклятье! Ведьмы, они, должно быть, это поняли тогда, в тот вечер. Ненавижу женщин! Мерзкие твари! А как она одета, помните, та, что с зелеными волосами? Я чуть не лопнула от зависти. Такое платье рассчитано на то, чтобы привлекать мужчин. И не возражайте! Конечно, она стара и безобразна как смертный грех, но это ничему не мешает. По сравнению с ней любая из нас кажется чучелом. Так это она? Или другая, та, что с седыми волосами? В ней что-то есть – сразу видно. Она из тех, кто, как магнит, притягивает к себе мужчин. И он называл ее Анджи… Ту, что похожа на сухую кочерыжку, можно в расчет не брать. Так какая же все-таки – та, что разодета, или Анджи?

– Душенька, вы бог знает что выдумали. Его.., э-э… Чарлза Картрайта ни капельки не интересует ни та, ни другая.

– Не верю! Во всяком случае, он-то их интересует.

– Нет, нет и нет. Вы ошибаетесь. Все это ваши фантазии.

– Стервы! – сказала Мими. – Вот они кто!

– Не следует употреблять этого слова, душенька.

– В таком случае могу придумать что-нибудь и похлеще!

– Верю, верю. Только, заклинаю вас, не делайте этого! Поймите, вы глубоко заблуждаетесь.

– Тогда почему он отсюда бежал?

Мистер Саттертуэйт закашлялся.

– Полагаю, он.., э-э, думал, что так будет лучше.

Мими так и впилась в него взглядом.

– Вы считаете, что он бежал.., из-за меня?

– Ну да.., отчасти, возможно.

– Так, значит, он бежал от меня… Наверно, я была более откровенна, чем следует. Мужчины терпеть не могут, когда за ними гоняются, правда? Видно, мама права… Вы не представляете, как она забавно говорит о мужчинах, так старомодно и уважительно: «Мужчина ненавидит, когда его преследуют. Порядочная девушка не должна бегать за мужчиной. Пусть он бегает». Пусть «бегает»! Звучит двусмысленно, вам не кажется? Ведь можно истолковать и наоборот. Сэр Чарлз так и сделал. Бежал от меня. Испугался. Черт побери! И ведь нельзя за ним бежать – того и гляди, загонишь его на край света.

– Гермиона, – сказал мистер Саттертуэйт, – достаточно ли серьезно ваше отношение к сэру Чарлзу?

Девушка метнула на него нетерпеливый взгляд.

– Ну конечно!

– А как же Оливер Мендерс?

Но Мими только небрежно отмахнулась от этого вопроса, а вместе с ним и от Оливера Мендерса. Ее мысли были заняты совсем другим.

– А если написать ему, как вы думаете? Конечно, ничего такого, что может его отпугнуть, так просто, вздор какой-нибудь, светские сплетни… Пусть успокоится и поймет, что ему нечего бояться, правда?

Она нахмурилась.

– Какая же я дуреха! Вот мама бы куда лучше со всем этим справилась. У них, у тех, кто воспитан в викторианском духе, столько разных уловок в запасе. Могут, например, зардеться, как маков цвет, и удалиться. Я ничего этого не умею. Я думала, его надо как-то поощрять. Немного подталкивать, что ли. Скажите, – она резким движением повернулась к мистеру Саттертуэйту, – скажите, он видел, как мы с Оливером поцеловались?

– Не знаю. Когда?

– Ну в ту лунную ночь. Когда спускались по тропинке. Я думала, сэр Чарлз смотрит на нас с террасы. Мне казалось, если он увидит, как мы с Оливером… Ну, я подумала, что это его немного расшевелит. Ведь я же ему нравилась. Ей-богу, нравилась.

– Не слишком ли жестоко вы обошлись с Оливером?

Мими решительно тряхнула головой.

– Ничуть. Оливер считает, что его поцелуй – великая честь. Конечно, это удар по его тщеславию, но, право, мне теперь не до него. Я хотела подстегнуть Чарлза. Он в последнее время переменился, стал какой-то официальный.

– Дитя мое, мне кажется, вы не понимаете, почему сэр Чарлз бежал столь поспешно. Он подумал, что вы питаете склонность к Оливеру. Он бежал, чтобы избавить себя от ненужных страданий.

Мими круто повернулась к нему, схватила за плечи и впилась в него взглядом.

– Это правда? Неужели это правда? Остолоп! Болван! О, Боже!..

Она выпустила мистера Саттертуэйта и зашагала рядом, подпрыгивая от возбуждения.

– Ну, тогда он вернется, – сказала она. – Вернется. А если нет…

– А если нет?

Мими засмеялась.

– Я его заставлю. Вот увидите.

«Разумеется, лексикон мисс Литтон Гор несколько отличается от лексикона лилейной девы, обитавшей в Астолате, – думал мистер Саттертуэйт, – тем не менее между ними можно усмотреть значительное сходство. Мими, правда, добивается своей цели совсем иными, гораздо более действенными, хоть и менее возвышенными способами, в число которых отнюдь не входит трогательное угасание по причине разбитого сердца».

Акт второй

«Уверенность»

Глава 1

Сэр Чарлз получает письмо

Мистер Саттертуэйт решил денек-другой провести в Монте-Карло. В сентябре всем прочим местам на свете он предпочитал Французскую Ривьеру, тем более что в Англии летний сезон светских раутов к этому времени уже завершился.

Мистер Саттертуэйт сидел в парке, наслаждаясь солнцем и просматривая позавчерашний номер «Дейли мейл».

Внезапно знакомое имя привлекло его внимание. «Смерть сэра Бартоломью Стренджа». Мистер Саттертуэйт быстро пробежал глазами заметку:

«С прискорбием извещаем о смерти сэра Бартоломью Стренджа, известного специалиста по нервным болезням. В этот день сэр Бартоломью устраивал званый вечер в своем загородном доме в Йоркшире. Он был совершенно здоров и находился в превосходном расположении духа. Смерть наступила внезапно, в конце обеда. Сэр Бартоломью оживленно разговаривал, держа в руках рюмку портвейна, когда с ним неожиданно случился апоплексический удар. Он скончался, прежде чем ему успели оказать медицинскую помощь. Мы понесли невосполнимую утрату. Сэр Бартоломью был…»

Затем следовало описание выдающейся деятельности и заслуг сэра Бартоломью Стренджа.

Газета выпала из рук мистера Саттертуэйта. Он был потрясен. Перед глазами у него стоял доктор, такой, каким он запомнился ему в последний раз – крепкий, пышущий здоровьем, в расцвете сил. И вот, пожалуйста, – скоропостижно скончался. В сознании мистера Саттертуэйта назойливо мелькали обрывки фраз из газетной статьи: «…держа в руках рюмку портвейна…», «…неожиданно случился апоплексический удар…», «…скончался, прежде чем ему успели оказать медицинскую помощь…»

Не коктейль, правда, а портвейн, но в остальном все поразительно схоже с тем, что произошло в Корнуолле. В памяти всплыло кроткое лицо мистера Беббингтона, искаженное болью…

«Ну, в конце концов, допустим…» – начал было сам с собой рассуждать мистер Саттертуэйт, как вдруг увидел, что к нему по лужайке приближается сэр Чарлз Картрайт.

– Саттертуэйт, вот так встреча! Именно вас-то мне и надо! Вы уже знаете о Толли?

– Вот только что прочел.

Сэр Чарлз плюхнулся на скамью рядом с мистером Саттертуэйтом. На нем был новенький, с иголочки, яхтсменский костюм. Ни тебе серых фланелевых штанов, ни грубого свитера. Элегантный спортсмен, какого можно увидеть только здесь, на Ривьере.

– Послушайте, Саттертуэйт, Толли был здоров как бык. Абсолютно здоров! Можете считать, что я свихнулся, но то, что с ним случилось, как две капли воды похоже на.., на то, что…

– Случилось в Лумауте? Да, вы правы… А впрочем, мы, наверное, ошибаемся. Это, может быть, чисто внешнее сходство. В конце концов внезапная смерть наступает сплошь и рядом от самых разных причин.

Сэр Чарлз нетерпеливо поморщился.

– Я только что получил письмо, – сказал он, – от Мими Литтон Гор.

– Первое? – спросил мистер Саттертуэйт, пряча улыбку.

– Нет, – простодушно ответил сэр Чарлз, – первое я получил вскоре после приезда сюда. Почти сразу. Она сообщала всякие новости.., и прочее. Я ей не ответил… К черту это все, Саттертуэйт! Я не решился ей писать… Она ни о чем не догадывается, разумеется.., я не желаю ставить себя в дурацкое положение.

– А что она пишет теперь?

– Теперь… Зовет приехать и помочь ей…

– Помочь? – удивился мистер Саттертуэйт.

– Да, понимаете, когда это случилось с Толли.., она там была.., у него.

– Была у сэра Бартоломью Стренджа, когда он умер?

– Да.

– И что она об этом пишет?

Сэр Чарлз вытащил из кармана письмо. Немного поколебавшись, он протянул его другу.

– Прочтите сами.

Мистер Саттертуэйт принялся читать с живейшим любопытством:

«Дорогой сэр Чарлз, не знаю, когда это письмо до вас дойдет. Надеюсь, скоро. Я так тревожусь, просто не знаю, что делать. Думаю, вы уже знаете из газет о смерти сэра Бартоломью Стренджа. Понимаете, дело в том, что скончался он точно так же, как мистер Беббингтон. Таких совпадений просто не бывает… Не может быть, и все тут… Я страшно обеспокоена всем этим…

Послушайте, может быть, вы вернетесь и что-нибудь предпримете? Возможно, мои выводы покажутся вам слишком уж поспешными, но ведь у вас и раньше были подозрения, только никто не хотел к вам прислушаться. И вот теперь убит не кто-нибудь, а ваш друг. Если вы не вернетесь, никто никогда не докопается до истины, а вы можете это сделать, я уверена. Я всей душой это чувствую…

Да, вот еще что. Я серьезно тревожусь об одном человеке… Он здесь абсолютно ни при чем, уверена, но все получилось как-то странно. Право, не умею объяснить всего этого в письме… Может быть, вы все-таки вернетесь? И выясните всю правду. Уверена, у вас получится.

Искренне ваша

Мими».

– Ну, что? – нетерпеливо спросил сэр Чарлз. – Конечно, немного сумбурно, видно, она очень спешила. Что скажете?

Мистер Саттертуэйт медленно сложил листок, стараясь выиграть время. Да, письмо сумбурно, но он отнюдь не был уверен, что оно написано в спешке. Напротив, ему показалось, что оно тщательно продумано. Оно взывало к самолюбию сэра Чарлза, его благородству и мужеству.

Мистер Саттертуэйт, который довольно хорошо изучил сэра Чарлза, был убежден, что он клюнет на эту приманку.

– Кто этот «один человек», как вы думаете? – спросил мистер Саттертуэйт.

– Мендерс, я полагаю.

– Он что, тоже там был?

– Вероятно. Правда, не понимаю, как он там оказался. Толли встречался с ним только раз – в тот вечер, у меня. Почему он пригласил Мендерса, не представляю.

– Он что, часто устраивал такие приемы?

– Раза три-четыре в году. И уж непременно в день начала ежегодных скачек «Сент-Леджер».

– И подолгу он бывал в Йоркшире?

– Да, у него там большой санаторий.., или частная лечебница, как угодно. Он купил и восстановил старинное поместье Мэлфорт-Эбби и на его территории построил санаторий.

– Понятно.

Мистер Саттертуэйт немного помолчал.

– Интересно, кто еще был в числе приглашенных? – сказал он.

Сэр Чарлз предположил, что это легко можно узнать из газет, и они вдвоем принялись просматривать разделы светской хроники.

– Ага, вот оно, – сказал сэр Чарлз и стал читать вслух:

«Сэр Бартоломью Стрендж, как обычно, в день начала ежегодных скачек „Сент-Леджер“ приглашает друзей погостить в его загородном доме в Йоркшире. Среди приглашенных лорд и леди Идеи, леди Мэри Лигптон Гор, сэр Джослин и леди Кемпбелл, капитан Дейкерс и миссис Дейкерс, мисс Анджела Сатклифф, известная актриса».

Сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт посмотрели друг на друга.

– Дейкерсы, Анджела Сатклифф, – сказал сэр Чарлз, – но ни слова об Оливере Мендерсе.

– Давайте посмотрим сегодняшнюю «Континентал дейли мейл», – предложил мистер Саттертуэйт. – Может быть, там что-нибудь есть?

Сэр Чарлз стал не спеша перелистывать газету, и вдруг он весь напрягся.

– Господи! Вы только послушайте, Саттертуэйт.

«В ходе расследования по делу покойного сэра Бартоломью Стренджа сегодня подтвердился вердикт, гласящий, что смерть наступила вследствие отравления никотином. Сведениями о том, кем и каким образом был использован этот яд, следствие не располагает».

Сэр Чарлз нахмурился.

– Отравлен никотином. Звучит не очень убедительно – как-то не верится, что от никотина может случиться удар. Ничего не понимаю.

– И что же вы намерены делать?

– Что делать? Заказать на сегодняшний же вечер место в спальном вагоне «Голубого экспресса».

– Отлично, – сказал мистер Саттертуэйт. – Вероятно, и я поступлю точно так же.

– И вы? – удивился сэр Чарлз.

– Именно. Такие происшествия как раз по моей части, – скромно ответил мистер Саттертуэйт. – Я.., э-э.., у меня есть некоторый опыт. К тому же я хорошо знаю полковника Джонсона, начальника тамошней полиции. Такое знакомство нам пригодится.

– Спасибо, старина, – с чувством сказал сэр Чарлз. – Итак, иду в железнодорожную контору.

«А девица-то не промах, – подумал мистер Саттертуэйт. – Своего добилась. Заставила-таки сэра Чарлза вернуться. Знать бы еще, что в ее письме правда, а что она присочинила. Мисс Литтон Гор обожает приключения, это бесспорно».

Пока сэр Чарлз добывал билеты, мистер Саттертуэйт прогуливался по парку, не без приятности для себя размышляя о мисс Литтон Гор. Ее находчивость и напористость восхищали его, заставляя умолкнуть слабенький голос викторианской нравственности, осуждающей тех представительниц прекрасного пола, которые в сердечных делах осмеливаются поступать слишком решительно, отнимая эту возможность у сильной половины рода человеческого.

Мистер Саттертуэйт, как уже упоминалось, отличался редкой наблюдательностью. Внезапно он прервал свои размышления о женском поле вообще и о мисс Литтон Гор в частности, воскликнув про себя: «Ну и голова, ни дать ни взять – яйцо! Где-то я уже ее видел… Но где?»

Обладатель головы столь редкостной формы сидел на скамье, задумчиво глядя в пространство. Это был коротенький человечек с большущими усами, которые до смешного не вязались с его ростом.

Невдалеке, недовольно хмурясь и переминаясь с ноги на ногу, стояла маленькая английская девочка. Время от времени она в задумчивости принималась пинать носком туфельки бордюр, окаймляющий клумбу с лобелией[4].

– Ну, что ты делаешь, дорогая! Перестань, пожалуйста, – рассеянно сказала ей мать и снова погрузилась в модный журнал.

– А что мне еще делать? – буркнула малышка. Низенький человечек обернулся к девочке, и тут мистер Саттертуэйт узнал его.

– Мосье Пуаро, – сказал он. – Какая приятная неожиданность!

Мосье Пуаро поднялся со скамьи и отвесил изысканно-вежливый поклон:

– Enchante, monsieur.[5]

Обменявшись рукопожатием, оба джентльмена уселись рядом.

– Такое впечатление, что все съехались в Монте-Карло. Полчаса назад я встретил тут сэра Чарлза Картрайта, а теперь вот вас.

– Разве сэр Чарлз тоже здесь?

– Да, занимается парусным спортом. Вы слышали, что он навсегда расстался с Лумаутом?

– Нет, не слышал и, признаться, очень удивлен.

– А я нет. Видите ли, Картрайт не из тех, кто способен навсегда удалиться от света.

– Да-да, в этом-то я целиком с вами согласен. Меня удивляет другое. Ведь, кажется, у сэра Чарлза есть особая – и надо сказать, обворожительная! – причина, удерживающая его в Лумауте, а? Разве я не прав? Эта забавная девчушка, которую все зовут Мими?

Глаза Пуаро лукаво поблескивали.

– О, значит, вы тоже это заметили?

– Разумеется. У меня безошибочный нюх, впрочем, у вас, кажется, тоже. Ax, lajeunesse![6] Она так трогательна!

Он вздохнул.

– Да-а, насчет причины вы попали в самую точку, – сказал мистер Саттертуэйт. – Однако именно поэтому-то сэр Чарлз и бежал из Лумаута.

– Бежал от мадемуазель Литтон Гор? Но ведь он ее обожает, это ясно как день. Зачем же бежать?

– Ах, мосье Пуаро, вам этого не понять. Чисто национальные комплексы, свойственные только нам, англосаксам.

Однако мосье Пуаро продолжал развивать свою мысль.

– Конечно, – сказал он, – это лучший способ достичь своей цели. Стоит только бежать от женщины, как она тут же бросится вдогонку за вами. Безусловно, сэр Чарлз, столь опытный в сердечных делах, хорошо это знает.

Рассуждения мосье Пуаро позабавили мистера Саттертуэйта.

– Признаться, у меня на этот счет иное мнение, – сказал он. – А что привело сюда вас? Вы на отдыхе?

– Да, теперь это мое обычное времяпрепровождение. Видите ли, я весьма преуспел в своей профессии. Нажил изрядное состояние. Ушел в отставку. Теперь вот путешествую, смотрю на мир.

– Превосходно! N'est се pas?[7]

– Ма-мо-чка, – капризно затянула девочка, – ну чем мне заняться, скажи?

– Моя дорогая, – с упреком обратилась к ней мать, – разве тебе здесь не нравится? Посмотри, какое теплое солнышко!

– Но мне здесь нечем заняться!

– Побегай, поиграй. Ступай посмотри на море.

– Maman, – сказала вдруг невесть откуда взявшаяся девочка-француженка. – Joue avec moi![8]

– Amusetoi avec ta balle, Marcelle![9], – досадливо поморщилась maman, подымая глаза от книги.

С унылым видом малышка послушно принялась стучать мячом о землю.

– Jema'muse[10], – вздохнул Эркюль Пуаро с грустью. И как бы в ответ на мысль, которую он прочел во взгляде мистера Саттертуэйта, проговорил:

– И все же… Ну, вы меня понимаете…

Наступило неловкое молчание.

– Видите ли, – снова заговорил Пуаро. – Детство у меня прошло в бедности. Семья была большая, и нам пришлось самим выбиваться в люди. Я пошел работать в полицию, трудился в поте лица. И постепенно поднимался по служебной лестнице. Мое имя стало известным в профессиональных кругах, сначала на родине, в Бельгии, а потом и в других странах. Потом я вышел в отставку. А вскоре после этого началась война.[11] Я был ранен. Больной и измученный, я приехал в Англию и нашел здесь приют у одной добросердечной леди. И вдруг она умирает.., насильственной смертью – ее отравили. Eh bien, тут уж я сделал все, на что был способен. Заставил поработать свои серые клеточки. И нашел убийцу. Тогда я понял, что для меня еще не все потеряно. В самом деле, я никогда прежде не чувствовал себя столь уверенно. Так началась моя новая деятельность в качестве частного сыщика. Сколько захватывающих, загадочных, головоломных дел я распутал! Ах, мистер Саттертуэйт, что это была за жизнь! Какая удивительная вещь людская психология! Вскоре я стал весьма состоятельным человеком. И вот в один прекрасный день я понял, что могу осуществить все свои мечты – денег у меня хватит.

Пуаро положил руку на колено мистера Саттертуэйта.

– Друг мой, – с чувством продолжал Пуаро, подавшись к собеседнику, – бойтесь того дня, когда ваши мечты сбудутся. Посмотрите на эту малышку. Как она мечтала о загранице.., казалось, что все будет таким удивительным, таким необыкновенным. Понимаете, о чем я?

– Понимаю, – сказал мистер Саттертуэйт. – Вы не радуетесь жизни.

– Совершенно верно, – кивнул Пуаро и, глядя на своего собеседника, подумал про себя: «До чего же он похож на доброго гнома!»

И впрямь, на маленьком сморщенном личике мистера Саттертуэйта выражалось живое сочувствие, глаза щурились в добродушно-лукавой улыбке. «Сказать? Или все-таки промолчать?» – прикидывал он.

Потом подчеркнуто неторопливо он развернул газету, которую все еще держал в руках.

– Вы уже видели это, мосье Пуаро? – сказал он, указывая на сообщение о смерти сэра Бартоломью.

Пуаро взял газету. Мистер Саттертуэйт внимательно наблюдал за ним. Лицо маленького бельгийца было непроницаемо, однако чувствовалось, что он весь напрягся, как терьер, учуявший в норе крысу.

Эркюль Пуаро еще раз пробежал глазами сообщение, сложил газету и вернул ее мистеру Саттертуэйту.

– Любопытно, – сказал он.

– Да. Похоже, сэр Чарлз был прав, а мы все ошибались.

– Да, – кивнул Пуаро, – кажется, мы ошибались… Признаться, мой друг, мне не верилось, что кто-то мог убить этого безобидного старика… Что ж, вероятно, я ошибся… Хотя, понимаете, не исключено, что вторая смерть – просто совпадение. Иногда случаются самые удивительные совпадения! Это говорю вам я, Эркюль Пуаро.

Он помолчал, потом снова задумчиво заговорил:

– Видимо, сэр Чарлз Картрайт интуитивно угадал правду. Он ведь актер… А они так тонко все воспринимают, так впечатлительны, живут чувствами, а не рассудком. Как правило, в жизни это ни к чему хорошему не приводит, но иногда оказывает неоценимую услугу. Кстати, а где сейчас сэр Чарлз?

Мистер Саттертуэйт улыбнулся.

– Могу сказать совершенно точно. Пошел в железнодорожную контору. Мы с ним сегодня возвращаемся в Англию.

– Ага… – многозначительно сказал мосье Пуаро. Его острый, чуть насмешливый взгляд, казалось, спрашивал: «Откуда у нашего славного сэра Чарлза такая прыть? Решил все-таки разыграть роль сыщика-любителя? Или тут что-то другое?»

Мистер Саттертуэйт никак не ответил на этот невысказанный вопрос, но его молчание было столь красноречиво, что мосье Пуаро угадал ответ.

– Понимаю, – сказал он, – Прелестные глазки мадемуазель Литтон Гор играют тут не последнюю роль. Сэр Чарлз руководствуется не только чувством долга, не правда ли?

– Видите ли, мисс Литтон Гор написала ему и просила вернуться.

Пуаро кивнул.

– Любопытно, – сказал он. – Никак не могу понять…

Мистер Саттертуэйт перебил его:

– Нынешних молодых девиц? Стоит ли удивляться? Я тоже их не понимаю. А уж таких, как мисс Литтон Гор…

Тут Пуаро, в свою очередь, прервал его:

– Прошу прощения, я не о том. Мисс Литтон Гор для меня не загадка. Я встречал много таких, как она! Вот вы говорите «нынешние девицы», а по-моему, они… Как бы это сказать?.. Извечный тип.

Мистер Саттертуэйт был немного раздосадован. Ему казалось, что он, и только он, понимает мисс Литтон Гор. А этот нелепый иностранец – что он может знать о молодой девушке, да к тому же англичанке?

– Психология людей… – задумчиво и мечтательно говорил между тем Пуаро. – Что может быть интереснее! Однако знание ее бывает порой весьма опасным оружием.

– Полезным, – поправил мистер Саттертуэйт.

– Возможно. Зависит от того, как посмотреть.

– Ну, мне, пожалуй, пора, – нерешительно сказал мистер Саттертуэйт, поднимаясь со скамьи. Он был немного разочарован – рыбка не клюнула на его наживку. Да-а, на этот раз его психологический расчет оказался неверным. – Приятного вам отдыха.

– Благодарю вас.

– Будете в Лондоне, навестите меня. Вот мой адрес. – Мистер Саттертуэйт протянул мосье Пуаро свою визитную карточку.

– Благодарю вас, мистер Саттертуэйт. Вы так любезны. Буду чрезвычайно рад повидать вас.

– В таком случае позвольте откланяться.

– Прощайте, мистер Саттертуэйт, и bon voyage![12]

Мистер Саттертуэйт удалился. Пуаро задумчиво смотрел ему вслед, потом отвернулся и устремил взгляд в голубую даль Средиземного моря.

Минут десять он просидел совершенно неподвижно, созерцая морскую гладь.

– Мамочка, я уже посмотрела на море. Чем мне теперь заняться? – вдруг услышал он голос английской девочки.

– Весьма уместный вопрос, – пробормотал про себя Пуаро, поднялся и неторопливо зашагал прочь.

Направлялся он в отделение поездов дальнего следования.

Глава 2

Исчезновение дворецкого

Сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт сидели в кабинете полковника Джонсона. Начальник полиции был высок, краснолиц, с громоподобным голосом и открытым взглядом.

Полковник с явным удовольствием приветствовал мистера Саттертуэйта, а уж при виде сэра Чарлза Картрайта он просто не мог сдержать восторга.

– Моя супруга – заядлая театралка. Она ваша поклонница. Как это говорят американцы? Фанатка? Да-да, именно так их называют – фанаты. Я и сам не прочь посмотреть хорошую добротную пьесу, знаете, без всяких там современных вывертов. Нынче ведь на сцене играют бог знает что – тьфу!

Сэр Чарлз, который никоим образом не мог принять упрек полковника на свой счет, ибо никогда не играл в пьесах, способных оскорбить хороший вкус, держался со свойственной ему изящной непринужденностью. Когда он упомянул о цели их визита, полковник Джонсон с любезной готовностью рассказал им все, что было известно ему самому.

– Стало быть, он ваш друг? Какое несчастье. Какое непоправимое несчастье! У нас он пользовался большой известностью. Говорят, у него превосходный санаторий, да и сам сэр Бартоломью был отличнейший малый. А уж о том, какой он знаменитый доктор, и говорить нечего. Благородный, великодушный, его все так уважали. Кому бы пришло в голову, что его могут убить! Но это именно убийство. Предполагать самоубийство нет никаких оснований, а о несчастном случае и речи быть не может.

– Мы с мистером Саттертуэйтом только что из-за границы, – сказал сэр Чарлз, – и ничего толком не знаем. Так, кое-что из газет да разные слухи.

– И вы, стало быть, хотите узнать все как можно подробнее? Ну что ж, я расскажу вам, как обстоят дела. Думаю, прежде всего нам надо взяться за поиски дворецкого. Он появился тут совсем недавно, сэр Бартоломью нанял его недели две назад. После убийства он сразу исчез.., испарился, как дым. Подозрительно, правда?

– И куда же он мог деться?

Красное от природы лицо полковника еще больше побагровело.

– Считаете, что это наш промах? Не удивлюсь, черт побери, если у вас сложилось такое впечатление. Разумеется, он был в числе подозреваемых.., как и все остальные. На наши вопросы он отвечал вполне удовлетворительно… Сообщил адрес агентства в Лондоне, через которое он получил место. Перед этим служил у сэра Горацио Бирда. На допросе держался учтиво, никаких признаков волнения или беспокойства не проявлял. А потом исчез… И ведь за домом велось постоянное наблюдение. Мои ребята клянутся, что глаз не сомкнули, но я все равно устроил им хорошую выволочку.

– Поразительно, – заметил мистер Саттертуэйт.

– Кроме всего прочего, – задумчиво проговорил сэр Чарлз, – с его стороны это страшная глупость. Он же понимал, что его ни в чем не подозревают. А своим дурацким побегом только привлек к себе внимание.

– Совершенно верно. Но пусть не надеется – ему от нас не скрыться. Его приметы разосланы повсюду. Не пройдет и нескольких дней, как его задержат.

– Очень странно, – сказал сэр Чарлз. – Ничего не понимаю.

– О нет! Причина-то ясна. Нервы сдали. Испугался.

– Но если у него хватило мужества совершить убийство, чего же он потом так испугался?

– Бывает… Всякое бывает. Я эту публику знаю. Слабаки в основном. Испугался, что его заподозрили, вот и сбежал.

– А те сведения, что он дал, вы проверили?

– Разумеется, сэр Чарлз. Все как положено. Агентство в Лондоне все подтвердило. Отличное рекомендательное письмо от сэра Горацио Бирда. Правда, сам сэр Горацио сейчас в Западной Африке.

– Значит, письмо может быть поддельным?

– Точно, – сказал полковник Джонсон, одаривая сэра Чарлза благосклонным взглядом, словно школьный учитель, восхищенный успехами своего ученика. – Мы телеграфировали сэру Горацио, однако он сейчас на сафари, и ответ, видимо, немного задерживается.

– Когда исчез этот малый?

– Наутро после смерти сэра Бартоломью. Среди приглашенных на обеде присутствовал доктор, сэр Джослин Кэмпбелл, который, видимо, что-то смыслит в токсикологии. Они с Дэвисом, местным доктором, сошлись во мнениях и сразу же вызвали полицию. В тот же вечер мы всех допросили. Потом Эллис, этот самый дворецкий, ушел к себе в комнату, как обычно, а утром его не нашли. Постель была нетронута.

– Стало быть, бежал под покровом ночи?

– Похоже. А одна из приглашенных, мисс Сатклифф, актриса, может быть, слышали, осталась ночевать в доме сэра Бартоломью.

– Как же, конечно.

– Так вот, мисс Сатклифф подала нам мысль. Она полагает, что дворецкий улизнул из дома через потайной ход. – Полковник с виноватым видом высморкался. – Черт знает что, прямо Эдгар Уоллес, но вообще-то все может быть. Сэр Бартоломью, говорят, даже очень гордился этим самым ходом. Он сам его показывал мисс Сатклифф. Подземный ход ведет к разрушенному кирпичному зданию в полумиле от дома.

– Вполне возможное объяснение, – заметил сэр Чарлз. – Только.., разве дворецкий знал о существовании этого хода?

– В том-то и дело. Моя супруга говорит, что слуги всегда все знают. По-моему, она абсолютно права.

– Насколько я понял, сэра Бартоломью отравили никотином, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Верно. Средство-то уж больно необычное. Редко применяется. А если человек такой заядлый курильщик, как доктор, это еще больше осложняет дело. Я хочу сказать, он ведь мог и естественной смертью умереть от никотина. Только, конечно, слишком уж неожиданно все случилось.

– А как это произошло?

– Этого мы не знаем, – признался полковник Джонсон. – В том-то и дело. Медицинская экспертиза показывает, что яд был проглочен сэром Бартоломью за несколько минут до смерти.

– Помнится, там подавали портвейн.

– Верно. Казалось бы, яд должен был быть в портвейне. Однако его там нет. Мы исследовали стакан сэра Бартоломью. В нем, кроме портвейна, ничего не обнаружено. Остальные стаканы стояли на подносе в буфетной, в них тоже никаких примесей не оказалось. И ел сэр Бартоломью то же, что и остальные. Суп, жареный палтус, фазан с картофелем, шоколадное суфле, тосты с икрой. Кухарка служит тут уже пятнадцать лет. Нет, решительно, не вижу никакой возможности подсыпать яд, и тем не менее он обнаружен в желудке сэра Бартоломью. Скверное дело.

Сэр Чарлз живо обернулся к мистеру Саттертуэйту.

– То же самое, – в волнении сказал он. – Совершенно то же самое. Простите, полковник, сейчас все объясню. Точно такой же случай произошел у меня в доме, в Корнуолле…

Полковник слушал с большим интересом.

– По-моему, я слышал об этом. От одной юной леди – мисс Литтон Гор.

– Да-да, она там была. Значит, она вам рассказала?

– Да, и очень отстаивала свою версию. Однако, признаюсь вам, сэр Чарлз, как-то не очень мне во все это верится. И потом, почему исчез дворецкий? У вас ведь дворецкий не исчезал?

– У меня не дворецкий, а горничная.

– А может быть, это был переодетый мужчина?

Сэр Чарлз засмеялся, вспомнив смазливую Тампл, которую природа щедро одарила всяческими женскими прелестями.

Полковник Джонсон тоже улыбнулся с виноватым видом.

– Чего только не взбредет в голову, – смущенно сказал он. – Нет, все-таки я не очень полагаюсь на мнение мисс Литтон Гор. Там ведь умер старик пастор, да? Кому могло понадобиться его убивать?

– Это-то и удивительно, – сказал сэр Чарлз.

– Скорее всего это просто совпадение. А вот дворецким нам надо заняться. Очень возможно, что он преступник-рецидивист. К сожалению, не удалось обнаружить отпечатков пальцев. Следователь все облазил и в спальне, и в буфетной. Увы!

– Если убийца действительно дворецкий, интересно, какие у него были мотивы?

– Это один из самых трудных вопросов, – признался полковник Джонсон. – Может быть, он хотел что-то украсть, а сэр Бартоломью его заподозрил?

Сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт хранили вежливое молчание. Да и сам полковник Джонсон, казалось, почувствовал неубедительность своего предположения.

– Пока мы можем только гадать. Вот когда посадим Джона Эллиса под замок да выясним, что он за птица, не попадался ли нам раньше, вот тогда и с мотивами будет полная ясность.

– Полагаю, вы ознакомились с бумагами сэра Бартоломью?

– Разумеется, сэр Чарлз. Мы уделили им самое пристальное внимание. Надо познакомить вас со старшим инспектором Кроссфилдом, которому поручено вести дело. На этого парня можно положиться. Он согласен со мной в том, что преступление, возможно, связано с профессией сэра Бартоломью. Каких только тайн не хранят доктора! Бумаги сэра Бартоломью самым тщательным образом разобраны и каталогизированы. Этим занимались его секретарь, мисс Линден, и старший инспектор Кроссфилд.

– И что же, ничего существенного?

– Ровным счетом ничего, сэр Чарлз.

– А ничего не пропало – серебро, драгоценности, ну хоть что-то?

– Ничего.

– Кто находился в доме в тот день?

– У меня есть список… Где же он? А, наверное, остался у Кроссфилда. Вам надо с ним поговорить… Кстати, я жду его с минуты на минуту, он должен явиться с докладом… А вот, кажется, и он.

Старший инспектор Кроссфилд, крупный, внушительного вида малый, говорил медленно, как бы с трудом подбирая слова, однако голубые его глаза глядели умно и проницательно.

Он поздоровался с полковником Джонсоном, и тот представил его своим собеседникам.

Будь мистер Саттертуэйт один, ему вряд ли удалось бы заставить Кроссфилда разговориться. Старший инспектор терпеть не мог этих джентльменов из Лондона, этих сыщиков-дилетантов, которые лезут со своими завиральными «идеями». Иное дело сэр Чарлз. Старший инспектор Кроссфилд по-детски благоговел перед знаменитыми актерами. Ему посчастливилось дважды лицезреть сэра Чарлза на сцене, и теперь, когда его кумир предстал перед ним во плоти, старшего инспектора просто распирало от прилива дружеских чувств и желания всячески услужить сэру Чарлзу.

– Имел честь видеть вас в Лондоне, сэр. Мы были там с супругой. Пьеса называлась «Выбор лорда Эйнтри». Мы сидели в партере, в заднем ряду… Театр был переполнен… Два часа пришлось выстоять за билетами. Но с женой никакого сладу не было. Я, говорит, непременно должна видеть сэра Чарлза Картрайта в «Выборе лорда Эйнтри». Это было в «Пэлл-Мэлл».

– Я ведь теперь, как вы знаете, оставил сцену. Но в «Пэлл-Мэлл», надеюсь, мое имя еще помнят.

С этими словами сэр Чарлз, черкнув несколько слов на своей визитной карточке, протянул ее Кроссфилду, – Когда вы с миссис Кроссфилд в следующий раз соберетесь в Лондон, покажите в билетной кассе эту карточку, и лучшие места вам обеспечены.

– Вы слишком добры, сэр Чарлз.., слишком, право! Представляю, что будет с моей супругой, когда я ей об этом расскажу.

Словом, теперь старший инспектор был мягкий как воск в руках сэра Чарлза.

– Весьма необычный случай, сэр. В моей практике это первый случай отравления никотином. Доктор Дэвис говорит то же самое.

– Вот уж не знал, что никотин – это яд.

– По правде говоря, я тоже, сэр. Но доктор говорит, что несколько капель чистого алкалоида – это такая жидкость без запаха и цвета, – достаточно, чтобы повлечь почти мгновенную смерть.

Сэр Чарлз присвистнул:

– Мощное средство!

– Совершенно справедливо, сэр. И тем не менее оно, как известно, широко употребимо. Например, раствором никотина опрыскивают розы. Его можно получить из обыкновенного табака.

– Розы… – повторил сэр Чарлз. – Постойте, где я это слышал…

Он нахмурился, потом тряхнул головой.

– Нет ли чего-нибудь нового, Кроссфилд? – спросил полковник Джонсон.

– Ничего определенного, сэр. Сообщили, что Эллиса видели в Дареме, в Инсунче, Бэллеме, в Лендс-Энде и еще в дюжине других мест. Полагаю, далеко не все эти сведения заслуживают внимания. – Старший инспектор снова обратился к сэру Чарлзу:

– Стоит только разослать приметы подозреваемого, как он сразу обнаруживается в ста разных местах по всей Англии.

– Каковы же его приметы? – спросил сэр Чарлз. Полковник Джонсон, порывшись у себя на столе, нашел нужную бумагу и прочитал:

– Джон Эллис, рост средний, примерно, пять футов семь дюймов, немного сутулится, волосы седые, короткие бакенбарды, глаза темные, голос хриплый, нет одного верхнего зуба – это видно, когда он улыбается. Особых примет не имеется.

– Хм, – произнес сэр Чарлз. – Весьма неопределенно, если не считать бакенбард и зуба. Впрочем, бакенбарды он уже наверняка сбрил, а что до зуба, то вряд ли у него так уж много поводов для улыбок.

– Загвоздка в том, что наблюдательных людей очень мало. Если бы вы знали, с каким трудом я раздобыл у прислуги эти скудные сведения. Как водится, об одном и том же человеке вам наговорят самое разное: высокий, худой, плотный коротышка, среднего роста, коренастый, стройный – и зачем только людям глаза даются!

– Как, по-вашему, старший инспектор, убийца – этот самый Эллис?

– Ну а почему еще он удрал? От этого не отмахнешься.

– Да, вы правы, этого со счетов не сбросишь, – задумчиво проговорил сэр Чарлз.

Кроссфилд принялся докладывать полковнику о тех мерах, которые были приняты к этому часу. Полковник Джонсон одобрительно кивнул, а потом, попросив у старшего инспектора список тех, кто находился в доме в ночь убийства, протянул его сэру Чарлзу. В списке стояло четырнадцать имен:

Марта Леки, кухарка;

Беатрис Черч, старшая горничная;

Дорис Кокер, горничная;

Виктория Болл, горничная;

Алиса Уэст, горничная, прислуживающая за столом;

Вайолет Бассингтон, судомойка.

Все они находились в услужении у покойного довольно продолжительное время и пользовались его доверием. Мисс Леки служит в доме около пятнадцати лет.

Глэдис Линден – секретарь, тридцать три года, служит у сэра Бартоломью в течение трех лет; относительно мотивов преступления ничего сообщить не может.

Приглашенные:

Лорд и леди Идеи, 187, Кадоган-сквер;

Сэр Джослин и леди Кэмпбелл, 1256, Харли-стрит;

Мисс Анджела Сатклифф, 28, Кантрелл, Мэншенс, Юго-Западный сектор, 3;

Капитан Дейкерс и миссис Дейкерс, 3, Сент-Джонс-хаус, Западный сектор, 1.

(Миссис Дейкерс возглавляет Модный дом «Амброзия Лимитед» на Брутон-стрит.) Леди Мэри и мисс Гермиона Литтон Гор, вилла «Роза», Лумаут.

Мисс Мюриэл Уиллс, 5, Аппер-Кэтчард-роуд, Тутинг.

Мистер Оливер Мендерс, «Шпейер и Росс», Олд Броуд-стрит, Восточно-Центральный сектор, 2.

– Хм, в газетах нет ни слова о Тутинге. А юный Мендерс тоже, оказывается, там был.

– Несчастный случай, сэр, – пояснил старший следователь Кроссфилд. – Этот молодой человек врезался на своем мотоцикле в стену, которой обнесено поместье, и сэр Бартоломью пригласил его к себе в дом, хотя, как я понимаю, они были едва знакомы.

– Весьма легкомысленный поступок, – заметил сэр Чарлз живо.

– Вот именно, сэр, – сказал старший инспектор. – Сдается мне, парень хватил лишку. Будь он трезвый, разве его угораздило бы протаранить стену?

– Да, наверняка как следует приложился к бутылке, – кивнул сэр Чарлз.

– Вот и я того же мнения, сэр.

– Ну что ж, весьма вам признателен, старший инспектор. А теперь мы хотели бы посетить поместье. Вы не против, полковник?

– Разумеется, нет, сэр Чарлз. Хотя вряд ли вам удастся узнать больше того, что я вам рассказал.

– Кто-нибудь есть теперь в доме?

– Только прислуга, сэр, – ответил Кроссфилд. – Гости разъехались сразу после допроса, а мисс Линдон вернулась на Харли-стрит.

– Нельзя ли повидать доктора.., э-э… Дэвиса, так, кажется? – спросил мистер Саттертуэйт. – Хорошая мысль.

Заручившись адресом доктора Дэвиса и сердечно поблагодарив полковника Джонсона, сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт отбыли в Мелфорт-Эби.

Глава 3

Кто из них?

– Что скажете, Саттертуэйт? – спросил сэр Чарлз, когда они вышли на улицу.

– А вы?

Мистер Саттертуэйт, как всегда, прежде чем высказаться, предпочитал услышать мнение своего собеседника. Чего не скажешь о сэре Чарлзе.

– Все они ошибаются, Саттертуэйт. Все! Дался им этот дворецкий! Считают, раз он удрал, значит, он убийца. Глубочайшее заблуждение! Нельзя рассматривать смерть сэра Бартоломью независимо от того, что произошло у меня в доме.

– Вы по-прежнему считаете, что эти две трагедии связаны между собой?

Задавая себе этот вопрос, мистер Саттертуэйт в глубине души уже ответил на него утвердительно.

– Безусловно. Они должны быть связаны. Все указывает на это… Нужно только обнаружить то общее, что их связывает… И в конце концов найти того, кто все это совершил…

– Да, – согласился мистер Саттертуэйт. – Но это не так просто, как может показаться на первый взгляд. В обоих этих случаях довольно много совпадений. Ведь почти все, кто был тогда у вас, присутствовали и здесь, на обеде у сэра Бартоломью. Представляете себе?

Сэр Чарлз кивнул.

– Еще бы… А вы представляете себе, что из этого следует?

– Это вы о чем, Картрайт?

– О чем, черт побери! Да о том, что тут не простое совпадение. Тут что-то кроется. Почему в обоих случаях фигурируют одни и те же лица? Случайность? Отнюдь! Это нарочно подстроено… Толли что-то задумал.

– О! – сказал мистер Саттертуэйт. – А впрочем, вполне возможно…

– Вот именно. Вы ведь были едва знакомы с Толли. А я его знал очень хорошо. О том, что у него на уме, он обычно помалкивал. И умел выжидать. Сколько лет я его знал, и не было случая, чтобы он, что-то не продумав, рубил сплеча. Беббингтон убит… Да-да, убит. Довольно увиливать, давайте называть вещи своими именами – убит в моем доме. Толли смеется над моей подозрительностью, но его и самого мучают сомнения. Ни словом, ни взглядом он себя не выдает – это вполне в его духе, но исподволь вынашивает какой-то план. Что именно он замышлял, не знаю. Едва ли он подозревал кого-то конкретно. Но был уверен, что убийца – один из гостей. Вот и задумал что-то, чтобы вывести его на чистую воду…

– Зачем же он пригласил Иденов и Кэмпбеллов?

– Для маскировки. Чтобы никто ни о чем не догадался.

– И что же он задумал, как по-вашему?

Сэр Чарлз пожал плечами. Движение это показалось мистеру Саттертуэйту слишком уж нарочитым: англичане обычно обходятся куда более скупыми жестами. Очевидно, сэр Чарлз снова играл роль Аристида Дюваля, шефа Секретной службы. Он даже снова стал припадать на левую ногу.

– Откуда мне знать? Я ведь не ясновидящий. Можно только гадать. Очевидно одно – он действительно что-то, замышлял… Но его расчет не оправдался. Убийца оказался хитрее, чем думал Толли… Он первым нанес удар…

– Он?

– Или она. К яду могла прибегнуть и женщина, у них это даже лучше получается.

Мистер Саттертуэйт промолчал.

– Ну что, вы согласны? – спросил сэр Чарлз. – Или разделяете общее мнение: «Во всем виноват дворецкий. Убийство – его рук дело»?

– А почему он сбежал? Как вы это объясните?

– Да что мне за дело до него? По-моему, он здесь ни при чем… Во всяком случае, его можно понять.

– Разве?

– Конечно. Допустим, в полиции правы – Эллис преступник, связанный, скажем, с воровской шайкой. С помощью поддельных рекомендаций он получает место дворецкого. А тут в доме убийство. Что Эллису остается? Он понимает, что полиции известно о его прошлом, что в Скотленд-Ярде наверняка есть отпечатки его пальцев. Естественно, он до смерти перепугался и удрал.

– По подземному ходу?

– На черта ему подземный ход? Эти олухи полицейские все на свете проспали – он улизнул у них из-под носа.

– Звучит весьма правдоподобно.

– Ну а сами-то вы что думаете, Саттертуэйт?

– Я-то? Да то же, что и вы. С самого начала я разделял ваши подозрения. И по поводу дворецкого вполне с вами согласен – довольно топорная версия. Уверен, что убийца бедняги Беббингтона повинен и в смерти сэра Бартоломью.

– По-вашему, это кто-то из гостей?

– Да, кто-то из гостей.

Они помолчали, потом мистер Саттертуэйт спросил с нарочитой небрежностью:

– Как вам кажется, кто именно?

– О, Господи, Саттертуэйт, откуда мне знать?

– Ну, разумеется, знать вы ничего не можете, – терпеливо пояснил мистер Саттертуэйт. – Просто я подумал, может, у вас мелькнула какая-нибудь догадка… Нет, понятно, не логически обоснованная версия, а так, внезапное озарение…

– Нет, никаких озарений… – Сэр Чарлз задумался. – Понимаете, Саттертуэйт, – пылко проговорил он, – чем больше думаешь об этом, тем меньше верится, что преступление совершено кем-то из этих людей!

– Да нет, мне ваша версия представляется вполне убедительной, – медленно, как бы размышляя вслух, сказал мистер Саттертуэйт. – Я имею в виду ваше предположение, что сэр Бартоломью собрал тех, на кого падает подозрение. Правда, надо учесть, что собрал-то он не всех. Например, не было ни вас, ни меня, ни миссис Беббингтон. Юного Мендерса тоже надо исключить.

– Почему?

– Потому, что он случайно там оказался. Сэр Бартоломью его не приглашал. Значит, он не входит в круг подозреваемых.

– Тогда надо исключить и Энтони Эстор.

– Да нет же, она там была – это мисс Мюриэл Уиллс из Тутинга.

– Ах да, я совсем забыл, что она мисс Уиллс.

Сэр Чарлз нахмурился. Мистер Саттертуэйт всегда отличался умением читать чужие мысли. Вот и сейчас он совершенно точно знал, о чем подумал его друг. И когда сэр Чарлз заговорил, у мистера Саттертуэйта имелись все основания поздравить себя.

– А знаете, Саттертуэйт, вы правы. Нельзя подозревать всех, кого он пригласил.., потому что, в конце концов, там ведь были леди Мэри и Мими… Нет, безусловно, он просто хотел воспроизвести ту обстановку… Он кого-то подозревал и рассчитывал, что у него будет достаточно свидетелей. Видимо, так…

– Да, вероятно. Теперь нам остается только гадать. Ну, допустим, мы исключим Литтон Горов и вас, меня, миссис Беббингтон и Оливера Мендерса. Кто остается? Анджела Сатклифф?

– Анджи? Побойтесь Бога, мой дорогой, они с Толли старинные друзья.

– Стало быть, Дейкерсы?.. Значит, именно их вы подозреваете? Могли бы сразу сказать, когда я вас спросил.

Сэр Чарлз взглянул на мистера Саттертуэйта, у которого был скромно-торжествующий вид.

– Вероятно, мог бы, – задумчиво проговорил Картрайт. – Не то чтобы я их подозревал, а… Просто, кажется, они больше, чем кто-либо… Начать с того, что я их плохо знаю. Но, ей-богу, никак не возьму в толк, чем Фредди Дейкерсу, который всю жизнь торчит на скачках, или Синтии, владелице баснословно дорогого модного салона, мог помешать старый безобидный пастор…

Сэр Чарлз недоуменно покачал головой. Потом лицо его оживилось.

– Постойте-ка, ведь есть еще эта Уиллс. Опять о ней забыл. Почему-то все время о ней забываю. Что-то в ней есть такое.., неопределенное, что ли, черт ее знает.

Мистер Саттертуэйт улыбнулся.

– Помните знаменитую борисовскую строку: «Малый, который все пишет и пишет…»? Так вот это прямо о ней сказано. Уверен, мисс Уиллс все свое время проводит за этим занятием. Заметили, какой у нее острый взгляд? Даже очки не могут этого скрыть. Думаю, у мисс Уиллс уже имеются заслуживающие внимания записи об этом деле.

– Вы уверены? – с сомнением сказал сэр Чарлз.

– Пока я уверен в одном – нам надо пообедать. А потом отправиться в Мелфорт Эбби. Может быть, удастся там что-нибудь разузнать.

– Кажется, мой друг, вы находите удовольствие в этом новом занятии, – заметил сэр Чарлз с насмешливым огоньком в глазах.

– Не таком уж новом. Мне и прежде приходилось расследовать преступления. Однажды у меня сломался автомобиль, и я остановился в одной уединенной гостинице… – негромко начал было мистер Саттертуэйт, но его голос потонул в сочных раскатах хорошо поставленного баритона сэра Чарлза:

– Вот, помнится, когда я гастролировал в двадцать первом году…

Глава 4

Показания прислуги

В лучах заходящего сентябрьского солнца Мелфорт Эбби являло собой самую мирную, идиллическую картину. Санаторий размещался в старинном аббатстве, построенном еще в пятнадцатом веке. Потом, когда его восстанавливали, пристроили еще одно крыло. Нового здания отсюда видно не было – оно стояло в некотором отдалении.

Сэра Чарлза и мистера Саттертуэйта встретила миссис Леки, повариха, дородная дама, облаченная по случаю траура во все черное и с заплаканными глазами. Однако сразу видно было, что ее хлебом не корми, только дай поговорить. Сэр Чарлз был ей знаком, и поэтому она адресовалась главным образом к нему:

– Уверена, сэр, вы понимаете, каково мне досталось. Хозяин умер, и тут все и началось. Полон дом полисменов, всюду суют свой нос. Вы не поверите, даже в мусорных баках рылись. А допросами так просто замучили. Вот уж не думала, что доживу до такого! А доктор какой достойный джентльмен был. Уж мы все так радовались, когда ему звание пожаловали, нам с Беатрис этот день на всю жизнь запомнился, хотя она двумя годами позже меня сюда поступила. Этот молодчик из полиции (его-то джентльменом никак не назовешь, уж кто-кто, а я повидала на своем веку джентльменов и понимаю благородное обхождение), вот я и говорю, этот молодчик, может, он и старший инспектор, не знаю, врать не буду… – Тут миссис Леки остановилась, чтобы перевести дух и выбраться из словесной трясины, в которой она увязла. – Вот я и говорю, допрашивает он меня обо всех горничных, они славные девушки, говорю, все до одной… Ну, случается, говорю, что Дорис когда и проспит утром, бывает, пожурю ее, а Викки, так она и нагрубить может, чего же и ждать от молодых, если мамаши дома их не воспитывают… Но девушки они все славные, и ничего другого я ему сказать не могу, хоть он и старший инспектор. «Да, – говорю ему, – не думайте, что я стану возводить на них напраслину». Они славные девушки, и точка, а к убийству они никакого касательства не имеют, прямо грех и подумать про них такое.

Миссис Леки снова перевела дух.

– Вот мистер Эллис – совсем другое дело. Мне о нем ничего не известно, и я не поручусь за него, он явился сюда из Лондона, здесь его никто не знал, а мистер Бейкер сейчас на отдыхе.

– Бейкер? – переспросил мистер Саттертуэйт.

– Ну да, мистер Бейкер, он вот уже семь лет как служит дворецким у сэра Бартоломью. Вообще-то он почти все время живет в Лондоне, на Харли-стрит. Вы, наверное, его помните, сэр? – обратилась миссис Леки к сэру Чарлзу, и он кивнул в ответ. – Сэр Бартоломью привозил его сюда, когда ждал гостей. У мистера Бейкера здоровье пошаливает, так сказал сэр Бартоломью, и он отпустил его на пару месяцев, пусть, мол, отдохнет хорошенько, такой щедрый джентльмен, сэр Бартоломью, послал мистера Бейкера на курорт, в Брайтон, и за лечение заплатил. А мистера Эллиса пригласил сюда на это время, и я так и сказала этому старшему инспектору, что, мол, ничего о мистере Эллисе не знаю, хотя послушать его, так он служил в самых знатных домах, и то сказать, держался он как настоящий джентльмен.

– Может быть, в нем было что-нибудь необычное, вы не заметили? – с надеждой спросил сэр Чарлз.

– Как странно, что вы спрашиваете об этом, сэр! Право, уж не знаю, как и сказать, в общем-то – и да и нет…

Сэр Чарлз взглядом подбодрил миссис Леки, и она снова заговорила:

– Что-то было в нем такое, только вот что, не знаю как и сказать…

«Вот так всегда и бывает, когда случается несчастье, – с досадой подумал мистер Саттертуэйт. – Как ни презирала полицейских миссис Леки, она не устояла против них. Раз они считают Эллиса преступником, она усматривает в нем что-то „такое"“.

– Ну, во-первых, держался он надменно. Нет, не подумайте чего, уж насчет вежливости – полный порядок, ничего не скажешь, настоящий джентльмен… В самых лучших домах служил. Но держался особняком, чуть что – сразу к себе в комнату. Какой-то он.., право, не знаю, как сказать.., какой-то, ну, словом, что-то в нем такое…

– Может быть, он вовсе и не дворецкий, вам не показалось? – спросил мистер Саттертуэйт.

– Да нет, служил он исправно, сэр. Делал свое дело, как полагается… И обо всяких знаменитостях много чего знал.

– Ну, например? – осторожно спросил сэр Чарлз. Но миссис Леки решила, видимо, что с нее довольно. Взгляд у нее стал какой-то отсутствующий. Мало ли что служанки болтают, не в ее правилах повторять всякие сплетни. Порядочная женщина никогда не станет этого делать.

– Не могли бы вы описать его наружность? – спросил мистер Саттертуэйт в надежде снова ее разговорить. Миссис Леки и впрямь оживилась:

– Охотно, сэр. Очень почтенный джентльмен, седой, носит бакенбарды, немного сутулый. Видно, недавно начал полнеть, и это его очень заботило. Руки у него вроде немного трясутся, но не думайте, не по той причине. От спиртного он воздерживался.., не в пример многим. Сдается мне, у него что-то неладно с глазами, слезятся, что ли, от света. Он почти всегда ходил в очках.

– А какие-нибудь особые приметы есть? – спросил сэр Чарлз. – Шрам? Родимое пятно? Изуродованные пальцы?

– Нет, ничего такого не было, сэр.

– Насколько проще все в детективных романах, – вздохнул сэр Чарлз. – Уж там-то всегда имеются особые приметы.

– У него не хватает одного зуба, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Возможно, сэр. Но сама я этого не замечала.

– А как он вел себя в тот вечер, когда был убит сэр Бартоломью? – спросил мистер Саттертуэйт.

– Право, ничего не могу сказать, сэр. Понимаете, у меня было полно хлопот на кухне. Где уж было мне что-то заметить!

– Да-да, понимаю.

– Когда мы узнали, что хозяин скончался, нас как громом ударило. Мы с Беатрис уж так рыдали, никак не могли успокоиться. Девушки, конечно, тоже были не в себе. Мистер Эллис держался спокойно, он ведь здесь новенький. Он проявил сочувствие и заставил нас с Беатрис выпить немного портвейна, чтобы мы чуток пришли в себя. Подумать только, что все это время он… Негодяй!

Миссис Леки задохнулась от негодования.

– Насколько я понял, он исчез ночью?

– Да, сэр. Ушел в свою комнату, а утром его уже и след простыл. Тут-то его полиция и заподозрила.

– Да, большая глупость с его стороны. А вы не знаете, как ему удалось удрать?

– Понятия не имею. Полицейские всю ночь стерегли дом, и они не видели, чтобы он выходил… Полицейские, конечное дело, тоже люди, хоть и напускают на себя такой вид, что не подступишься. Подумать только, врываются в приличный дом и везде суют свой нос…

– Говорят, здесь есть какой-то подземный ход, – сказал сэр Чарлз.

Миссис Леки фыркнула.

– Кто говорит-то? Полицейские!

– А может быть, и правда есть?

– Да всякое говорят, – неохотно выдавила миссис Леки.

– Где же вход в него, вы не знаете?

– Нет, сэр. Если он и существует, этот самый подземный ход, так от слуг это надо держать в тайне. Чтобы соблазну не было, не то горничные повадятся убегать из дому. Мои-то девушки и входят и выходят только через черный ход. И мы всегда знаем, где они.

– Весьма похвально, миссис Леки. Отдаю должное вашей мудрости, – сказал сэр Чарлз, и миссис Леки вся расцвела от его слов.

– Нельзя ли нам прямо сейчас поговорить с другими слугами?

– Конечно, можно, сэр, но едва ли они смогут что-нибудь добавить к тому, что я рассказала.

– О, конечно, конечно, я понимаю. Но я хотел бы узнать не столько об Эллисе, сколько о самом сэре Бартоломью… Как он держался в тот вечер, ну и так далее. Он ведь был мой друг.

– Как не знать, сэр, как не понимать! Можно поговорить с Беатрис и с Алисой. Алиса как раз прислуживала за столом.

– Да, мне бы хотелось с ней побеседовать.

Миссис Леки, однако, ревностно чтила служебную иерархию и потому первой прислала старшую горничную Беатрис Черч. Это была рослая, худощавая женщина со строго поджатыми губами и выражением воинствующей добродетели на лице.

Задав миссис Черч несколько ничего не значащих вопросов, сэр Чарлз подвел разговор к интересующей его теме. Как держали себя гости? Какое впечатление произвела на них смерть сэра Бартоломью? Что говорили? Что делали?

Беатрис заметно оживилась: люди нередко находят в чужом несчастье некое странное удовольствие.

– Значит, мисс Сатклифф, так на ней просто лица не было. Она, бывало, и раньше у нас гостила. Я ей говорю, может, выпьете, мисс, немного бренди, а то, мол, чаю крепкого принесу, так она, бедняжка, и слышать ничего не хотела. Только таблетку аспирина и приняла. Ни за что, говорит, не усну. Утром приношу ей чай, а она спит себе, как дитя.

– А миссис Дейкерс?

– Ну, эту леди ничем не проймешь! Похоже, Беатрис не питала особой симпатии к Синтии Дейкерс.

– Только и думала, как поскорей отсюда улизнуть. Все боялась, как бы ее дела не пострадали. Как же, известная портниха в Лондоне, мистер Эллис говорил нам.

С точки зрения Беатрис, шитье, пусть даже и для знатных, все равно – ремесло, то есть занятие малопочтенное.

– Что делал ее муж?

Беатрис фыркнула.

– Что делал? На виски налегал, чтобы успокоиться.., или чтобы взбодриться, не знаю.

– А леди Мэри Литтон Гор?

– О, это настоящая леди. – У Беатрис даже голос потеплел. – Моя бабушка служила в доме ее отца. Говорят, в молодости леди Мэри была красавица. Ну и что же, что она теперь небогата, все равно она благородная леди… Всегда такая уважительная, никаких забот-хлопот с ней нет, и говорит всегда так ласково. Дочка у нее тоже славная девушка. Не сказать, чтобы они хорошо знали сэра Бартоломью, но обе очень горевали.

– Что вы думаете о мисс Уиллс?

На лице у Беатрис вновь появилось жесткое выражение.

– Не знаю, что и сказать про нее. Что у нее на уме, не разберешь.

– А о ней самой что вы думаете? – повторил сэр Чарлз. – Ну же, Беатрис, смелее!

Улыбка вдруг вспыхнула на деревянном лице Беатрис.

Сэр Чарлз держался с ней так приветливо, так по-мальчишески открыто, что она не могла противиться его непобедимому обаянию, столь хорошо знакомому зрителям.

– Право, сэр, не знаю, что и сказать.

– Ну, просто расскажите, какие мысли, какие чувства вызывает у вас мисс Уиллс.

– Да никаких, сэр. Она, само собой, будет, как бы это сказать…

Беатрис запнулась.

– Ну-ну, Беатрис, говорите же!

– Она вроде попроще, не такая, как остальные, сэр. Понятно, это не ее вина, – снисходительно сказала Беатрис. – Но она так себя ведет… Настоящей леди не пристало подглядывать и разнюхивать.

Сэр Чарлз настойчиво старался выяснить подробности, но Беатрис уходила от ответа и твердила только, что мисс Уиллс везде совала свой нос. Сэр Чарлз просил привести хоть один пример, но, увы, Беатрис упорно повторяла одно и то же: мисс Уиллс, мол, лезла не в свое дело.

Наконец мистер Саттертуэйт не выдержал и тоже включился в разговор.

– Мистер Мендерс появился неожиданно не так ли? – сказал он.

– Да, сэр. Он врезался в стену почти у самых наших ворот. Мое счастье, говорит, что это случилось здесь, а не где-нибудь еще. В доме, конечное дело, было полно гостей, но мисс Линдон устроила его на ночь в маленьком кабинете.

– Ну и что, все удивились, когда он появился?

– А как же, известное дело, сэр.

От разговора об Эллисе Беатрис уклонилась. Сказала, что она почти не видела его. Раз он сбежал, значит, что-то с ним неладно, хотя зачем бы ему убивать хозяина, она ума не приложит. И никому это не ведомо.

– Не вспомните ли, Беатрис, как вел себя сэр Бартоломью? Предполагал ли он, что может случиться что-либо подобное? Не задумал ли он чего?

– Он был очень веселый, сэр. Все время посмеивался, будто какую шутку с кем сыграл. И даже с Эллисом пошутил, ей-богу, сама слышала, а с Бейкером сроду такого не бывало. Он слуг строго держал, даром что добрый был, но чтобы разговоры разговаривать или там шутки… Нет, такого не было.

– Что же он такого сказал Эллису? – нетерпеливо спросил мистер Саттертуэйт.

– Ну, разве я могу упомнить, сэр! Мистер Эллис ему говорит, по телефону, мол, звонили, а сэр Бартоломью ему: «Вы правильно фамилию запомнили, вы уверены?», а мистер Эллис так почтительно отвечает: «Правильно, мол, сэр, уверен». Тогда доктор засмеялся и говорит: «Вы славный малый, Эллис, вам просто цены нет». А потом мне: «Вы согласны со мной, Беатрис?» У меня прямо глаза на лоб полезли, до того я удивилась, сэр, хозяин сроду никогда так не говорил, сэр. Уж я и не знала, право, как и ответить.

– Ну а Эллис?

– Ему вроде как не понравилось, сэр. Вроде как он к такому не привык. Надулся, спину выпрямил, словно аршин проглотил.

– Что же это был за телефонный звонок, не знаете? – спросил сэр Чарлз.

– Звонок-то? Да это из санатория звонили, сказали, что больную, мол, привезли и что поездку она перенесла хорошо.

– Фамилию не запомнили?

– Чудная какая-то фамилия, сэр. – Беатрис запнулась. – Миссис де Рашбриджер, что ли… Кажется, так, но не поручусь…

– Ничего-ничего, – успокоил ее сэр Чарлз. – И впрямь такое имя, что по телефону и не разберешь. Ну, благодарю вас, Беатрис. Теперь мы хотели бы поговорить с Алисой.

Когда Беатрис вышла, сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт обменялись впечатлениями.

– Стало быть, мисс Уиллс подглядывала и совала нос не в свое дело, капитан Дейкерс прикладывался к бутылке, миссис Дейкерс держалась как ни в чем не бывало. Ну и что? По существу, ничего.

– Действительно ничего, – согласно кивнул мистер Саттертуэйт.

– Теперь вся надежда на Алису.

Алиса, темноглазая женщина лет тридцати, несмотря на свою застенчивость, была рада случаю поболтать.

Нет, сама она не верит, что мистер Эллис замешан в преступлении. Ведь у него повадка настоящего джентльмена. Это полицейские подозревают, что он преступник, а она, Алиса, убеждена, что этого быть не может.

– По-вашему, выходит, это был действительно самый обычный дворецкий? – спросил сэр Чарлз.

– Ну, не скажу, что самый обычный, сэр. Не похож на дворецкого. Делал все вроде, что полагается, но как-то не так, как другие.

– Значит, вы думаете, не он отравил сэра Бартоломью?

– По моему разумению, сэр, не мог он такое сделать. Мы с ним вместе прислуживали за столом, и, если бы он чего подсыпал хозяину, я бы видела.

– Ну а напитки?

– Вина подавал Эллис сам, сэр. Сперва херес к супу, потом рейнвейн и кларет. Но как он мог подсыпать яд в вино, сэр? Ведь тогда бы все отравились.., все до единого. А ведь хозяин ничего не кушал особо, нет, все как остальные. Так же и портвейн, сэр. Все джентльмены его пили, а леди – нет, не скажу, чтобы все, а так, некоторые.

– Как унесли рюмки, на подносе?

– Да, сэр. Я держала поднос, а мистер Эллис ставил на него рюмки, потом я отнесла поднос в буфетную, там они и остались. А потом, когда пришли полицейские и все осматривали, рюмки из-под портвейна так на подносе и стояли. И в них полицейские тоже ничего не нашли.

– Значит, доктор и пил и ел то же, что остальные, вы в этом уверены?

– Видеть-то я не видела, сэр, но уверена.

– А не мог кто-то из гостей дать ему…

– Нет-нет, сэр!

– Вы слышали когда-нибудь о подземном ходе, Алиса?

– Да, один из садовников мне говорил. Он будто бы выходит в лесу, у старых развалин. Но в доме я не видела никакого потайного хода.

– А Эллис ничего о нем не говорил?

– Нет, сэр, да и откуда ему знать такое?

– Кто же отравил хозяина, Алиса, как вы думаете?

– Не знаю, сэр. Не верю, что кто-то мог… Думается мне, что это несчастный случай, сэр.

– Гм… Благодарю вас, Алиса.

– Если бы не смерть Беббингтона, – сказал сэр Чарлз, когда девушка вышла из комнаты, – мы могли заподозрить в преступлении эту молодую особу. Она довольно хорошенькая… И она подавала на стол… Нет, что-то не то. Во-первых, убийство Беббингтона, во-вторых, Толли никогда на смазливых девиц не заглядывался. Не из той он породы.

– Не забывайте, ему было пятьдесят пять, – многозначительно заметил мистер Саттертуэйт.

– К чему вы об этом вспомнили?

– В этом возрасте мужчина способен потерять голову из-за молоденькой девицы. Не исключение даже те, кто прежде особой прытью не отличался.

– Какого черта, Саттертуэйт, мне самому скоро стукнет пятьдесят пять.

– Знаю.

Под его пристальным добродушно-насмешливым взглядом сэр Чарлз опустил глаза. Кровь бросилась ему в лицо…

Глава 5

В комнате дворецкого

– Не осмотреть ли нам комнату Эллиса? – сказал мистер Саттертуэйт, вдоволь насладившись замешательством своего друга.

– Блестящая мысль! – воскликнул сэр Чарлз, обрадовавшись возможности отвлечь внимание мистера Саттертуэйта от щекотливой темы. – Я и сам хотел вам это предложить.

– Полицейские, разумеется, уже основательно ее обыскали.

– А-а, полицейские…

Аристид Дюваль презрительно поморщился. Стараясь поскорее избавиться от невольного смущения, сэр Чарлз с удвоенной энергией принялся играть роль прославленного сыщика.

– Полицейские все тупицы, – безапелляционно изрек он. – Что они искали в комнате Эллиса? Разумеется, доказательства его вины. Мы же будем искать доказательства его невиновности, а это совсем иное дело.

– Вы что же, совершенно уверены в его невиновности?

– Если наша версия смерти Беббингтона верна, то Эллис должен быть невиновен.

– Ну да, к тому же…

Мистер Саттертуэйт вдруг умолк. Он чуть было не сказал, что если Эллис – преступник-рецидивист и он убил сэра Бартоломью, потому что тот его разоблачил, то дело это окажется совершенно заурядным и скучным. Хорошо, что мистер Саттертуэйт вовремя спохватился – ведь сэр Бартоломью был другом сэра Чарлза Картрайта, и такое высказывание было бы верхом бестактности.

Беглый осмотр комнаты Эллиса не дал ничего интересного. В комоде аккуратными стопками лежало белье, в платяном шкафу висели костюмы и пальто безупречного кроя, от дорогих портных. Наверное, эти элегантные вещи достались ему от его прежних хозяев. Нижнее белье тоже удивляло своим отменным качеством. Тщательно начищенная обувь была надета на колодки.

Мистер Саттертуэйт поднял ботинок.

– Девятый номер.., точно – девятый, – пробормотал он.

Но что это дает, если никаких следов обнаружено не было?

Судя по тому, что в шкафу не оказалось фрака дворецкого, именно в нем Эллис и бежал. Мистер Саттертуэйт обратил особое внимание на это обстоятельство.

– Любой здравомыслящий человек переоделся бы в обычный костюм.

– Да, в самом деле, старина… Нелепо, конечно, но такое впечатление, будто он никуда не сбежал… Чепуха какая-то…

Они продолжали обыскивать комнату. Ни писем, ни документов, только две вырезки из газеты, одна – о лечении мозолей, другая – о предстоящей свадьбе какой-то дочери герцога.

На приставном столике, рядом с маленьким пузырьком чернил, лежал бюварг, но ручки не было. Сэр Чарлз вынул промокательную бумагу со следами чернил, поднес ее к зеркалу, но – увы! – сплошная мешанина, в которой ничего не разберешь. Вероятно, бумагой пользовались не однажды и к тому же чернила, видно, были старые.

– Стало быть, здесь он вообще ничего не писал или же писал, но промокашкой не пользовался, – заключил мистер Саттертуэйт. – А эти отпечатки на промокательной бумаге – давнишние. Да, вот посмотрите… – С довольным видом он указал на еле различимые буквы «Л. Бейкер». – Значит, действительно Эллис промокательной бумагой не пользовался.

– Вообще-то странно… – глубокомысленно проговорил сэр Чарлз.

– Что именно?

– Ну, ведь обычно человек все-таки пишет письма…

– Только не преступник.

– Да, наверное, вы правы… Должно быть, у него действительно темное прошлое, иначе зачем ему бежать. Ясно одно: Толли убил не он.

Они тщательно осмотрели весь пол, подняли ковер, заглянули под кровать, но ничего не обнаружили. Вот разве что чернильное пятно у камина, а в остальном – сплошное разочарование.

Они вышли из комнаты дворецкого, чувствуя, что рвения у них заметно поубавилось.

Да, наверное, в романах все куда проще.

Порасспросили испуганных младших горничных, которые явно испытывали священный трепет перед миссис Леки и Беатрис Черч, но ничего нового из этой беседы не извлекли и обескураженные покинули дом сэра Бартоломью.

– Итак, Саттертуэйт, – заговорил сэр Чарлз, когда они шли по парку (автомобиль Саттертуэйта должен был ждать их у будки сторожа), – можем ли мы хоть что-нибудь из этого извлечь?

Мистер Саттертуэйт задумался. Он не спешил с ответом. Что-то ведь должно было привлечь к себе его внимание. Признаться, что они впустую потеряли время, ему не хотелось. Он одно за другим перебрал в уме показания прислуги – итог был мизерный.

Как подытожил сэр Чарлз, мисс Уиллс только и делала, что за всеми подглядывала да вынюхивала, мисс Сатклифф от потрясения была просто не в себе, миссис Дейкерс выказала полное равнодушие, а капитан Дейкерс то и дело прикладывался к бутылке. Все это ничего не давало, разве что оставалось предположить, что Фредерик Дейкерс дал волю своим пагубным наклонностям, чтобы заглушить голос совести. Однако Дейкерс и без того частенько прикладывался к бутылке, мистеру Саттертуэйту это было отлично известно.

– Ну так что же? – нетерпеливо повторил сэр Чарлз.

– Ничего, – нехотя признался мистер Саттертуэйт, – Вот только.., вероятно, мы вправе предположить, судя по газетной вырезке, что Эллису досаждали мозоли.

Сэр Чарлз криво усмехнулся…

– Весьма резонное умозаключение. Ну а.., что это нам дает?

Мистеру Саттертуэйту пришлось признать, что ровным счетом ничего.

– И еще одно… – начал было он и запнулся.

– Что? Да говорите же, дружище. Тут любая мелочь играет роль.

– Удивительно, как это сэр Бартоломью мог шутить с дворецким, помните, горничная рассказывала. По-моему, на него это непохоже.

– Совсем непохоже, – с жаром подхватил сэр Чарлз. – Я ведь хорошо знал Толли. Лучше, чем вы. Балагуром его никак не назовешь. Он никогда бы не стал так себя вести. Разве что какие-то особые обстоятельства… Вы правы, Саттертуэйт, это загадка. Ну а что это нам дает?

– Видите ли, – начал мистер Саттертуэйт и запнулся, сообразив, что вопрос сэра Чарлза был сугубо риторический. Ему вовсе не требовалось узнать мнение мистера Саттертуэйта. Ему надо было высказать свое.

– Помните, когда все это произошло, Саттертуэйт? Сразу после того, как Эллис сообщил сэру Бартоломью о телефонном разговоре. Логично предположить, что именно этот разговор вызвал у сэра Бартоломью приступ веселости. Помните, я спросил у горничной, что это был за разговор.

Мистер Саттертуэйт кивнул:

– Сообщили, что миссис де Рашбриджер прибыла в санаторий, – сказал он. – Я тоже обратил внимание на это обстоятельство. Хотя в самом сообщении нет ничего, что могло бы развеселить сэра Бартоломью.

– На первый взгляд, разумеется, нет. Но если наши рассуждения верны, в этом сообщении должно крыться нечто важное.

– Возможно, – неуверенно проговорил мистер Саттертуэйт.

– И весьма. Надо только выяснить. А вдруг это какой-то шифр и за этим безобидным сообщением кроется что-то совсем иное, например, что-то, связанное со смертью Беббингтона, если Толли действительно втайне предпринял свое собственное расследование. Скажем, нанял частного сыщика и условился с ним, что если их подозрения подтвердятся, сообщить об этом по телефону шифрованной фразой. Знаете, когда человек отваживается на рискованную затею и она ему удается, он может утратить привычную сдержанность. Тогда понятна и веселость Толли, и то, что он переспросил у Эллиса имя этой дамы. Ведь он-то знал, что на самом деле ее не существует.

– Стало быть, вы считаете, что никакой де Рашбриджер на свете нет?

– Я считаю, что мы должны это выяснить.

– Каким образом?

– Пойти и спросить у старшей сестры.

– Боюсь, что это не очень удобно.

Сэр Чарлз улыбнулся.

– Предоставьте это мне, – сказал он.

Они свернули с подъездной аллеи и направились к санаторию.

– Ну а вы-то сами, Картрайт? Что-нибудь привлекает ваше внимание? Я хочу сказать, теперь, когда мы побывали в доме?

– Да, что-то там было… Но что? Сейчас не вспомню, – в раздумье проговорил сэр Чарлз.

Мистер Саттертуэйт удивленно на него посмотрел.

Сэр Чарлз нахмурился.

– Не знаю, как и объяснить, – продолжал он, – Что-то.., показалось мне подозрительным… Не правдоподобным… Только вот… Тогда у меня не было времени подумать об этом, и я отогнал от себя эту мысль.

– И теперь не можете вспомнить?

– Не могу… Помню только, в тот момент я сказал себе: «Как странно!»

– Когда это было? Когда мы расспрашивали прислугу? Кого именно?

– Говорю вам, не помню. Чем больше об этом думаю, тем труднее вспомнить… Надо отвлечься, тогда может быть, само всплывет в памяти.

Вот наконец и новый корпус – большое современное здание, отделенное от парка забором. Они прошли через калитку к парадной двери и, позвонив, объяснили, что хотели бы видеть старшую сестру.

К ним вышла высокая женщина средних лет с умным лицом и уверенными манерами. Как выяснилось, она знала, что сэр Чарлз друг покойного сэра Бартоломью.

Он только что из-за границы, объяснил ей сэр Чарлз, и потрясен смертью своего друга, а также ужасными подозрениями, возникшими в ходе следствия. Поэтому он, естественно, поспешил сюда, чтобы самому все узнать.

В ответ старшая сестра проникновенно сообщила, что смерть сэра Бартоломью – невосполнимая утрата для всех, что это был выдающийся специалист. Сэр Чарлз озабоченно поинтересовался, что теперь будет с санаторием. Старшая сестра ответила, что у сэра Бартоломью есть два компаньона, опытные доктора. Один из них и живет здесь, при санатории.

– Сэр Бартоломью, я знаю, гордился этим заведением, – сказал сэр Чарлз.

– Да, лечение здесь идет весьма успешно.

– Вы ведь специализируетесь на заболеваниях нервной системы?

– Да.

– Кстати, здесь лечилась родственница моего приятеля, я недавно встретил его в Монте-Карло. Не вспомню сейчас ее имени… Какое-то странное… Рашбриджер или Расбриггер, кажется.

– Наверное, миссис де Рашбриджер?

– Вот-вот. Она еще здесь?

– О да. Но, боюсь, вам не удастся ее повидать.., пока. У нее очень строгий режим, никаких писем, никаких визитов… Это может ее взволновать.

– Понимаю. Неужели ей так худо?

– Довольно тяжелое нервное расстройство… Провалы памяти и сильнейшее истощение нервной системы. Но мы поставим ее на ноги.

Старшая сестра ободряюще улыбнулась.

– Позвольте… Кажется, Толли.., сэр Бартоломью мне о ней рассказывал… По-моему, они были друзья, если не ошибаюсь?

– Не думаю, сэр Чарлз. По крайней мере, доктор никогда об этом не говорил. Она ведь недавно приехала из Вест-Индии. Право, так забавно получилось! Прислуга никак не могла запомнить ее имя… Горничная у нас такая бестолковая. Представляете, приходит ко мне и говорит: «Приехала миссис Вест-Индия». Вместо Рашбриджер – Вест-Индия! И самое забавное – она действительно прямо из Вест-Индии.

– В самом деле, ужасно забавно. Ее муж тоже приехал?

– Нет еще.

– Да, действительно… Должно быть, я ее с кем-то спутал. А что, ее заболевание как-то особенно интересовало сэра Бартоломью?

– Да нет, амнезия – довольно распространенное явление. Но тем не менее такие больные всегда представляют интерес для врача… Каждый случай чем-то отличается от других. Редко встретишь двух похожих больных.

– Вообще говоря, как-то все странно… Ну что же, благодарю вас. Приятно было с вами познакомиться. Толли вас очень ценил, я знаю. Он мне так много о вас говорил, – приврал под конец сэр Чарлз.

– О, как приятно это слышать, – зарделась польщенная старшая сестра. – Какой прекрасный был человек… Такая утрата для всех нас. Мы просто потрясены.., ошеломлены. Подумать только – убийство! Кто мог желать смерти доктору Стренджу! Невероятно. Этот негодяй дворецкий… Надеюсь, полиция его схватит. И ведь никаких мотивов у него не было.

Сэр Чарлз только печально покачал головой, они откланялись и направились по аллее к тому месту, где их ждал автомобиль.

Подойдя к воротам, они остановились у сторожки, чтобы поговорить с привратником, туповатым с виду малым неопределенного возраста. Мистер Саттертуэйт, как бы желая вознаградить себя за вынужденное молчание во время разговора со старшей сестрой, буквально забросал его вопросами об Оливере Мендерсе.

Да, вот тут он и врезался, видите, стенка обрушилась. На мотоцикле, известное дело. Нет, сам он не видел. Услышал грохот и вышел посмотреть. Молодой джентльмен стоял там.., аккурат на том месте, где сейчас этот джентльмен стоит. Нет, похоже, не расшибся. Только вид у него, горемыки, был не шибко важный – мотоцикл-то свой он в лепешку разбил. Увидел меня и спрашивает, чье, мол, это поместье. А как услышал, что сэра Бартоломью Стренджа, обрадовался. «Ну и повезло!» – говорит. А потом пошел прямо в дом. Тихий такой молодой джентльмен.., видно, сильно уморился. И как его угораздило, в толк не возьму… Ну, да всякое на свете случается…

– Загадочная история, – заметил мистер Саттертуэйт.

Картрайт оглядел широкую, ровную дорогу. Ни поворота, ни перекрестка… Что заставило молодого человека круто свернуть в сторону? Разве он не видел, что перед ним стена высотой в десять футов? Да, загадочная история.

– Что вы на это скажете, Саттертуэйт?

– Ничего, мой друг. Ровным счетом ничего.

– Действительно загадочный случай, – пробормотал сэр Чарлз, озадаченно разглядывая стену.

Окончательно сбитые с толку, они сели в автомобиль и отправились восвояси.

Мистер Саттертуэйт погрузился в раздумье. Итак, миссис де Рашбриджер… Стало быть, Картрайт ошибается… Никакой это не шифр… Ведь она на самом деле существует, эта миссис де Рашбриджер. А может быть, дело в ней самой? Может быть, она что-то видела, что-то знает? Или же просто ее болезнь представляла для доктора профессиональный интерес, этим и объясняется столь несвойственное ему оживление? Интересно, какова собой эта миссис де Рашбриджер? Может быть, она весьма привлекательная особа? Влюбиться в пятьдесят пять лет! А что, примеров тому сколько угодно. И при этом человек может неузнаваемо измениться. Какой-нибудь угрюмый брюзга превращается вдруг в веселого жизнелюба…

Тут его размышления были прерваны.

– Саттертуэйт, – сказал, подавшись к нему, сэр Чарлз, – нам надо вернуться. Вы не возражаете?

Не дожидаясь ответа, он снял переговорную трубку и велел шоферу повернуть назад. Автомобиль послушно замедлил ход и остановился. Шофер ловко развернулся на узкой дороге, и минуту спустя они уже мчались назад, к дому сэра Бартоломью.

– В чем дело? – удивился мистер Саттертуэйт.

– Я вспомнил, – сказал сэр Чарлз. – Чернильное пятно на полу в комнате дворецкого – вот что меня поразило.

Глава 6

Чернильное пятно

Мистер Саттертуэйт в изумлении посмотрел на своего друга.

– Чернильное пятно? Ну и что?

– Вы помните, что там было пятно?

– Да, помню, там действительно было чернильное пятно.

– А вы заметили, где именно оно находится?

– Ну да, приблизительно.

– Возле камина, у самого плинтуса.

– Да, припоминаю.

– Откуда оно там взялось, как вы думаете, Саттертуэйт?

Саттертуэйт задумался.

– Пятно небольшое, – сказал он наконец. – Опрокинули чернильницу? Нет, не похоже… Скорее всего просто уронили автоматическую ручку. Но ведь там ее не было, помните?

«Пусть знает, что я не менее наблюдателен, чем, он», – подумал мистер Саттертуэйт.

– Если Эллису приходилось писать, он, должно быть, пользовался вечным пером, – снова заговорил он. – Но приходилось ли вообще ему писать – неизвестно.

– Приходилось, Саттертуэйт. Недаром же там пятно.

– Для этого необязательно писать, – нашелся Саттертуэйт. – Достаточно просто уронить перо.

– Если бы на нем был колпачок, пятна бы не было.

– Сдаюсь, вы правы, – сказал мистер Саттертуэйт. – Но не могу понять, что тут удивительного.

– Может быть, и в самом деле ничего нет. Не берусь утверждать, пока снова не увижу все собственными глазами.

Они прошли в ворота и двинулись к дому. Чтобы избежать переполоха, который наверняка вызовет их возвращение, сэр Чарлз сочинил историю о карандаше, который он якобы забыл в комнате дворецкого.

– Ну, сейчас увидим, – сказал сэр Чарлз, ловко отделавшись от миссис Леки, которая горела желанием всячески им помочь, и плотно прикрыл за собой дверь комнаты Эллиса. – Ну, сейчас увидим – или я последний дурак, или же за этим пятном что-то кроется.

Мистер Саттертуэйт счел, что первое более вероятно, однако из вежливости вслух ничего не сказал. Он сел на кровать и приготовился слушать.

– Итак, вот где пятно, – начал рассуждать сэр Чарлз, указывая на пол, – а вот где письменный стол, он, как видите, в другом углу комнаты. Как надо было уронить автоматическую ручку, чтобы пятно оказалось у противоположной стены?

– Положим, ручку можно уронить где угодно, – заметил мистер Саттертуэйт.

– Можно, конечно, ее швырнуть, – согласился сэр Чарлз. – Но, как правило, с автоматическими ручками никто так не обращается. Впрочем, не знаю. Они ведь, как назло, в самый нужный момент не пишут. Порой так, кажется, и швырнул бы ее на пол! Вот вам и объяснение: Эллис выходит из себя и со словами «Черт тебя побери» изо всех сил швыряет ручку.

– Тут, по-моему, можно придумать сотню разных объяснений, – сказал мистер Саттертуэйт. – Например, он мог положить ее на каминную полку, откуда она скатилась на пол.

Сэр Чарлз принялся производить опыты со своим карандашом. Он положил его на краешек каминной полки. Карандаш упал в футе от пятна, а потом откатился к газовому камину.

– Нет, не то, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Попробуем еще.

Сидя на кровати, мистер Саттертуэйт с интересом наблюдал за представлением.

Сначала сэр Чарлз уронил карандаш, подойдя к камину. Потом сел на край кровати, сделал вид, что пишет, и снова уронил карандаш. Тщетные попытки! Чтобы он упал на нужное место, сэру Чарлзу пришлось буквально вжаться в стену. Зачем Эллису было распластываться по стене? Нет, это неубедительно.

– Ничего не выходит, – сказал сэр Чарлз. Он сосредоточенно оглядел стену, чернильное пятно, изящный небольшой газовый камин. – Вот если бы Эллис что-то сжигал в камине, – задумчиво проговорил он. – Но в газовом камине никогда ничего не жгут…

Внезапно он замер, целиком уйдя в себя. А минуту спустя мистер Саттертуэйт еще раз убедился, что перед ним великий актер.

Сэр Чарлз Картрайт исчез, но появился дворецкий Эллис. Вот он сидит за столом и пишет. Сразу понятно, что он замышляет недоброе. Он поминутно боязливо озирается. Вдруг он что-то слышит. «Шаги в коридоре», – догадался мистер Саттертуэйт. Эллис пугается. У него вид преступника, которого вот-вот поймают с поличным. Он вскакивает – в одной руке бумага, в другой – автоматическая ручка, – бросается к камину, настороженно оглядывается, на лице у него страх. Он двумя руками лихорадочно сует бумагу под камин, впопыхах роняет ручку. Она падает как раз на чернильное пятно.

– Браво! – искренне восхитился мистер Саттертуэйт. Представление было настолько убедительно, что сомнений не оставалось – Эллис вел себя именно так. Сэр Чарлз снова стал самим собой.

– Ну теперь вы поняли? – с притворной скромностью начал он, еле сдерживая торжество. – Эллис слышит шаги полицейских или тех, кого он принимает за полицейских. Он спешит спрятать письмо… Как вы думаете, куда? Конечно же, не в комод и не под матрац, ведь, если будет обыск, письмо сразу обнаружат. Можно под паркет, но на это нет времени. Единственный выход – сунуть его под камин.

– Стало быть, наш следующий шаг – посмотреть, не спрятано ли что-нибудь под камином.

– Совершенно верно. Конечно, может статься, что Эллис зря всполошился, и когда это понял, то вытащил письмо из-под камина. Но вдруг нам все-таки повезет?

Сняв пиджак и засучив рукава рубашки, сэр Чарлз лег на пол и заглянул в щель под камином.

– Там что-то есть. Что-то белое… Как же достать? Нужно что-нибудь, вроде шляпной булавки.

– Теперь уже ими никто не пользуется, – грустно вздохнул мистер Саттертуэйт. – Вот перочинный ножик. Попробуйте им…

Однако нож в щель не пролез.

Пришлось одолжить вязальную спицу у Беатрис, которая умирала от любопытства, но чувство приличия победило – она удержалась от расспросов.

Спица подошла как нельзя лучше, и с ее помощью сэр Чарлз извлек с полдюжины смятых листов бумаги, которые, как видно, в спешке засунули в щель.

Охваченные возраставшим с каждой минутой волнением, сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт расправили исписанные листы. Оказалось, что это черновики письма. Почерк мелкий, аккуратный, очень разборчивый.

«Сим сообщаю, что автор письма, не желая причинить никаких неприятностей и боясь впасть в ошибку относительно того, что он видел вечером, считает тем не менее…»

Тут, видно, автору что-то не понравилось, потому что он начал снова:

«Джон Эллис, дворецкий, свидетельствует свое почтение и просит уделить ему время, прежде чем он снесется с полицией, дабы сообщить сведения, которыми он располагает и которые проливают свет на трагедию, произошедшую…»

Опять автор остался недоволен и принялся писать заново:

«Джон Эллис, дворецкий, располагает некоторыми сведениями касательно смерти доктора. Однако он пока не передал их полиции…»

Еще один черновик, написанный от первого лица, гласил:

«Я весьма нуждаюсь в деньгах. Тысяча фунтов могла бы существенно изменить мое положение. Я располагаю сведениями, которые могу сообщить полиции. Однако во избежание неприятностей…»

И наконец, еще более откровенное признание:

«Мне известно, отчего скончался доктор. В полицию я не сообщил… Пока. Если желаете встретиться со мной…»

Последний черновик заканчивался иначе, чем первые четыре. После слов «со мной» шло нечто неразборчивое, все в помарках и кляксах. Очевидно, Эллис уже что-то услышал и встревожился. Он смял листы и бросился их прятать.

Мистер Саттертуэйт глубоко вздохнул.

– Поздравляю, Картрайт, – сказал он. – Интуиция вас не подвела. Вы поработали на славу. Теперь давайте подведем итог.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Итак, Эллис, как мы и предполагали, мошенник. Сам он не убийца, но ему известно, кто убил доктора, и он собирался шантажировать его или ее…

– Его или ее, – подхватил сэр Чарлз. – Досадно, что мы этого не знаем. Что ему стоило начать свои излияния с обращения «сэр» или «мадам»… А этот Эллис – артистическая натура. Как он трудился над своим письмом! Если бы только он дал нам хоть какой-то намек, пусть самый мизерный, кому адресовано это письмо.

– Не беда, – возразил мистер Саттертуэйт. – Мы и так значительно продвинулись. Помните, вы сказали, что намерены найти в комнате Эллиса доказательства его невиновности. Вот мы их и нашли. Эти письма свидетельствуют о том, что он невиновен. Не виновен в убийстве, я хочу сказать. Конечно, он законченный негодяй, но сэра Бартоломью Стренджа убил кто-то другой. Тот же, кто отравил Беббингтона. Думаю, в полиции должны будут с этим согласиться.

– Вы хотите все это выложить полиции? – возмутился сэр Чарлз.

– А как же иначе?

Сэр Чарлз снова уселся на кровать.

– Неужели вы не понимаете, – начал он, сосредоточенно хмуря брови. – Нам с вами известно то, чего никто еще не знает. Полицейские ищут Эллиса. Они считают, что сэра Бартоломью убил он. Это всем известно. И настоящий преступник чувствует себя в безопасности. Он (или она), конечно, бдительности не теряет, но и не слишком тревожится. Сейчас преимущества на нашей стороне. Разве не досадно их лишиться? Разве не досадно упустить такой случай? Возможно, нам удастся обнаружить связь между этими двумя смертями. Ведь, кроме нас, никто не догадывается, что такая связь существует. И убийца пока вне подозрений. Нам просто невероятно повезло.

– Да, понимаю. И согласен с вами. Действительно, редкостный случай. Но тем не менее считаю, что мы не можем им воспользоваться. Наш долг, долг законопослушных граждан, немедленно сообщить в полицию о нашей находке. Мы не имеем права ее утаивать.

Сэр Чарлз смерил своего друга насмешливым взглядом.

– Вы, как я посмотрю, просто образцовый гражданин. Безусловно, какие-то общепринятые установления надо соблюдать… Однако я далеко не такой примерный гражданин, как вы. Я бы без колебаний утаил нашу находку на день-другой… Всего на пару дней, а? Нет? Ладно, сдаюсь. Будем свято чтить закон и порядок.

– Поймите, Джонсон – мой друг, и он так любезно с нами обошелся… Рассказал нам об этом деле все, что ему самому было известно…

– В общем-то вы правы, – вздохнул сэр Чарлз. – Будь по-вашему. Только вот никто ведь, кроме меня, и не подумал заглянуть под камин. А эти кретины полицейские! Никому из них такая мысль и в голову не пришла… Да ладно, поступайте как знаете… Интересно, где сейчас Эллис, как вы думаете?

– Наверное, получил то, что хотел. Ему заплатили, чтобы он исчез, вот он и исчез, причем очень успешно.

– Да, наверное, так и есть. – Сэр Чарлз зябко повел плечами. – Знаете, Саттертуэйт, мне тут как-то не по себе. Давайте побыстрее отсюда уйдем.

Глава 7

Расследование продолжается

Вечером следующего дня сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт вернулись в Лондон.

Разговор с полковником Джонсоном они постарались вести очень деликатно. Старший инспектор Кроссфилд, конечно, был отнюдь не в восторге от того, что непрофессионалы преуспели там, где он сам и его помощники дали маху. Не так легко ему было защитить честь мундира.

– Ваше открытие делает вам честь, сэр. Признаться, мне и в голову не пришло заглянуть под камин. Удивляюсь, как это вы догадались.

– Да просто-напросто обшаривали все подряд, – сказал сэр Чарлз, не уточняя, каким образом чернильное пятно натолкнуло их на эту мысль.

– И хорошо сделали, сэр, – подхватил старший инспектор, – честное слово, потрудились недаром. Хотя, правду говоря, я не слишком удивлен. Понимаете, если Эллис не убийца, почему он исчез? Должна же быть причина. Задним-то умом я с самого начала понимал, что тут пахнет шантажом.

Открытие сэра Чарлза повлекло за собой чрезвычайно важное событие. Полковник Джонсон решил уведомить полицию Лумаута о необходимости немедленно начать расследование обстоятельств смерти Стивена Беббингтона.

– Если обнаружится, что он скончался в результате отравления никотином, то даже Кроссфилд сообразит, что эти две смерти связаны между собой, – говорил сэр Чарлз, когда они ехали в Лондон.

Он все еще был в дурном настроении оттого, что ему пришлось передать в руки полиции свою находку.

Мистер Саттертуэйт старался его успокоить, уверяя, что его открытие будет до времени храниться в тайне и ни общество, ни пресса о нем не узнают.

– У преступника не возникнет никаких подозрений. Ведь полиция все еще продолжает искать Эллиса.

Сэру Чарлзу ничего не оставалось, как согласиться с доводами своего друга.

Подъезжая к Лондону, сэр Чарлз сообщил, что собирается повидать мисс Литтон Гор. Ее письмо к нему было отправлено из квартала Белгрейв-сквер. И он надеялся, что она живет по этому адресу.

Мистер Саттертуэйт весьма одобрил намерения сэра Чарлза. Ему и самому не терпелось увидеть Мими. Условились, что сэр Чарлз позвонит ей, как только они прибудут в Лондон.

Оказалось, что Мими все еще в городе. Они с леди Мэри остановились у родственников и не собирались возвращаться в Лумаут раньше чем через неделю. Мими охотно согласилась пообедать с ними.

– Пожалуй, не стоит приглашать ее сюда, – говорил сэр Чарлз, окидывая взглядом свою роскошную квартиру. – Вряд ли леди Мэри это одобрит, а? Правда, мы могли бы пригласить мисс Милрей. Но как-то не хочется. По правде говоря, эта мисс Милрей меня стесняет. Она столь безукоризненна, что при ней я испытываю комплекс неполноценности.

Мистер Саттертуэйт предложил к услугам сэра Чарлза свой дом. Но в конце концов договорились, что пообедают в «Беркли». А потом, если Мими пожелает, можно поехать еще куда-нибудь.

Мистер Саттертуэйт сразу заметил, что девушка сильно похудела. Глаза, казалось, стали еще больше и лихорадочно блестели, рот был решительно сжат. Лицо поражало своей бледностью, под глазами легли темные круги. Однако она, как и прежде, была очаровательна в своей детской непосредственности.

– Я знала, что вы вернетесь… – сказала она, глядя на сэра Чарлза. В ее голосе звучало облегчение. Кажется, она поверила, что теперь все будет хорошо.

«А ведь она сомневалась в том, что Картрайт вернется… – подумал мистер Саттертуэйт. – Она отнюдь не была в этом уверена. Мучилась неизвестностью. Боялась до смерти, что он не вернется. Догадывается ли об этом сэр Чарлз? Эти актеры никого, кроме самих себя, не видят… Неужели он не понимает, что бедняжка по уши в него влюблена? Удивительно, а ведь сэр Чарлз и сам без памяти в нее влюблен. И оба, как утопающие за соломинку, цепляются за это загадочное преступление. Убийство… Даже два убийства».

За обедом говорили мало. Сэр Чарлз вскользь упомянул о Монте-Карло, Мими о Лумауте. Разговор не клеился, несмотря на старания мистера Саттертуэйта. После обеда он пригласил их к себе, в свой дом на набережной в Челси. Чего тут только не было – картины, скульптура, китайский фарфор, древняя керамика, безделушки из слоновой кости, чиппендейловская и хепплуайтская мебель. Вся уютная обстановка этого просторного дома как бы располагала к откровенной беседе.

Но Мими, казалось, ничего не видела, ничего не замечала. Она нетерпеливо сбросила свое пальто на кресло и сказала:

– Ну, наконец-то. А теперь расскажите мне все по порядку.

С живейшим интересом она слушала рассказ сэра Чарлза об их приключениях в Йоркшире, а когда речь зашла о письмах, она даже дыхание затаила.

– Что произошло потом? Об этом можно только догадаться, – заключил сэр Чарлз. – Видимо, Эллису заплатили, чтобы он держал язык за зубами, и помогли бежать.

Мими покачала головой.

– Ох, нет, – выдохнула она. – Как вы не понимаете? Ведь Эллис мертв.

Сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт были поражены.

– Да-да, мертв, – упрямо повторила Мими. – Потому его и не могут найти. Он слишком много знал, и от него избавились. Он – третья жертва.

Хотя ни сэру Чарлзу, ни мистеру Саттертуэйту ничего подобного и в голову не приходило, они были вынуждены признать, что это вполне вероятно.

– Но, послушайте, моя дорогая, – пытался, однако, возражать сэр Чарлз, – легко сказать, мертв. А где же тело? Ведь Эллис – довольно крупный мужчина и весит никак не меньше двенадцати стоунов.

– Где тело, не знаю… – сказала Мими. – Где-то спрятали, таких мест сколько угодно.

– Вряд ли, – пробормотал мистер Саттертуэйт, – вряд ли…

– Сколько угодно, – повторила Мими. – Постойте… – Она немного подумала. – Взять хоть чердак. Полно таких чердаков, куда никто никогда не заглядывает. Засунули тело в какой-нибудь сундук на чердаке.

– Нет, едва ли, – сказал сэр Чарлз. – Хотя, конечно, и это возможно. Некоторое время, пока.., э-э…

Мисс Литтон Гор сразу поняла, о чем речь. Она была не из тех, кто боится называть вещи своими именами.

– Но запахи уходят вверх, а не вниз. Вот если бы разлагающийся труп лежал в подвале, его скорее бы обнаружили. А так если даже и появится дурной запах, то подумают, что крыса сдохла.

– Если вы рассуждаете верно, то можно не сомневаться: убийца – мужчина. Женщине не под силу втащить тело на чердак. Даже мужчине и то трудно.

– Но ведь могло быть и по-другому. Не забывайте о подземном ходе. Мне о нем говорила мисс Сатклифф, а сэр Бартоломью даже хотел мне его показать. Убийца мог пообещать Эллису деньги, спуститься с ним вместе в подземный ход и там его убить. С этим и женщина справится. Она, например, могла всадить ему нож в спину… Тело осталось бы там, она спокойно вернулась в дом, и никто бы ничего не заметил.

Сэр Чарлз с сомнением пожал плечами, но спорить не стал.

А мистер Саттертуэйт припомнил, что в тот момент, когда они обнаружили письма, у него самого возникли смутные подозрения. Он тоже подумал, что Эллиса, может быть, уже нет в живых… И сэр Чарлз тогда еще зябко поежился, видно, подумал о том же. «Если Эллиса тоже убили, – подумал мистер Саттертуэйт, – то мы имеем дело с очень опасным преступником… Да, чрезвычайно опасным…» Он вдруг почувствовал, как по спине у него побежали мурашки…

Преступник, совершивший три убийства, не задумываясь, совершит и четвертое.

Стало быть, все они в опасности, все трое – сэр Чарлз, Мими и он сам. Слишком много они разузнали.

Голос сэра Чарлза вывел его из задумчивости:

– Одного я в вашем письме не понял, Мими. Вы написали, что Оливер Мендерс в опасности. Что полиция его подозревает. Не могу себе представить, в чем именно.

Мистеру Саттертуэйту почудилось, что Мими немного смутилась. Кажется, даже вспыхнула. «Ага, – подумал он, – посмотрим, как ты выпутаешься, милочка».

– Ужасно глупо получилось, – сказала Мими. – Я просто растерялась. Оливер свалился как снег на голову. Можно подумать, он нарочно все это подстроил. Ну вот, я и испугалась, что полиция его заподозрит.

Сэра Чарлза, похоже, это объяснение вполне удовлетворило.

– Ах так, – сказал он. – Тогда понятно.

– Может быть, он и вправду подстроил аварию? – спросил мистер Саттертуэйт.

– Вы так думаете? – повернулась к нему Мими.

– Очень уж подозрительно: именно здесь врезаться, – сказал мистер Саттертуэйт. – Но если она и в самом деле подстроена, то вы, наверное, знаете об этом.

Мими решительно тряхнула головой.

– Ничего я не знаю. И вообще, с какой стати было Оливеру подстраивать эту аварию?

– Вероятно, у него была причина, – сказал сэр Чарлз. – И даже довольно легко догадаться какая. Он явно хотел поддразнить девушку.

– Нет, – сказала она, заливаясь краской. – Нет!

Сэр Чарлз вздохнул. Мистеру Саттертуэйту показалось, что его друг совершенно превратно истолковал ее смущение.

– Ну что ж, – уныло проговорил он. – Стало быть, ваш юный друг вне опасности… Больше мне здесь нечего делать.

Сэр Чарлз будто на глазах постарел. Мими бросилась к нему, схватила за рукав.

– Нет, не уезжайте, прошу вас. Неужели вы хотите все бросить? Мы должны докопаться до истины, должны узнать всю правду! Никто, кроме вас, на это не способен! Никто!

Мими говорила самозабвенно, со свойственной ей страстной убежденностью. Вокруг нее, казалось, вздымаются и бурлят какие-то мощные энергетические потоки и волны, тревожащие мирный уют этой викторианской гостиной.

– Значит, вы в меня верите? – сказал сэр Чарлз. Он был растроган.

– Да, да, да! Вы узнаете правду! Мы с вами вместе ее узнаем!

– И Саттертуэйт тоже.

– Ну разумеется. И мистер. Саттертуэйт тоже, – согласилась Мими без всякого энтузиазма.

Мистер Саттертуэйт подавил улыбку. Как бы ни отнеслась к этому Мими, он не намерен выходить из игры. Он обожает тайны, обожает изучать психологию людей, столкновение их характеров и, наконец, питает слабость к влюбленным. Чего же лучше? В этом деле есть и тайны, и захватывающие психологические головоломки, и даже влюбленные, нуждающиеся в его опеке.

Сэр Чарлз опустился в кресло. Теперь голос его звучал совсем по-другому: он распоряжался, он был режиссером спектакля.

– Во-первых, следует уяснить для себя положение дел. Уверены ли мы, что и Беббингтона, и Бартоломью Стренджа убил один и тот же человек?

– Да, – сказала Мими.

– Да, – повторил вслед за ней мистер Саттертуэйт.

– Уверены ли мы, что первое убийство повлекло за собой второе? То есть уверены ли мы, что Бартоломью Стренджа убили потому, что он мог разоблачить убийцу пастора или, по крайней мере, догадывался, кто этот человек?

– Да, – на этот раз в один голос сказали Мими и мистер Саттертуэйт.

– Значит, мы должны расследовать вначале первое, а не второе убийство.

Мими кивнула.

– Пока мы не выясним мотивы первого убийства, – продолжал сэр Чарлз, – нам едва ли удастся найти убийцу. Конечно, я понимаю, сделать это чрезвычайно трудно. Невозможно представить, чтобы у мистера Беббингтона, такого приятного, безобидного джентльмена, имелся смертельный враг. И все-таки его убили. Значит, была какая-то причина. Вот это мы и должны выяснить.

Он помолчал, затем очень спокойно сказал:

– Давайте на этом и сосредоточим свои усилия. Какие существуют причины для убийства? Во-первых, я думаю, корысть.

– Месть, – сказала Мими.

– Мания убийства, – сказал мистер Саттертуэйт. – Убийство в состоянии аффекта? В нашем случае вряд ли. Убийство из страха…

Чарлз Картрайт кивнул, что-то торопливо записывая на клочке бумаги.

– Кажется, все перечислили. Первое – корысть. Выиграл ли кто-нибудь от смерти Беббингтона? Были ли у него деньги? Может быть, он рассчитывал их получить?

– Думаю, это маловероятно, – сказала Мими.

– Согласен, но все-таки об этом надо подумать и поговорить с миссис Беббингтон. Затем – месть. Мог ли Беббингтон кому-нибудь причинить зло? Может быть, давно, в молодости? Например, отбить чью-то невесту? Этим тоже надо поинтересоваться.

Далее – мания убийства. Могло ли случиться, что и Беббингтон и Толли убиты маньяком? Думаю, эта версия критики не выдерживает. Даже маньяк просто так, без побудительной причины, не убивает. Скажем, один маньяк одержим мыслью, что ему свыше предназначено убивать докторов, другой видит свое призвание в том, чтобы убивать священников, но одновременно и тех и других? Нет, не то. Думаю, от этой версии можно отказаться. Стало быть, остается страх.

Откровенно говоря, эта версия кажется наиболее убедительной. Возможно, Беббингтону о ком-то стало известно что-то компрометирующее.., или он кого-то опознал. Это могло стать причиной убийства.

– Не понимаю, что мог знать мистер Беббингтон? Такое, из-за чего его убили? – вставила Мими.

– Может быть, он и сам не догадывался, что ему известно нечто важное, – предположил сэр Чарлз. – Как бы это объяснить? Предположим, например (подчеркиваю, это только пример), что существует некое лицо, которое Беббингтон случайно видел в такой-то день, в таком-то месте. Допустим, это лицо строит свое алиби на том, что в указанный день оно было в сотне миль от указанного места. Таким образом, Беббингтон, сам того не ведая, в любой момент мог это лицо разоблачить.

– Поняла, – сказала Мими. – Скажем, в Лондоне совершено убийство. Беббингтон случайно встречает убийцу на Паддингтонском вокзале. Убийца же строит свое алиби на том, что в указанное время был, скажем, в Лидсе. Значит, Беббингтон может его разоблачить.

– Именно об этом я и говорю. Конечно, это только пример. Тут может быть все что угодно. Допустим, в тот вечер Беббингтон встретил в моем доме кого-то, кого он знавал под другим именем…

– А может быть, какого-нибудь двоеженца, – сказала Мими. – Ведь Беббингтон был пастор, кому, как не ему, знать про эти дела.

– Конечно. Или же открылась какая-то тайна, касающаяся чьего-то рождения, а может быть, смерти, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Гадать можно сколько угодно, – нахмурилась Мими. – Надо подойти к делу с другого конца. Припомним всех, кто был на обеде. Составим список тех, кто был у вас, сэр Чарлз, и у сэра Бартоломью.

Сэр Чарлз протянул ей бумагу и карандаш.

– Дейкерсы – они были и там и там. Потом эта кочерыжка сушеная, как там ее… Уиллс, да? Затем мисс Сатклифф.

– Анджелу можно не считать, – заметил сэр Чарлз. – Я сто лет с ней знаком.

– Мало ли что, – воспротивилась Мими. – Это не причина. Мы должны отбросить эмоции. Кроме того, лично мне ничего о ней не известно. Она вполне годится на роль убийцы, даже, пожалуй, больше, чем кто-либо. У всех актрис сомнительное прошлое. В общем, по-моему, ее-то как раз и можно заподозрить в первую очередь.

Мими бросила на сэра Чарлза вызывающий взгляд.

– В таком случае мы должны оставить в списке и Оливера Мендерса, – сверкнул глазами сэр Чарлз.

– Оливера?! Он же у Беббингтонов свой человек.

– Не важно. Он был и там и там, к тому же появление его у сэра Бартоломью очень подозрительно.

– Превосходно, – сказала Мими. – В таком случае, – добавила она, помолчав, – я включу в список и нас с мамой. Получается семь человек.

– Возражаю.

– Нет уж! Всех так всех! – Глаза ее метали молнии. «Пора вмешаться», – подумал мистер Саттертуэйт и позвонил, чтобы подавали напитки. Мир был восстановлен.

Сэр Чарлз отошел в дальний угол и остановился перед великолепной скульптурой – головой негра. Мими приблизилась к мистеру Саттертуэйту и взяла его под руку.

– Зря я погорячилась. Глупо вышло, – тихо сказала она. – Ужасно глупо… Но все-таки почему не считать мисс Сатклифф? И почему он так на этом настаивал? О, Господи! Ну почему, почему я так непростительно ревнива!

Мистер Саттертуэйт с улыбкой похлопал ее по руке.

– Не стоит давать волю ревности, моя дорогая, – сказал он. – Во всяком случае, не показывайте виду, что ревнуете. Кстати, скажите положа руку на сердце, можно ли заподозрить Мендерса?

Мими улыбнулась – открыто, по-детски доверчиво.

– Конечно нет. Я вписала Оливера, только чтобы успокоить его. – Мими бросила взгляд в угол, где сэр Чарлз с мрачным видом созерцал голову негра. – Понимаете, я не хочу, чтобы он думал, что я вешаюсь ему на шею. Но чтобы он подумал, что я увлечена Оливером – тоже не хочу… Потому что на самом деле это не так. Как все сложно! Чуть что, сэр Чарлз становится в позу: «Благословляю вас, дети мои!» А я этого вовсе не желаю!

– Терпение, моя дорогая, – сказал мистер Саттертуэйт, – все будет хорошо, поверьте.

– Чего у меня нет, так это терпения. Мне все подавай немедленно или даже скорее.

Мистер Саттертуэйт засмеялся, сэр Чарлз обернулся и двинулся к ним.

Неторопливо потягивая коктейли, они наметили план действий. Сэр Чарлз вернется в «Вороново гнездо», на которое пока не нашлось покупателя. Мими с леди Мэри тоже отбудут в коттедж «Роза» раньше, чем намеревались. Миссис Беббингтон все еще в Лумауте. Они постараются выяснить у нее все, что возможно, а потом решат, как действовать дальше.

– У нас все получится, – сказала Мими. – Вот увидите.

Мими смотрела на сэра Чарлза, глаза у нее сияли. Она протянула к нему свой стакан. Они чокнулись.

– За наш успех! – воскликнула девушка. Сэр Чарлз поднял на нее взгляд. Глаза их встретились. Медленно-медленно он поднес к губам свой коктейль.

– За успех, – сказал он. – И за будущее…

Акт третий

«Разоблачение»

Глава 1

Миссис Беббингтон

Миссис Беббингтон переселилась в небольшой коттедж недалеко от гавани. Она не строила пока планов на будущее, ожидая, что месяцев через шесть вернется из Японии ее сестра. По счастью, ей подвернулся этот коттедж, и она на полгода его сняла. Потрясенная внезапной невосполнимой утратой, она не смогла сразу покинуть Лумаут, где они с мужем прожили почти семнадцать лет. Семнадцать спокойных и, можно было бы сказать, счастливых лет, если бы не скорбь по погибшему сыну Робину. Остальных сыновей судьба раскидала по всему свету: Эдвард жил на Цейлоне, Ллойд – в Южной Африке, Стивен служил третьим офицером на «Анголе». От всех троих она часто получала письма, полные любви, но ни у кого из них не могла бы обрести домашний очаг и некому было скрасить ее одиночество.

Нет, она не позволяла себе унывать. Она трудилась в церковном приходе – новый викарий не был женат – и много времени проводила в своем крохотном палисаднике. Жизни без цветов она себе не мыслила.

Однажды на закате дня, когда она рыхлила землю на клумбе, вдруг лязгнул засов на калитке, и она увидела сэра Чарлза Картрайта и Мими Литтон Гор.

Появлению Мими Маргарет не удивилась. Она знала, что Литтон Горы вот-вот должны вернуться. Но увидеть сэра Чарлза она не ожидала. Ходили слухи, что он навсегда покинул Лумаут. В газетах писали, что он живет во Франции, на юге. На воротах виллы «Вороново гнездо» висела дощечка с надписью «Продается». Никто не предполагал, что сэр Чарлз может вернуться. А он вернулся.

Тряхнув головой, миссис Беббингтон откинула с разгоряченного лба непослушную прядь и смущенно посмотрела на свои перепачканные землей руки.

– Не могу вам подать руки, – сказала она. – Надо бы, конечно, работать в перчатках. Вообще-то я их иногда надеваю, но потом все равно снимаю. Гораздо удобнее полоть голыми руками.

Она пригласила гостей в дом. Маленькая уютная гостиная была обита ситцем. На стенах висели фотографии, и повсюду стояли вазы с хризантемами.

– Какая приятная неожиданность, сэр Чарлз. Я думала, вы навсегда уехали из Лумаута.

– Я и сам так думал, – признался он. – Но порой, миссис Беббингтон, судьба играет нами.

Миссис Беббингтон не нашлась, что ответить. Она обратилась было к Мими, но девушка ее опередила:

– Понимаете, миссис Беббингтон, мы пришли к вам не просто так. Мы с сэром Чарлзом должны сообщить вам нечто важное. Только я.., мне так не хочется вас огорчать.

Миссис Беббингтон перевела взгляд на сэра Чарлза. Лицо у нее сразу стало белым, черты исказила страдальческая гримаса.

– Прежде всего, – поспешно заговорил сэр Чарлз, – я хотел бы знать, получили ли вы уведомление из Министерства внутренних дел?

Миссис Беббингтон опустила голову.

– Я понимаю… Но, возможно, это несколько облегчит нашу задачу.

– Вы пришли из-за этого распоряжения об.., об эксгумации?

– Да. Это.., боюсь, это будет для вас тяжким испытанием.

Прозвучавшее в его голосе сочувствие тронуло миссис Беббингтон.

– Да нет, я не против, вы не думайте. Действительно, иным людям сама мысль об эксгумации кажется отвратительной… Я не принадлежу к их числу. Разве бренное тело так уж много значит. Душа моего дорогого мужа не здесь… Она на небесах… Там ее ничто не потревожит. Нет, не в этом дело. Меня гнетет другое – неужели Стивен умер не своей смертью? Это немыслимо.., совершенно немыслимо.

– Боюсь, вы заблуждаетесь. Мне.., нам.., поначалу тоже казалось, что это немыслимо.

– Поначалу? Что значит поначалу, сэр Чарлз?

– Видите ли, я в тот же вечер, когда ваш муж скончался, заподозрил недоброе. Но, как и вам, эта мысль показалась мне чудовищной, и я от нее отказался.

– Я тоже заподозрила недоброе, – сказала Мими.

– И вы тоже? – воскликнула пораженная миссис Беббингтон. – И вы подумали, что кто-то мог убить Стивена?

Миссис Беббингтон была так потрясена, что ни Мими, ни сэр Чарлз не нашлись, что ей на это сказать.

– Вы, должно быть, знаете, что я уехал за границу, во Францию. Там из газет я узнал о смерти моего друга Бартоломью Стренджа. Он скончался почти при тех же обстоятельствах. Потом я получил письмо от мисс Литтон Гор.

Мими кивнула.

– Понимаете, я там была, стояла рядом с сэром Бартоломью, все случилось.., совершенно так же. Он отпил немного портвейна, поморщился и.., и.., ну, в общем, то же самое… Через две-три минуты скончался.

Миссис Беббингтон покачала головой.

– Не понимаю. Стивен… Сэр Бартоломью.., превосходный доктор, замечательный человек! Кто мог желать им зла? Все-таки тут какое-то недоразумение.

– Видите ли, уже установлено, что сэра Бартоломью отравили, – сказал сэр Чарлз.

– Должно быть, это дело рук какого-то маньяка.

– Миссис Беббингтон, – продолжал сэр Чарлз, – я хочу добраться до сути. Узнать правду. И чувствую, что времени терять нельзя. Как только преступник узнает об эксгумации, он насторожится. Допустим, нам известен результат вскрытия. Предположим, мистер Беббингтон тоже скончался от отравления никотином. Знали ли вы с мистером Беббингтоном что-нибудь об использовании чистого никотина?

– Я всегда опрыскиваю розы раствором никотина. Мне и в голову не приходило, что он ядовит.

– Еще как ядовит, я как раз вчера об этом читал. Вероятно, в обоих случаях использовался чистый алкалоид. Вообще говоря, к никотину как к яду прибегают крайне редко.

– Чего не знаю, того не знаю, – сказала миссис Беббингтон. – Правда, мне всегда казалось, что заядлые курильщики сами себя отравляют никотином.

– Мистер Беббингтон курил?

– Да.

– Миссис Беббингтон, вас потрясла мысль о том, что кто-то мог желать смерти вашего мужа. Значит ли это, что у него не было врагов?

– Уверена в этом. Его все так любили.., за его мягкость, за доброту. Он ведь был такой покладистый, но, правда, порой люди пытались на него давить… – Она печально улыбнулась. – Он был далеко не молод и не принимал разных новшеств, но все его любили. Его нельзя было не любить, сэр Чарлз.

– Кажется, он оставил вам не слишком много денег?

– Да. Почти ничего. Он не умел копить деньги. Слишком много раздавал. Я его за это даже ругала.

– Мог ли он получить наследство? Скажем, какую-нибудь собственность, имение?

– О нет. У Стивена было мало родственников. Сестра его замужем за пастором, они живут в Нортумберленде, едва сводят концы с концами, а все дяди и тети у него умерли.

– Стало быть, с его смертью никто ничего не выигрывает?

– Конечно.

– Врагов у него, говорите, не было. А в молодости?

– Едва ли, – с сомнением проговорила миссис Беббингтон. – Он всегда был такой уступчивый, со всеми ладил.

– Не хотелось бы впадать в мелодраматизм. – Сэр Чарлз смущенно покашлял. – Но.., э-э.., когда вы с ним обручились, не было ли у вас какого-нибудь незадачливого поклонника?

Взгляд миссис Беббингтон сразу потеплел.

– Стивен служил помощником у моего отца. Он был первый молодой человек, с которым я познакомилась, когда, окончив школу, вернулась домой. Мы полюбили друг друга. Потом четыре года были обручены. Когда Стивен получил свой приход в Кенте, мы смогли пожениться. Как видите, совсем простая история. Простая и счастливая.

Сэр Чарлз склонил голову. Скромное достоинство, с каким держалась миссис Беббингтон, было очень трогательно.

Мими воспользовалась паузой, чтобы, в свою очередь, задать миссис Беббингтон несколько вопросов.

– Как вы думаете, ваш муж встречался прежде с кем-либо из гостей сэра Чарлза?

Этот вопрос, казалось, поставил миссис Беббингтон в тупик.

– Ну конечно, ведь там были вы, и ваша матушка, и Оливер Мендерс…

– Понятно. А с прочими?

– Лет пять назад, когда были в Лондоне, мы видели пьесу с Анджелой Сатклифф. Мы знали, что она будет у сэра Чарлза, и с волнением ждали этой встречи.

– Значит, раньше вы никогда с ней не встречались?

– Нет. У нас вообще не было знакомых среди актеров, пока сэр Чарлз не поселился по соседству с нами. Для нас это было большое событие. Сэр Чарлз, наверное, не догадывался, как мы обрадовались. Его приезд внес романтику в наши будни.

– А с Дейкерсами вы прежде не встречались?

– Это тот низенький человечек и дама в роскошном платье?

– Да.

– Нет, никогда не приходилось видеть ни их, ни той дамы, что пишет пьесы. Бедняжка, она какая-то немножко странная, мне кажется.

– Вы твердо уверены, что прежде ни с кем из них не встречались?

– Совершенно уверена. И о Стивене могу сказать то же самое. Понимаете, мы с ним всюду бывали вместе.

– А мистер Беббингтон вам ничего-ничего не говорил о тех людях, которые ожидались у сэра Чарлза? – не сдавалась Мими. – Может быть, он что-нибудь сказал, когда их увидел.

– Нет, ничего. Просто надеялся, что вечер будет интересный. А когда пришли.., тут он не успел… – По лицу у нее прошла судорога.

– Простите, что вынуждены причинять вам такие страдания, – торопливо заговорил сэр Чарлз. – Видите ли, мы уверены, что тут что-то неладно. Только бы нам удалось докопаться. Какое жестокое и бессмысленное убийство! Должна же быть хоть какая-то причина.

– Я понимаю, – сказала миссис Беббингтон. – Если это действительно убийство.., то должна быть и причина. Но не знаю, не могу себе представить, что это за причина…

Наступило молчание, которое нарушил сэр Чарлз:

– Миссис Беббингтон, не могли бы вы нам вкратце рассказать, где и когда служил ваш муж?

У миссис Беббингтон была хорошая память на даты. Вот что записал за нею сэр Чарлз:

«Стивен Беббингтон родился в 1868 году в Айлингтоне, графство Девоншир. Окончил колледж св. Павла и Оксфорд. Посвящен в дьяконы, в 1891 году назначен в церковный приход в Хокстоне. В 1892 году рукоположен в сан священника. С 1894 по 1899 год занимал должность помощника викария у преподобного Вернона Лорримера в Эслингтоне, графство Суррей. В 1899 году сочетался браком с Маргарет Лорример и получил приход в Джиллинге, графство Кент. В 1916 году переведен в приход Сент-Петроч в Лумауте».

– Ну что ж, нам есть с чего начать, – сказал сэр Чарлз. – По-моему, для нас может представлять интерес период, когда мистер Беббингтон служил викарием в приходе Сент-Мэри, в Джиллинге. То, что было раньше, едва ли может иметь отношение к тем, кто был у меня в тот вечер.

Миссис Беббингтон вздрогнула.

– Неужели вы правда думаете, что.., кто-то из них?

– Право, не знаю, – сказал сэр Чарлз. – Бартоломью что-то видел или о чем-то догадывался, и вот он умирает при таких же обстоятельствах, причем у него в доме присутствуют пятеро…

– Семеро, – вставила Мими.

– …из моих гостей. Значит, преступник – кто-то из них.

– Но почему? – воскликнула миссис Беббингтон. – Почему кому-то из них понадобилось убивать Стивена?

– Именно это нам и предстоит узнать, – сказал сэр Чарлз.

Глава 2

Леди Мэри

Мистер Саттертуэйт вернулся в «Вороново гнездо» вместе с сэром Чарлзом. Пока сэр Чарлз и Мими навещали миссис Беббингтон, мистер Саттертуэйт пил чай с леди Мэри.

Леди Мэри благоволила к мистеру Саттертуэйту. При всей своей мягкости она решительно делила людей на тех, кто ей симпатичен, а кто – нет.

Мистер Саттертуэйт прихлебывал китайский чай из чашки дрезденского фарфора, с удовольствием поедал крошечные сандвичи и вел приятную беседу. В прошлый раз они выяснили, что у них с леди Мэри много общих друзей и знакомых. С этого они и начали разговор, который постепенно становился все более откровенным.

Мистер Саттертуэйт с его викторианской воспитанностью умел сочувственно выслушивать собеседника, не докучая ему своими заботами.

В прошлый раз леди Мэри даже сочла уместным поведать ему о том, как ее тревожит будущее дочери. Вот и сейчас она разговаривала с ним как со старинным другом.

– Мими такая упрямая и своевольная, – вздохнула леди Мэри. – Уж если заберет себе что-то в голову, то с ней сладу нет. Видите ли, мистер Саттертуэйт, я не могу одобрить то, что она вмешивается в эту трагическую историю. На мой взгляд, юной леди не пристало заниматься таким делом, хотя Мими, безусловно, посмеялась бы над моими суждениями.

Она слегка порозовела. Ее карие глаза глядели на мистера Саттертуэйта по-детски простодушно и беспомощно.

– Я вас понимаю, – сказал мистер Саттертуэйт, – и должен признаться, мне и самому это не по душе. Знаю, что во мне сильны старомодные предрассудки, но ничего не могу с собой поделать. И все же, – в его взгляде мелькнула искорка смеха, – едва ли мы с вами можем надеяться, что нынешние юные леди будут сидеть дома за пяльцами и что одна мысль о преступлении способна повергнуть их в трепет.

– Мне неприятно даже думать об этом. Никак не ожидала, что могу попасть в подобную историю. Просто ужасно. – Она зябко повела плечами. – Бедный сэр Бартоломью.

– Вы ведь его почти не знали? – отважился спросить мистер Саттертуэйт.

– По-моему, я встречалась с ним всего раза два. Первый раз, где-то год назад, когда они с сэром Чарлзом приезжали сюда на выходные, второй раз – когда скончался несчастный мистер Беббингтон… Признаться, приглашение сэра Бартоломью меня удивило. Но я его приняла, подумала, что Мими будет рада. У нее, бедняжки, мало удовольствий в жизни. К тому же у нее тогда было подавленное состояние, она будто потеряла всякий интерес к жизни. Вот я и подумала, что ей не помешает развлечься.

– Пожалуйста, расскажите мне об Оливере Мендерсе. Этот юноша вызывает у меня интерес.

– Думаю, он умен… Конечно, ему трудно пришлось…

Она покраснела и запнулась, потом в ответ на вопросительный взгляд мистера Саттертуэйта снова заговорила:

– Понимаете, его отец и мать не состояли в браке.

– Правда? А я и понятия не имел об этом.

– Здесь это всем известно, иначе я никогда бы об этом не заговорила. Старая миссис Мендерс, бабушка Оливера, живет в Данбейне, у нее большой дом на Плимут-роуд. Ее муж был здешний адвокат. Сын уехал служить в Лондон и весьма преуспел. Теперь он очень богат. А дочь ее была премиленькая девушка, но ей вскружил голову один женатый ловелас. Я очень его осуждаю. Такой позор! Ну, в конце концов они куда-то уехали. Жена так и не дала ему развода. Дочь миссис Мендерс родила сына Оливера и вскоре умерла. Мальчика взял на попечение его дядя, своих детей у него не было. Вот так Оливер и рос – то у дяди в Лондоне, то у бабушки. Он всегда приезжал сюда на летние каникулы.

Леди Мэри помолчала.

– Мне очень его жаль. По-моему, вся его надменность напускная.

– Неудивительно. Так часто бывает. Если человек о себе слишком высокого мнения, если он без конца похваляется, то наверняка в глубине души он чувствует свою ущербность.

– Я этого не понимаю.

– Вообще комплекс неполноценности – престранная вещь. Криппен[13], например, безусловно, им страдал. В основе множества преступлений тоже лежит комплекс неполноценности. Желание самоутвердиться.

– Право, это удивительно, – тихо сказала леди Мэри и о чем-то задумалась.

Мистер Саттертуэйт, глядя на нее, расчувствовался. Она чрезвычайно ему нравилась – грация в каждом ее движении, покатые плечи, мягкий взгляд карих глаз. «Как мило, что она совсем не пользуется косметикой, – думал он. – Должно быть, в молодости она была необыкновенно хороша. Не броской красотой розы, нет, а скромной прелестью фиалки, стыдливо прячущей свое очарование».

Мысли унесли его в прошлое, в далекие годы юности.

Неожиданно для самого себя он принялся рассказывать леди Мэри о себе, о единственной любви, которую ему довелось испытать. Безответная любовь. Кого теперь этим удивишь? Грустная история, но как она дорога сердцу мистера Саттертуэйта.

Он рассказал леди Мэри о той девушке, о том, как прекрасна она была, как они ездили в Кью[14] любоваться колокольчиками. В тот день он решился наконец предложить ей руку и сердце. Ему казалось, что она разделяет его чувства. И вдруг, когда они стояли, восхищенно глядя на колокольчики, она поверила ему свою тайну… Так он узнал, что она любит другого. Он не открыл ей своего сердца, он стал ее преданным другом.

Не бог весть какая потрясающая история, но прозвучала она весьма уместно среди этих выцветших ситцев и тонкого, как яичная скорлупа, фарфора.

А потом леди Мэри поведала ему о себе, о своем замужестве, не слишком, как оказалось, счастливом.

– Я была глупая девчонка, впрочем, девчонки все глупые, мистер Саттертуэйт. Они так самоуверенны, воображают, что им все на свете известно… Знаете, кругом только и слышишь, что про «женскую интуицию». А на мой взгляд, ее вообще не существует. Никакой интуиции, способной остеречь девушку от увлечения мужчинами известного типа, нет. Ничего-то они не понимают. Родители предупреждают их, но – увы! – они и слушать ничего не хотят. Должна признаться, что мужчина, о котором идет дурная слава, особенно привлекателен в глазах молоденьких дурочек. Они воображают, что их любовь сразу изменит его к лучшему.

Мистер Саттертуэйт сочувственно кивнул.

– Действительно, в юности ничего-то не знаешь и не понимаешь. А когда поймешь, то уже слишком поздно.

Она вздохнула.

– Я сама во всем виновата. Мои близкие не хотели, чтобы я выходила за Роналда. Он был знатного рода, но его репутация оставляла желать лучшего. Отец прямо говорил мне, что он недостойный человек. Но я ничего не желала слушать. Верила, что ради меня Роналд способен начать новую жизнь.

Леди Мэри молчала, поглощенная воспоминаниями.

– Роналд обладал редким обаянием. Но отец оказался совершенно прав. Я скоро в этом убедилась. Роналд разбил мне сердце, простите за столь старомодное выражение. Да, он разбил мне сердце. Я жила в постоянном страхе – что еще меня ожидает.

– О! – произнес мистер Саттертуэйт, с живейшим вниманием слушавший леди Мэри.

– Вам, наверное, это покажется чудовищным, мистер Саттертуэйт, но, когда он заболел воспалением легких и скончался, я испытала облегчение… Не подумайте, что я не была к нему привязана… Нет, я его любила, но уже больше не обольщалась на его счет. И у меня уже была Мими…

Голос у нее потеплел.

– Такая забавная девчушка! Она и тогда была ужасно независимая…

Леди Мэри помолчала.

– Некоторые книги, которые я прочла в последние годы, принесли мне большое утешение. Это книги по психологии. Оказывается, сплошь и рядом человек не может совладать с собой. Что-то вроде отклонения от нормы. Тут уж никакое воспитание не поможет. В детстве Роналд крал деньги у своих школьных товарищей. Хотя в деньгах он не нуждался. Теперь я понимаю – он был не властен над собой… Таким уж он родился…

Леди Мэри осторожно приложила к глазам крошечный носовой платок.

– Но ведь я ничего этого не знала, – виновато сказала она. – Мне внушали, что надо различать, что хорошо, а что дурно. Но как? Ведь различить добро и зло совсем не так уж просто.

– Человеческая душа – потемки, – участливо проговорил мистер Саттертуэйт. – Мы покуда ощупью идем к ее пониманию. Не говоря о явных маньяках, сколько еще таких людей, у которых, как бы отсутствуют тормоза. Вот вы или я, например, говорим: «Ненавижу его. Хочу, чтобы он умер». Но ведь это только слова, у нас и в помыслах нет кого-то убивать. Нравственный запрет, или тормоз, срабатывает автоматически. Но у некоторых людей подобная мысль становится навязчивой и целиком ими завладевает. Они уже ни о чем другом не думают, только бы удовлетворить свое желание, и как можно скорее.

– Боюсь, для меня это слишком мудрено, – с улыбкой сказала леди Мэри.

– О, пожалуйста, простите мои умствования!

– Вы ведь хотели сказать, что нынешней молодежи не хватает сдержанности? Это и меня порой тревожит.

– Нет-нет, я говорю совсем о другом. По-моему, лучше не слишком себя сдерживать, во всяком случае, полезнее. Вы, наверное, сейчас думаете о мисс.., э… Мими.

– Пожалуйста, называйте ее просто Мими, – улыбнулась леди Мэри.

– Благодарю вас.

– Она очень импульсивна. Если увлечется чем-нибудь, ее не образумишь. Мне не нравится то, что она затеяла, я уже вам говорила. Но разве она станет меня слушать?

Огорчение, звучавшее в голосе леди Мэри, позабавило мистера Саттертуэйта. «Если бы она знала, что горячность Мими не что иное, как разновидность все той же старой как мир игры, когда женщина старается завлечь мужчину, она бы, наверное, ужаснулась…»

– Мими мне говорила, что мистера Беббингтона тоже отравили. Как, по-вашему, мистер Саттертуэйт, это правда? Или фантазии моей неугомонной дочери?

– Это мы узнаем после эксгумации.

– Стало быть, эксгумация состоится? – спросила леди Мэри с дрожью в голосе. – Бедная миссис Беббингтон, для нее это, должно быть, страшное потрясение. Ничего ужаснее и вообразить невозможно.

– Вы ведь хорошо с ней знакомы, леди Мэри?

– Да, конечно. Они наши.., были наши близкие друзья.

– Вы не знаете, может быть, кто-то все-таки затаил злобу на мистера Беббингтона?

– Да нет же, нет!

– Он вам не говорил о чем-нибудь подобном?

– Нет.

– Они ведь жили дружно между собой, не так ли?

– О, они были счастливой парой, и в детях тоже были счастливы. Денег, конечно, не хватало. Да еще вот мистер Беббингтон страдал артритом. А в остальном у них все было благополучно.

– А Оливер Мендерс ладил с викарием?

– Н-ну… – нерешительно протянула леди Мэри, – пожалуй, не слишком. Беббингтоны жалели Оливера, и обычно во время каникул он проводил у них много времени, играл с их мальчиками… Хотя, кажется, они не слишком его жаловали. Про Оливера не скажешь, что он всеобщий любимец. Вечно похвалялся то деньгами, то сластями, которые он якобы носит в школу, то своими столичными развлечениями. Дети такого не прощают.

– Ну а потом, когда он вырос?

– Потом, кажется, они виделись не слишком часто. Однажды здесь, у меня в доме, Оливер невежливо обошелся с мистером Беббингтоном. Это было года два назад.

– Как же это случилось?

– Оливер вел себя бестактно, нападал на христианство. Мистер Беббингтон очень спокойно и терпеливо ему возражал. Это только подливало масло в огонь. «Вы, церковники, смотрите на меня свысока – у меня, видите ли, родители не состояли в браке. Я, видите ли, дитя греха. А мне.., я восхищаюсь теми, кто не боится быть грешным, кому безразлично, что думают всякие там ханжи, лицемеры и попы», – кричал Оливер. Мистер Беббингтон молчал. Но Оливер уже не мог остановиться: «Что, нечего сказать, да? Кто поверг весь мир в хаос? Церковь с ее предрассудками! Взять бы да снести все церкви с лица земли!» Тогда мистер Беббингтон говорит с улыбкой: «И священников тоже, не так ли?» Оливер понял, что над ним смеются, и совсем разошелся: «Ненавижу все, на чем стоит ваша церковь! Ненавижу ваше самодовольство, вашу самоуверенность, ваше лицемерие! К черту всю эту ханжескую братию!» Мистер Беббингтон снова улыбнулся – у него была чудесная улыбка – и говорит: «Дорогой мой друг, ну, снесете вы все церкви и храмы, но Бог-то останется».

– Ну и что же Мендерс?

– Сначала как будто немного растерялся, но быстро оправился, напустил на себя этакий насмешливо-скучающий вид и процедил сквозь зубы: «Боюсь, ваше преподобие, я дурно воспитан, да и выражаюсь слишком вульгарно. Где уж вам с вашим викторианским воспитанием меня понять».

– Кажется, вы не испытываете к Мендерсу большой симпатии, леди Мэри?

– Мне его жаль, – сказала она, как бы оправдываясь.

– Вы ведь не хотели бы, чтобы Мими вышла за него?

– О нет!

– А почему?

– Потому что.., потому что он недобрый, и потому что…

– Да?

– Есть в нем что-то, чего я не понимаю. Что-то холодное…

Мистер Саттертуэйт задумчиво на нее посмотрел.

– Интересно, что сэр Бартоломью Стрендж думал о юном Мендерсе? Что о нем говорил?

– Помнится, сказал как-то, что Мендерса стоило бы понаблюдать, что у него в лечебнице есть подобный случай. А по-моему, сказала я, Оливер совершенно здоров и крепок. Да, с мускулами у него все в порядке, сказал сэр Бартоломью, но как бы он не сорвался.

Леди Мэри помолчала.

– По-моему, сэр Бартоломью был очень талантливый невропатолог, – добавила она.

– Да. Похоже, среди коллег, он пользовался непререкаемым авторитетом. Не говорил ли он с вами о смерти мистера Беббингтона?

– Нет.

– И никогда об этом даже не упоминал?

– По-моему, нет.

– Не показалось ли вам, что сэр Бартоломью что-то замышляет? Правда, наверное, вам трудно об этом судить – вы мало его знали…

– Право, не могу сказать. Он был в очень хорошем настроении, казалось, его что-то ужасно забавляет, будто он собирается сыграть какую-то шутку… А за обедом он мне сказал, что вечером меня ждет сюрприз.

– Так и сказал?

По дороге домой мистер Саттертуэйт обдумывал эту новость.

Что за неожиданный подарок готовил сэр Бартоломью своим гостям?

Видимо, что-то забавное, раз он так веселился. А может быть, эта веселость была лишь маской, а на самом деле сэр Бартоломью спокойно и твердо шел к своей цели? Разве теперь узнаешь…

Глава 3

Снова появляется Эркюль Пуаро

– Скажите честно, как, по-вашему, удалось нам продвинуться? – спросил сэр Чарлз.

Это был настоящий военный совет. Сэр Чарлз, мистер Саттертуэйт и Мими Литтон Гор сидели в гостиной, напоминающей кают-компанию. В камине пылал огонь, а за окнами завывал штормовой ветер.

Мистер Саттертуэйт и Мими ответили одновременно.

– Нет, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Да, – сказала Мими.

Сэр Чарлз вопросительно посмотрел на них. Мистер Саттертуэйт как истый джентльмен предоставил леди право говорить первой.

Мими немного подумала, собираясь с мыслями.

– Мы действительно продвинулись, – сказала она наконец. – Да, продвинулись, ибо мы ничего не обнаружили. Звучит парадоксально, но это правда. Если вначале у нас было несколько предварительных версий, то теперь некоторые из них можно отбросить.

– Поиск истины методом исключения, – заметил сэр Чарлз.

– Вот именно.

Мистер Саттертуэйт откашлялся. Он любил ставить точки над i.

– Говоря языком детективных романов, отбрасываем версию убийства в корыстных целях, – сказал он. – Ведь никто не получает выгоды от смерти Стивена Беббингтона. То же самое относится и к версии убийства из мести. Не говоря уже о его врожденном добродушии и незлобивом нраве, я думаю, он не был персоной столь значительной, чтобы иметь врагов. Стало быть, остается одна из наших первоначальных версий – убийство из страха. Некто убивает Стивена Беббингтона, чтобы обеспечить себе безопасность.

– Трудно с вами не согласиться, – сказала Мими. Мистер Саттертуэйт выслушал похвалу со скромно-самодовольным видом. Сэр Чарлз был несколько раздосадован – он не привык играть вторые роли.

– Вопрос в том, – сказала Мими, – что нам делать дальше? Мы станем сыщиками, да? Переоденемся и будем всех выслеживать?

– Дитя мое, – улыбнулся сэр Чарлз, – я никогда не соглашался играть бородатых стариков. И теперь не собираюсь.

– А как же?.. – начала было Мими, но тут дверь отворилась и Тампл доложила:

– Мистер Эркюль Пуаро.

Мосье Пуаро, сияя улыбкой, с изысканной вежливостью поклонился онемевшим от неожиданности членам военного совета.

– Будет ли мне позволено, – с лукавой искоркой в глазах начал он, – принять участие в этом совещании? У вас ведь тут совещание, я не ошибся?

– Дорогой друг, мы рады вас видеть, – сказал сэр Чарлз.

Он первым оправился от удивления и, с чувством пожимая гостю руку, подталкивал его к большому креслу.

– Чему обязаны вашим столь неожиданным и приятным появлением?

– Я был в Лондоне и пошел навестить моего доброго друга мистера Саттертуэйта. Мне сказали, что он отбыл в Корнуолл. Тут и слепому ясно, куда именно он отбыл. Сажусь в первый же поезд на Лумаут, и вот я здесь.

– Понятно, – сказала Мими. – Но какова же цель вашего визита? Думаю, – продолжала она, слегка покраснев от смущения, ибо понимала, что ее вопрос звучит несколько невежливо, – вы ведь приехали не просто так.

– Я здесь, чтобы признать свою ошибку, – отвечал Эркюль Пуаро.

Подкупающе улыбаясь и воздевая руки с чисто французской пылкостью, он обратился к сэру Чарлзу:

– Мосье, недавно вот на этом самом месте вы сказали, что не удовлетворены следствием по делу мистера Беббингтона. Ну, конечно, подумал я тогда, ведь он великий актер, и ему подавай драму. Признаюсь, я не верил, что безобидный старый джентльмен умер не своей смертью. Да и теперь я не понимаю, как его отравили и каковы мотивы этого убийства. Нелепость! Бессмыслица! И вот еще одна смерть, при очень схожих обстоятельствах. Тут уж не приходится говорить о совпадении. Тут надо искать связь. Итак, сэр Чарлз, я здесь, чтобы принести вам свои извинения. Я, Эркюль Пуаро, признаю свою ошибку и прошу позволить мне присоединиться к вашей компании.

Сэр Чарлз нервно покашлял. Казалось, он немного смущен.

– Чрезвычайно любезно с вашей стороны, мосье Пуаро. Право, не знаю. Неловко отнимать ваше время. Я…

Он растерянно умолк, не находя слов, и обратил вопросительный взгляд к мистеру Саттертуэйту.

– Как это великодушно, что вы… – начал мистер Саттертуэйт.

– Нет-нет, это не великодушие. Это любопытство и уязвленное самолюбие. Я должен исправить свою ошибку. А мое время… На что мне оно? Путешествовать? Познавать мир? Да ведь люди везде одинаковы, хоть и говорят на разных языках. Конечно, если я лишний… Не подумайте, что я навязываюсь.

– Разумеется, нет!

– Как можно! – в один голос вскричали оба джентльмена.

Пуаро перевел взгляд на девушку.

– А что скажет мадемуазель?

Мими замялась, и всем троим пришла в голову одна и та же мысль. Мими не хочет, чтобы Пуаро им помогал.

Мистер Саттертуэйт думал, что он знает почему. Это расследование не более чем хитрый маневр, к которому прибегли сэр Чарлз и Мими Литтон Гор. Его самого они, правда, допускают, вернее, просто терпят, понимая, что его можно не брать в расчет. Другое дело – Эркюль Пуаро. Он скорее всего будет играть первую роль. А сэр Чарлз, возможно, даже вообще отступится от расследования. И тогда все планы Мими рухнут.

Мистер Саттертуэйт видел, что девушка попала в трудное положение, и очень ей сочувствовал.

«Мужчины обычно таких тонкостей не понимают», – думал он. Только ему, мистеру Саттертуэйту, с его обостренной, почти женской чувствительностью, доступны такие тонкости. Мими просто борется за свое счастье. Как же все-таки она ответит? Разве может она высказать то, что у нее на уме? «Уезжайте. Уезжайте, не то вы мне все испортите. Не хочу, чтобы вы здесь оставались».

Мими Литтон Гор вежливо улыбнулась:

– Конечно, мы будем рады, если вы нам поможете. Разве могла она ответить иначе?

Глава 4

Пуаро включается в расследование

– Отлично, – сказал Пуаро. – Стало быть, мы коллеги. Eh bien[15], может быть, вы введете меня au courant[16]?

Он очень внимательно слушал мистера Саттертуэйта, подробно, шаг за шагом, описавшего все, что было ими предпринято после возвращения в Англию. А мистер Саттертуэйт был превосходным рассказчиком. Он умел нарисовать общую картину, передать настроение, атмосферу. Как живо он описал Мелфорт Эбби, прислугу, начальника полиции!

Находчивость сэра Чарлза, обнаружившего под камином неоконченное письмо, привела Пуаро в восторг.

– Ah, mais c'est magnifique, ca![17] – восхищенно воскликнул он. – Какая дедукция, какая редкостная способность к воссозданию хода событий – великолепно! Если бы вы не были великим актером, сэр Чарлз, то могли бы стать великим сыщиком!

Сэр Чарлз принял эти восторженные похвалы с приличествующим случаю скромным достоинством, так, как умел это делать только он один. Не мог же он, столько лет блистая на подмостках сцены, не выработать своей собственной манеры принимать рукоплескания зрителей!

– Вы тоже подметили чрезвычайно существенную вещь, – сказал Пуаро, обращаясь к мистеру Саттертуэйту. – Неожиданную фамильярность в обращении сэра Бартоломью с дворецким.

– А что вы думаете об этой самой миссис де Рашбриджер? Нельзя ли здесь за что-нибудь зацепиться? – нетерпеливо перебил его сэр Чарлз.

– Да, это мысль. Тут возникает несколько разных возможностей, не так ли?

Никто толком не знал, что это за возможности, но признаваться в этом, разумеется, не хотелось. Поэтому присутствующие просто выразили свое согласие.

Затем слово взял сэр Чарлз. Он рассказал о том, как они с Мими навестили миссис Беббингтон, но, к сожалению, не узнали ничего существенного.

– Ну вот, теперь вы знаете все, – заключил он. – Все, что нами сделано. Скажите, что вы думаете обо всем этом?

Сэр Чарлз нетерпеливо подался вперед. Пуаро молчал. Все в ожидании смотрели на него.

– Не могли бы вы вспомнить, мадемуазель, какие рюмки для портвейна были у сэра Бартоломью? – наконец заговорил он.

Мими огорченно покачала головой.

– Я могу сказать, – вмешался сэр Чарлз. Он подошел к буфету и достал несколько тяжелых хрустальных рюмок для хереса.

– Те были немного иной формы, конечно, – более округлые, какие обычно используются для портвейна. Как-то на аукционе у старого Ламмерсфилда сэр Бартоломью купил полный набор рюмок, в том числе и эти. Мне они страшно понравились, и Толли часть их отдал мне. Хороши, правда?

Пуаро взял рюмку, повертел ее в пальцах.

– Да, великолепны, – сказал он. – Примерно такими я их себе и представлял.

– То есть? – удивилась Мими.

Пуаро ей улыбнулся.

– Да… Смерть сэра Бартоломью объяснить довольно легко, а вот с мистером Беббингтоном – гораздо сложнее. Ах, если бы все было наоборот!

– Что значит «наоборот»? – спросил мистер Саттертуэйт.

– Послушайте, мой друг, – повернулся к нему Пуаро, – сэр Бартоломью – известный доктор. Может быть множество причин, чтобы желать его смерти. Часто люди поверяют доктору свои тайны, в том числе и важные. Поэтому у него в руках немалая власть. Одно слово доктора – и вся ваша жизнь рушится. Какое искушение для человека с неустойчивой психикой! А в случае внезапной смерти.., кто как не доктор может усомниться в том, что она не насильственная… О, поверьте, для убийства доктора можно найти тысячу разных причин! Вот я и говорю: «Если бы все было наоборот». Если бы сначала погиб сэр Бартоломью, а потом Стивен Беббингтон. Тогда все становится на свои места – пастора убили, потому что ему что-то стало известно, он что-то заподозрил.

Пуаро вздохнул.

– А на самом деле все наоборот, – продолжал он. – Ничего не поделаешь. Есть тут у меня одна мыслишка. Возможно, яд (если это был яд) предназначался для сэра Бартоломью, а мистеру Беббингтону он попал по ошибке.

– Весьма остроумно, – сказал сэр Чарлз. Лицо у него сначала было оживилось, потом снова помрачнело. – Только мне не верится. Беббингтон вошел в гостиную за несколько минут до того, как ему стало плохо. И он ничего не успел взять в рот, кроме коктейля. А в коктейле ничего не обнаружили.

– Вы мне об этом уже говорили, – перебил Пуаро. – Но, допустим, только теоретически, что там был яд. Мог ли он по ошибке попасть мистеру Беббингтону вместо сэра Бартоломью.

Сэр Чарлз покачал головой.

– Тому, кто хоть немного знал Толли, и в голову бы не пришло отравить его коктейлем.

– Почему?

– Толли не пил коктейли.

– Никогда?

– Никогда.

Пуаро досадливо поморщился:

– Ну и дельце. Ничего не клеится… Нелепость какая-то.

– К тому же не понимаю, – снова заговорил сэр Чарлз, – как мог стакан «по ошибке» попасть к Беббингтону? Стаканы стояли на подносе у Тампл, она всех обносила, и каждый сам себе брал стакан.

– В самом деле, – пробормотал Пуаро. – Ведь коктейль не игральная карта, его не навяжешь. Кто она, эта ваша Тампл? Горничная, которая сегодня меня впустила?

– Да. Она уже года три или четыре у меня служит. Славная девушка, вполне надежная и дело свое знает. Не помню, как она ко мне попала… Впрочем, мисс Милрей, должно быть, все о ней знает.

– Мисс Милрей – это ваша секретарша? Высокая такая, прямо гренадер?

– Вылитый гренадер, – засмеялся сэр Чарлз.

– Я ведь несколько раз у вас обедал, но никогда прежде ее не видел.

– Она, как правило, с нами за стол не садится. Видите ли, в тот вечер нас оказалось тринадцать…

Пуаро с величайшим вниманием выслушал объяснения сэра Чарлза.

– Значит, мисс Милрей сама захотела присутствовать на обеде? – Пуаро задумчиво помолчал. – Могу я поговорить с этой вашей Тампл?

– Разумеется, мой друг.

Сэр Чарлз нажал на кнопку. Тампл явилась тотчас же.

– Звонили, сэр?

Это была высокая молодая женщина лет тридцати двух или трех. Очень видная, хотя и не сказать, чтоб хорошенькая. Из ее аккуратной прически не выбивался ни один волосок. Держалась она спокойно и уверенно.

– Мосье Пуаро хочет задать вам несколько вопросов, – сказал ей сэр Чарлз.

Мисс Тампл смерила Пуаро надменным взглядом.

– Мы ведем речь о том дне, когда скончался мистер Беббингтон. Помните?

– О да, сэр.

– Я хочу узнать, как готовился коктейль?

– Прошу прощения, сэр?

– Хочу узнать насчет коктейля. Кто его смешивал? Вы?

– Нет, сэр. Сэр Чарлз любит это делать сам. А я только принесла бутылки – вермут, джин и все прочее.

– Где вы их открывали?

– Вот здесь, на столе, сэр.

Она указала на столик у стены.

– Поднос со стаканами стоял здесь, сэр. Когда сэр Чарлз все смешал и взбил, он разлил коктейль по стаканам. А я взяла поднос и обнесла леди и джентльменов.

– Все ли стаканы стояли на подносе?

– Один стакан сэр Чарлз сам подал мисс Литтон Гор, сэр, – он как раз с ней разговаривал, – другой взял себе. Мистер Саттертуэйт тоже. – Взгляд мисс Тампл на мгновение остановился на нем. – Тоже подошел и взял коктейль для одной леди, кажется, мисс Уиллс.

– Верно, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Остальное разнесла я, сэр. Все взяли по стакану, кроме сэра Бартоломью.

– Не будете ли вы столь любезны, Тампл, повторить все свои действия. Вместо тех, кого нет, давайте положим подушки. Я стоял здесь, помнится, мисс Сатклифф – тут.

С помощью мистера Саттертуэйта, отличавшегося острой наблюдательностью, они воссоздали всю сцену. Он прекрасно помнил, где именно сидел каждый из присутствующих. Тампл сделала вид, что обносит всех коктейлем. Выяснилось, что вначале она подошла к миссис Дейкерс, потом к мисс Сатклифф, Пуаро, мистеру Беббингтону, затем к леди Мэри, которая сидела рядом с мистером Саттертуэйтом.

Мистер Саттертуэйт подтвердил, что именно так все и происходило.

Наконец они отпустили Тампл.

– Тьфу! – воскликнул Пуаро. – Совершенная бессмыслица! Последний, кто держал в руках коктейли, – Тампл, но она при всем желании не могла ничего сделать. Коктейль насильно не заставишь взять.

– Обычно берешь тот стакан, что стоит ближе к тебе, – заметил сэр Чарлз.

– Можно, конечно, было вначале подойти с подносом к жертве… Но и тут никакой уверенности. Стаканы стоят тесно, не разберешь, который ближе. Нет, конечно, убийца не стал бы так рисковать. Скажите, мистер Саттертуэйт, пастор все время держал свой стакан в руках или куда-нибудь его ставил?

– Ставил вот на этот стол.

– Не помните, после этого подходил ли кто-нибудь к столу?

– Нет. Ближе всех стоял я, но, уверяю, я его не касался, хотя мог бы, и никто бы ничего не заметил.

Несмотря на то, что мистер Саттертуэйт говорил шутливо, голос его звучал натянуто.

– Нет-нет, я отнюдь вас не обвиняю… Quelle idee![18] Я просто хочу все уточнить. Анализ показал, что коктейль не содержал никаких примесей, а теперь мы к тому же убедились, что никто просто физически не мог туда что-либо подмешать. Таким образом, разными путями мы пришли к одному и тому же результату. Но мистер Беббингтон ничего больше не ел и не пил, а при отравлении чистым никотином смерть наступает очень скоро. Понимаете, что из этого следует?

– Ничего, черт побери, – буркнул сэр Чарлз.

– Я бы этого не сказал. Нет, не сказал бы. Напротив, это наводит меня на мысль.., чудовищную, признаться, мысль. От всей души надеюсь, что я окажусь не прав. Нет, конечно, этого не может быть. Тому свидетельством смерть сэра Бартоломью. И все же…

Пуаро нахмурился и погрузился в глубокое молчание. Все остальные, затаив дыхание, смотрели на него. Пуаро встрепенулся:

– Понимаете, о чем я? Миссис Беббингтон ведь не была в Мелфорт Эбби, значит, она свободна от подозрений.

– Миссис Беббингтон! Кому придет в голову ее заподозрить!

Пуаро добродушно улыбнулся.

– Да! Выглядит довольно странно! А мне эта мысль сразу пришла в голову, сразу! Если бедняга отравился не коктейлем, значит, он что-то проглотил за несколько минут до того. Что именно? Таблетку? Что-то для пищеварения? Кто мог подсунуть ему яд в этом случае? Только жена. У кого мог быть такой мотив, о котором никто не подозревал? У жены.

– Чепуха! Они были так преданы друг другу! – возмутилась Мими. – Как вам такое пришло в голову!

Пуаро с улыбкой посмотрел на нее.

– То, что вы говорите, весьма существенно. Но это известно вам, а не мне. Я рассматриваю голые факты, не учитывая предвзятых суждений. Позвольте заметить, мадемуазель, в моей практике мне пришлось столкнуться по меньшей мере с пятью случаями, когда преданные мужья убивали своих жен, и с двадцатью двумя случаями, когда преданные жены убивали своих мужей. Да, les femmes[19] умеют притворяться гораздо лучше.

– По-моему, вы страшный человек, – сказала Мими. – Уверена, Беббингтоны на это не способны. Это.., это чудовищно!

– Чудовищно совершать убийство, мадемуазель, – сказал Пуаро с неожиданной суровостью в голосе. – Но я, принимая в расчет только факты, – продолжал он, немного смягчаясь, – согласен, что миссис Беббингтон тут ни при чем. Она же не была в Мелфорт Эбби. Как справедливо заметил сэр Чарлз, убийца должен был присутствовать и там и тут, то есть он один из тех семи, что указаны в вашем списке.

– Так что же вы нам посоветуете? – нарушил молчание мистер Саттертуэйт.

– Но у вас ведь, несомненно, уже есть план? – спросил Пуаро.

Сэр Чарлз откашлялся.

– Единственное, что нам остается, – воспользоваться методом исключения, – сказал он. – Каждого, кто фигурирует в нашем списке, будем считать виновным до тех пор, пока не будет доказана его непричастность к преступлению. Призвав на помощь всю нашу изобретательность, мы должны доказать, что подозреваемый так или иначе связан с Беббингтоном. Если мы удостоверимся, что такой связи не существует, перейдем к следующему лицу из нашего списка.

– С точки зрения психологии весьма убедительно, – согласился Пуаро. – Каким способом вы собираетесь действовать?

– У нас еще не было времени это обсудить. Хотелось бы услышать ваш совет, мосье Пуаро. А может быть, вы сами…

Пуаро жестом его остановил.

– Мой друг, не требуйте от меня каких-либо активных действий. Весь мой опыт убеждает меня, что все задачи надо решать в уме. Позвольте мне участвовать в этом деле, как говорится, в качестве наблюдателя. Продолжайте ваше расследование, тем более что сэр Чарлз направляет его весьма успешно.

«А обо мне ни слова, – подумал мистер Саттертуэйт. – Ох уж эти актеры! Всегда и везде на первых ролях!»

– Возможно, вам потребуется совет профессионала. Вот тут я к вашим услугам. Как вы к этому относитесь, мадемуазель? – с улыбкой обратился он к Мими.

– С восторгом. Уверена, ваш опыт будет неоценим для нас.

Казалось, она почувствовала некоторое облегчение.

– Мне надо идти, не то с мамой случится удар, – сказала Мими, взглянув на часы.

– Я вас отвезу, – предложил сэр Чарлз. Они вышли вместе.

Глава 5

Подозреваемые

– Видите, рыбка-то клюнула, – сказал Эркюль Пуаро.

Мистер Саттертуэйт встрепенулся, внезапно выведенный из задумчивого созерцания двери, за которой исчезли сэр Чарлз и Мими. Пуаро улыбался, и глаза у него озорно поблескивали.

– Да, да, не отпирайтесь. Вы ведь нарочно подбросили мне эту наживку там, в Монте-Карло. Разве нет? Показали мне сообщение о смерти сэра Бартоломью. Надеялись, что у меня проснется профессиональный интерес и что я займусь этим делом.

– Вы правы, – сознался мистер Саттертуэйт. – Однако я думал, что у меня ничего не вышло.

– В том-то и дело, что вышло. Вы – тонкий психолог, мой друг. Я томился скукой. Мне нечем было заняться, как тем детям, что слонялись около нас, помните? Вы появились в самый психологически подходящий момент. Кстати, вы даже не представляете, как важно психологическое состояние преступника в критический момент… Психопатология и преступление – они идут рука об руку. Однако вернемся к нашим баранам. Это преступление ставит меня в тупик.., совершенно сбивает с толку.

– Какое преступление, первое или второе?

– По-моему, есть только одно преступление, а то, что вы называете первым и вторым, суть две его половины. Вторая – довольно проста.., и мотивы и способ.

– Поверьте, тут способ столь же неочевиден, как и в первом случае, – перебил его мистер Саттертуэйт. – В вине яд не найден, а ел сэр Бартоломью то же, что и остальные.

– Нет-нет, тут совсем иное дело. Понимаете, по-моему, никто не мог отравить именно Беббингтона. Вернее, сэр Чарлз мог бы, если бы пожелал, подсыпать яд в любой из стаканов, но как сделать так, чтобы этот стакан попал Беббингтону или другому лицу? Тампл, захоти она кого-то отравить, могла бы подсыпать что-то в последний стакан из тех, что стоял на подносе, и поднести его своей жертве. Но ведь последний стакан она поднесла не Беббингтону. Нет, убийство несчастного пастора представляется мне просто невероятным, и у меня такое чувство, что, возможно, он просто-напросто умер своей смертью… Но ничего, скоро мы это узнаем. Смерть же сэра Бартоломью – совсем другое дело. Его мог отравить любой из гостей, дворецкий, горничная. Это было совсем нетрудно.

– Не понимаю… – начал мистер Саттертуэйт. Но Пуаро перебил его:

– Берусь как-нибудь вам это доказать, проведя небольшой эксперимент. А теперь давайте перейдем к другому, самому важному вопросу. Надеюсь, вы понимаете, не можете не понимать, ибо у вас доброе и чуткое сердце и тонкий ум, что я не должен, как у вас говорят, перебегать дорогу.

– Иными словами… – начал мистер Саттертуэйт, понимающе улыбаясь.

– Иными словами, сэр Чарлз должен играть главную роль! Он к этому привык. А некая юная леди совсем не была рада тому, что я вмешался в расследование.

– Вы, как у нас говорят, понимаете все с полуслова, мосье Пуаро.

– Ну что вы, право, это же просто в глаза бросается! У меня очень чувствительное сердце. И мое самое большое желание – помогать влюбленным, а не препятствовать им. Мы с вами, мой друг, должны вместе трудиться на благо и во славу сэра Чарлза Картрайта, разве не так? А когда распутаем это дело…

– Если распутаем, – мягко поправил его мистер Саттертуэйт.

– Нет, не если, а когда! Я не проигрываю.

– Никогда? – не удержался от вопроса въедливый мистер Саттертуэйт.

– Были случаи, – с достоинством отвечал Пуаро, – когда ненадолго я, как бы это сказать, становился тугодумом. То есть добирался до истины не так быстро, как обычно.

– Но в целом вы никогда не терпели неудач?

Настойчивость мистера Саттертуэйта проистекала из чистой любознательности.

– Eh bien, – сдался Пуаро, – Было однажды. Давно, в Бельгии. Но не будем об этом говорить…

Мистер Саттертуэйт, удовлетворив свое любопытство, не лишенное толики злорадного чувства, поспешил переменить тему.

– Хорошо. Вы говорили, что когда распутаете это дело…

– Его распутает сэр Чарлз. Это весьма существенно. Я буду лишь «пятая спица в колеснице»! – Пуаро воздел руки. – Отныне и пока мы не окончим дела, всегда и везде обязуюсь хранить молчание – разве что тончайший намек сорвется с моих уст, не более того. Мне не нужны ни признание, ни слава. Я их давно завоевал.

Мистер Саттертуэйт разглядывал его с живейшим интересом, про себя потешаясь над наивным тщеславием маленького человечка. Однако он был далек от мысли считать мосье Пуаро пустым хвастунишкой. «Нам, англичанам, – думал он, – вообще свойственно чрезвычайно скромно оценивать свои успехи, зато порой мы бываем весьма довольны собою, даже если делаем что-то плохо, а эти иностранцы более трезво судят о своих возможностях. Если француз, например, талантлив, он не видит причины замалчивать этот факт».

– Признаться, меня очень интересует, – сказал мистер Саттертуэйт, – что вы надеетесь лично для себя извлечь из этого дела? Или это просто охотничий азарт?

Пуаро помотал головой.

– Нет-нет, отнюдь. Когда я, как chien de chasse[20], беру след, меня охватывает азарт, и я уже не могу отступить. Это все так. Но есть еще нечто, более сильное. Это – как бы сказать? – страстное желание добраться до истины. В целом мире нет ничего столь волнующего, столь захватывающего и столь прекрасного, как поиски истины.

Оба немного помолчали.

Потом Пуаро взял лист, на который мистер Саттертуэйт старательно переписал все семь имен, и прочитал их вслух:

– Миссис Дейкерс, капитан Дейкерс, мисс Уиллс, мисс Сатклифф, леди Мэри Литтон Гор, мисс Литтон Гор, Оливер Мендерс. Интересно, не правда ли?

– Что тут интересного?

– Порядок, в каком записаны имена.

– По-моему, тут и думать не о чем. Мы записали все имена в произвольном порядке.

– Верно. Список возглавляет миссис Дейкерс. Стало быть, вы сочли, что она более всех подходит для роли преступницы.

– Не то чтобы более всех подходит, – возразил мистер Саттертуэйт, – вернее, меньше всех не подходит.

– А еще вернее было бы так: вы все предпочли бы, чтобы именно она оказалась преступницей.

Мистер Саттертуэйт открыл было рот, чтобы пылко возразить Пуаро, но, поймав насмешливый взгляд пронзительных зеленых глаз, передумал.

– Ей-богу, кажется, вы правы, мосье Пуаро. Но это получилось бессознательно.

– Я бы хотел кое-что спросить у вас, мистер Саттертуэйт.

– Я к вашим услугам, – ответил с готовностью мистер Саттертуэйт.

– Из ваших слов я понял, что миссис Беббингтон расспрашивали сэр Чарлз и мисс Литтон Гор.

– Да.

– Вы с ними не ходили?

– Нет. Трое – это уж слишком.

Пуаро улыбнулся.

– К тому же, сдается мне, на уме у вас было нечто иное. Вы расставили сети совсем в другом месте… Итак, куда же вы направились, мистер Саттертуэйт?

– На чай к леди Мэри Литтон Гор, – нехотя ответил мистер Саттертуэйт.

– О чем же вы говорили?

– Она почтила меня доверием, рассказала, сколь тягостна была ее жизнь в замужестве.

И он вкратце передал Пуаро содержание их разговора. Пуаро сочувственно кивал.

– Вот так в жизни и бывает – юная идеалистка выходит за негодяя и слушать никого не хочет. А о ком-нибудь еще вы говорили? Об Оливере Мендерсе, например?

– Говорили.

– И что новенького вы о нем узнали?

Мистер Саттертуэйт повторил то, что услышал от леди Мэри.

– А почему вы подумали, что у нас был о нем разговор?

– Ведь вы для того туда и пошли. Да-да, и не уверяйте меня в обратном. Может быть, вы и надеялись, что преступление совершили миссис Дейкерс или ее муж, но вас не оставляла мысль, что это сделал Мендерс.

Мистер Саттертуэйт хотел было возразить, но Пуаро не стал его слушать.

– Да-да, вы по своей природе скрытны и предпочитаете свои соображения держать при себе. Я вас хорошо понимаю. Я и сам такой.

– Да нет же, право, я его не подозревал, это просто нелепо. Я только хотел побольше о нем узнать.

– Вот именно. Ваш выбор невольно пал на него. Меня, признаться, этот молодой, человек тоже интересует. С того самого вечера, когда мы здесь обедали. Видите ли, я понял тогда…

– Что? – нетерпеливо перебил мистер Саттертуэйт.

– Что здесь, по крайней мере, двое – а может быть, и больше – разыгрывают спектакль. Один из них – сэр Чарлз. – Пуаро улыбнулся. – Он выступал в роли бывалого морского волка, я не ошибаюсь? Что ж, это вполне естественно. Великий актер не перестает играть, даже если он оставил сцену. Но вот юный Мендерс – он ведь тоже играл. Играл роль скучающего, пресыщенного жизнью повесы. А ведь на самом деле он вовсе не таков, он на редкость наблюдателен и энергичен. Потому-то я и приметил его, мой друг.

– Как вы догадались, что Мендерс занимает мои мысли?

– По разным мелочам. Вас заинтересовала авария, в результате которой Мендерс оказался в Мелфорт Эбби. Вы не пошли с сэром Чарлзом и мисс Литтон Гор к миссис Беббингтон, Почему? Потому что сами хотели кое-что расследовать, не привлекая к себе внимания. Вы направились к леди Мэри, чтобы разузнать о ком-то. О ком? Конечно, о ком-то из местных. Об Оливере Мендерсе. Затем весьма показательно, что вы его поставили в конце списка. Кого вы меньше всего подозреваете? Разумеется, леди Мэри и мадемуазель Мими, однако в вашем списке Мендерс идет после них, потому что он – темная лошадка, и вы приберегли его для себя.

– Боже мой! Неужто я в самом деле таков, каким вы меня представили?

– Precisement.[21] Вы наблюдательны, у вас острый проницательный ум. Ваши суждения – ваше личное достояние, и вы не демонстрируете их всем и каждому.

– Думаю, что… – Мистер Саттертуэйт не успел договорить – дверь отворилась, и вошел сэр Чарлз, упругим, пружинистым шагом.

– Брр, ну и ночка! Штормит вовсю!

Он налил себе виски с содовой. Мистер Саттертуэйт и Пуаро от виски отказались.

– Ну что ж, давайте наметим план действий, – сказал сэр Чарлз. – Где список, Саттертуэйт? Ах, вот он, благодарствуйте. А теперь, Пуаро, пожалуйста, сообщите нам ваше ученое мнение. Как мы поделим между собой предстоящую нам работу?

– А что бы вы сами предложили, сэр Чарлз?

– Мы могли бы поделить между собой всех подозреваемых, идет? Итак, первая – миссис Дейкерс. Тут, вероятно, лучше всего справится Мими. По-моему, она сгорает от желания приняться за это дело. Ей, наверное, кажется, что мужчины просто не могут быть объективны к даме, туалеты которой поражают своим великолепием и роскошью. Думаю, к миссис Дейкерс легче всего найти подход, если обратиться к ней как к модельеру. Мы с мистером Саттертуэйтом тоже готовы разыграть гамбит, если понадобится. Следующим идет капитан Дейкерс. Я знаком с его приятелями по скачкам. Думаю, у них мне удастся что-нибудь разузнать. Затем – Анджела Сатклифф.

– Видимо, ею тоже предстоит заниматься вам, Картрайт, – сказал мистер Саттертуэйт. – Вы ведь с ней близко знакомы, не так ли?

– Да. Именно поэтому я предпочел бы, чтобы за нее взялся кто-нибудь другой… Во-первых, – он грустно улыбнулся, – меня обвинят в том, что я недостаточно усердствую, а во-вторых.., мы с ней друзья, понимаете?

– Parfaitement, parfaitement…[22] В вас говорит деликатность. Это так естественно. Наш добрый друг мистер Саттертуэйт, вероятно, сможет взять на себя эту миссию.

– Леди Мэри и Мими – они не в счет, конечно. А как с юным Мендерсом? Он ведь случайно попал на обед к Толли. И все же, мне кажется, его надо включить.

– Мистер Саттертуэйт мог бы им заняться, – сказал Пуаро. – Но, полагаю, сэр Чарлз, вы кое-кого пропустили. В вашем списке значится еще мисс Мюриэл Уиллс.

– Да, верно. Итак, если Саттертуэйт берет Мендерса, я могу заняться мисс Уиллс. Стало быть, договорились? Хотите что-нибудь предложить, мосье Пуаро?

– Нет, нет, пока ничего. Буду с нетерпением ждать результатов.

– Конечно, мы будем держать вас в курсе дел. И знаете, что мне пришло в голову? Если удастся раздобыть фотографии наших подозреваемых, можно попытаться навести о них справки в Джиллинге.

– Блестящая мысль, – отозвался Пуаро. – И вот еще что: сэр Бартоломью не пил коктейлей, но портвейн-то он пил?

– Да, он питал к нему слабость.

– Странно, что он не почувствовал в нем постороннего привкуса. Чистый никотин очень едкий и неприятный на вкус.

– Не забывайте, что, возможно, в портвейне не было никотина. Содержимое стакана подверглось химическому анализу.

– Ах да.., как глупо, что я запамятовал. Однако его все-таки отравили именно никотином, и он не мог не почувствовать этого неприятного привкуса.

– Не уверен, – в раздумье сказал сэр Чарлз. – Прошлой весной Толли перенес сильнейшую инфлюэнцу, и после этого обоняние и вкус у него заметно притупились.

– Ах вот оно что. Тогда понятно. Это значительно все упрощает.

Сэр Чарлз подошел к окну.

– Все еще штормит… Пошлю за вашими вещами, мосье Пуаро. «Роза и корона» хороша для сумасбродных художников, а вы, я думаю, предпочтете чистую и удобную постель.

– Благодарю. Вы чрезвычайно любезны, сэр Чарлз!

– Пустяки. Пойду распоряжусь.

Он вышел. Пуаро взглянул на мистера Саттертуэйта.

– Если позволите, я бы хотел вам кое-что посоветовать.

– Да?

Пуаро подался к нему и тихо сказал:

– Спросите Мендерса, зачем он подстроил аварию. Скажите, что полиция его подозревает, и посмотрите, как он себя поведет.

Глава 6

Синтия Дейкерс

Демонстрационный зал Модного дома «Амброзия Лимитед» поражал безупречным вкусом. Светлые, почти белые стены, толстые пушистые ковры приглушенных тонов, изысканно-блеклая обивка мебели. Лишь кое-где поблескивал хром, да одна из стен была расписана крупными геометрическими фигурами ярко-синего и лимонно-желтого цветов. Недаром оформлением интерьеров занимался модный молодой художник Сидней Сандфорд.

Мими Литтон Гор сидела в ультрасовременном кресле, немного напоминающем кресло дантиста, и смотрела, как перед ней, изящно покачивая тонким станом, проплывают юные и гибкие, как змеи, манекенщицы с прекрасными, скучающими лицами.

Мими всем своим видом старалась показать, что истратить на платье пятьдесят – шестьдесят фунтов для нее сущие пустяки.

Миссис Дейкерс, как всегда великолепно одетая, чувствовала себя здесь как рыба в воде, что сразу отметила про себя Мими.

– А как вам нравится эта модель? Как мило смотрятся эти бантики на плечах, вы не находите? А линия талии? Пронзительно! Пожалуй, я бы выбрала не красный, а вот этот новый, Espagnol[23], он интереснее – цвет горчицы с примесью красного перца. А вот этот цвет, vin ordinaire?[24] Неожиданный, правда? Совершенно пронзительный и невероятный! Хоть и немного наивный. В наше время одежда должна быть чуть-чуть забавной.

– Страшно трудно выбрать, – сказала Мими. – Понимаете, – она доверительно понизила голос, – прежде у меня не было возможности заказывать туалеты. Мы всегда были так ужасающе бедны. Помню, как прелестно вы были одеты в тот вечер в «Вороновом гнезде», и я подумала, что, когда у меня будут деньги, я пойду к миссис Дейкерс и попрошу ее мне помочь. Ах, как восхитительны вы тогда были!

– Дорогая моя, вы само очарование. Обожаю одевать молодых девушек. Так важно, чтобы девушка не казалась слишком уж неискушенной, понимаете?

«Уж кого не назовешь неискушенной, так это тебя. Сразу видно, прошла и огонь, и воду, и медные трубы», – подумала неблагодарная Мими.

– Вы такая яркая личность, – продолжала между тем миссис Дейкерс. – Вам не стоит одеваться как все. Ваши туалеты должны быть просты и пронзительны, но не броски, понимаете? Желаете заказать несколько платьев?

– Мне хотелось бы четыре вечерних платья, парочку на каждый день, ну и один-два спортивных костюма.

Манеры миссис Дейкерс стали еще приторнее. К счастью, она не знала, что на банковском счету Мими значится ровно пятнадцать фунтов двадцать шиллингов и что, более того, эту сумму она должна растянуть до декабря.

Перед взором Мими вновь замелькала стайка манекенщиц. А она тем временем, пользуясь короткими паузами в потоке профессионального красноречия миссис Дейкерс, старалась навести разговор на интересующую ее тему.

– Вероятно, с того самого вечера вы и не бывали в «Вороновом гнезде»?

– Нет, дорогая, я просто не могла. Это было так ужасно… И потом, в Корнуолле вечно полно художников. А я их просто не выношу. Они все такие нелепые.

– Да, вы правы, это было ужасно! – сказала Мими. – Бедный пастор Беббингтон, мы все так его любили.

– Настоящий обломок викторианской эпохи, на мой взгляд.

– Вы прежде никогда с ним не встречались? Нет?

– Я? С этим милым ископаемым? Не помню.

– Он что-то такое говорил… Правда, не о Корнуолле. Кажется, о Джиллинге.

– Разве? – Миссис Дейкерс посмотрела на Мими отсутствующим взглядом. – Нет, нет. Марсель, мне нужны другие модели – «Petite Scandale»[25], затем «Дженни», затем «Голубой Пату»…

– Как ужасно, что сэр Бартоломью тоже умер! – вставила Мими.

– Дорогая, у меня нет слов! Слишком пронзительно! Но я от этого только выиграла. Женщины – отвратительные создания, они обожают сенсации и толпами ко мне валят. Да, вот эта модель «Пату» будто специально для вас создана! Вы только взгляните на эти забавные и слегка жеманные оборочки! Благодаря им платье выглядит восхитительно! Так свежо и совсем ненавязчиво! Да, признаюсь вам, дорогая, для меня смерть бедного сэра Бартоломью обернулась благом. Некоторые, кажется, даже подумывают, уж не я ли его отправила на тот свет. Ну, а я им подыгрываю. Мои заказчицы – глупые толстые гусыни – пялят на меня глаза. Просто пронзительно! И потом, понимаете…

Миссис Дейкерс замерла на полуслове: появилась величественная американка, очевидно, какая-то именитая и богатая заказчица.

Пока американка отводила душу, набирая целую кипу дорогих туалетов, Мими удалось незаметно исчезнуть, предупредив помощницу миссис Дейкерс, что она еще немного подумает, прежде чем сделает окончательный выбор.

Выйдя на Брутон-стрит, Мими посмотрела на часы. Было без двадцати час. Еще немного – и она сможет приступить к осуществлению второй части своего плана.

Она не спеша прогулялась до Беркли-сквер и обратно. Ровно в час она остановилась у витрины и сделала вид, будто разглядывает китайские безделушки.

В это время на Брутон-стрит торопливо вышла мисс Дорис Симе. Не дав ей дойти до Беркли-сквер, Мими ее окликнула:

– Извините, могу я с вами поговорить? Я не отниму у вас много времени.

Девушка с удивлением обернулась.

– Вы ведь манекенщица из «Амброзии», да? Сегодня вы там были. Позвольте вам сказать что у вас необыкновенно прелестная фигурка.

Дорис Симе слегка смутилась.

– Благодарю вас, мадам, вы слишком добры, – сказала она.

– И у вас такое милое, симпатичное лицо, – продолжала Мими, – что я отважилась просить вас об одолжении. Может быть, мы позавтракаем в «Беркли» или в «Ритце» и поговорим?

Немного подумав, Дорис Симе согласилась: во-первых, ее мучило любопытство, а во-вторых, она любила вкусно поесть.

Усевшись за столиком и сделав заказ, Мими приступила к делу.

– Надеюсь, это останется между нами, – сказала она, – Видите ли, у меня задание – написать о разных женских профессиях. Не могли бы вы немного рассказать о своей?

Дорис была немного разочарована, но тем не менее вежливо согласилась и принялась рассказывать, сколько часов в день ей приходится работать, каково жалованье, какие преимущества и недостатки…

Мими записывала сведения в маленький блокнот.

– Как мило, что вы мне помогли, – сказала она. – Я ужасно невежественна в этих вопросах. Все мне не новинку. Понимаете, я очень нуждаюсь в деньгах, и небольшой гонорар мне совсем не помешает. Представляете, какая дерзость – явиться в «Амброзию» и сделать вид, что могу купить там несколько платьев! По правде говоря, до самого Рождества я смогу потратить на одежду всего лишь несколько фунтов. Если бы миссис Дейкерс это знала! Она, наверное, пришла бы в бешенство.

Дорис хихикнула.

– Да уж наверное.

– А неплохо я сыграла, правда? Похоже было, что у меня полно денег?

– Вы держались просто великолепно, мисс Литтон Гор. Мадам уверена, что вы закажете кучу вещей.

– Боюсь, бедняжка будет разочарована, – засмеялась Мими.

Дорис снова хихикнула. Ей понравился ленч, и сама Мими – тоже. «Эта юная леди – из высшего общества, но совсем не задается», – думала она.

Заручившись расположением мисс Симе, Мими теперь уже спокойно и смело завела разговор о ее хозяйке.

– По-моему, миссис Дейкерс – настоящая ведьма, правда?

– Да, мы ее терпеть не можем, это так. Но в таланте ей не откажешь, а уж деловая хватка у нее – можно позавидовать. Не то что другие знатные дамы – не успеют открыть такой же салон, как тут же прогорают: их знакомые аристократки одеваться-то одеваются у них, а денег не платят. А у нашей мадам железный характер, хотя, надо отдать ей должное, она всегда играет по правилам. Ну и, конечно, вкус у нее безошибочный.., знает, что к чему. У нее талант – для каждого найдет тот стиль, который ему больше всего подходит.

– Наверное, кучу денег зарабатывает?

По глазам Дорис было видно – ей есть что об этом сказать.

– Не в моих привычках болтать лишнее или сплетничать…

– Конечно, – сказала Мими. – Пожалуйста, продолжайте.

– Но если хотите знать мое мнение, фирма на ладан дышит. Был тут некий джентльмен, еврей, они с мадам о чем-то говорили… По-моему, она одалживает деньги, чтобы как-то выкрутиться. Видно, надеется, что торговля оживится, но пока она на мели. По правде говоря, мисс Литтон Гор, временами она выглядит просто ужасно. Будто совсем отчаялась. Не представляю, какой был бы у нее вид, если бы не косметика. По-моему, она совсем сна лишилась.

– Что за человек ее муж?

– Кто его знает… Вообще-то, по-моему, непутевый. Мы его редко видим. Думаю, мадам все еще сильно к нему привязана, хотя никто из девушек не согласен со мной. Право, каких только мерзостей не наслушаешься…

– Например?

– О, не хочется даже повторять. Это не в моих правилах.

– Конечно, конечно. Итак, вы говорили?..

– Наши девушки всякое болтают. О каком-то молодом человеке.., будто он очень богат и.., заметно придурковат. Не сказать, чтобы совсем слабоумный, но винтиков явно не хватает. Мадам вертела им, как хотела. Рассчитывала, наверное, с его помощью поправить свои дела – он бы согласился на что угодно. Но его вдруг отправляют в морское путешествие.

– Кто отправляет? Доктор?

– Ну да, с Харли-стрит. Тот самый, которого потом убили в Йоркшире. Говорят, отравили…

– Сэр Бартоломью Стрендж?

– Да. Мадам была среди приглашенных, и девушки говорят, в шутку, конечно, что, мол, это мадам его на тот свет отправила. Отомстила ему! Конечно, это просто шутка.

– Конечно, – сказала Мими. – Девушки шутят, это понятно. Но, знаете, убийца, по-моему, должен быть именно такой, как миссис Дейкерс, – жестокий и безжалостный.

– Да, жестокости у нее хоть отбавляй. А уж до чего зла! Когда разойдется, так мы стараемся держаться от нее подальше. Говорят, и муж ее побаивается. А чему удивляться!

– Не упоминала ли она о некоем мистере Беббингтоне? Или о Джиллинге? Это такое местечко в Кенте.

– Нет, не припомню.

Дорис взглянула на часы.

– О, Господи! – всполошилась она. – Мне надо бежать. Не то опоздаю.

– До свидания и спасибо вам.

– Мне было так приятно с вами пообщаться, честное слово. До свидания, мисс Литтон Гор. Надеюсь, статья будет иметь успех. Буду с нетерпением ее ждать.

«Не дождешься, милочка», – подумала Мими и попросила принести счет.

Затем, перечеркнув наброски «статьи», она записала в своем маленьком блокноте:

«Синтия Дейкерс. Кажется, испытывает финансовые затруднения. Отличается, говорят, необычайно злобным нравом. По слухам, у миссис Дейкерс был роман с неким молодым человеком, очень богатым, которого сэр Бартоломью Стрендж отправил в морское путешествие. Упоминание о Джиллинге не вызвало никакой реакции, равно как и предположение, что миссис Дейкерс была знакома с Беббингтоном».

«Не слишком-то большой улов, – подумала Мими. – Мотив для убийства сэра Бартоломью малоубедителен. Мосье Пуаро, возможно, удастся извлечь из этого какую-то пользу, мне же ничего не приходит в голову».

Глава 7

Капитан Дейкерс

Мими, однако, выполнила еще не все из того, что было ею намечено на этот день. И теперь она направилась в Сент-Джонс-хаус, где жили Дейкерсы.

Это был новый дом с чрезвычайно дорогими квартирами. На окнах снаружи красовались роскошные ящики с цветами, а швейцары, одетые в униформу, были столь великолепны, что походили скорее на иностранных генералов.

Мими не стала входить в дом. Она принялась прогуливаться по противоположной стороне улицы. Проведя за этим занятием около часа, она высчитала, что отшагала, должно быть, несколько миль. Было уже половина шестого.

И вот наконец у дома остановилось такси, и из него вышел капитан Дейкерс. Мими, выждав минуту-другую, пересекла улицу и вошла в подъезд.

Она нажала звонок квартиры номер три. Дейкерс сам отворил дверь. Он даже не успел снять пальто.

– О, здравствуйте! Вы меня помните? Мы с вами встречались в Корнуолле, потом в Йоркшире.

– Да-да, конечно. И оба раза при трагических обстоятельствах. Входите, пожалуйста, мисс Литтон Гор.

– Я бы хотела повидать вашу жену. Она дома?

– Нет, она еще у себя в ателье на Брутон-стрит.

– Да, я сегодня там была. Я думала, она уже вернулась. Надеюсь, она не будет сердиться, что я сюда пришла. Не хотелось бы, право, вас тревожить…

У Мими был трогательно-растерянный вид.

«Хорошенькая девушка! Ей-богу, просто чертовски мила!» – подумал Фредди Дейкерс, а вслух сказал:

– Синтия раньше шести не вернется. А я только что из Ньюбери. Ну и денек выдался! Отвратительный. Вот я и ушел пораньше. Может, махнем в «Семьдесят два», дернем по коктейлю, а?

Мими кивнула, хотя у нее было сильное подозрение, что Дейкерс сегодня уже принимал горячительные напитки и ему, пожалуй, стоило бы воздержаться от дальнейшего их употребления.

Сидя в полутемном подвальчике и потягивая мартини, Мими говорила:

– Как интересно! Я раньше никогда здесь не была. Фредди снисходительно улыбался. Ему нравились хорошенькие молодые девушки. Не сказать, чтобы они были главным его увлечением, но все же…

– Сногсшибательный случай, правда? – говорил он. – Я про тот обед в Йоркшире. Вот потеха-то – доктора отравили! Понимаете, о чем я? Все наоборот! Ведь любой доктор сам кого хочешь отравит.

Он громко захохотал над своей шуткой и заказал еще порцию розового джина.

– Остроумно! – сказала Мими. – Мне даже в голову не пришло так взглянуть на дело.

– Шутка, – изрек Фредди Дейкерс.

– Вообще-то странно, правда? Стоит нам встретиться, как кто-то умирает.

– Весьма странно. Вы говорите о том старике пасторе, как бишь его? Ну, о том, который дал дуба в доме у Картрайта?

– Да, о мистере Беббингтоне. Вы ведь помните, как он скончался? Совершенно неожиданно! И это очень подозрительно.

– Ч-чертовски п-подозрительно, – проговорил мистер Дейкерс. – Да и вообще паршиво – не успеешь оглянуться, а человек-то уж концы отдал… Тут и приходит паршивая такая мыслишка, что скоро, мол, и твоя очередь… Фу, прямо дрожь пробирает.

– А раньше вы никогда не встречались с мистером Беббингтоном? Ну, хоть, например, в Джиллинге?

– Не слышал про такое место. Да если когда-нибудь и видел этого старикашку, то не припомню. Чего ради мне на него засматриваться? Забавно только, что он отправился к праотцам тем же способом, что и старина Стрендж. Вот что странно. А может, его тоже.., того, а?

– Вы думаете?

Дейкерс помотал головой.

– Да нет… Кокнуть пастора? Зачем? Вот доктора – другое дело…

– Да. Доктор – совсем иное дело.

– К-конечно, иное. Само собой. Уж эти доктора… Везде, черт их дери, суют свой нос. – Язык у него начал заплетаться. Он подался вперед. – Нипочем не отстанут. Понимаете?

– Нет.

– Ну, суются в вашу жизнь. Будто им, черт побери, все позволено. Вот кому надо руки укоротить.

– Что-то в толк не возьму, о чем вы?

– Дорогая моя, я ж вам объясняю. Запрут человека.., и точка. Вот я о чем… Упекут, черт их подери. Пощады от них не жди. Упекут, всего на свете лишат. Как ни проси, хоть в ногах валяйся – ни-ни… Муки адские терпишь, а им все нипочем… Вот вам и доктора. Говорю вам, я их знаю…

Он сморщился, точно от боли. Маленькими, как буравчики, глазками он тревожно вглядывался куда-то в пространство позади Мими.

– Ад, говорю вам, настоящий ад. И они называют это лечением! Считают, что делают доброе дело. Скоты!

– И сэр Бартоломью Стрендж?.. – осторожно начала Мими.

Но он ее перебил:

– Сэр Бартоломью Стрендж! Сэр Бартоломью Лжец! Хотел бы я знать, что творится в его хваленом санатории. Нервные болезни… Это они так говорят. Туда запрут, а обратно – ни-ни. И еще уверяют, будто ты пришел по собственной воле! Как бы не так! Хватают тебя, когда ты в горячке и ничего не соображаешь…

Его била дрожь, рот нервно подергивался.

– Что-то я расклеился, – виновато сказал он. – Совсем расклеился.

Он подозвал официанта и с пьяным упорством стал требовать, чтобы Мими выпила еще стаканчик. Она отказывалась. Тогда он велел подать еще одну порцию для себя.

– Так-то лучше, – пробормотал он, осушив стакан. – А то нервы совсем расходились. Самое паршивое, когда нервы сдают… Главное – не злить Синтию… Она не велит мне болтать… – Он начал клевать носом. – Как бы в полиции не узнали… А то еще подумают, что это я прикончил старину Стренджа. Э? Вы ведь понимаете, правда? Кто-то же его прикончил? Один из нас… Смех, да и только… Кто из нас? Вот вопрос!

– Может быть, вы догадываетесь кто?

– Почему это вы у меня спрашиваете? Почему это я должен догадываться? – Он злобно и подозрительно сверлил Мими своими буравчиками. – Ничего я не знаю. Говорю вам, не знаю. И не собирался я у него «лечиться». Мало ли что Синтия там говорит… Не собирался, и точка. Он что-то затевал… Они с Синтией оба что-то затевали… Но у них не вышло – меня не одурачишь!

Он выпрямился.

– Я еще могу постоять за себя, мисс Литтон Гор.

– Не сомневаюсь. Скажите, не слышали ли вы о некоей миссис де Рашбриджер? Она лечится в санатории сэра Бартоломью.

– Рашбриджер? Рашбриджер… Старина Стрендж что-то говорил… А что говорил? Не помню… – Он вздохнул, помотал головой. – Память сдает, вот в чем дело… И кругом недруги… Много недругов… Они, наверное, и сейчас шпионят за мной…

Он снова тревожно огляделся. Потом перегнулся через стол к Мими и зашептал:

– Что эта чертова кукла делала в моей комнате?

– Какая кукла?

– Ну та, что похожа на кролика. Она еще пьески пишет. Утром, на другой день после того, как он скончался.., я позавтракал, поднимаюсь к себе, а она крадется из моей комнаты. Увидела меня и шмыг по коридору, на ту половину, где комнаты для прислуги. Странно, правда? Что ей там понадобилось? Что-то искала? И вообще, чего она там вынюхивала? Что ей нужно?

Он снова наклонился к Мими и таинственно прошептал:

– А может, Синтия правду говорит, как вы думаете?

– А что она говорит?

– Говорит, мне померещилось. Говорит, у меня галлюцинации. – Он виновато улыбнулся. – Со мной и правда такое случается. Розовые мыши.., змеи и все такое прочее. Но женщины мне еще никогда не мерещились… Нет, я в самом деле ее видел. Очень подозрительная личность. И глаза у нее такие паршивые. Так и пронизывают насквозь.

Капитан Дейкерс откинулся на мягком диване. Казалось, он вот-вот заснет.

Мими поднялась.

– Ну, мне пора. Очень вам благодарна, капитан Дейкерс.

– Не благодарите… Очарован… Совершенно очарован… – бубнил он.

Голос его упал до шепота, потом послышалось какое-то неясное бормотание.

«Лучше уйти, не то еще очнется и увяжется за мной», – подумала Мими.

Она вышла из прокуренного зала в вечернюю прохладу улицы.

Беатрис, горничная, говорила, что мисс Уиллс за всеми подглядывала и подслушивала. А теперь вот и капитан Дейкерс тоже. Что она там высматривала? Что нашла? Неужели ей что-то известно?

Что кроется за сбивчивым рассказом капитана Дейкерса? Может быть, он тайно ненавидел и боялся сэра Бартоломью?

Что ж, вполне вероятно.

Но в деле Беббингтона он явно не замешан. В его болтовне на это и намека нет.

«А что, если Беббингтон вовсе и не был отравлен?» – размышляла Мими.

И вдруг у нее перехватило дыхание. «Эксгумация в Корнуолле», – прочла она крупно набранный заголовок. Газета лежала на прилавке в нескольких футах от девушки.

Мими торопливо протянула пенни и схватила газету. Она хотела было отойти от прилавка, но столкнулась с какой-то женщиной, которая тоже уткнулась в газету. Мими подняла глаза, извинилась и в тот же миг узнала в незнакомке секретаря сэра Чарлза – безупречную мисс Милрей.

Стоя рядом, обе бросились искать экстренное сообщение. Ага, вот оно.

«ЭКСГУМАЦИЯ В КОРНУОЛЛЕ». Буквы плясали у Мими перед глазами. Исследование внутренних органов… Никотин…

– Значит, его тоже отравили, – сказала она.

– Ох, дорогая! – воскликнула мисс Милрей. – Все это ужасно! Просто ужасно!

Всегдашнее самообладание на этот раз, похоже, ей изменило. Мими смотрела на нее с удивлением. Она привыкла считать, что мисс Милрей чужды обычные человеческие чувства.

– Я потрясена. Понимаете, я ведь знала его с детства.

– Кого? Мистера Беббингтона? – изумленно спросила Мими.

– Да, У меня мама живет в Джиллинге, а он был там викарием… Я просто убита.

– О да, конечно.

– Не знаю даже, как мне быть.

Мисс Милрей немного покраснела, поймав на себе удивленно-вопросительный взгляд Мими, и торопливо заговорила:

– Я бы хотела написать миссис Беббингтон. Боюсь только, что это покажется.., ну, не совсем… Не знаю, как мне поступить.

Мими так толком и не поняла, что хотела сказать мисс Милрей.

Глава 8

Анджела Сатклифф

– А ну-ка, признавайтесь, кто вы – добрый знакомый или сыщик, – говорила мисс Сатклифф с насмешливой улыбкой в глазах.

Она сидела в кресле с жесткой спинкой, скрестив ноги. Седые волосы были тщательно и со вкусом уложены. Мистер Саттертуэйт залюбовался ее стройными, с тонкими лодыжками, ногами в прелестных туфельках. От мисс Сатклифф исходило неотразимое очарование, которым она была в значительной степени обязана своему редкостному умению ничего не принимать всерьез.

– Дорогая, разве учтиво сразу взять да огорошить гостя таким вопросом?

– Учтиво, мой друг, учтиво. Живо отвечайте, зачем пришли – ради моих прекрасных глаз, как сказал бы душка-француз, или начнете выспрашивать меня об убийствах, гадкий вы человек.

– Ну, конечно, ради прекрасных глаз. Как можно сомневаться! – отвечал мистер Саттертуэйт с легким поклоном.

– Очень даже можно. Можно и нужно, – решительно заявила мисс Сатклифф. – Вы только на вид такой паинька, а в душе вы жестокий и кровожадный.

– Помилуйте!

– О да! Кстати, мистер Саттертуэйт, помогите мне. Я никак не могу решить – если вас подозревают в убийстве, это оскорбительно или лестно? Пожалуй, все-таки лестно.

Она немного склонила голову к плечу, и губы ее медленно, словно нехотя, сложились в обворожительную улыбку. Эта знаменитая улыбка Анджелы Сатклифф действовала безотказно.

«Очаровательное создание!» – подумал мистер Саттертуэйт.

– Признаюсь вам, дорогая, загадка смерти сэра Бартоломью просто не дает мне покоя. Вы, может быть, знаете, что мне и прежде приходилось заниматься подобными расследованиями, по-любительски, конечно…

Он скромно умолк, надеясь, вероятно, что мисс Сатклифф как-то выкажет свою осведомленность о его славной деятельности. Однако она просто спросила:

– Скажите, то, что говорила эта девушка, правда?

– Какая девушка? И что она говорила?

– Мисс Литтон Гор. Кстати, она, кажется, обожает Чарлза… Какой он все-таки проказник – никак не образумится. Так вот, мисс Литтон Гор считает, что этого милого старика пастора тоже убили.

– А что думаете вы?

– Ну, скончался он при таких же точно обстоятельствах, как и сэр Бартоломью… А эта девушка отнюдь не глупа. Скажите, у Чарлза это серьезно?

– Думаю, в таком деле ваше суждение окажется куда вернее моего.

– Как вы скучны с вашей осторожностью! – в сердцах воскликнула мисс Сатклифф. – Сама я ужас до чего неосторожна, – со вздохом добавила она. – Я хорошо знаю Чарлза. Да и вообще мужчин, – снова заговорила мисс Сатклифф, бросив на собеседника быстрый взгляд из-под ресниц. – Кажется, он собирается остепениться. Напустил на себя такой добродетельный вид. Помяните мое слово, не успеете вы и глазом моргнуть, как он женится. А едва мужчина обзаведется семьей, он становится непроходимо скучен. Куда уходит все его обаяние!

– Я всегда удивлялся, отчего сэр Чарлз до сих пор не женился.

– Дорогой мой, ему это и в голову не приходило. Он не из тех, кто женится. А какой он был очаровательный. – Она вздохнула. Взгляд ее потеплел. – Ведь мы с ним.., к чему скрытничать, когда все знают. Восхитительное было время… Но мы остались друзьями. Наверное, поэтому милая крошка Литтон Гор смотрит на меня как на врага. Думает, что я до сих пор питаю tendresse[26] к Чарлзу. Может быть… Но, во всяком случае, писать мемуары и вспоминать в подробностях свои романы, как это принято среди моих друзей, я не собираюсь. Наша крошка Мими наверняка не одобрила бы подобной затеи. Она была бы шокирована. Нынешних девиц так легко шокировать. А вот ее матушку, уверяю вас, ничем не проймешь. Ох уж эти душечки с их викторианским смирением, не так-то просто вывести их из равновесия. Они так сдержанны, так немногословны, но, как известно, в тихом омуте…

Мистер Саттертуэйт ограничился весьма лаконичным замечанием:

– Думаю, вы правы, Мими Литтон Гор вам не доверяет.

Мисс Сатклифф нахмурилась.

– Кажется, я тоже немного ревную его к ней. Мы, женщины, как кошки, правда? То царапаемся, то мяукаем, то мурлычем. – Она засмеялась. – Почему Чарлз сам не захотел со мной поговорить? Наверное, из щепетильности. Должно быть, он меня подозревает. А вы, мистер Саттертуэйт? Вы меня подозреваете?

Она встала, простерла руку.

– «И рука все еще пахнет кровью. Никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха…»[27] – Мисс Сатклифф внезапно умолкла. – Нет, я не леди Макбет. Моя стихия – комедия.

– По-моему, дорогая, у вас не было ровно никаких причин желать зла сэру Бартоломью, – сказал мистер Саттертуэйт.

– Да, вы правы. Мне нравился Бартоломью Стрендж. Мы с ним были друзья. Именно поэтому я и хочу принять участие в расследовании, хочу, чтобы убийцу нашли. Скажите, я могу чем-нибудь помочь?

– Но вы ведь, мисс Сатклифф, наверняка не видели и не слышали ничего такого, что имеет отношение к убийству?

– Нет, все, что я знала, я уже рассказала в полиции. Гости едва успели съехаться.., его смерть случилась в первый же вечер.

– А как насчет дворецкого?

– Не знаю, просто не обратила на него внимания.

– Может быть, кто-то из гостей держался как-то необычно, не заметили?

– Нет. Ну, конечно, этот мальчик, как его? Мендерс? Он появился нежданно-негаданно.

– Сэр Бартоломью, наверное, был удивлен?

– Да. По-моему, да. Перед тем, как мы сели за стол, он мне сказал, что это очень странно. «Новый способ открывать ворота – просто сносить их». Так он выразился. И еще добавил: «Только этот юнец снес не ворота, а стену».

– Сэр Бартоломью был в хорошем расположении духа?

– Ода!

– Что за потайной ход, о котором вы говорили в полиции?

– Кажется, в него можно попасть из библиотеки. Сэр Бартоломью обещал мне его показать. Но не успел.

– А как у вас зашел об этом разговор?

– Сэр Бартоломью сказал, что недавно купил старинный письменный стол орехового дерева. «Нет ли там потайного ящика?» – спрашиваю я. Обожаю потайные ящики, у меня к ним пристрастие. А он отвечает: «Нет, потайного ящика нет, но зато в доме есть потайной ход».

– Не упоминал ли он о пациентке, некой миссис де Рашбриджер?

– Нет.

– Может быть, вам известно местечко под названием Джиллинг в Кенте?

– Джиллинг? Нет, не слыхала.

– Вы ведь прежде, наверное, встречались с мистером Беббингтоном?

– А кто он?

– Пастор, который скончался – или был убит? – в «Вороновом гнезде».

– Ах, пастор. Я и забыла, как его зовут. Нет, никогда его раньше не встречала. А кто вам сказал, что мы были с ним знакомы?

– Один человек, которому можно верить, – отчаянно соврал мистер Саттертуэйт.

Это сообщение, казалось, позабавило мисс Сатклифф.

– Этот пастор, конечно, славный старик. Но подумать, что у меня с ним был роман? Правда, среди архидьяконов попадаются этакие проказники, вы замечали? Отчего же викарии должны от них отставать? Но тут совсем иное дело – бедняги уже нет в живых, и я не посмею осквернить память о нем недостойными подозрениями. Ей-богу, до этого злосчастного обеда я и в глаза его не видела.

Пришлось мистеру Саттертуэйту довольствоваться этим объяснением.

Глава 9

Мюриэл Уиллс

Дом номер пять по Аппер Кэткарт-роуд в Тутинге мало походил на жилище автора острых сатирических пьес.

Сэра Чарлза провели в комнату с бежево-серыми, цвета овсяной муки стенами, которые украшал фриз из желтоватых веночков, с портьерами из розового бархата, со множеством фотографий и фарфоровых собачек, с телефоном, стыдливо накрытым куклой в пышных юбках, с изобилием столиков и латунных фигурок сомнительного происхождения – то ли из Бирмингема, то ли из Восточной Азии.

Мисс Уиллс вошла в комнату так тихо, что сэр Чарлз, который в это время рассматривал смешного долговязого Пьеро, валявшегося на диване, не услышал ее шагов.

– Здравствуйте, сэр Чарлз, – сказала она тонким голоском. – Рада вас видеть.

Сэр Чарлз круто обернулся.

Мисс Уиллс была одета в мягкий джемпер, который уныло болтался на ее костлявом теле. Чулки морщились на худых ногах, обутых в лакированные туфли на высоченных каблуках.

Сэр Чарлз пожал ей руку, взял предложенную ему сигарету и опустился на диван рядом с Пьеро. Мисс Уиллс села напротив. Стекла ее пенсне вспыхивали в лучах света, падающего из окна.

– Подумать только, как это вы меня отыскали, – сказала она. – Мама будет в восторге. Она обожает театр, особенно всякие чувствительные спектакли. Только и говорит что о той пьесе, где вы играли принца. Ходит на дневные представления и любит полакомиться шоколадом. Она у меня такая.., заядлая театралка.

– Как это мило! Вы себе не представляете, до чего приятно, когда тебя помнят. Вообще-то память у наших зрителей такая короткая, – вздохнул сэр Чарлз.

– Мама будет потрясена, если вас увидит. На днях приходила мисс Сатклифф, так она была в восторге.

– К вам приходила Анджела?

– Да. Она ставит мою пьесу «Собачка смеется». Может быть, слышали?

– Конечно, – сказал сэр Чарлз. – Читал об этом. Весьма интригующее название.

– Рада, что вы так думаете. Мисс Сатклифф оно тоже понравилось. Это осовремененная интерпретация детских шуточных стихов. Много всякой забавной чепухи. В общем, вздор, ерунда, разные смешные происшествия. Само собой, все вертится вокруг героини, которую играет мисс Сатклифф. Все пляшут под ее дудку. Вот, собственно и все.

– Неплохо. Наша сумасшедшая жизнь, что она такое, как не забавная шутка! А собачка смеется, глядя на нас, да?

«Она сама и есть эта собачка, – осенило вдруг сэра Чарлза. – Смотрит и смеется».

Пенсне мисс Уиллс перестало отсвечивать, и сквозь стекла на сэра Чарлза глянули умно и проницательно светло-голубые глаза.

«Ей палец в рот не клади», – подумал он и сказал:

– Угадайте, что меня к вам привело?

– Уж конечно не только желание повидать мою скромную особу, – насмешливо улыбнулась мисс Уиллс.

«Какая огромная разница! Между тем, как она говорит и как пишет. Говорит добродушно и насмешливо, а пишет умно, зло и цинично», – удивлялся про себя сэр Чарлз.

– На самом деле мысль посетить вас мне подал Саттертуэйт. Он считает, что прекрасно разбирается в людях.

– Он и впрямь в них разбирается. Я бы сказала, это его хобби.

– Он считает, что в тот вечер в Мелфорт Эбби вы наверняка приметили все, что заслуживает внимания.

– Так и сказал?

– Да.

– Признаюсь вам, мне было очень интересно. Понимаете, мне прежде никогда не приходилось быть свидетельницей убийства. Писатель ведь должен все мотать на ус, правда?

– Само собой разумеется.

– Вот я и старалась ничего не упустить. «Высматривала и вынюхивала, как сказала Беатрис», – подумал сэр Чарлз.

– Наблюдали за гостями?

– Да.

– Что же вам удалось заметить?

Стекла пенсне снова блеснули.

– Ничего существенного. Если бы заметила что-нибудь важное, то уж конечно сообщила бы полиции, – добавила она тоном законопослушной гражданки.

– Но что-то же все-таки вам удалось подметить?

– Я всегда все подмечаю. Тут уж ничего не поделаешь. У меня на этот счет пунктик, – усмехнулась мисс Уиллс.

– Так что же именно?

– Да ничего, ничего особенного, сэр Чарлз. Просто всякая всячина, разные мелочи, в которых проявляется психология людей. Наблюдать людей – увлекательнейшее занятие. Они все такие типичные, понимаете?

– Типичные? В чем?

– В своих характерах. Ох, не могу объяснить, такая бестолковая, – снова усмехнулась она.

– Перо у вас беспощадное, чего не скажешь о вашей манере вести беседу, – улыбнулся сэр Чарлз.

– Не очень-то любезно с вашей стороны, сэр Чарлз, называть меня беспощадной.

– Моя дорогая мисс Уиллс, признайтесь, что ваше перо разит наповал.

– Вы несносны, сэр Чарлз. Уж если на то пошло, так это вы ко мне беспощадны.

«Пора кончать с этой болтовней, не то совсем увязнешь», – подумал про себя сэр Чарлз и сказал:

– Значит, ничего определенного вы не обнаружили, мисс Уиллс?

– Да нет, не то чтобы совсем ничего. Кое-что было. Следовало сказать полицейским, да я запамятовала.

– Так что же это было?

– Родимое пятно. Красноватое родимое пятно на руке у дворецкого, на левом запястье. Я заметила у него это пятно, когда он подавал мне овощи. Наверное, такая подробность может оказаться полезной для расследования.

– Я бы даже сказал, весьма полезной. Полиция изо всех сил старается выследить этого Эллиса. Право, мисс Уиллс, вы необыкновенная женщина. Никто – ни прислуга, ни гости – не заметил этого родимого пятна.

– Как правило, люди смотрят, но не видят, – заметила мисс Уиллс.

– Где именно было это пятно? И какой оно величины?

– Пожалуйста, покажите ваше запястье.

Сэр Чарлз протянул руку.

– Благодарю вас. Вот тут.

Мисс Уиллс уверенно притронулась пальцем к тому месту на запястье сэра Чарлза, где, по ее мнению, было родимое пятно.

– Величиной примерно с шестипенсовик, а по форме оно напоминало Австралию.

– Спасибо, я все понял, – сказал сэр Чарлз, опуская манжету.

– Думаете, я должна написать об этом в полицию?

– Конечно. Вы дадите им в руки самую важную примету. Ведь в детективных романах, черт возьми, злодей всегда помечен каким-нибудь особым родимым пятном. Так неужели жизнь менее изобретательна, чем убогая фантазия какого-то писаки!

– В романах обычно фигурируют шрамы, – задумчиво проговорила мисс Уиллс.

– А чем, собственно, хуже родимое пятно?

Сэр Чарлз, казалось, был страшно доволен собой, совсем как мальчишка.

– Вся штука в том, – заявил он, – что люди, за редким исключением, ужасно безлики. Ну просто не за что зацепиться.

Мисс Уиллс вопросительно посмотрела на него.

– Возьмите, например, Беббингтона, – продолжал сэр Чарлз. – Какая у него наружность? Да никакая. Даже нечего вспомнить.

– Ну нет, у него были очень выразительные руки. Я бы сказала, руки ученого. Красивые длинные пальцы, правда, немного тронутые артритом, и на редкость изящные ногти.

– Вы необычайно наблюдательны. А впрочем, неудивительно, вы же давно его знали.

– Кого? Беббингтона?

– Ну да, он сам мне говорил. И даже место называл, не могу сейчас вспомнить какое.

Мисс Уиллс покачала головой.

– Нет. Должно быть, вы меня с кем-то путаете, – решительно сказала она. – Или мистер Беббингтон ошибся. Я его никогда прежде не встречала.

– Нет, верно, я ошибся. Подумал, может быть, в Джиллинге…

Он испытующе смотрел на мисс Уиллс. Она невозмутимо выдержала его взгляд:

– Нет.

– А вам, мисс Уиллс, не приходило в голову, что его тоже отравили?

– Я слышала, что вы с мисс Литтон Гор склонны так думать. Вернее, не столько она, сколько именно вы.

– А.., гм.., что думаете вы?

– Маловероятно.

Немного разочарованный полным равнодушием мисс Уиллс к его версии, сэр Чарлз переменил тему.

– Скажите, не упоминал ли сэр Бартоломью о миссис де Рашбриджер?

– Нет. Сколько мне помнится, нет.

– Это его пациентка, лечится у него в санатории. У нее нервное потрясение и потеря памяти.

– Об амнезии он действительно упоминал. Говорил, что можно загипнотизировать больного и вернуть ему память.

– Стало быть, говорил? Интересно, имеет ли это отношение к делу?

Сэр Чарлз задумчиво хмурился. Мисс Уиллс молчала.

– Не могли бы вы припомнить еще что-нибудь? О других гостях, например? – заговорил наконец сэр Чарлз.

Ему показалось, что мисс Уиллс немного замялась.

– Нет, – сказала она.

– О миссис Дейкерс? О капитане Дейкерсе? О мисс Сатклифф? Или о мистере Мендерсе?

Сэр Чарлз напряженно вглядывался в лицо мисс Уиллс.

Ресницы ее слегка дрогнули за стеклами пенсне. Впрочем, может быть, ему просто показалось.

– Боюсь, мне нечего больше вам сказать, сэр Чарлз.

– Ну что ж. – Он встал. – Саттертуэйт будет разочарован.

– Весьма сожалею, – чопорно произнесла мисс Уиллс.

– Мне тоже жаль, что напрасно вас обеспокоил. Вероятно, вы работали?

– Да, я писала.

– Новую пьесу?

– Да. Сказать по правде, хочу в ней вывести некоторых участников Мелфортской трагедии.

– Не боитесь, что вас обвинят в диффамации[28]?

– Нет, сэр Чарлз, люди никогда не узнают себя в литературных персонажах, – усмехнулась мисс Уиллс. – Если, конечно, как вы только что выразились, беспощадно списываешь их с натуры.

– Стало быть, вы считаете, что все мы завышаем свои достоинства и поэтому не узнаем себя, если портрет написан достаточно грубо и правдиво. Я был трижды прав, мисс Уиллс, назвав вас беспощадной.

В ответ она снова усмехнулась.

– Вам нечего бояться, сэр Чарлз. Как правило, женщины не бывают беспощадны к мужчинам. Разве уж в каком-то исключительном случае. Женщины беспощадны только друг к другу.

– Значит, в новой пьесе вы вонзаете аналитический нож в какую-то несчастную даму? Интересно, в кого же? Кажется, я догадываюсь. Наверное, это Синтия. Представительницы прекрасного пола ее терпеть не могут.

Мисс Уиллс не отвечала. Она только улыбалась своей загадочной улыбкой.

– Вы свои пьесы пишете или диктуете?

– Пишу, потом отдаю перепечатывать.

– Вам нужен секретарь.

– Может быть. Эта деловитая мисс.., мисс Милрей все еще у вас служит?

– Да. Она ездила к матери, в деревню, но теперь уже вернулась. Необычайно деятельная особа.

– Безусловно. Пожалуй, немного слишком.., порывиста.

– Порывиста? Мисс Милрей?

Сэр Чарлз удивленно посмотрел на нее. Никогда, даже в самых буйных полетах фантазии, он не мог бы вообразить себе, что мисс Милрей способна на порывы.

– Вот именно. Иногда, – сказала мисс Уиллс. Сэр Чарлз пожал плечами.

– Нет, мисс Милрей не человек, это.., робот. До свидания, мисс Уиллс. Простите, что потревожил вас, и, пожалуйста, не забудьте сообщить в полицию об этой самой штуке.

– О родимом пятне на правом запястье у Эллиса? Нет, не забуду.

– Ну, прощайте. Впрочем, минутку, вы говорите, на правом запястье? А разве не на левом?

– Я так сказала? Какая глупость, право.

– Так на котором же?

Мисс Уиллс сосредоточенно прищурилась.

– Постойте. Я сидела так, а он… Будьте добры, сэр Чарлз, пожалуйста, возьмите эту медную тарелку и сделайте вид, что подаете мне блюдо с овощами. Отсюда, с левой стороны.

Сэр Чарлз взял с полки кованую медную на редкость безобразную тарелку и поднес ее мисс Уиллс со словами:

– Капусты, мадам?

– Благодарю. Теперь я совершенно уверена. Левое запястье, как я сначала и говорила. Ужасно глупо, что я перепутала.

– Ну что вы, – возразил сэр Чарлз. – Левое, правое – так легко перепутать.

И он в третий раз откланялся.

Закрывая дверь, он оглянулся. Мисс Уиллс смотрела не на него. Она стояла там, где они попрощались, устремив взгляд на огонь. На губах у нее играла торжествующая злобная усмешка.

Сэр Чарлз был поражен.

«Она что-то знает, – подумал он. – Готов поклясться, что знает. Но говорить не хочет… Что же она знает, черт побери?»

Глава 10

Оливер Мендерс

В конторе компании «Шпейер и Росс» мистер Саттертуэйт справился об Оливере Мендерсе и передал свою визитную карточку.

Его немедленно проводили в небольшую комнату, где за письменным столом сидел Оливер.

Молодой человек встал и пожал мистеру Саттертуэйту руку.

– Как мило, что вы нашли время навестить меня, сэр, – сказал он.

Однако за этим вежливым приветствием подразумевалось совсем иное:

«Да, я вынужден перед вами распинаться, никуда не денешься!»

Однако от мистера Саттертуэйта отделаться было не так-то просто. Он уселся, не спеша высморкался и сказал, сверля Оливера взглядом поверх носового платка:

– Знаете новости?

– Вы о финансовых новостях? Да, доллар сегодня…

– Речь не об этом, а об эксгумации в Лумауте. Беббингтон был отравлен. Никотином.

– Ах, это! Да, знаю. Наша неугомонная Мими будет довольна. Она все время твердила, что это убийство.

– А вас это известие совсем не трогает?

– Я не охотник до всяких ужасов. В конце концов, убийство, – он пожал плечами, – это так жестоко и так.., неэстетично.

– Ну, положим, не всегда так уж неэстетично.

– Да? Ну, может быть.

– Зависит от того, кто совершает убийство. Вот вы, например, наверняка не погрешили бы против хорошего вкуса.

– Весьма признателен за столь лестное для меня мнение, – произнес Оливер, по привычке манерно растягивая слова.

– А вот авария, которую вы подстроили, мой юный друг, явно безвкусна. В полиции, по-моему, разделяют мое мнение.

Наступило молчание, затем на пол упала ручка. Наконец Оливер сказал:

– Простите, не совсем вас понял.

– Что ж тут непонятного? Представление, которое вы разыграли в Мелфорт Эбби, не назовешь слишком удачным. Хотелось бы знать, зачем вам это понадобилось.

Снова молчание. Потом Оливер спросил:

– Так, значит, в полиции меня подозревают?

Мистер Саттертуэйт кивнул.

– Конечно. Ваше появление у сэра Бартоломью выглядит весьма подозрительно, вам не кажется? – мягко сказал он. – Но, может быть, у вас есть какое-то убедительное объяснение?

– Объяснение-то есть, – нехотя проговорил Оливер. – Не знаю, правда, насколько оно убедительно.

– Расскажите, чтобы я мог судить.

Помолчав, Оливер сказал:

– Я действовал так, как предложил мне сам сэр Бартоломью.

– Что?! – воскликнул мистер Саттертуэйт.

– Странно, да? Я и сам удивился. Но тем не менее это правда. Я получил письмо, где сэр Бартоломью предлагал мне подстроить аварию, явиться к нему и попросить, чтобы он меня приютил. Он не хотел ничего объяснять в письме, сказал, что сделает это при первом же удобном случае.

– Ну, и объяснил?

– Нет. Я ведь появился там как раз перед самым обедом. Поговорить с ним наедине не удалось. А потом он.., его отравили.

Обычное скучающе-утомленное выражение исчезло с лица Оливера. Его темные глаза так и впились в лицо собеседника. Казалось, ему важно было узнать, какое впечатление произвело его признание на собеседника, на мистера Саттертуэйта.

– У вас это письмо сохранилось?

– Нет, я его порвал.

– Жаль, – сухо заметил мистер Саттертуэйт. – В полиции вы об этом говорили?

– Нет, они бы все равно не поверили.

– Да, поверить трудно.

Мистер Саттертуэйт задумался. Мог ли сэр Бартоломью написать такое письмо? Не похоже – совсем не в его характере. История с письмом отдает дешевой мелодрамой, столь чуждой здравому смыслу, которым всегда отличался доктор.

Поймав на себе испытующий взгляд молодого человека, мистер Саттертуэйт подумал про себя: «Смотрит, проглотил ли я эту пилюлю».

– И сэр Бартоломью ничего вам не объяснил? – спросил мистер Саттертуэйт.

– Ничего.

– Невероятно!

Оливер промолчал.

– Значит, вы просто исполнили его просьбу?

Оливер снова напустил на себя устало-скучающий вид.

– Да, видите ли, его предложение было столь необычно. Оно обещало нечто увлекательное. Признаться, мне стало любопытно.

– Скажите, а не случилось ли чего-нибудь еще?

– Чего-нибудь еще? Что вы имеете в виду, сэр?

Мистер Саттертуэйт и сам толком не знал, что он имеет в виду. Им двигало какое-то неясное чувство.

– Ну, чего-нибудь такого, что можно истолковать не в вашу пользу?

Оливер молчал, что-то обдумывая, потом пожал плечами.

– Пожалуй, лучше уж мне чистосердечно в этом признаться, – сказал он. – Вряд ли эта женщина будет держать язык за зубами.

Мистер Саттертуэйт насторожился.

– Наутро после смерти сэра Бартоломью, когда мы разговаривали с мисс Энтони Эстор, я вынул из кармана бумажник. Из него выпал листок. Мисс Эстор подняла его и протянула мне.

– Ну и что же?

– К сожалению, прежде чем отдать его мне, она бросила на него взгляд. А это была вырезка из газеты – о никотине, о том, что это смертельный яд и так далее.

– А как случилось, что вы заинтересовались никотином?

– Да я вовсе и не интересуюсь. Даже не помню, как сунул эту вырезку в бумажник… Чепуха какая-то…

«Да уж, звучит совсем неубедительно», – подумал мистер Саттертуэйт.

– Наверное, она уже успела сообщить об этом полиции, – сказал Оливер.

Мистер Саттертуэйт покачал головой.

– Не думаю. По-моему, она предпочитает помалкивать о том, что ей известно. Копит материал в своих собственных целях.

Оливер Мендерс порывисто подался к собеседнику.

– Я не виновен, сэр, ни в чем не виновен.

– Да я и не собираюсь вас обвинять, – кротко заметил мистер Саттертуэйт.

– Но кто-то обвиняет. Кто-то натравливает на меня полицию.

Мистер Саттертуэйт снова покачал головой.

– Нет, нет.

– Тогда почему вы ко мне пришли?

– Отчасти потому, что мне нужно это для моего собственного расследования, – заявил он важно. – А отчасти потому, что меня попросил зайти к вам мой друг.

– Ваш друг?

– Да, Эркюль Пуаро.

– А, этот тип! – вырвалось у Оливера. – Он что, вернулся в Англию?

– Да.

– Зачем?

Мистер Саттертуэйт поднялся.

– А зачем собака идет по следу? – произнес он с пафосом и удалился, весьма довольный своей находчивостью.

Глава 11

Пуаро устраивает званый вечер

Сидя в удобном кресле в своих роскошных, хотя и немного безвкусных, апартаментах в отеле «Ритц», Эркюль Пуаро внимательно выслушал подробные отчеты своих друзей.

Мими примостилась на ручке кресла, сэр Чарлз стоял поодаль, так что мог видеть всех собравшихся.

– Итак, у всех у нас полный провал, – говорила Мими.

– Ну-ну, не преувеличивайте, – терпеливо увещевал ее Пуаро. – Что касается дела мистера Беббингтона, да, тут вам не повезло. Зато вы собрали другие очень важные сведения.

– Мисс Уиллс что-то скрывает, – сказал сэр Чарлз. – Готов поклясться.

– Да и у капитана Дейкерса тоже совесть нечиста, – кивнул Пуаро. – И миссис Дейкерс, она отчаянно пыталась достать деньги, а сэр Бартоломью ей помешал.

– А что вы думаете об истории с письмом, которую наплел мне Мендерс? – подал голос мистер Саттертуэйт.

– Крайне удивлен. Чрезвычайно странный поступок, совсем не в характере сэра Бартоломью.

– Думаете, Мендерс лжет? – с грубоватой прямотой спросил сэр Чарлз.

– Трудно сказать. Ложь лжи рознь, – заметил Пуаро. Немного подумав, он спросил:

– Стало быть, мисс Уиллс написала пьесу специально для мисс Сатклифф?

– Да. Премьера в следующую среду.

– О! – воскликнул Пуаро. И снова воцарилось молчание, которое нарушила Мими.

– Скажите же, что нам теперь делать? – обратилась она к Пуаро.

– Думать – вот единственное, что мы должны делать, – с улыбкой ответил он.

– Думать? – негодующе воскликнула Мими.

– Вот именно. – Пуаро лучезарно улыбался. – Думать! И тогда мы сможем ответить на все вопросы.

– Неужели ничего не надо делать?

– Вы непременно хотите действовать, мадемуазель? Ну что ж, кое-что вы можете сделать. Вот, например, вы помните, мистер Беббингтон много лет провел в Джиллинге. Вы могли бы навести там справки. Матушка мисс Милрей, вы говорили, живет в Джиллинге. Она ведь прикована к постели. А такие больные обычно знают все на свете. Все слышат и ничего не забывают. Расспросите ее, кто знает, может быть, это что-нибудь нам даст.

– А вы сами ничего не собираетесь делать? – упрямо допытывалась Мими.

Пуаро бросил на нее лукавый взгляд.

– Вы настаиваете? Eh bien! Будь по-вашему. Только я останусь в гостинице. Мне здесь нравится. Но так и быть, скажу, что я собираюсь сделать. Устрою званый вечер, приглашу гостей, скажем, на коктейль. Вполне светская затея, правда?

– На коктейль?

– Precisement.[29] Позову миссис Дейкерс, капитана Дейкерса, мисс Сатклифф, мисс Уиллс, мистера Мендерса, вашу очаровательную матушку.

– А меня?

– Конечно. И всех здесь присутствующих.

– Ура! – сказала Мими. – Меня не проведете, мосье Пуаро. На этом вечере что-то произойдет. Да или нет?

– Там будет видно, – сказал Пуаро. – Но особенно не надейтесь, мадемуазель. А теперь не оставите ли нас с сэром Чарлзом, я хотел бы с ним кое о чем посоветоваться.

Когда они стояли, ожидая лифта, Мими восторженно вскричала:

– Ах, как чудесно! Прямо как в детективном романе! Все соберутся, и он объявит нам имя убийцы!

– Сомневаюсь, – сказал мистер Саттертуэйт.

Званый вечер состоялся в понедельник. Приглашение Пуаро приняли все без исключения. Мисс Сатклифф, как всегда, очаровательная и легкомысленная, говорила, смеясь и блестя глазами:

– Вы совсем как паук, мосье Пуаро. А мы бедные мушки.[30] Вот сейчас вы преподнесете нам свое блистательное открытие, укажете на меня перстом и воскликнете: «Ты, женщина!»[31] И все закричат: «Это она!» И я зарыдаю и во всем признаюсь – я ведь так легко поддаюсь внушению. О мосье Пуаро, вы вселяете в меня страх.

– Quelle histoire![32] – улыбнулся Пуаро.

Он был занят – наливал из графина в рюмки херес.

– У нас тут просто дружеская вечеринка, – сказал он, с поклоном подавая рюмку мисс Сатклифф. – Не будем говорить об убийствах, отравлениях и прочих ужасах. La-la![33] He будем портить себе настроение.

Он подал рюмку суровой мисс Милрей, которая почла своим долгом сопровождать сэра Чарлза, и стояла теперь, храня на лице неприступное выражение.

– Voila![34] – сказал Пуаро, с честью выполнив обязанности гостеприимного хозяина. – Давайте предадим забвению печальный повод, который впервые свел нас вместе. Давайте настроимся на веселый лад, станем есть, пить и веселиться, ибо завтра умрем[35]. Ah, malheur[36], снова вспомнил о смерти. Мадам, – Пуаро отвесил изысканный поклон миссис Дейкерс, – позвольте пожелать вам счастья, и примите мои поздравления – на вас совершенно очаровательное платье.

– За вас, Мими, – сказал сэр Чарлз.

– Ваше здоровье, – буркнул Фредди Дейкерс. Каждый из присутствующих произнес что-то подобающее случаю. В гостиной воцарился дух несколько принужденного оживления. Все старались казаться веселыми и беззаботными. Однако преуспел в этом только один Пуаро. Он непрестанно нес какой-то восторженный вздор.

– Предпочитаю херес коктейлю, а уж о виски и говорить нечего – херес в сто раз лучше. Ah, quel horreur[37], это виски. Если пьешь виски, то вообще теряешь все вкусовые ощущения. То ли дело тонкие французские вина, ни в коем случае нельзя.., нельзя… Ah, qu estce quil у а?..[38]

Разглагольствования Пуаро были прерваны самым неожиданным образом – в тишине гостиной раздался вдруг сдавленный крик. Все взоры устремились на сэра Чарлза – он пошатнулся, лицо у него судорожно подергивалось. Рюмка выпала из рук на ковер, он, как слепой, сделал несколько неверных шагов и упал замертво.

Мгновение все ошеломленно молчали, потом пронзительно вскрикнула Анджела Сатклифф, а Мими бросилась к сэру Чарлзу.

– Чарлз! – кричала она. – Чарлз!

Она отчаянно рвалась к нему. Мистер Саттертуэйт осторожно удержал ее и отвел в сторону.

– Боже мой! – воскликнула леди Мэри. – Неужели еще один!

– Его тоже отравили! – исступленно кричала Анджела Сатклифф. – Это чудовищно! О Боже мой, это чудовищно!

Она рухнула на кушетку, содрогаясь от рыданий и истерического хохота.

Только Пуаро не растерялся. Он опустился на колени перед распростертым телом и принялся его осматривать. Все остальные почтительно толпились в сторонке. Наконец Пуаро поднялся, машинально отряхнул пыль с колен и обвел всех взглядом. В гостиной царило гробовое молчание, нарушаемое лишь сдавленными рыданиями Анджелы Сатклифф.

– Друзья мои, – начал было Пуаро.

– Болван! – набросилась на него Мими. – Шут гороховый! Строит из себя великого сыщика! Как же, он все на свете знает! И вот новое убийство! Все по вашей милости! И прямо у вас под носом! Лучше бы вы не совались! Это вы убили Чарлза! Вы! Вы!

Она осеклась – у нее перехватило горло.

Пуаро печально поник головой.

– Вы правы, мадемуазель. Признаюсь в этом. Да, это я убил сэра Чарлза. Однако я совсем особый убийца. Могу убить – могу воскресить. Превосходно сыграно, сэр Чарлз, – восхищенно произнес Пуаро. – Поздравляю. Не желаете ли выйти на «бис»?

Сэр Чарлз вскочил на ноги и отвесил шутливый поклон.

Мими онемела.

– Мосье Пуаро, вы – чудовище!

– О Чарлз! – воскликнула Анджела Сатклифф. – Вы – сущий дьявол!

– Но зачем?..

– Как?..

– Ради Бога?..

Пуаро поднял руку, и все замолчали.

– Медам и месье, прошу у вас прощения. Этот спектакль был мне необходим, чтобы убедить вас и, между прочим, и себя тоже, в том, к чему я давно уже пришел логическим путем.

Вот смотрите. На этот поднос я поставил рюмку, в которую влил чайную ложку воды. Представьте себе, что это яд, никотин. Эти хрустальные рюмки очень похожи на те, что были у сэра Чарлза и сэра Бартоломью. Вы видите, что немного бесцветной жидкости, налитой в такую рюмку из толстого стекла, совершенно невозможно заметить. Представьте теперь, что это рюмка сэра Бартоломью, стоящая на столе у его прибора. Некто вливает туда никотин. Это мог сделать кто угодно: дворецкий, горничная; наконец, кто-то из гостей мог незаметно проскользнуть в столовую. Вот подают десерт, рюмки наполняют портвейном. Сэр Бартоломью его выпивает. Дальнейшее вам известно.

Сегодня мы пережили еще одну трагедию – бутафорскую. Я попросил сэра Чарлза сыграть роль жертвы. Он блестяще с нею справился. Представим теперь на мгновение, что это не фарс, что сэр Чарлз и вправду умирает. Что предпримет полиция?

– Господи, ну конечно же исследует содержимое рюмки! – нетерпеливо вскричала мисс Сатклифф.

Она указала на рюмку, выпавшую из рук сэра Чарлза и все еще валявшуюся на полу.

– Правда, вы влили туда воду, – продолжала мисс Сатклифф, – а если бы в ней оказался никотин…

– Допустим, что там никотин, – перебил ее Пуаро. – Вы считаете, что его там обнаружат?

– Конечно.

Пуаро покачал головой.

– Ошибаетесь. Ничего там не найдут.

Все вопросительно уставились на Пуаро.

– Понимаете, это не та рюмка, из которой пил сэр Чарлз.

Смущенно улыбнувшись, Пуаро вытащил рюмку из-под полы фрака.

– Вот его рюмка. Как видите, простой фокус. Дело в том, что внимание человека обычно обращено к какому-либо одному объекту. Чтобы выполнить фокус, надо было отвлечь ваше внимание. Для этого я использовал подходящий психологический момент. Когда сэр Чарлз рухнул замертво, все взоры обратились к нему. Потом все столпились около него, и никто, ни один из вас, не обращал внимания на Эркюля Пуаро. Тут-то я и подменил рюмки. Итак, я подтвердил свою точку зрения. Такая же минута замешательства была и в «Вороновом гнезде», и в Мелфорт Эбби. И точно так же ничего не было обнаружено ни в стакане с коктейлем, ни в рюмке, из которой пил портвейн сэр Бартоломью.

– Кто же их подменил? – вскричала Мими.

– Это нам еще предстоит выяснить, – ответил Пуаро, глядя ей прямо в глаза.

– А вы разве не знаете?

Пуаро пожал плечами.

Растерянные гости стали расходиться. Прощание получилось довольно холодным. У всех было такое чувство, будто их здорово одурачили.

Решительным жестом Пуаро задержал их.

– Минутку, прошу вас. Я должен еще кое-что вам сказать. Сегодня, как вы понимаете, мы разыграли пьесу в комическом жанре. Но ее можно сыграть и всерьез, и тогда она превратится в трагедию. Обстоятельства могут сложиться так, что убийца нанесет третий удар. Я обращаюсь ко всем, кто здесь присутствует. Если кто-то из вас знает что-либо связанное с преступлением, заклинаю вас – говорите! Говорите сейчас! Утаивать что-то теперь чрезвычайно опасно, ибо платой за это молчание может стать чья-то жизнь. Поэтому снова и снова умоляю вас: если кто-то что-то знает, говорите!

Этот призыв, как показалось сэру Чарлзу, был обращен главным образом к мисс Уиллс. Однако он не возымел действия. Никто не проронил ни слова.

Пуаро вздохнул, опустил руку.

– Пусть будет так. Я вас предупредил. От меня больше ничего не зависит. Помните, вам всем грозит опасность!

Увы! Ответом снова было молчание. Гости ушли с ощущением некоторой неловкости. Мими, сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт остались. Мими все еще не простила Пуаро Она сидела не шевелясь, но щеки ее пылали, а глаза метали молнии. На сэра Чарлза она тоже старалась не смотреть.

– Как талантливо вы все это проделали, Пуаро! – восхищенно сказал сэр Чарлз.

– Поразительно! – засмеялся мистер Саттертуэйт. – Ловко вы подменили рюмку! Как я мог не заметить! Просто не верится!

– Вот почему я никого не посвятил в свои планы.

Ради чистоты эксперимента.

– Стало быть, вы хотели убедиться, что можно незаметно подменить рюмки? Это ваша единственная цель?

– Нет, пожалуй, не единственная.

– Да?

– Я хотел посмотреть, какое выражение будет на лице у одного из гостей, когда сэр Чарлз упадет замертво.

– У кого? – быстро спрайта Мими.

– О, это секрет.

– И вы наблюдали за лицом этого человека? – спросил мистер Саттертуэйт.

– Да.

– И что же?

Пуаро молча покачал головой.

– Скажите хоть, что вы заметили?

– Величайшее удивление – вот что было на этом лице, – задумчиво проговорил Пуаро. У Мими захватило дух.

– Значит, вы знаете убийцу?

– Пожалуй, что так, мадемуазель.

– Значит.., значит, вы знаете.., все?

Пуаро развел руками.

– Нет, в том-то и дело, что не все. Понимаете, я не знаю, почему был убит Стивен Беббингтон. Пока я этого не узнаю, я ничего не могу доказать. Почему убили Беббингтона – вокруг этого все и вертится.

В дверь постучали, и вошел мальчик-рассыльный с телеграммой на подносе.

Пуаро вскрыл конверт. Лицо у него изменилось. Он протянул телеграмму сэру Чарлзу. Заглянув ему через плечо, Мими прочла вслух:

– «Немедленно приезжайте хочу сообщить важные сведения касательно смерти Бартоломью Стренджа Маргарет Рашбриджер».

– Миссис де Рашбриджер! – воскликнул сэр Чарлз. – Значит, мы правы. Она связана с этим делом.

Глава 12

Поездка в Джиллинг

Тотчас же все разом заговорили, заспорили. Но в главном согласились – ехать надо немедленно, и лучше не на автомобиле, а первым же утренним поездом.

– Ну, наконец, – с облегчением вздохнул сэр Чарлз, – может, хоть что-то прояснится.

– Что, как вы думаете? – спросила Мими.

– Не представляю. Но, вероятно, какой-то свет прольется на дело Беббингтона. Ведь Толли наверняка собрал у себя всех, кто так или иначе мог иметь отношение к этому делу – я в этом убежден, – а сюрприз, который он собирался им преподнести, вероятно, был как-то связан с миссис де Рашбриджер. По-моему, логичное предположение. Вы согласны, мосье Пуаро?

Однако Пуаро покачал головой, и вид у него при этом был довольно растерянный.

– Эта телеграмма все усложняет, – прошептал он. – Надо торопиться, очень торопиться.

Мистер Саттертуэйт не видел необходимости в особой спешке, но тем не менее с готовностью согласился:

– Конечно, мы отправимся первым же поездом. Но вот надо ли ехать нам всем вместе?

– Мы с сэром Чарлзом уже условились ехать в Джиллинг, – сказала Мими.

– Эту поездку можно и отложить, – заметил сэр Чарлз.

– А я считаю, что ничего не надо откладывать, – возразила Мими. – Совсем не обязательно всем четверым ехать в Йоркшир. Это просто глупо. Зачем столько народу? Мосье Пуаро и мистер Саттертуэйт поедут в Йоркшир, а мы с сэром Чарлзом в Джиллинг.

– Мне бы самому хотелось узнать, что там у этой миссис де Рашбриджер, – неуверенно начал сэр Чарлз. – Мне.., я.., э-э.., ведь уже разговаривал со старшей сестрой.., то есть как-то ввязался в это дело…

– Именно поэтому лучше вам держаться подальше, – сказала Мими. – Вы там наплели с три короба, а теперь эта самая де Рашбриджер пришла в себя и выведет вас на чистую воду. Гораздо важнее сейчас ехать в Джиллинг. Матушка мисс Милрей доверится вам скорее, чем кому-либо. Ведь ее дочь служит у вас.

Мими говорила с такой горячностью, так убежденно.

Сэр Чарлз взглянул ей в лицо.

– Еду в Джиллинг, – сказал он. – Пожалуй, вы правы.

– Конечно, права, – обрадовалась она.

– На мой взгляд, это превосходное решение, – живо отозвался Пуаро. – Как совершенно справедливо заметила мадемуазель, лучше сэра Чарлза никто не сможет поговорить с миссис Милрей. Как знать, а вдруг она сообщит вам даже более важные сведения, чем те, что мы надеемся получить в Йоркшире.

На том и порешили, и утром следующего дня, в четверть десятого, сэр Чарлз заехал за Мими на своем автомобиле. Пуаро и мистер Саттертуэйт уже отбыли из Лондона поездом.

Утро стояло прекрасное, в прозрачном воздухе чувствовалась бодрящая прохлада.

Сэр Чарлз, миновав Темзу, уверенно вел автомобиль на юг кратчайшим путем, выбирая какие-то только ему ведомые улицы и переулки, то и дело петляя и поворачивая, и Мими чувствовала, как радость наполняет ее.

Вот они уже на бешеной скорости мчатся по Фолкстонскому шоссе. Проехав Мейдстон, сэр Чарлз сверился с картой, и, немного поплутав по проселочным дорогам, они оказались у цели. Часы показывали без четверти двенадцать.

Джиллинг, маленький, Богом забытый городишко, весь утопал в зелени. Здесь была старинная церковь, домик викария, две-три лавки, ряд коттеджей и несколько муниципальных домов.

Миссис Милрей жила в крошечном коттедже неподалеку от церкви, окруженной цветущей лужайкой.

– Миссис Милрей знает о нашей поездке? – спросила Мими, когда они подъезжали к дому.

– О да. Она написала матери, чтобы ее подготовить.

– Не знаю, право, удобно ли это?

– Что вас смущает, дитя мое?

– Сама не знаю. Может быть, стоило взять с собой мисс Милрей.

– Честно говоря, я боялся, что при ней я не смогу быть самим собой. Она такая самоуверенная. Начнет сразу мной руководить.

Мими улыбнулась.

Миссис Милрей до смешного не походила на дочь. Мисс Милрей была угловатая, а миссис Милрей – кругленькая и полная, как пышка; мисс Милрей отличалась железным характером, а миссис Милрей – кротостью. Прикованная к креслу тяжелой болезнью, она все дни проводила у окна, глядя на улицу.

Гостям миссис Милрей обрадовалась.

– Как мило, что вы меня навестили, сэр Чарлз. Я так много о вас слышала от Вайолет. Вайолет![39] До чего же это имя не шло к мисс Милрей.

– Вы даже не представляете, – продолжала миссис Милрей, – как она восхищается вами. Ей так интересно работать у вас. Отчего вы не садитесь, мисс Литтон Гор? Надеюсь, вы извините меня. Ноги отказали мне уже много лет назад. На то воля Божья, я и не ропщу, ко всему можно привыкнуть, всегда говорю я. Может быть, хотите подкрепиться с дороги?

И хотя ни сэр Чарлз, ни Мими не выразили желания подкрепиться, миссис Милрей это не остановило. Она на восточный манер хлопнула в ладоши, и тотчас был подан чай и печенье.

Прихлебывая чай и откусывая печенье, сэр Чарлз завел разговор о том, ради чего они приехали.

– Думаю, вы слышали, миссис Милрей, о трагической смерти мистера Беббингтона, который раньше служил тут викарием?

Пышка энергично закивала головой в знак согласия.

– Да, конечно. Я читала в газетах об эксгумации. Неужели кто-то мог его отравить? Просто не могу себе этого представить. Такой чудесный человек, его здесь все любили.., и ее тоже, и их мальчиков.

– Действительно, загадочная история, – сказал сэр Чарлз. – Мы все просто в отчаянии. Вот и подумали, что, возможно, вы хоть что-то проясните в этом таинственном деле.

– Я? Но ведь я не видела Беббингтонов уже.., позвольте.., уже, должно быть, больше пятнадцати лет – Знаю, но, может быть, именно в далеком прошлом и произошло нечто такое, за что он поплатился жизнью?

– Нет, убеждена, ничего такого не было. Они жили тихо и мирно.., очень небогато, ведь у них было трое детей.

Миссис Милрей охотно предалась воспоминаниям, но – увы! – в них не оказалось ничего, что способно было бы хоть чуть-чуть приподнять завесу тайны.

Сэр Чарлз показал ей увеличенные фотографические снимки Дейкерсов, фотографию с давнишнего портрета Анджелы Сатклифф и вырезку из газеты с довольно нечетким изображением мисс Уиллс. Миссис Милрей с большим интересом их рассмотрела, но никого не узнала.

– Нет, никого из них не помню. Конечно, ведь прошло столько времени. У нас тут местечко небольшое. Приезжих мало. Да и уезжают немногие. Вот, правда, девочки Агнью, дочери старого доктора, замуж повыходили и уехали отсюда, а теперешний доктор – он холост – взял себе молоденькую помощницу. Еще старые мисс Колли – они в церкви сидели на почетном месте – так вот они все поумирали.., давно уже, много лет назад. Были Ричардсоны – он умер, а она уехала в Уэльс. Ну и, конечно, разная мелкая сошка… Но вообще здесь мало что меняется. Думаю, Вайолет могла бы вам рассказать больше, чем я. Она совсем еще юной девушкой часто бывала в доме у викария.

Сэр Чарлз попытался представить себе мисс Милрей «совсем еще юной девушкой» – ничего не вышло.

Фамилия де Рашбриджер, о которой сэр Чарлз спросил старую леди, не пробудила в ее памяти никаких воспоминаний.

На том они и простились с миссис Милрей.

Затем наскоро перекусили в лавке у булочника. Сэр Чарлз не прочь был бы направиться в какое-нибудь более «приличное» место, но Мими заявила, что лучше остаться здесь и постараться разузнать, какие слухи ходят среди местных жителей.

– Ничего, на этот раз сойдут и вареные яйца с ячменными лепешками, – сурово сказала она. – И вообще, стоит ли так беспокоиться о еде.

– Вареные яйца всегда нагоняли на меня тоску, – кротко возразил сэр Чарлз.

Женщина, которая им подавала, оказалась весьма словоохотливой. Она тоже прочла в газетах об эксгумации, и ее потрясло, что речь шла об их «старом викарии».

– Я тогда была совсем девчонкой, но хорошо его помню, – вздохнула она.

Однако больше ничего добавить не могла.

После ленча они пошли в церковь и просмотрели книгу регистрации рождений, браков и смертей. Но и тут не оказалось ничего, что могло бы обнадежить или хотя бы навести на размышления.

Выйдя из церкви на кладбище, они помедлили. Мими принялась читать имена на надгробиях.

– Ну и забавные фамилии встречаются, – сказала она. – Смотрите, вот тут целое семейство Шиллингов, а вот Мэри Энн Бонжур.

– И впрямь смешные! Но и моя не лучше, – вздохнул сэр Чарлз.

– Картрайт? Не вижу ничего смешного.

– Да нет. Картрайт – моя сценическая фамилия, потом я ее узаконил.

– А какая настоящая?

– Не скажу. Это страшная тайна.

– Неужели так ужасно?

– Не ужасно, а смешно.

– О! Скажите!

– Нет! – отрезал сэр Чарлз.

– Ну, пожалуйста!

– Нет!

– Ну почему?

– Вы будете смеяться.

– Не буду.

– Будете – удержаться невозможно.

– Ну, пожалуйста, скажите. Пожалуйста! Ну, пожалуйста, пожалуйста.

– Вы несносно упрямы, Мими. Зачем вам?

– А почему вы не говорите?

– Вы как дитя, Мими. Прелестное дитя, – растроганно сказал сэр Чарлз.

– Нет, я не дитя.

– Разве?

– Ну скажите, – нежно прошептала Мими. Сэр Чарлз грустно улыбнулся.

– Ладно, так и быть. Моя фамилия Бидон.

– Нет, правда?

– Клянусь!

– Хм! В самом деле ужасно. Всю жизнь называться бидоном!

– Да, в театре с таким именем карьеры не сделаешь. Помню, в молодости я носился с мыслью назваться Людовиком Кастильони. Но в конце концов остановился на английском имени – Чарлз Картрайт.

– Но Чарлз ваше настоящее имя?

– Да, уж хоть об этом-то мои крестные родители позаботились. – И, немного поколебавшись, добавил:

– Мими, а если я попрошу вас забыть об этом «сэр»? Называйте меня просто Чарлз.

– Пожалуй.

– Ведь вчера вы же назвали меня Чарлз. Когда.., когда.., думали, что я умер.

– А-а, тогда… – сказала Мими, стараясь придать своему голосу беззаботность.

Сэр Чарлз помолчал, потом вдруг решительно заговорил:

– Послушайте, Мими, так или иначе, а дело, которым мы занимаемся, утратило свое первоначальное содержание, во всяком случае, для меня. Сегодня я особенно это чувствую. Мне кажется, в моей судьбе оно обрело какой-то новый мистический смысл. Надо его распутать, прежде.., прежде чем я примусь за другое. Я даже стал суеверным. Если нам здесь повезет, стало быть, мне и.., в другом повезет. О, Господи! Зачем ходить вокруг да около? Я так часто играл любовь на сцене.., а в жизни, оказывается, совсем ничего не умею… Мими, скажите прямо: я или Мендерс? Мне надо знать. Вчера мне показалось, что я.

– Вы не ошиблись.

– Мими! Мой ангел!

– Чарлз! Чарлз! Нельзя же целоваться на кладбище!

– Можно!

– Так ничего и не узнали, – сокрушенно вздыхала Мими позже, когда они мчались назад, в Лондон.

– Вздор, мы узнали нечто гораздо более важное. Почему я должен думать о каких-то пасторах, о каких-то докторах? Вы, и только вы, занимаете все мои мысли. Моя дорогая, известно ли вам, что я на тридцать лет старше вас? Это не помешает? Вы уверены?

Мими нежно сжала его руку.

– Не говорите чепухи. Интересно, а они что-нибудь разузнали?

– Может быть, и разузнали. Ну и пусть… – Сэр Чарлз стал вдруг необыкновенно великодушен.

– Чарлз, но вы же привыкли во всем быть первым.

Но сэр Чарлз уже расстался с ролью великого сыщика.

– Да, то было прежде. А теперь пусть Усатый играет первую скрипку. Это его хлеб.

– Он и вправду знает, кто убийца? Как вы думаете? Он ведь сам сказал, что знает.

– Скорее всего и понятия не имеет. Просто не хотел ударить в грязь лицом.

Мими молчала. Сэр Чарлз спросил:

– О чем вы думаете, дорогая?

– О мисс Милрей. Она была такая странная в тот вечер. Помните, я вам рассказывала. Она тоже купила газету, где сообщалось об эксгумации, и почему-то все время твердила, что не знает, как поступить.

– Вздор, – весело сказал сэр Чарлз. – Эта женщина всегда знает, как поступить.

– Чарлз, я серьезно! Говорю вам, она была не на шутку встревожена.

– Мими, моя дорогая, ну какое мне дело до мисс Милрей с ее тревогами. Мне ни до кого нет дела, кроме нас с вами.

– И до трамваев тоже? Не хочу стать вдовой, я еще и женой стать не успела!

Они вернулись домой к сэру Чарлзу как раз к чаю. Навстречу вышла мисс Милрей.

– Вам телеграмма, сэр Чарлз.

– Благодарю, мисс Милрей. – Он открыто, по-мальчишески, улыбнулся. – Послушайте, я должен сообщить вам новость. Мы с мисс Литон Гор решили пожениться.

Наступило минутное молчание.

– О! Уверена.., уверена, вы будете очень счастливы! – проговорила мисс Милрей.

В ее голосе прозвучала какая-то странная нотка.

Мими это заметила, но даже не успела осознать свои впечатления. Сэр Чарлз резко к ней повернулся.

– Господи! Мими, посмотрите. Это от Саттертуэйта, – вскричал он, подавая ей телеграмму.

Мими прочла, и глаза у нее округлились.

Глава 13

Миссис де Рашбриджер

Прежде чем отправиться в путь, Эркюль Пуаро и мистер Саттертуэйт повидались с мисс Линден, секретарем покойного сэра Бартоломью Стренджа. Мисс Линден горела желанием помочь им, но, к сожалению, ничего существенного рассказать не смогла. Миссис де Рашбриджер упоминалась в журнале для записи пациентов. И говорил о ней сэр Бартоломью только как о своей больной.

В санаторий они прибыли около полудня. Им открыла взволнованная, с пылающими щеками, горничная. Для начала мистер Саттертуэйт попросил вызвать старшую сестру.

– Не знаю, сможет ли она к вам выйти, – с сомнением сказала девушка.

Мистер Саттертуэйт достал визитную карточку и черкнул на ней несколько слов.

– Пожалуйста, передайте ей.

Их провели в небольшую приемную. Минут через пять дверь отворилась и вошла старшая сестра. Она казалась совсем не такой оживленно-деловитой, как тогда, в первый их визит.

Мистер Саттертуэйт поднялся.

– Надеюсь, вы меня помните, – сказал он. – Мы с сэром Чарлзом Картрайтом приходили к вам вскоре после кончины сэра Бартоломью Стренджа.

– Да, конечно, мистер Саттертуэйт, конечно, помню. Сэр Чарлз еще расспрашивал меня о несчастной миссис де Рашбрижер, подумать только, какое совпадение.

– Позвольте вам представить мосье Эркюля Пуаро.

Пуаро поклонился, и старшая сестра, продолжая говорить, рассеянно кивнула в ответ.

– Не понимаю, вы тут упомянули о телеграмме… Не понимаю, как вы могли ее получить. Какая-то таинственная история. Однако со смертью доктора она, вероятно, не связана? Наверное, это какой-то сумасшедший – только так, по-моему, можно все это объяснить. Кругом полицейские… Просто ужасно.

– Полицейские? – удивился мистер Саттертуэйт.

– Да, они тут с десяти утра.

– Полицейские? – переспросил Эркюль Пуаро.

– Может быть, мы могли бы теперь повидать миссис де Рашбриджер, – начал мистер Саттертуэйт. – Она нас просила приехать.

Старшая сестра его перебила:

– О, мистер Саттертуэйт, значит, вы ничего не знаете?

– Чего? Чего он не знает? – нетерпеливо спросил Пуаро.

– Несчастная миссис де Рашбриджер! Она скончалась.

– Скончалась! – вскричал Пуаро. – Mille tonnerres![40] Теперь понятно… Понятно. Я должен был предвидеть… – Он осекся. – Как она скончалась?

– Очень загадочно. Ей прислали по почте коробку шоколада – конфеты с ликером. Она взяла одну в рот, – вкус, наверное, был отвратительный, – но она ее проглотила – просто машинально, не успела выплюнуть.

– Oui, oui[41], это же трудно, если жидкость уже попала в горло.

– Ну вот, она проглотила и стала звать на помощь. Прибежала сиделка, но мы ничего не могли сделать. Через две минуты она скончалась. Потом доктор послал за полицией, они пришли, проверили конфеты. Весь верхний слой оказался отравлен, а нижний – нет.

– Каким ядом?

– Полицейские считают, что это никотин.

– А, – сказал Пуаро. – Снова никотин. Какой удар! Какой дерзкий ход!

– Мы опоздали, – сказал мистер Саттертуэйт. – И никогда не узнаем, что она хотела нам сказать. Может быть.., может быть, она кому-нибудь доверилась? – Он выжидательно смотрел на старшую сестру.

Пуаро покачал головой.

– Никому она не доверилась. Вот увидите.

– Можно попробовать разузнать, – предложил мистер Саттертуэйт. – Расспросить сиделок.

– Конечно, попробуем, – согласился Пуаро, но вид у него при этом был совершенно безнадежный.

Старшая сестра тотчас распорядилась позвать двух сиделок – дневную и ночную, – которые ходили за миссис де Рашбриджер, но ни одна из них не добавила ничего нового к тому, что им уже было известно. Миссис де Рашбриджер никогда ни словом не упоминала о смерти сэра Бартоломью, а о том, что она отправила телеграмму, сиделки и не подозревали.

Пуаро попросил, чтобы их провели в комнату умершей. Там распоряжался старший инспектор Кроссфилд, и мистер Саттертуэйт представил его Пуаро.

Потом они подошли к постели и постояли, глядя на покойную. Это была женщина лет сорока с темными волосами и бледным лицом, хранившим следы предсмертных страданий.

– Несчастная, – тихо сказал мистер Саттертуэйт и взглянул на Пуаро.

Выражение его лица потрясло мистера Саттертуэйта – у него даже мурашки по спине пошли.

– Кто-то знал, что она собирается встретиться с нами, и убил ее, – сказал он. – Убил, чтобы она не могла рассказать…

Пуаро кивнул.

– Да, наверное.

– Чтобы она не сказала нам того, что знала.

– Или того, чего не знала… Но не будем терять времени. Нам еще многое предстоит сделать. Больше жертв быть не должно. Мы обязаны об этом позаботиться.

Мистер Саттертуэйт не мог удержаться от вопроса:

– Вы говорили, что знаете, кто убийца. А то, что здесь произошло, не противоречит вашей версии?

– Отнюдь. Однако убийца гораздо опаснее, чем я предполагал. Теперь я это понял. Мы должны быть очень осторожны.

Они рассказали о телеграмме старшему инспектору Кроссфилду, который пошел их проводить. Оказалось, что она была отправлена из Мелфортского почтового отделения. Ее принес какой-то мальчишка. Молодая телеграфистка хорошо это запомнила, потому что телеграмма очень ее взволновала – в ней упоминалось о смерти сэра Бартоломью Стренджа.

Пообедав со старшим инспектором Кроссфилдом, мосье Пуаро и мистер Саттертуэйт снова приступили к расследованию.

К шести часам вечера они отыскали мальчика, который принес телеграмму на почту. Телеграмму ему дал какой-то нищий. «А этому нищему, – бойко тараторил мальчик, – ее дала „чокнутая“ леди из дома, что стоит в парке. Завернула в телеграмму две монеты по полкроны и бросила из окна». Нищий говорит: «Дело тут темное, не хочу в него путаться», дает мне полкроны, сдачу, говорит, возьми себе, а сам сматывается.

Решили, что надо попытаться найти нищего, а пока им здесь больше нечего было делать, и они отправились в Лондон. Домой приехали около полуночи. Сэр Чарлз их ждал. Мими он отправил к леди Мэри.

Друзья решили обсудить положение.

– Mes amis[42], – сказал Пуаро, – послушайте меня. Есть только один способ распутать это дело – заставить работать серые клеточки. Носиться по Англии туда-сюда, без конца всех опрашивать – бессмысленно, это дилетантство. Истину можно установить только путем логических умозаключений.

Сэр Чарлз, кажется, был в этом не слишком уверен.

– И что же вы намерены делать?

– Намерен думать. Дайте мне на это двадцать четыре часа.

Сэр Чарлз, чуть улыбаясь, покачал головой.

– И таким путем вы надеетесь узнать, что сообщила бы нам миссис де Рашбриджер, будь она жива?

– Именно.

– Едва ли это возможно. Однако, мосье Пуаро, поступайте как знаете. Сам я не в силах разгадать эту тайну. Сдаюсь и признаю свое поражение. Впрочем, у меня теперь совсем иное на уме.

Возможно, сэр Чарлз надеялся, что его начнут расспрашивать, но его ожидания не оправдались. Правда, мистер Саттертуэйт заметно оживился, но Пуаро, казалось, целиком ушел в свои мысли.

– Ну, мне пора, – вздохнул сэр Чарлз. – Ах, да вот еще что. Я тревожусь о мисс Уиллс.

– Почему?

– Она уехала.

Пуаро удивленно на него уставился.

– Уехала? Куда?

– Никто не знает. Получив вашу телеграмму, я еще раз все обдумал. Я ведь вам говорил, мисс Уиллс что-то скрывает от нас, я был уверен в этом и решил в последний раз попытаться выведать у нее всю правду. Приехал к ней около половины десятого. Оказалось, что она еще утром уехала в Лондон, обещала к вечеру вернуться, а потом от нее принесли телеграмму, где она сообщает, что на день-другой задерживается и просит не беспокоиться.

– А есть основания беспокоиться?

– Пожалуй. Понимаете, она ничего с собой не взяла.

– Странно, – тихо сказал Пуаро.

– Да. Кажется, будто… Не знаю. Мне как-то не по себе.

– Я же ее предупреждал, – буркнул Пуаро. – Всех предупреждал. Помните, как я тогда всех просил: «Говорите! Говорите, пока не поздно!»

– Да, да. Вы думаете, она тоже?..

– Есть у меня кое-какие соображения, – ответил Пуаро. – Но пока я предпочел бы их не обсуждать.

– Сначала дворецкий Эллис, теперь мисс Уиллс. Где же все-таки Эллис? Не верится, что полиция до сих пор не напала на его след.

– Они ищут тело не там, где надо, – сказал Пуаро.

– Тело? Стало быть, вы согласны с Мими? Думаете, он мертв?

– Во всяком случае, живым мы его не увидим.

– Боже мой! – вырвалось у сэра Чарлза. – Какой-то кошмар! Ничего не понятно.

– Напротив, все понятно и логично.

Сэр Чарлз пристально посмотрел на него.

– Как? Вы шутите?

– Отнюдь. Это подсказывает мне моя железная логика.

Самоуверенность Пуаро явно задела сэра Чарлза.

– Не понимаю, – бросил он. – Выходит, я не умею мыслить логически.

Мистер Саттертуэйт тоже с удивлением смотрел на сыщика.

– Вы мыслите как актер, сэр Чарлз, – творчески, оригинально, невольно привнося в жизнь драматический эффект. Мистер Саттертуэйт заядлый театрал, он и мыслит как зритель, который наблюдает действие на сцене, игру характеров, чутко воспринимает атмосферу. А я.., у меня трезвый ум. Я вижу только голые факты, ни тебе романтического флера, ни огней рампы.

– Ну что ж, в таком случае оставляем вас наедине с вашими мыслями.

– Да. На двадцать четыре часа. Об этом я и хотел вас просить.

– Тогда желаем удачи. Покойной ночи.

Когда они вышли, сэр Чарлз раздраженно бросил:

– Этот тип слишком уж возомнил о себе.

Мистер Саттертуэйт улыбнулся. Главная роль! В этом все дело.

– Сэр Чарлз, вы только что сказали: «У меня теперь совсем иное на уме». Что вы имели в виду?

На лице актера появилось застенчиво-глуповатое выражение, столь хорошо знакомое мистеру Саттертуэйту. Сколько раз он ловил его на лицах счастливых влюбленных во время свадебных церемоний на Ганновер-сквер!

– Видите ли, мой друг, дело в том, что я.., э-э.., ну Мими и я…

– Рад слышать! Примите мои поздравления.

– Конечно, я слишком стар для нее.

– По-моему, она так не считает. А ей лучше знать.

– Вы слишком добры ко мне, старина. Знаете, я ведь вбил себе в голову, что она влюблена в Мендерса.

– Бог с вами, Картрайт. С чего это вы взяли? – искренне удивился мистер Саттертуэйт.

– Не важно, – решительно заключил сэр Чарлз. – Главное, что это не так…

Глава 14

Мисс Милрей

Пуаро не удалось провести в раздумье двадцать четыре часа, которые он себе выговорил.

На другое утро в двадцать минут двенадцатого к нему вдруг явилась Мими. К своему удивлению, она застала великого сыщика за возведением карточных домиков. На ее лице столь живо выразилось презрение, что Пуаро был вынужден оправдываться.

– Не подумайте, мадемуазель, что я на старости впал в детство. Нет. Просто мой мозг работает лучше всего, когда я строю карточные домики. Это моя старая привычка. Сегодня утром я первым делом купил колоду карт. К сожалению, они оказались не настоящие. Но ничего, такие тоже сойдут.

Мими подошла к столу и пригляделась к сооружению.

– Господи! Вы же купили «Счастливые семьи»[43]! – засмеялась она.

– Что значит «Счастливые семьи»?

– Это игра. Детская игра.

– Ну ничего, мне и такие годятся.

Мими взяла со стола несколько карт и принялась с нежностью их перебирать.

– Мисс Булочка – дочь пекаря. Как она мне всегда нравилась. А вот миссис Бидон, жена разносчика молока. О, Боже, Бидон! Да ведь это я.

– Почему? Что общего у вас с этой смешной картинкой?

– Как что? Фамилия.

У Пуаро было такое растерянное лицо, что Мими засмеялась и все ему рассказала.

– А, так вот о чем говорил вчера сэр Чарлз. А я недоумевал… Бидон… Само собой, вы поменяете фамилию. Не захотите же вы, чтобы вас называли леди Бидон, а?

Мими снова рассмеялась.

– Да уж. Пожелайте мне счастья.

– Я искренне хочу, чтобы вы были счастливы, мадемуазель. И не только пока вы молоды. Я хочу, чтобы счастье сопутствовало вам всегда, чтобы оно было построено не на песке, а на скале.

– Хорошо, я скажу Чарлзу, что вы назвали его скалой, – улыбнулась Мими. – А теперь о том, зачем я к вам пришла. Мне не дает покоя та вырезка из газеты, которую Оливер выронил из бумажника. Помните? Ее еще мисс Уиллс подняла и отдала ему. Так вот: или Оливер лжет – не может он не помнить, как эта вырезка к нему попала! – или у него ее вообще не было. Он выронил какую-то бумажку, а мисс Уиллс подсунула вместо нее вырезку о никотине.

– Зачем ей это понадобилось, мадемуазель?

– Она хотела избавиться от этой вырезки. Вот и подсунула ее Оливеру.

– Вы думаете, это она убийца?

– Да.

– А какие у нее мотивы?

– Нашли у кого спрашивать! Может быть, она сумасшедшая – это единственное, что мне приходит в голову. У талантливых людей довольно часто бывают психические отклонения. Другой причины не вижу. Право, не знаю, какие еще могут быть мотивы.

– Действительно, какой-то impasse[44]. Впрочем, что это я вас спрашиваю о мотивах. Ведь я без конца задаю этот вопрос себе. Почему убили мистера Беббингтона? Как только я смогу ответить на этот вопрос, дело будет закончено.

– И все-таки, может быть, это сумасшедший?

– Нет, мадемуазель, не сумасшедший в общепринятых смысле этого слова. У него была причина. Ее-то я и должен установить.

– Ну что ж, прощайте. Жаль, что потревожила вас, но эта мысль не шла у меня из головы… А теперь мне надо спешить. Мы с Чарлзом идем на генеральную репетицию «Собачки». Вы слышали об этой пьесе? Ее написала мисс Уиллс для Анджелы Сатклифф. Называется «Собачка смеется». Завтра премьера.

– Mon Dieu![45] – вскричал Пуаро.

– Что с вами? Что-нибудь случилось?

– Да. И впрямь случилось. Мысль! Блестящая мысль! О, как слеп я был.., как слеп…

Мими смотрела на него широко открыв глаза. Спохватившись, Пуаро взял себя в руки.

– Вы, наверное, думаете, что я спятил? Отнюдь! – сказал он. – Я прекрасно слышал, что вы сказали. Вы идете смотреть «Собачка смеется», играет мисс Сатклифф. Идите и не обращайте на меня внимания.

Мими ушла немного озадаченная. Оставшись один, Пуаро принялся шагать из угла в угол, что-то бормоча себе под нос. Глаза у него стали зелеными, как у кошки.

– Mais oui[46], это все объясняет. Любопытный мотив.., очень любопытный… Ни с чем подобным я до сих пор не сталкивался, однако в этом есть здравый смысл, а в тех обстоятельствах было вполне естественно действовать подобным образом. Все равно очень необычное дело.

Проходя мимо стола, где все еще стоял карточный домик, Пуаро смахнул его.

– «Счастливые семьи»! Они мне больше не нужны, – сказал он. – Задача решена. Теперь надо действовать.

Он схватил шляпу, надел пальто и спустился вниз. Швейцар вызвал ему такси. Пуаро дал адрес сэра Чарлза.

Подъехав к дому, он расплатился с шофером и вошел в холл. Лифтера не оказалось на месте, и Пуаро стал подниматься по лестнице. Едва он достиг третьего этажа, где располагалась квартира сэра Чарлза, как дверь отворилась и вышла мисс Милрей.

Увидев Пуаро, она вздрогнула.

– Вы!

Пуаро улыбнулся.

– Я! Я собственной персоной или по-английски правильнее сказать «моя собственная персона»! Ну, короче говоря, moi[47].

– К сожалению, сэра Чарлза нет. Они с мисс Литтон Гор ушли в театр, в «Бэбилон».

– Мне он, собственно, и не нужен. Я пришел за своей тростью. По-моему, на днях я забыл ее здесь.

– А-а, понятно. Ну что ж, Тампл вам ее найдет. Прошу прощения, но мне надо бежать. Хочу успеть на поезд. Еду к матушке в Кент.

– Не смею задерживать, мадемуазель.

Он галантно отступил, и мисс Милрей заспешила вниз по лестнице. В руках у нее был маленький чемоданчик.

Стоило ей исчезнуть из виду, как Пуаро будто и забыл, зачем пришел. Вместо того чтобы позвонить в дверь, он повернул назад и торопливо пошел следом за мисс Милрей. Подойдя к парадной двери, он увидел, как она садится в автомобиль. Вдоль обочины тротуара медленно двигалось другое такси. Пуаро, подняв руку, остановил его и велел ехать следом за первой машиной.

Он нисколько не удивился, увидев, как автомобиль мисс Милрей направляется к Паддингтонскому вокзалу, хотя всякому понятно, что в Кент оттуда никак не попадешь. Пуаро пошел в кассу и взял билет до Лумаута. Поезд отправлялся через пять минут. Подняв воротник и поплотнее закутавшись в пальто – день был холодный. – он уютно устроился в уголке вагона первого класса.

В Лумаут поезд прибыл около пяти. Уже темнело. Держась немного поодаль, Пуаро услышал, как носильщик дружески здоровается с мисс Милрей:

– Это вы, мисс? А мы вас не ждали. Разве сэр Чарлз приезжает?

– Нет, да и я ненадолго, – отвечала мисс Милрей. – Завтра утром мне надо вернуться. Приехала кое-что отсюда взять. Нет, благодарю, кеб не нужен. Пойду пешком, по рыбачьей тропинке.

Темнота сгущалась. Мисс Милрей торопливо шла по крутой извилистой тропе. За ней неслышно, как кошка, крался Пуаро.

Подойдя к «Воронову гнезду», она вынула из сумочки ключ, открыла дверь черного хода и вошла в дом. Дверь она за собой не затворила. Очень скоро она вышла. В руках у нее был ржавый ключ и электрический фонарь. Пуаро спешно спрятался за куст.

Мисс Милрей обошла дом и стала подниматься по заросшей тропинке. Пуаро следовал за ней. Она все шла и шла, и вот вдруг из тьмы выступили очертания старой каменной башни, каких немало здесь, на побережье. Башня была невысокая, полуразвалившаяся. Однако на окне висела занавеска. Мисс Милрей вставила ключ в скважину массивной деревянной двери.

Лязгнул замок, и дверь со скрипом отворилась. Мисс Милрей вошла, светя себе фонариком.

Пуаро торопливо прокрался следом за ней. В слабом свете фонарика он различил стеклянные реторты, бунзеновскую горелку, какие-то приборы.

Мисс Милрей стояла с ломом в руках. Вот она его подняла и занесла над приборами… Пуаро стремительно подскочил к ней и схватил за руку.

Она вскрикнула и обернулась.

Ее взгляд встретился с зелеными как у кошки, глазами Пуаро.

– А вот этого делать нельзя, мадемуазель. Вы же понимаете, что это улики.

Глава 15

Занавес падает

Эрктоль Пуаро утопал в глубоком кресле. Бра были выключены. Только одна лампа с розовым абажуром бросала на него свет. В этой картине было нечто символическое: Пуаро – только он один – в освещенном пространстве, остальные трое – сэр Чарлз, мистер Саттертуэйт и Мими Литтон Гор – точно зрители, сидели в полумраке.

Голос Пуаро звучал немного отстраненно. Казалось, он обращается не к присутствующим, а куда-то в пространство.

– Воссоздать картину преступления – вот цель детектива. Для этого необходимо складывать известные вам факты так, будто вы строите карточный домик. Если какой-то факт не ложится в нужное место, – если карта не сохраняет равновесия, – надо начинать заново, или все ваше построение рухнет.

Как-то я уже говорил, что есть разные типы мышления: мышление, свойственное, например, режиссеру-постановщику или драматургу, которые видят события как бы в их сценическом воплощении – замечу кстати, что к этому же типу относятся и те, кто мыслит как театральный зритель и с готовностью воспринимает драматические эффекты; затем есть вид мышления, присущий юным романтикам, и, наконец, мышление, свойственное трезвым людям, которые видят не голубое небо и мимозу, а грубо намалеванный задник театральной сцены.

Итак, mes amis[48], перехожу к убийству Стивена Беббингтона в августе прошлого года. Тогда сэр Чарлз Картрайт предположил, что мистера Беббингтона убили. Я с этим не согласился. Просто был убежден, что А: никто не станет убивать такого человека, как этот старый славный пастор, и В: в тех обстоятельствах совершить преднамеренное убийство определенного лица было физически невозможно.

Теперь я признаюсь, что сэр Чарлз оказался прав, а я ошибался. Ошибался, потому что рассматривал это преступление под неверным углом зрения. И только двадцать четыре часа назад я вдруг увидел все в новом свете и понял, что убийство Стивена Беббингтона было вполне возможно и оправданно.

Однако позвольте шаг за шагом провести вас по тому пути, который прошел я сам. Смерть Стивена Беббингтона я бы назвал первым актом драмы. Конец этого акта – наш отъезд из «Воронова гнезда». Занавес опускается.

Второй акт драмы начинается в Монте-Карло, когда мистер Саттертуэйт показывает мне газету, в которой сообщается о смерти сэра Бартоломью. Я тотчас же понял, что ошибался и что прав был сэр Чарлз. И Стивен Беббингтон, и сэр Бартоломью Стрендж убиты, и оба убийства – два звена одного преступления. Затем следует третье звено этой цепи – убийство миссис де Рашбриджер. Итак, что нам требуется? Правдоподобная версия, которая позволила бы связать эти три звена. И такая версия существует, а именно: все три преступления совершены одним и тем же лицом в его собственных интересах.

С самого начала меня поразило в этом деле одно обстоятельство – почему первым убит Стивен Беббингтон, а не сэр Бартоломью Стрендж. Если отвлечься от времени и места совершения этих трех преступлений, то естественно предположить, что главная и основная цель – убийство сэра Бартоломью Стренджа, а два других преступления – следствие первого, и их жертвы каким-то образом были связаны с сэром Бартоломью. Однако, как я уже говорил, факты – вещь упрямая, хотим мы того или нет, но вначале был убит Стивен Беббингтон, а немного спустя сэр Бартоломью Стрендж. Поэтому создается впечатление, что второе убийство – неизбежное следствие первого, и, стало быть, первое убийство – ключ ко всему этому делу.

Придерживаясь теории вероятности, я весьма склонен был считать, что произошла ошибка. Возможно, думал я, первой жертвой должен был стать сэр Бартоломью Стрендж, а мистера Беббингтона отравили по недоразумению. Однако скоро мне пришлось отказаться от этой мысли. Каждому, кто более или менее близко знал сэра Бартоломью, было известно, что он не пил коктейлей.

Рассматривал я и иную версию: Стивена Беббингтона отравили по ошибке не вместо сэра Бартоломью, а вместо кого-то другого из числа приглашенных. Однако никаких доказательств в пользу этой версии я не нашел и был вынужден вернуться к мысли о том, что убийство Стивена Беббингтона преднамеренное, но тут на моем пути вставал камень преткновения: в тех обстоятельствах не существовало ни малейшей возможности осуществить такое убийство.

Любое расследование необходимо начинать с самых простых и очевидных версий. В том, что Стивен Беббингтон отравился коктейлем, сомнений нет. Кто имел возможность подмешать туда яд? На первый взгляд мне показалось, что это могли сделать только те двое, кто готовил коктейли, то есть сам сэр Чарлз Картрайт и горничная Тампл. Но пусть даже кто-то из них и подмешал яд, подстроить так, чтобы именно этот стакан достался мистеру Беббингтону, было невозможно. Правда, Тампл могла бы, ловко орудуя подносом, предложить Беббингтону последний стакан. Такой маневр выполним, хотя и требует известной сноровки. Сэр Чарлз мог просто взять стакан, в котором был яд, и собственноручно подать его Беббингтону. Но ведь ничего подобного не произошло. Все выглядело так, будто этот стакан попал пастору только по воле случая.

Итак, сэр Чарлз Картрайт и Тампл готовили коктейли. Но присутствовал ли кто-то из них в Мелфорт Эбби? Нет. Кому легче всего было подмешать яд в портвейн сэру Бартоломью? Конечно, дворецкому Эллису и горничной, которая ему помогала. Не исключено, правда, что это сделал кто-то из гостей. Любой из них мог проскользнуть в столовую и влить в стакан сэра Бартоломью раствор никотина. Рискованно? Да. Но возможно.

Когда я приехал в «Вороново гнездо», вы уже составили список гостей, присутствовавших на обоих званых обедах. Четыре первых имени – капитан Дейкерс, миссис Дейкерс, мисс Сатклифф и мисс Уиллс – я немедленно исключил из рассмотрения.

Никто из них не мог знать заранее, что они встретят в «Вороновом гнезде» мистера Беббингтона. В качестве яда применили никотин, стало быть, это не экспромт, а тщательно продуманная операция. В списке фигурировали еще три имени – леди Мэри Литтон Гор, мисс Литтон Гор и мистер Оливер Мендерс. Маловероятно, что кто-то из них замешан в преступлении, но теоретически возможно. Все трое местные жители, и каждый из них мог иметь какие-то причины, чтобы избавиться от Стивена Беббингтона. Почему бы не воспользоваться для этой цели званым обедом у сэра Чарлза?

С другой стороны, я не мог найти ровно никаких доказательств, что преступление совершил кто-то из них троих.

Мистер Саттертуэйт, который, вероятно, рассуждал примерно так же, заподозрил Оливера Мендерса. Действительно, юный Мендерс вызывал серьезные подозрения. В тот вечер в «Вороновом гнезде» он выказывал все признаки крайнего нервного возбуждения. Кроме того, вам известна необычная судьба этого молодого человека, которая, безусловно, наложила отпечаток на его отношение к жизни и к людям. К тому же у него довольно явно выраженный комплекс неполноценности, который часто толкает человека на путь преступления. Да и молод он еще, не успел обрести ту уравновешенность, которая приходит с годами. Вы помните, что он ссорился с мистером Беббингтоном и открыто выказывал неприязнь по отношению к нему. А как он появился в Мелфорт Эбби? Разве это не подозрительно? А нелепая история с письмом от сэра Бартоломью Стренджа? А газетная вырезка, которую подобрала мисс Уиллс?

Таким образом, Оливер Мендерс по всем признакам должен был возглавлять список подозреваемых.

И тут-то, друзья мои, у меня возникло странное чувство. С одной стороны, преступник, очевидно, должен был присутствовать на обоих званых обедах, другими словами, это один из тех семи, что внесены в список. Но вместе с тем у меня было такое ощущение, что эта очевидность подстроена специально. Будто кто-то заранее рассчитал, что к такому именно выводу должен прийти любой здравомыслящий человек, способный рассуждать логически. И вот тогда я понял, что мне подсунули ловко намалеванную декорацию. Преступник умен, и он рассчитал безошибочно: каждый, чье имя значится в этом списке, окажется под подозрением, поэтому его – или ее – имени здесь быть не должно.

Другими словами, убийца Стивена Беббингтона и сэра Бартоломью Стренджа должен был присутствовать на обоих званых обедах, но на одном из них не явно.

Есть ли такие, кто на первом обеде был, а на втором не был? Да, это сэр Чарлз Картрайт, мистер Саттертуэйт, мисс Милрей и миссис Беббингтон. Мог ли кто-нибудь из них присутствовать на втором обеде в каком-то ином обличье? Сэр Чарлз и мистер Саттертуэйт были во Франции, мисс Милрей в Лондоне, миссис Беббингтон в Лумауте. Значит, можно заподозрить мисс Милрей и миссис Беббингтон. Но встает вопрос: могла ли мисс Милрей сделать так, чтобы ее не узнали? У нее характерное лицо. Оно врезается в память. Такое лицо не загримируешь. Уверен, появись мисс Милрей в Мелфорт Эбби, ее бы сразу узнали. То же самое можно сказать и о миссис Беббингтон.

Теперь спросим себя: могли ли мистер Саттертуэйт и сэр Чарлз присутствовать в Мелфорт Эбби и чтобы окружающие об этом даже не догадывались? Что касается мистера Саттертуэйта, то это возможно, но не более того; а вот с сэром Чарлзом дело обстоит иначе.

Он актер, он привык играть. Какую же роль он мог играть на этот раз?

Тут я стал размышлять о дворецком Эллисе. Загадочная личность этот Эллис. Появился невесть откуда за две недели до убийства, а потом исчез, как в воду канул. Почему не напали на его след? Да потому, что на самом деле никакого Эллиса на свете нет и не было. А было актерское искусство, костюм и грим.

Возможно ли такое, спросите вы. Ведь в Мелфорт Эбби каждый лакей знает сэра Чарлза Картрайта, который был близким другом сэра Бартоломью Стренджа. Ну, с прислугой все ясно. Сэр Чарлз ничем не рисковал: если кто-то из них его узнает – не беда, все можно обратить в шутку. Если же за две недели никто ничего не заподозрит, значит, все в порядке, можно действовать. Я припомнил то, что прислуга говорила о дворецком. Он был «совсем как настоящий джентльмен», служил в хороших домах, знал светские сплетни. Тут нет ничего особенного. Но вспомните одну важную подробность. Алиса-горничная, сказала об Эллисе: он «делал все вроде, что полагается, но как-то не так, как другие». Когда я это услышал, то сразу понял, что мое предположение правильно.

Теперь поговорим о сэре Бартоломью Стрендже. Трудно предположить, что сэр Чарлз мог его провести. Сэр Бартоломью должен был знать о розыгрыше. Есть ли этому доказательства? Есть.

В самом начале расследования проницательный мистер Саттертуэйт обратил внимание на то, что сэр Бартоломью вопреки своей обычной манере шутил с Эллисом: «Вы славный малый, Эллис, вам просто цены нет!» Вполне понятное замечание, если предположить, что дворецкий – сэр Чарлз Картрайт и что сэр Бартоломью посвящен в тайну.

Сэр Бартоломью, очевидно, считал перевоплощение сэра Чарлза удачной шуткой. Может быть, даже они заключили пари. Видимо, доктор собирался разыграть гостей. Помните, он говорил, что готовит сюрприз. Этим и объясняется его необычная веселость. Между тем, заметьте, есть еще время отступить. Если бы в этот вечер кто-то узнал в Эллисе сэра Чарлза Картрайта, непоправимого несчастья не случилось бы. Все превратили бы в шутку. Но никто не обратил внимания на этого немолодого, чуть прихрамывающего дворецкого с его потемневшими от белладонны глазами, бакенбардами и родимым пятном на запястье. Какая улика для опознания! Как тонко все продумано! Однако, увы, полный провал! Люди, оказывается, в большинстве своем совсем ненаблюдательны. Казалось бы, описывая Эллиса, все должны были упомянуть о родимом пятне, а его за целых две недели никто даже не заметил! Кроме дотошной мисс Уиллс. Впрочем, к ней мы скоро вернемся.

Что происходит потом? Сэр Бартоломью умирает. Не своей смертью. На этот раз никто в этом не сомневается. Приходит полиция. Допрашивают Эллиса и всех остальных. Ночью Эллис исчезает, воспользовавшись потайным ходом, затем вновь обретает свой обычный облик и спустя пару дней уже разгуливает по парку в Монте-Карло, ожидая известия о смерти друга и готовясь выразить приличествующие случаю удивление, сожаление и прочее.

Это, напоминаю, всего лишь версия. У меня нет доказательств, но все последующие события подтверждают мою правоту. Карточный домик, построенный мною, не падает. А письма, найденные под камином в комнате Эллиса, спросите вы. Но ведь именно сэр Чарлз их обнаружил!

Письмо, в котором сэр Бартоломью якобы просит юного Мендерса подстроить аварию, сэр Чарлз тоже пишет сам. Что может быть легче? Если Мендерс не уничтожит это письмо, сэр Чарлз, он же Эллис, сам это сделает. Ведь подсунул же он Оливеру в бумажник газетную вырезку!

Теперь перейдем к третьей жертве – миссис де Рашбриджер. Когда мы впервые о ней слышим? Сразу же после рассказа горничной о том, как сэр Бартоломью, к ее удивлению, шутит с Эллисом и называет его славным малым, что совершенно несвойственно доктору. Сэру Чарлзу любой ценой надо отвлечь внимание мистера Саттертуэйта от этой опасной темы, и он торопливо спрашивает у горничной, что дворецкий сообщил сэру Бартоломью. Она называет имя пациентки – миссис де Рашбриджер. Сэр Чарлз делает все, чтобы обратить внимание мистера Саттертуэйта на эту никому не известную женщину и поскорее замять разговор о дворецком. Он идет в санаторий и расспрашивает старшую сестру. Словом, сэр Чарлз из кожи вон лезет, чтобы направить следствие по ложному пути.

Рассмотрим роль, которую играет в этой драме мисс Уиллс – весьма любопытная личность. Она из тех людей, образ которых невозможно удержать в памяти. Она не блещет ни красотой, ни остроумием, ни обаянием. Ее просто невозможно описать. Однако она чрезвычайно умна и наблюдательна. В своих произведениях она берет реванш. Она зло и беспощадно мстит людям. Из всех сидевших за столом только она одна обратила внимание на дворецкого. Возможно, что-то в его облике поразило ее, не знаю. Наутро после убийства жадное любопытство заставило ее, как выразилась горничная, сунуть нос в чужие дела. Она заглянула в комнату Дейкерсов, она ходила на ту половину, где живет прислуга. Ее вел инстинкт мангусты.

Она одна вызывала у сэра Чарлза некоторое беспокойство. Вот почему он сам хотел ею заняться. Разговаривая с ней, он совершенно успокоился. Особенно порадовало его то, что она заметила родимое пятно. А потом случилось непредвиденное. Думаю, до этой минуты в сознании мисс Уиллс образы Эллиса и сэра Чарлза не связывались между собой. Наверное, Эллис ей просто смутно кого-то напомнил. Но, как я уже говорил, она необыкновенно наблюдательна. Когда дворецкий подавал блюда, она невольно обратила внимание на его руки.

Тогда ей не пришло в голову, что Эллис – это сэр Чарлз. Но теперь у нее вдруг мелькнуло подозрение. Она попросила сэра Чарлза сделать вид, что он подает ей блюдо с овощами. Ей, как вы, наверное, догадываетесь, было все равно, на какой руке у него родимое пятно – на правой или на левой. Она выдумала этот предлог, чтобы хорошенько рассмотреть его руки в том же положении, в каком она видела руки Эллиса.

Вот тут-то она все и поняла. Но мисс Уиллс женщина со странностями. Она в одиночестве упивалась своим открытием. Кроме того, она никоим образом не была уверена, что сэра Бартоломью Стренджа убил сэр Чарлз. Ну, сыграл роль дворецкого, да, но это вовсе не означает, что он убийца. Сколько ни в чем не повинных людей молчат, потому что боятся навлечь на себя подозрение.

Итак, мисс Уиллс держала свое открытие в тайне – и наслаждалась этим. Однако сэр Чарлз был встревожен. Ему не давало покоя выражение злобного торжества у нее на лице, которое он случайно подглядел, выходя из комнаты. Она что-то знает. Что? Не о нем ли? Хотя уверенности у него не было, он чувствовал, что это касается дворецкого Эллиса. Сначала мистер Саттертуэйт, теперь мисс Уиллс. Надо отвлечь внимание от опасной темы и обратить его на что-то другое. У сэра Чарлза созрел план – простой, дерзкий, который, как он надеялся, введет всех в заблуждение.

В тот день, когда я вас пригласил к себе на коктейль, сэр Чарлз, вероятно, встал рано поутру. Он отправился в Йоркшир и, переодевшись в лохмотья, подговорил мальчишку отправить телеграмму. Затем вернулся в Лондон как раз вовремя, чтобы принять участие в том маленьком представлении, которое я задумал. Но сэр Чарлз сделал и кое-что еще. Он отправил коробку шоколадных конфет миссис де Рашбриджер, женщине, которую он никогда не видел и о которой ничего не знал.

Вам известно, что произошло в тот вечер. Видя, как встревожен сэр Чарлз, я был твердо уверен: мисс Уиллс что-то подозревает. Когда сэр Чарлз разыграл сцену смерти, я наблюдал за лицом мисс Уиллс. На нем отразилось изумление. И я понял, что мисс Уиллс подозревала сэра Чарлза в убийстве. Увидев, как он упал замертво, она удивилась и решила, что заблуждалась.

Но если мисс Уиллс подозревает сэра Чарлза, ей грозит большая опасность. Человек, совершивший два убийства, не остановится и перед третьим. И я протрубил тревогу: в тот же вечер я позвонил мисс Уиллс по телефону. По моему совету она не мешкая на следующее же утро уехала из дому. С тех пор она живет здесь, в этом отеле. Я был прав в своих опасениях – сэр Чарлз, вернувшись из Джиллинга, помчался в Тутинг. Но он опоздал. Птичка упорхнула.

Между тем все идет так, как он задумал. Миссис де Рашбриджер хочет сообщить нам что-то важное. Ее убивают, она ничего не успевает сказать. Какое трагическое совпадение! Прямо как в детективных романах, как в театре, как в кино! Снова декорации, картон, мишура.

Однако Эркюля Пуаро не проведешь. Помните, мистер Саттертуэйт мне сказал: «Миссис де Рашбриджер убили, чтобы она не рассказала нам того, что знала». «Или того, чего не знала», – заметил я тогда. Мистер Саттертуэйт был озадачен. Хотя можно было догадаться, в чем дело. Миссис де Рашбриджер убили, потому что на самом деле она вообще ничего не могла нам рассказать. Она ничего даже не знала о преступлении. Но сэру Чарлзу необходимо было, чтобы она умерла. И несчастную, ни о чем не подозревающую женщину убивают…

Сэр Чарлз уверен, что все идет как по маслу. Он не догадывается, что совершил ошибку.., причем так глупо, совсем по-детски! Телеграмма от миссис де Рашбриджер была адресована мне, Эркюлю Пуаро, в отель «Ритц». Но ведь о том, что я занимаюсь этим делом, она знать никак не могла. Никто в тех местах об этом не знал. Какая глупая оплошность!

Eh bien, я значительно продвинулся в расследовании дела. Убийца был мне известен. Но я до сих пор не знал, почему он совершил первое преступление.

И я продолжал размышлять.

Как и прежде, я понимал, что главное звено в цепи преступлений – убийство сэра Бартоломью Стренджа. Почему же сэр Чарлз убил своего старого друга? Можно ли представить себе мотивы его поступков? Да, можно.

Послышался глубокий вздох. Сэр Чарлз Картрайт медленно поднялся и подошел к камину. Он стоял подбоченясь, сверху вниз глядя на Пуаро. Как сказал бы мистер Саттертуэйт, вылитый лорд Иглмаунт, надменно взирающий на жалкого стряпчего, который осмелился обвинить его в мошенничестве. На породистом лице его светлости написано отвращение. Ни дать ни взять картина под названием «Благородный лорд и ничтожный плебей».

– У вас слишком пылкое воображение, мосье Пуаро, – сквозь зубы процедил сэр Чарлз. – Стоит ли говорить, что в вашем повествовании нет ни слова правды. Как у вас хватило наглости, черт побери, преподнести нам эту дешевую стряпню. Впрочем, продолжайте, мне даже любопытно. Зачем, по-вашему, мне понадобилось убивать человека, с которым я дружил с детских лет?

Эркюль Пуаро, презренный буржуа, плебей, поднял взгляд на гордого аристократа, возвышавшегося над ним.

– Сэр Чарлз, у нас есть пословица – cherchez la femme. Вот тут-то и зарыта собака. Я наблюдал за вами и за мадемуазель Литтон Гор. И слепому ясно, что вы влюблены, вы одержимы страстью, которую способен питать только очень немолодой человек к очень юной невинной девушке.

И ее сердце, как я заметил, принадлежит вам. Стоило вам сказать слово, и она призналась бы в своих чувствах.

Но вы молчали. Почему?

Перед вашим другом, мистером Саттертуэйтом, вы притворялись этаким простодушным влюбленным, который не ведает, что возлюбленная отвечает на его чувства. Прикидывались, будто ревнуете мисс Литтон Гор к Оливеру Мендерсу. Не верю, что вы, человек столь светский, столь искушенный в отношениях с прекрасным полом, могли так обманываться. Нет, вы прекрасно понимали, что мисс Литтон Гор питает к вам нежные чувства.

Почему вы не женились? Ведь вам так этого хотелось. Стало быть, существовали какие-то препятствия. Какие же? Может быть, у вас уже есть жена? Но никто никогда об этом не заикался. Все считали вас холостяком. Возможно, вы женились в ранней юности, еще до того, как стали известным актером, спрашивал я себя.

Что же случилось с вашей женой? Если она жива, то почему никто ничего о ней не знает? Если вы живете врозь, то почему не развелись? Может быть, ваша жена католичка или она просто не одобряет разводов. Во всяком случае, все равно было бы известно, что у вас есть жена и что она живет отдельно от вас.

Бывают, однако, трагические обстоятельства, когда развод невозможен. Скажем, вашу жену приговорили к пожизненному заключению в тюрьме, или она находится в психиатрической больнице. Правда, если вы вступили в брак, будучи совсем молодым, об этом может никто не знать.

А если никому ничего не известно, то можно жениться на мисс Литтон Гор. Однако допустим, что старый друг вашего детства сэр Бартоломью Стрендж, почтенный доктор и честный человек, посвящен в вашу тайну. Он глубоко вам сочувствует, снисходительно смотрит на ваши любовные связи и беспорядочную жизнь, но вы понимаете, что он не станет молчать, глядя, как вы при живой жене вступаете в брак с ничего не подозревающей юной девушкой.

Стало быть, чтобы жениться на мисс Литтон Гор, необходимо устранить сэра Бартоломью Стренджа.

Сэр Чарлз засмеялся.

– А старый Беббингтон? По-вашему, он тоже все знал?

– Именно так я и подумал вначале. Но потом выяснилось, что никаких подтверждений этому нет. К тому же все равно никуда не деться от одного неоспоримого обстоятельства: у вас не могло быть никакой уверенности, что яд попадет мистеру Беббингтону. Почему вы его убили? На этот вопрос я никак не мог ответить. И вдруг случайное замечание, брошенное мисс Литтон Гор, открыло мне глаза.

Яд был предназначен не Стивену Беббингтону. Он был предназначен любому из присутствующих, за исключением троих: мисс Литтон Гор, которой вы сами заботливо подали стакан, вас самого и сэра Бартоломью Стренджа, который, как известно, не пил коктейлей.

– Что за чепуха! Должен же быть какой-то повод! А я его не вижу! – вскричал мистер Саттертуэйт.

– Тем не менее он есть, – торжествующе сказал Пуаро. – Повод необычный.., весьма необычный. Убийство Стивена Беббингтона не что иное, как генеральная репетиция.

– Что?

– Да, ведь сэр Чарлз актер. Его ведет актерская привычка. Прежде чем совершить убийство, надо его отрепетировать. Никаких подозрений возникнуть не может. Он ведь не получает никакой выгоды, кто бы из присутствующих ни умер. Кроме этого, как мы знаем, доказать, что он собирался отравить какое-либо определенное лицо, невозможно. Итак, друзья мои, генеральная репетиция проходит успешно. Мистер Беббингтон умирает, но никому и в голову не приходит, что это убийство. Сэр Чарлз вынужден сам наталкивать нас на мысль о преступлении, и он весьма доволен тем, что мы не принимаем всерьез его подозрений. Стаканы подменить ему тоже удается довольно легко. И он убеждается, что во время настоящего представления все сойдет без сучка без задоринки.

Как вам известно, события развивались немного иначе. На обеде у сэра Бартоломью среди гостей был доктор, который сразу заподозрил отравление. Теперь сэру Чарлзу не остается ничего другого, как всячески подогревать интерес к смерти Беббингтона. Надо, чтобы все поверили, будто убийство сэра Бартоломью – естественное следствие той смерти. Надо, чтобы все задумались над вопросом – почему убит Стивен Беббингтон, а не доискивались, кому и зачем понадобилось устранять сэра Бартоломью.

Однако сэр Чарлз не учел необычайную наблюдательность и деловитость мисс Милрей. Во-первых, она знала, что ее хозяин любит иногда производить химические опыты в полуразрушенной башне в саду. Во-вторых, она заметила, что никотин, который она заказывала для опрыскивания роз, расходуется необъяснимо быстро. Когда мисс Милрей прочла в газете, что мистер Беббингтон отравлен никотином, она с ее острым умом сразу поняла, чем занимался у себя в лаборатории сэр Чарлз.

Он добывал из раствора для опрыскивания роз чистый алкалоид.

Мисс Милрей не знала, как ей поступить. Она с детства была знакома с мистером Беббингтоном, и в то же время глубоко и преданно любила своего неотразимо-обаятельного хозяина, любила так, как способна любить только дурнушка.

В конце концов она решается уничтожить приборы в лаборатории сэра Чарлза. Сам он столь уверен в своей безопасности, что и не помышляет об этом.

Итак, мисс Милрей отправляется в Корнуолл, я следую за ней.

Сэр Чарлз снова засмеялся.

Сейчас, более чем когда-либо, он выглядел настоящим аристократом. На лице его выражалась брезгливость, точно он увидел крысу.

– Значит, эти старые химические приборы и есть все ваши улики против меня? – с презрением спросил он.

– Нет, – возразил Пуаро. – Еще ваш паспорт, где указано, когда вы уехали из Англии и когда вернулись. И Глэдис Мэри Бидон, жена Чарлза Бидона, находящаяся в психиатрической лечебнице в графстве Харвертон.

До этой минуты Мими не проронила ни звука и сидела, не шелохнувшись, точно статуя. Но тут она встрепенулась. У нее вырвался негромкий вскрик, похожий скорее на стон.

Сэр Чарлз повернулся к ней – движения его были неторопливы и величественны.

– Мими, вы ведь не верите ни единому его слову, правда?

Сэр Чарлз с улыбкой простер к девушке руки.

И Мими медленно двинулась к нему, будто он ее гипнотизировал. Ее глаза, в которых застыла мучительная мольба, неотрывно смотрели на него. Сделав несколько неверных шагов, она вдруг опустила глаза, дрогнула, не зная, куда идти, у кого искать поддержки.

Внезапно она вскрикнула и упала на колени перед Пуаро.

– Это правда? Правда?

Пуаро движением, исполненным доброты и сочувствия и в то же время твердым, положил руки ей на плечи.

– Правда, мадемуазель.

В полной тишине слышались только рыдания Мими.

Сэр Чарлз будто сразу постарел.

Теперь у него было лицо старика, на котором пагубные страсти оставили свой след.

– Будь ты проклят! – хрипло сказал он. За всю свою долгую жизнь на сцене он не произнес реплики, в которой звучала бы такая неподдельная и такая бессильная злоба.

С этими словами сэр Чарлз повернулся и бросился вон из комнаты.

Мистер Саттертуэйт вскочил со стула, но Пуаро покачал головой, продолжая нежно гладить по волосам рыдающую Мими.

– Он сбежит! – кричал мистер Саттертуэйт.

– Нет, ему осталось одно – уйти. Медленно удалиться на глазах у публики или сразу исчезнуть со сцены.

В это время дверь бесшумно отворилась, и кто-то вошел. Это был Оливер Мендерс. Его лицо утратило столь привычное, презрительно-насмешливое выражение. Он побледнел, осунулся, и вид у него был несчастный.

– Посмотрите, мадемуазель, – мягко сказал Пуаро, наклоняясь к девушке. – Вот ваш друг. Он отвезет вас домой.

Мими поднялась с колен. Она молча смотрела на Оливера, точно не узнавая его, потом, споткнувшись, неуверенно сделала шаг к нему навстречу.

– Оливер… Отвези меня домой. О, пожалуйста, отвези меня поскорее домой.

Он обнял ее и повел к двери.

– Да, дорогая, пойдем. Пойдем.

Ноги у девушки подкашивались, она едва шла. Оливер и мистер Саттертуэйт с двух сторон поддерживали ее. У двери она, казалось, взяла себя в руки, выпрямилась и вскинула голову.

– Благодарю. Мне уже лучше.

Пуаро поманил Оливера Мендерса, и молодой человек вернулся в комнату.

– Будьте с ней как можно деликатнее, – сказал Пуаро.

– Еще бы, сэр! Она самое дорогое, что есть у меня на свете, вы это знаете. Любовь к ней причинила мне так много страданий, так меня ожесточила. Но теперь я стану другим. Я буду для нее надежной опорой. И может быть, когда-нибудь…

– Верю, так и будет, – сказал Пуаро. – По-моему, в ее сердце уже пробуждались нежные чувства к вам, но тут явился он и поразил ее воображение. Эти знаменитости, которым все поклоняются, как они опасны для юной девушки! В один прекрасный день Мими вас полюбит, и вы построите здание своего счастья на прочном фундаменте.

Оливер вышел из комнаты, и Пуаро проводил его ласковым взглядом.

Вскоре вернулся мистер Саттертуэйт.

– Мосье Пуаро, – сказал он, – вы самый удивительный человек, которого я когда-либо знал.

Пуаро напустил на себя скромный вид.

– Вздор, право, вздор. Трагедия в трех актах. И вот занавес падает.

– Извините меня… – нерешительно начал мистер Саттертуэйт.

– Наверное, хотите, чтобы я что-то вам объяснил?

– Да, мне хотелось бы знать…

– Пожалуйста, спрашивайте.

– Почему вы иногда говорите по-английски безупречно, а иногда.., не совсем?

Пуаро засмеялся.

– О, охотно объясню! Я и впрямь умею хорошо говорить по-английски. Однако, мой друг, ломаный английский дает неоценимые преимущества. Люди начинают вас немного презирать. «Иностранец! – говорят они. – И сказать-то по-английски ничего толком не умеет». Я не люблю нагонять на людей страх, я предпочитаю выглядеть в их глазах немного смешным. А еще обожаю хвастаться! «Э-э, приятель, – думает англичанин, – уж слишком ты о себе возомнил! Видно, не многого стоишь!» Так обычно думают англичане. А ведь это неверно. Понимаете, я таким образом усыпляю их бдительность. К тому же это уже стало привычкой…

– Господи! – воскликнул мистер Саттертуэйт. – Сколько мудрости! Прямо как у змеи!

Он задумался, затем огорченно сказал:

– А я вот, кажется, отнюдь не блестяще проявил себя в этом деле.

– Напротив. Вы первый обратили внимание на чрезвычайно существенное обстоятельство – на то, как сэр Бартоломью говорил с дворецким. Вы заметили, что мисс Уиллс необычайно наблюдательна и проницательна. Право, вы могли бы сами обо всем догадаться, если бы не были падки, как всякий заядлый театрал, на сценические эффекты.

Мистер Саттертуэйт заметно приободрился. Внезапно его поразила какая-то мысль, у него даже челюсть отвисла.

– Боже мой! – вскричал он. – До меня только сейчас дошло! Ведь отравленный коктейль мог выпить любой из нас! Это мог быть я!

– Нет, друг мой, все могло обернуться куда хуже.

– Как?!

– Это мог быть я, – сказал Эркюль Пуаро.

Тайна смерти итальянского графа

У нас с Пуаро было множество весьма бесцеремонных знакомых и друзей. Среди них выделялся доктор Хокер, один из наших ближайших соседей, занимавшийся частной практикой. Поскольку он был восторженным почитателем таланта маленького бельгийца, у доктора постепенно вошло в привычку являться вечерком без предупреждения поболтать часок-другой с Пуаро. Сам Хокер по своей натуре был человеком весьма простым и бесхитростным, даже наивным, и, может быть, именно по этой причине так и восхищался теми талантами моего друга, которые ему самому казались верхом гениальности.

Помню, как-то вечером в начале июня он завалился к нам около половины девятого и удобно устроился в кресле. Разговор зашел о все более участившихся в последнее время случаях отравления мышьяком. Должно быть, прошло не более четверти часа, как дверь в нашу гостиную распахнулась и в комнату влетела какая-то женщина. Судя по ее взволнованному виду, случилось нечто из ряда вон выходящее.

– О, доктор, как удачно, что вы здесь! Нужна ваша помощь, и немедленно! О боже, какой ужасный голос! Он сведет меня с ума!

В нашей перепуганной гостье я не сразу узнал экономку доктора Хокера, мисс Райдер. Доктор жил холостяком в старом, унылом доме через две улицы от нас с Пуаро. Всегда такая спокойная и выдержанная, мисс Райдер сейчас была на грани истерики.

– Какой ужасный голос? Чей голос, бога ради? И вообще, в чем дело?

– По телефону, сэр. Раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и услышала чей-то голос. «Помогите! – прохрипел он. – Доктора! Помогите! Меня убили!» И голос оборвался. «Кто говорит? – крикнула я. – Кто говорит?» И в ответ услышала слабый шепот: «Фоскатини (так, кажется), Риджентс-Корт».

С губ доктора сорвалось восклицание:

– Граф Фоскатини! Правильно – у него квартира в Риджентс-Корт. Я должен немедленно бежать. Господи, что там могло случиться?

– Ваш пациент? – полюбопытствовал Пуаро.

– Да нет, я бы так не сказал. Заходил к нему как-то раз по поводу легкой простуды. Кажется, он итальянец, но по-английски говорит превосходно, без малейшего акцента. Что ж, позвольте пожелать вам доброй ночи, мсье Пуаро. Конечно, может быть, вы… – Он замялся.

– Догадываюсь, о чем вы думаете, – улыбнулся Пуаро. – Буду счастлив составить вам компанию. Гастингс, бегите вниз, вызовите такси.

«Интересно, почему, когда такси нужно позарез, будто какая-то злая сила уносит их из города?» – спрашивал я себя, переминаясь с ноги на ногу на темной улице. Наконец удача улыбнулась мне, и через несколько минут мы мчались в такси в Риджентс-Корт. Насколько я помнил, Риджентс-Корт располагался где-то поблизости от Сент-Джонс-Вуд-роуд. Квартиры там были шикарные и дорогие. Строительство их закончилось недавно, и квартиры, говорят, были оборудованы по последнему слову техники.

В холле не оказалось никого. Доктор нетерпеливо нажал кнопку лифта. Не прошло и нескольких минут, как лифт спустился.

– Квартира 11, – резко бросил доктор появившемуся на пороге лифтеру, – к графу Фоскатини. Как нам кажется, там произошел несчастный случай.

Лифтер озадаченно уставился на него:

– Первый раз слышу. Мистер Грейвс, лакей мистера Фоскатини, вышел эдак с полчаса назад. Он мне ничего такого не говорил.

– Так, значит, граф сейчас совсем один?

– Нет, сэр. У него обедают два каких-то джентльмена.

– Как они выглядят? – с надеждой спросил я. Войдя в лифт, мы быстро поднялись на второй этаж, где располагалась квартира графа.

– Сам я их не видел, сэр, – ответил на мой вопрос лифтер, – но, насколько я понимаю, они оба иностранцы.

Он толкнул металлическую дверь, и мы вышли на лестничную площадку. Дверь в квартиру 11 была как раз напротив. Доктор несколько раз позвонил. Никакого ответа. Я прижался ухом к двери и затаил дыхание – ни звука. Доктор еще раз, потом еще и еще с силой нажимал кнопку звонка. Мы слышали, как он надрывался внутри, но, сколько ни напрягали слух, в квартире, казалось, не ощущалось никаких признаков жизни.

– Да, это уже серьезно, – нахмурившись, пробормотал доктор и обернулся к притихшему лифтеру: – У вас найдется запасной ключ?

– Да, кажется, есть один. Внизу, у портье.

– Так спуститесь побыстрее и принесите его. Ах да, наверное, стоит послать за полицией?

Пуаро одобрительно кивнул.

Лифтер вернулся через минуту. Вслед за ним прибежал и управляющий.

– Джентльмены, ради бога, что все это значит? Объясните же мне, я ничего не понимаю!

– Конечно, конечно. По телефону ко мне на квартиру позвонил граф Фоскатини. Сказал, что его ранили, что он умирает. Так что сами понимаете – времени терять нельзя. Впрочем, боюсь, что мы и так явились слишком поздно.

Управляющий без колебаний достал из кармана запасной ключ. Мы друг за другом вошли в квартиру.

Вначале мы оказались в небольшой, почти квадратной прихожей. Дверь направо была полуоткрыта. Управляющий кивнул в ту сторону.

– Там столовая.

Процессию возглавил доктор Хокер. Мы следовали за ним по пятам. Не успели мы переступить порог комнаты, как у меня вырвался крик. На круглом обеденном столе в самом центре комнаты еще сохранились остатки трапезы. Стоявшие вокруг три стула были отодвинуты, как будто отобедавшие гости только что встали из-за стола. В углу, справа от камина, высился большой письменный стол. За ним сидел мужчина… Увы, он был мертв. Правая рука его еще судорожно цеплялась за телефон, а само тело склонилось вперед. На голове зияла ужасная рана – судя по всему, его ударили сзади чем-то тяжелым. Впрочем, орудие преступления долго искать не пришлось. Тяжелая мраморная статуэтка стояла там, где ее оставил убийца. Основание ее было запятнано кровью.

Доктору понадобилось не больше минуты, чтобы осмотреть тело.

– Мертв. Смерть, должно быть, наступила почти мгновенно. Я, откровенно говоря, ума не приложу, как ему вообще удалось позвонить! Думаю, до приезда полиции лучше ничего здесь не трогать.

Управляющий предложил обыскать квартиру, что и было сделано. Как мы и ожидали, она была пуста. Впрочем, надеяться на то, что убийца все еще в квартире, было бы глупо, тем более все, что ему требовалось, чтобы скрыться, – это выйти из дома и захлопнуть за собой дверь.

Делать нечего – мы вернулись обратно в гостиную. Пуаро, не пожелавший присоединиться к нам, все еще находился здесь. Войдя, я заметил, с каким пристальным вниманием мой друг разглядывает обеденный стол, и, конечно, присоединился к нему. Сам стол привел меня в восторг – он был массивный, полированный и очень тяжелый, из красного дерева. В середине стоял большой букет свежих роз, по блестящей поверхности были раскиданы кружевные салфетки. Была еще ваза с фруктами, но три тарелки с десертом так и остались нетронутыми. Кроме того, я заметил три кофейные чашки с остатками кофе на донышке – две с черным и одна с молоком. Видимо, все трое обедавших пили портвейн – графин, наполовину опустошенный, так и остался стоять на столе возле блюда. Кто-то из мужчин курил сигару, двое остальных – сигареты. На маленьком столике рядом я заметил изящную черепаховую сигаретницу, инкрустированную серебром.

Пытаясь ничего не упустить, я принялся анализировать имевшиеся в нашем распоряжении факты, но быстро сдался. Пришлось признать, что ни один из них не проливал свет на это загадочное происшествие. К тому же мне было невдомек, почему Пуаро так заинтересовался сервировкой и самим столом. Не выдержав, я наконец спросил, что именно вызвало его интерес.

– Друг мой, – буркнул в ответ маленький бельгиец, – вы, как всегда, ничего не поняли. Дело в том, что я сейчас ищу то, чего здесь нет.

– И что же это такое?

– Ошибка… пусть даже крохотная… которую должен был совершить убийца.

Нетерпеливо отмахнувшись, он шагнул в небольшую кухню, которая примыкала к столовой, окинул ее быстрым взглядом и сокрушенно покачал головой.

– Мсье, – обратился он к управляющему, – не будете ли вы столь любезны объяснить мне вашу систему подачи блюд.

Управляющий подошел к небольшому люку в стене кухни.

– Вот этот подъемник связан напрямую с кухней нашего ресторана, который расположен на самом верхнем этаже, – пояснил он. – Вы звоните по телефону, сообщаете заказ, и все блюда спускаются с помощью подъемника. Грязные тарелки и остатки еды отправляются наверх тем же путем. Никаких хозяйственных хлопот! Наши жильцы довольны – они получают возможность трапезовать, как в шикарном ресторане. И в то же время избежать утомительного ожидания и пребывания на публике, что неизбежно, если бы они обедали вне дома.

Пуаро кивнул:

– Стало быть, грязная посуда из этой квартиры сейчас уже на кухне вашего ресторана? Вы позволите мне подняться туда?

– О, конечно, когда пожелаете! Робертс, лифтер, с радостью проводит вас туда и все покажет. Боюсь только, что вряд ли вы отыщете что-то вам нужное. Обычно там сотни грязных тарелок, и их просто сваливают в общую кучу.

Пуаро, однако, это ничуть не обескуражило. Мы вместе с ним отправились на кухню и разыскали там человека, который сегодня принимал заказ из квартиры 11.

– Обед заказывали на троих, – объяснил он. – Суп-жюльен, филе рыбы соль по-нормандски, говяжья вырезка и рисовое суфле. Во сколько? Что-то около восьми, по-моему. Нет, сэр, боюсь, что все тарелки уже помыты. Прошу прощения, да только кто мог знать? Наверное, вы хотели посмотреть, не сохранились ли на них отпечатки пальцев?

– Не совсем, – с загадочной улыбкой ответил Пуаро. – По правде говоря, меня куда больше интересует аппетит графа Фоскатини и его гостей. Скажите, они попробовали все блюда?

– Да, кажется, так. Конечно, я не могу сказать, сколько именно кто съел. Тарелки были использованы все, блюда вернулись пустыми, за исключением рисового суфле. Его еще оставалось довольно много.

– Ага! – удовлетворенно воскликнул Пуаро; казалось, услышанное его обрадовало.

Пока мы спускались в лифте на второй этаж, он шепнул мне на ухо:

– Скорее всего, мы имеем дело с весьма методичным человеком.

– Кого вы имеете в виду: убийцу или графа Фоскатини?

– Граф, судя по всему, был человеком, считавшим, что порядок – прежде всего. Обратите внимание, Гастингс: позвонив доктору и позвав на помощь, он предупредил о том, что умирает, а после этого сумел положить трубку на рычаг.

Я ошеломленно уставился на Пуаро. Вспомнив его недавние расспросы и сопоставив их с тем, что он только что сказал, я остановился. Неожиданная мысль вдруг пришла мне в голову.

– Вы подозреваете, что его отравили? – вскричал я, захлебываясь от волнения. – А потом ударили по голове, чтобы отвести подозрения?

Пуаро загадочно улыбнулся и ничего не ответил.

Мы снова вернулись в злополучную квартиру. Там уже был местный полицейский инспектор с двумя констеблями. Он было попытался воспротивиться нашему присутствию, но Пуаро мигом утихомирил его. Достаточно было только упомянуть имя нашего доброго знакомого Джеппа из Скотленд-Ярда, как инспектор стушевался и разрешил нам остаться, хотя выражение лица у него сохранялось довольно кислое. К слову сказать, мы вернулись на редкость вовремя, поскольку буквально через несколько минут дверь распахнулась, и в комнату ворвался чрезвычайно взволнованный мужчина лет сорока. Лицо его было искажено ужасом и отчаянием.

Оказалось, это Грейвс, камердинер и слуга покойного графа Фоскатини. То, что он поведал нам, прозвучало как гром среди ясного неба.

Утром накануне убийства к его хозяину пришли какие-то два джентльмена. Оба были итальянцы, и тот из них, что с виду казался старше, мужчина лет под сорок, сообщил, что его зовут синьор Асканио. Второй, по словам Грейвса, был изысканно одетый молодой человек лет двадцати четырех.

Судя по всему, граф Фоскатини ждал этого визита, потому что немедленно отослал Грейвса с каким-то незначительным поручением. Тут камердинер замялся и, потупившись, замолчал. На лице его отразилось некоторое сомнение. В конце концов, немного поколебавшись, он сознался, что, сгорая от любопытства, не сразу отправился выполнять приказ своего хозяина, а вместо этого замешкался, надеясь услышать что-нибудь интересное.

Но, к большому его разочарованию, все трое разговаривали настолько тихо, что ему мало что удалось разобрать. И все же кое-что он все-таки сумел уловить. Судя по всему, разговор шел о деньгах, и немалых. Графу угрожали. Словом, беседу эту даже с большой натяжкой никак нельзя было назвать дружеской. Под конец разговора граф, забывшись, немного повысил голос, и Грейвс услышал, как он сказал:

– Теперь у меня нет времени спорить с вами, джентльмены. Если вы зайдете завтра часов в восемь, к обеду, мы продолжим наш разговор.

Испугавшись, что его застукают под дверью, Грейвс умчался выполнять поручение своего хозяина. На следующий день оба итальянца вернулись ровно в восемь. Прислуживал за столом он и может свидетельствовать, что разговор шел о самых обычных вещах – о политике, о погоде, о театральных новинках. После того как Грейвс подал кофе и принес графин с портвейном, хозяин отослал его, сказав, что тот свободен на весь вечер.

– Наверное, так бывало всегда, когда к вам приходили гости? – предположил инспектор.

– Нет, сэр, наоборот. Вот поэтому-то я и решил, что речь на этот раз идет о каком-то необычном деле и именно его мой хозяин и хотел обсудить со своими гостями.

На этом рассказ Грейвса и закончился. Он вышел из дома около 8.30, на улице встретил приятеля, и они вместе отправились в мюзик-холл «Метрополитен», что на Эджвер-роуд.

Как выяснилось, никто не видел, как оба гостя ушли, хотя время убийства удалось определить довольно точно – 8.47. Небольшие часы, стоявшие на письменном столе, по всей вероятности сброшенные самим графом Фоскатини, теперь, разбитые, валялись на полу. Их стрелки показывали 8.47. Судя по словам мисс Райдер, телефонный звонок графа раздался примерно в то же самое время.

Полицейский врач наскоро осмотрел тело, и его переложили на кушетку. И вот тогда-то я в первый раз увидел его лицо – оливково-смуглое, как у всех южан, с орлиным носом. Пышные черные усы оттеняли полные, яркие губы. Они были полуоткрыты, а за ними виднелся ряд ослепительно белых, хищных и острых зубов. В общем, лицо было не из приятных.

– Ну что ж, – сказал полицейский инспектор, перелистав блокнот, – дело, кажется, достаточно ясное. Единственная трудность – как отыскать этого самого синьора Асканио и его напарника. Остается только надеяться, что его адрес есть в записной книжке графа.

Пуаро и тут оказался прав. Граф Фоскатини на самом деле был на редкость аккуратным и методичным человеком. Перелистав записную книжку покойного, мы обнаружили лаконичную запись, сделанную четким мелким почерком графа: «Синьор Паоло Асканио – отель «Гросвенор».

Инспектор ринулся звонить по телефону. Вернулся он довольный.

– Как раз вовремя. Обе наши птички едва не упорхнули на континент. Ну вот, джентльмены, боюсь, это пока все, что мы можем сделать. Дело, конечно, грязное… зато простое. Наверное, обычная вендетта. Знаете, как это бывает у итальянцев…

Сообразив, что нам ненавязчиво предлагают удалиться, мы распрощались и вышли.

Доктор Хокер был вне себя от возбуждения.

– Настоящее начало романа, не так ли? Просто мороз продирает по коже, ей-богу! Ни за что бы не поверил, что такое бывает, если бы прочел где-нибудь!

Пуаро хранил угрюмое молчание. Судя по всему, его что-то тревожило. И за весь вечер из него не удалось вытянуть ни слова.

– А что скажет наш знаменитый детектив? – воскликнул доктор Хокер, фамильярно хлопнув Пуаро по спине. – Все слишком ясно, да? Никакой поживы для маленьких серых клеточек?

– Вы так считаете?

– А вы не согласны?

– Ну а что вы скажете об окне?

– Об окне? Да ведь оно было закрыто на щеколду. Никто не сумел бы выбраться из комнаты через окно. Я сам проверял.

– А почему вы вообще это заметили?

На лице доктора появилось озадаченное выражение. Пуаро охотно объяснил:

– Из-за портьер. Они не были задернуты. Немного странно, правда? И еще – вспомните кофе на дне чашек. Он был слишком черный.

– Ну и что с того?

– Слишком черный, – повторил Пуаро. – К тому же блюдо с рисовым суфле осталось почти нетронутым. В результате что мы имеем?

– Лунный свет! – расхохотался доктор. – Перестаньте морочить нам голову, Пуаро!

– И не думал даже! Спросите Гастингса – он вам подтвердит, что я серьезен, как никогда.

– Честно говоря, я тоже не совсем понимаю, к чему вы клоните, – сознался я. – Не подозреваете же вы, в самом деле, его камердинера? Может, вы думаете, что он был заодно с этой шайкой и подсыпал что-то в кофе? Ну да в полиции непременно проверят его алиби!

– Нисколько не сомневаюсь, друг мой. Но сейчас меня, по правде говоря, гораздо больше интересует алиби синьора Асканио.

– Вы надеетесь, что у него есть алиби?

– Вот это-то меня и тревожит. Ничего, вскоре мы это выясним, будьте уверены.

Благодаря газете «Дейли ньюсмонгер»[49] мы скоро узнали о том, как развивались события дальше.

Синьора Асканио арестовали по обвинению в убийстве графа Фоскатини. Когда его привезли в полицейский участок, он отрицал, что вообще знаком с графом, и заявил, что не был в «Риджентс-Корт» ни в вечер убийства, ни накануне утром. Второго итальянца, молодого человека, так и не смогли найти. Синьор Асканио, как выяснилось, приехал в Лондон один за два дня до убийства и поселился в гостинице «Гросвенор». Все попытки обнаружить его молодого спутника оказались тщетны.

И все же синьор Асканио так и не предстал перед судом. Не кто иной, как сам итальянский посол лично явился в полицейский участок и клятвенно засвидетельствовал, что синьор Асканио был у него в посольстве в тот самый вечер с восьми до девяти. Арестованного пришлось освободить. Естественно, большинство людей продолжало считать, что убийство было совершено по политическим мотивам и его, естественно, постарались замять.

Пуаро проявлял к этому загадочному делу самый живой интерес. И однако, я был немало удивлен, когда как-то утром он объявил мне, что к одиннадцати часам ждет гостя и что этот гость – не кто иной, как синьор Асканио собственной персоной.

– Он хочет посоветоваться с вами?

– Не угадали, друг мой. Это я хочу посоветоваться с ним.

– О чем?

– Об убийстве в Риджентс-Корт.

– Хотите доказать, что это его рук дело?

– Человека нельзя дважды обвинить в одном и том же, Гастингс. Это противоречит здравому смыслу. А, звонок! Очевидно, это наш гость.

Через пару минут синьора Асканио проводили в нашу комнату. Это был невысокий, щуплый мужчина с уклончивым, каким-то ускользающим взглядом. Сесть он отказался – так и продолжал стоять в дверях, подозрительно поглядывая то на меня, то на Пуаро.

– Мсье Пуаро?

Мой маленький друг кивнул:

– Прошу вас, садитесь, синьор. Вижу, вы получили мое письмо. Я твердо намерен до конца разобраться в этом деле. И в какой-то степени вы также можете помочь мне. Давайте говорить начистоту. Утром во вторник, девятнадцатого числа, вы с вашим другом нанесли визит графу Фоскатини…

Итальянец сделал гневное движение:

– Ничего подобного. Если вы помните, я поклялся на суде…

– Это верно! И однако, я сильно подозреваю, что ваше заявление было ложным.

– Вы хотите запугать меня? Ба! Мне нечего бояться, тем более вас. К вашему сведению, меня оправдали!

– Именно так! Но если я не полный дурак, пугает вас не виселица – этого-то вы как раз не боитесь! Вы боитесь огласки, не так ли? Огласки! Что ж, как вижу, вам это не слишком по душе? Я почему-то так сразу и подумал. Так что сами видите, синьор, ваш единственный шанс – рассказать мне все без утайки. К тому же я ведь не спрашиваю, что за дела привели вас в Англию. Это и так понятно – вы специально приехали ради того, чтобы встретиться с графом Фоскатини.

– Никакой он не граф, – прорычал взбешенный итальянец.

– Да, правда ваша. Я уже успел заглянуть в Готский альманах. Имя графа Фоскатини там не значится. Неважно, графский титул не хуже любого другого, когда речь идет о… шантаже!

– Ладно. Полагаю, мне и вправду лучше рассказать все начистоту. Тем более вы и так уже почти все знаете.

– Просто я заставил потрудиться с пользой, – он гордо постучал себя по лбу, – свои маленькие серые клеточки. Так что к делу, синьор Асканио. Итак, вы навестили покойного во вторник утром, не так ли?

– Да. Но я и не думал возвращаться туда на следующий день. В этом не было никакой нужды. Ладно, слушайте, я расскажу вам все, как было. В руки этого мерзавца попала информация об одном человеке, занимающем очень высокое положение в нашей стране. Фоскатини соглашался продать эти документы, но за огромную сумму. Я приехал в Англию, чтобы обо всем договориться. В то утро, как было заранее условлено, я пришел к нему в Риджентс-Корт. Со мной был один из младших советников итальянского посольства. Граф оказался более сговорчивым, чем я ожидал, впрочем, и так сумма, которую я ему заплатил, была просто чудовищной.

– Прошу прощения, а как именно вы ему заплатили?

– Итальянскими купюрами, самыми мелкими. Я вручил ему деньги, он мне – компрометирующие бумаги. Больше я его никогда не видел.

– Почему же вы не рассказали обо всем, когда вас арестовала полиция?

– Видите ли, из-за деликатности порученного мне дела… поневоле пришлось отрицать всякую связь с этим человеком.

– Ну а теперь, когда все уже позади, как вы объясняете то, что случилось в тот вечер?

– Могу только предположить, что кому-то, видимо, понадобилось меня подставить. К тому же, насколько я осведомлен, никаких денег в квартире не нашли?

Пуаро с любопытством глянул на него и покачал головой.

– Странно, – пробормотал он, – ведь у нас у всех есть маленькие серые клеточки. Но мало кто ими пользуется. Что ж, желаю вам всего хорошего, синьор Асканио. Могу только сказать, что я вам верю. Нечто подобное я и предполагал. Но мне нужно было убедиться.

Проводив нашего гостя, Пуаро снова вернулся в кресло и улыбнулся мне.

– Ну а теперь послушаем, что об этом думает капитан Гастингс.

– Что ж, думаю, этот Асканио прав – кто-то действительно его подставил.

– Эх, Гастингс, ну почему вы никогда не используете мозги, которыми наделил вас Всевышний?! Неужели вы не помните, что я сказал, когда мы с вами тем вечером выходили из квартиры покойного Фоскатини? По поводу портьер, которые не были задернуты, – а ведь было начало июня, в это время в восемь вечера еще довольно светло. Солнце садится только в половине девятого. Неужели вам это все еще ничего не говорит? Господи, неужели вы никогда так ничему и не научитесь, Гастингс? Хорошо, продолжим. Кофе, как я сказал, был черным. А зубы покойного графа – ослепительно белыми. А ведь кофе пачкает зубы, друг мой. Стало быть, граф не пил кофе. Но остатки напитка были во всех трех чашках. Значит, кто-то просто пытался нас убедить, что кофе граф все-таки выпил, а на самом деле это не так. Остается узнать: зачем кому-то это понадобилось?

Совершенно сбитый с толку, я неуверенно улыбнулся.

– Ладно, я вам подскажу. Откуда нам вообще известно о том, что синьор Асканио и его друг или двое мужчин, чрезвычайно на них похожих, приходили тем вечером к графу? Никто не видел, как они вошли, никто не видел, как они вышли. У нас на этот счет есть только показания одного человека и множество неодушевленных свидетельств.

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду ножи, вилки и грязные тарелки. А это действительно было гениально придумано! Конечно, этот Грейвс вор и негодяй, но как умен! Утром ему удается подслушать часть разговора – немного, но вполне достаточно, чтобы сообразить, что нашему доброму другу синьору Асканио будет очень трудно оправдаться. На следующий вечер около восьми часов он говорит своему хозяину, что его просят к телефону. Фоскатини усаживается в кресло, протягивает руку к телефону, и в эту минуту стоявший за его спиной Грейвс наносит ему страшный удар по голове мраморной статуэткой. И тут же бросается к служебному телефону, чтобы заказать обед на троих. Потом накрывает на стол, грязнит ножи, вилки, тарелки и так далее. Но ему еще надо как-то избавиться от содержимого блюд. Да, он не только умный человек, этот Грейвс, – такому желудку, как у него, можно только позавидовать. Он умудряется запихнуть в себя почти все, кроме рисового суфле. Чтобы дополнить иллюзию, он даже выкуривает сигару и две сигареты. Ах, как все было замечательно задумано! Затем он переводит стрелки часов на 8.47 и разбивает их. Часы остановились! Единственное, о чем он забыл, – это задернуть портьеры. Но если бы обед на троих действительно состоялся, их бы задернули сразу же после того, как зажгли свет. Завершив инсценировку, он поспешно уходит, как бы случайно обронив по дороге, что у его хозяина гости. Потом находит телефонную будку, ждет несколько минут и около 8.47 звонит домой доктору Хокеру, мастерски сыграв своего умирающего от раны хозяина. Настолько мастерски, что никому и в голову не приходит проверить, звонил ли кто-нибудь из этой квартиры в это самое время.

– Разумеется, кроме Эркюля Пуаро? – саркастически хмыкнул я.

– Нет, я тоже этого не сделал, – с улыбкой парировал мой друг, – но сделаю обязательно. Вначале я хотел все рассказать вам. Но вот увидите – я окажусь прав, и тогда наш друг инспектор Джепп, которому я дал в руки все улики, сможет наконец упрятать за решетку этого хитроумного мерзавца Грейвса. Интересно, много ли ему из денег хозяина удалось потратить?

Пуаро и тут оказался прав. Прав, как всегда, черт его побери!

СМЕРТЬ В ОБЛАКАХ

Глава 1

«Прометей» вылетает из Парижа

Сентябрьское солнце нещадно палило над аэродромом Ле Бурже. Пассажиры, совершенно разомлевшие от жары, лениво пересекали летное поле и по зыбкому трапу забирались в рейсовый самолет «Прометей», который через несколько минут должен был вылететь по маршруту Париж-Лондон (аэропорт Кройдон). Джейн Грей вошла одной из последних и, без труда отыскав свое место, опустилась в кресло № 16. Несколько человек успели войти в салон раньше.

Кое-кто даже расположился с удобствами. По другую сторону прохода шла оживленная болтовня. Разговаривали две дамы, у одной из них был такой пронзительный голос, что Джейн даже слегка поморщилась.

— Моя дорогая... совершенно невероятно... Понятия не имею... Где?.. Что вы говорите! Жуан Ле Пэн? О, да!.. Ле Пине? Все такие же толпы... Нет-нет, конечно же, давайте сядем рядом. Разве нельзя?.. Кто?.. Аа, вижу...

И тотчас послышался ответ какого-то иностранца — вежливый и приятный:

— Да-да, прошу вас, с превеликим удовольствием, мадам!

Джейн украдкой взглянула на говорившего.

Пожилой человек, приземистый и коренастый, с длинными усами и яйцевидной головой, учтиво уступив одной из дам свое место, пересаживался в кресло на противоположной стороне, через проход.

Джейн слегка повернулась и увидела двух женщин, чья неожиданная встреча и вызвала столь корректные действия иностранца. Упоминание о Ле Пине возбудило ее любопытство: она тоже только что побывала там. Джейн вдруг вспомнила, где она видела эту женщину с пронзительным голосом — за столом для игры в баккара. Но тогда эта женщина в волнении сжимала и разжимала пальцы, и тонкое лицо ее, похожее на безделушку дрезденского фарфора, то бледнело, то заливалось алостью. Джейн подумала, что небольшим усилием она могла бы заставить себя отыскать в памяти имя этой особы. Приятельница тогда назвала ей эту даму, сказав: «Она хоть и леди, но не настоящая. Кажется, прежде она служила в хоре...» В голосе подруги явно прозвучала презрительная усмешка. Подругу зовут Мэйзи, у нее превосходная работа Мэйзи массажистка, которая «снимает» со своих клиентов излишнюю полноту.

«...Но другая, — подумала Джейн, — конечно же, настоящая леди. Экий, однако, у нее „лошадиный тип...“

Впрочем, Джейн едва ли не тотчас позабыла о двух женщинах и занялась разглядыванием аэродрома Ле Бурже. Аэродром почти весь отлично просматривался через окно. Самые разнообразные самолеты стояли рядами. Одна из машин удивительно походила на огромную многоножку...

Кресло перед Джейн занимал молодой человек в ярком голубом пуловере.

Выше пуловера она заставляла себя не поднимать глаз: чтобы не встретить взгляд молодого человека.

...Механики перекликались по-французски, трап убрали, моторы взвыли сильнее, и самолет наконец стартовал.

Джейн затаила дыхание: это был всего лишь второй в ее жизни полет, и она очень волновалась... Самолет мчался вперед, и ей казалось, что они с ходу проломят ограду аэродрома... Но еще несколько мгновений, и они были уже над землей... Самолет кругами набирал высоту, Ле Бурже остался далеко внизу, и вот он едва виден...

Самолет совершал обычный дневной рейс. Летело не так уж много народу: двадцать один пассажир. Десять человек в первом салоне и одиннадцать во втором. Первый и второй пилоты и два стюарда. Шум моторов в пассажирских салонах был столь искусно приглушен, что не нужно даже закладывать уши ватой. Но все же разговаривать трудно, и оставалось только одно — думать. Взяв курс на пролив Ла-Манш, «Прометей» гудел над Францией, и каждый из пассажиров размышлял о своем.

Джейн Грей окончательно решила: «Ни за что не стану смотреть на него!..

Не буду! Нельзя. Лучше смотреть в окно и мечтать. Это самое верное. Буду вспоминать все с самого начала и успокоюсь».

Мысленно она вернулась к тому, что называла началом — ко времени, когда покупала билет для поездки. Билет стоил так дорого, но это было так восхитительно...

Смех и оживленный гомон наполняли парикмахерский салон, в котором работала Джейн и еще пятеро таких, как она, молоденьких девушек.

— А что бы ты предприняла, если б выиграла, дорогая?

— Трудно сказать... Планы, мечты, споры...

«Большой приз» она не получила, но выиграла целых сто фунтов!

— Истрать половину, а другую прибереги. Никогда не угадаешь, что может произойти.

— На твоем месте, Джейн, я бы предпочла всему хорошую меховую шубку! — А не лучше ли прогуляться по морю?!

При мысли о морской прогулке сердце Джейн дрогнуло. В конце концов она твердо решила остановиться на таком варианте: неделю она проведет в Ле Пине.

Многие из ее подруг уже побывали в Ле Пине или собирались ехать туда... Джейн своими чуткими, умными пальцами ловко перебирала и распределяла пряди, укладывала их в послушные локоны и, задавая клиентке обычные вопросы:

«Сколько времени вы не делали прическу, мадам?», «Почему ваши волосы такого неодинакового цвета, мадам?» «Чудесное лето, не правда ли, мадам?» думала:

«А почему бы и мне не отправиться в Ле Пине?» Теперь, выиграв сто фунтов, она могла бы позволить себе подобное удовольствие.

Одежда не представляла для нее проблемы. Джейн, как и большинство лондонских девушек, работала в таком месте, где почти все умеют хорошо одеваться; она могла модно и нарядно одеться, истратив совсем немного денег. Ногти же, безделушки и прическа всегда были у нее безупречны.

И Джейн отправилась в Ле Пине... Но неужели вся поездка сведется лишь к той единственной встрече? К тому, что произошло во время игры в рулетку? По вечерам Джейн позволяла себе поставить небольшую сумму, которую твердо решила ни под каким видом не превышать. Но с самого начала Джейн попросту не повезло. Она играла уже четвертый вечер. И то была ее последняя ставка. Джейн ставила на цветные. Она мало выиграла, больше проиграла. И теперь выжидала, стиснув монеты в руке.

Оставалось еще два свободных номера — пятерка и шестерка. Поставить на один из этих номеров? Если поставить, то на какой? На пятерку или на шестерку? Как угадать?

Пятерка перевернулась. Шар был пущен. Джейн протянула руку: она ставит на шесть.

Как раз вовремя. Она и игрок визави поставили одновременно: она выбрала цифру шесть, он — пять.

— Rien ne va plus, — произнес крупье. Шарик щелкнул и замер.

— Numero cinq, rouge, impair, manque.

Джейн едва не вскрикнула от досады. Крупье забрал ставки, выдал деньги. Игрок, сидевший визави Джейн, спросил:

— Почему же вы не берете свой выигрыш?

— Но я ставила на шесть.

— Да нет же. Это я ставил на шесть, а вы — на пять.

Он был весьма привлекателен: белые зубы, смуглое лицо, голубые глаза, короткие курчавые волосы.

Джейн недоверчиво взяла выигрыш. Не ошибка ли это? Ей не верилось.

Неужто она случайно поставила на пятерку? С сомнением взглянула на незнакомца. В ответ он вновь улыбнулся:

— Все верно, — ободряюще сказал он, угадав ее состояние. — Оставите деньги на столе, и их тотчас заберет кто-либо, кто вовсе не имеет права на них! Это ведь ясно.

Вскоре, приветливо поклонившись, он ушел. Это было в высшей степени тактично с его стороны. Ведь иначе Джейн могла бы подумать, что он уступил ей выигрыш, лишь бы завязать знакомство. Но он оказался и впрямь славным и деликатным человеком... И вот в самолете его место оказалось перед ее креслом!..

Впрочем, все деньги были уже растрачены, промелькнули два последних дня в Париже (ах, как жаль, что последних!), и теперь домой...

А что дальше?..

«Надо ли загадывать, что будет потом, — остановила себя Джейн, — к чему зря тревожиться?»

Женщины, занимавшие друг друга болтовней, затихли.

«Дрезденско-фарфоровая» дама раздраженно разглядывала сломанный ноготь. Она позвонила и, когда перед нею остановился облаченный в белоснежное стюард, сказала:

— Пришлите ко мне мою горничную. Она во втором салоне.

— Слушаюсь, миледи.

Стюард, подчеркнуто услужливый, быстрый и знающий свое дело, исчез.

Тут же появилась темноволосая молодая француженка в черном строгом платье. Она принесла небольшую шкатулку с драгоценностями. Леди Хорбари по-французски приказала девушке:

— Мадлен, подайте мне красный марокканский ларчик.

Горничная ушла туда, где в хвосте самолета был уложен багаж, какие-то ящики и коробки. Вскоре девушка возвратилась с небольшим ларцом. Сисели Хорбари приняла от нее ларчик и отпустила служанку:

— Хорошо, Мадлен, это останется у меня. Ступайте.

Горничная удалилась. Леди Хорбари откинула крышку и извлекла из ларца пилочку для ногтей. Затем она долго рассматривала в овальное зеркальце свое лицо: то добавляла немного пудры, то освежала помаду...

Джейн презрительно скривила губы и занялась другими обитателями салона.

В кресле позади встретившихся в самолете дам сидел маленький иностранец, вежливо поменявшийся местом с одной из высокопоставленных леди.

Излишне тепло укутанный вязаным шарфом, он, казалось, дремал. Пристальный взгляд Джейн, видимо, потревожил его. Он взглянул на Джейн и снова сомкнул веки.

Рядом с ним сидел весьма импозантный седой мужчина. На коленях у него лежал раскрытый футляр с флейтой, куском замши мужчина любовно вытирал инструмент. Забавно, но он вовсе не походил на музыканта, скорее на адвоката или доктора.

Дальше разместились двое французов: один бородатый, уже в солидном возрасте, другой гораздо моложе, должно быть, его сын. Они коротали время, оживленно беседуя о чем-то и еще более оживленно жестикулируя.

Но все же внимание Джейн явно привлекал пассажир в голубом пуловере, тот, на которого она почему-то решила не смотреть.

«Глупо, нелепо волноваться так, будто мне семнадцать!» — с сердитым негодованием бранила себя Джейн.

А занимавший ее мысли Норман Гэйль-человек в голубом пуловере размышлял: «А ведь она мила! Право же, чрезвычайно хороша! И, похоже, меня запомнила. Тогда она выглядела такой удрученной — все ее ставки проигрывали. И сколько же удовольствия принес ей тот выигрыш! Все же я верно поступил!.. Она так привлекательна, когда улыбается: здоровые зубы и крепкие десны... Черт возьми, а ведь я волнуюсь. Будь стойким, мальчик!»

Он обратился к стюарду, проходившему мимо:

— Я бы чего-нибудь съел. Нет ли у вас холодного языка?

Графиня Хорбари думала: «Боже мой, что же делать? Эта неожиданная беда, страшная беда. Я вижу лишь один выход. Только бы мои нервы выдержали. Смогу ли я это сделать? Смогу ли обмануть? Нервы не выдерживают. Это все кокаин. И зачем только я его приняла? Мое лицо ужасно, просто ужасно!.. И эта кошка, Венетия Керр, здесь, это еще ужаснее. Она всегда так смотрит на меня, будто я грязнуля. Попробовала зацапать Стивена — ничего не вышло. Только она его и видела! Ненавижу этих великосветских дам. Боже, что мне делать? Надо же что-то придумать! Старая ведьма выполнит свою угрозу...»

Сисели Хорбари достала из портсигара сигарету, вставила ее в длинный мундштук. Руки ее дрожали.

Всеми уважаемая Венетия Керр раздумывала:

«Ах, зловредная колючка! Вот оно что! Ну, ладно, допустим, она превосходно разбирается в обстановке, но ведет она себя самым неподобающим образом. Бедный старина Стивен... Если б только он сумел от нее избавиться!..»

И она в свою очередь также достала сигарету и прикурила от сигареты Сисели Хорбари. Стюард остановил ее:

— Извините, леди, здесь не принято курить!

— К черту! — парировала за нее леди Хорбари.

Мсье Эркюль Пуаро думал: «А она славненькая, вон та малышка. У нее решительный подбородок. Но что ее встревожило? Почему-то избегает взглядов того симпатичного молодого человека, что сидит впереди? А ведь она, кажется, знает его, да и он ее — тоже...»

Самолет заметно пошел на снижение.

«O, mon estomac», — простонал Эркюль Пуаро и решительно закрыл глаза. Рядом с ним д-р Брайант, чуткими пальцами лаская свою флейту, думал:

«Невозможно решиться. Я просто не в силах отважиться. Это столь ответственный шаг в моей карьере...»

Он нежно извлек флейту из футляра. Музыка... В музыке забываются все тревоги, все заботы. Улыбаясь, поднес флейту к губам и снова опустил. Pядом посапывал маленький человечек с усами.

Самолет вдруг так резко качнулся, что в глазах позеленело.

Доктор Брайант порадовался, что не страдает ни морской, ни воздушной болезнью. Мсье Дюпон-отец возбужденно закричал мсье Дюпону-сыну:

— В этом не приходится сомневаться! Все они ошибаются — немцы, англичане, американцы! Они неверно указывают даты изготовления древних гончарных изделий! Возьмем, к примеру, самаррские изделия...

Жан Дюпон, рослый, благовоспитанный, несколько увалень с виду, возразил мягко:

— Вы должны это всесторонне мотивировать! Есть же еще Толл Калаф в Сакье Гез...

Мсье Арман Дюпон подергал, стараясь открыть, замок видавшей виды авиационные сумки:

— Погляди, кстати, на эти курдиские трубки, вот такими они их изготавливают сейчас. Украшения на них весьма напоминают росписи пятого тысячелетия до нашей эры...

Своим красноречивым жестом мсье Арман едва не смахнул на пол тарелку, которую минутой раньше поставил перед ним стюард.

Мистер Клэнси, писатель, автор множества детективных романов, поднялся с места подле Нормана Гэйля, прошагал в конец самолета, вытащил там из кармана своего плаща журнал «Континентальное обозрение» и возвратился с ним в руках, дабы доказать таким образом свое полное, с профессиональной точки зрения, алиби.

Мистер Райдер, сидевший позади мистера Клэнси, думал: «Я хочу, я должен держаться до конца, чего бы то мне ни стоило! Я не знаю, смогу ли поднять свои дивиденды... Если все пройдет благополучно — дело сделано... О, небо!» Норман Гэйль поднялся и направился в туалет. Едва за ним закрылась дверь, Джейн тотчас вытащила из сумочки зеркальце и, взволнованно оглядев себя, припудрила нос и помадой подрисовала контуры губ.

...Стюард поставил перед нею кофе. Джейн посмотрела в окно.

Внизу солнечной голубизной сверкал Ла-Манш.

Оса с надоедливым жужжанием вилась над головою мистера Клэнси как раз тогда, когда он всецело был поглощен тем, что в 19.55 происходило в некоем городе Цариброде с персонажами его нового романа. Клэнси отмахнулся от осы, и она полетела дальше — исследовать чашки Дюпонов. Точным ударом отважный Жан Дюпон прихлопнул ее.

Воцарилась тишина. Разговоры прекратились, и только мысли каждого следовали своим путем.

В глубине салона, в кресле № 2, голова мадам Жизели вдруг поникла.

Казалось, чуть склонившись вперед, мадам задумалась или дремлет.

Но мадам уже не думала и не спала.

Мадам Жизель была мертва...

Глава 2

«...Ваш счет, мадам...»

Генри Митчелл, старший стюард, осторожно ходил от кресла к креслу, подавая пассажирам подготовленные заранее счета. Через полчаса самолет должен был прибыть в Кройдон. Генри собирал банкноты и серебро, кланялся и неустанно твердил привычное: «Благодарю, сэр. Благодарю, мадам». У столика, за которым сидели французы, ему пришлось минуту-другую подождать, так увлеченно они о чем-то разговаривали и столь выразительно жестикулировали.

«Тут, пожалуй, чаевых не получишь», — подумал Генри угрюмо.

Двое пассажиров спали: маленький человечек с усами и пожилая дама в конце самолета. Она всегда щедро вознаграждала стюардов за услуги:

Генри помнил ее, этим рейсом она летала уже несколько раз. Вот почему он и не стал будить ее заранее.

Маленький человечек с усами, едва Генри приблизился, тотчас проснулся и уплатил за бутылку содовой и за тонкие «капитанские» бисквитывсе, что он позволил себе.

Митчелл долго не беспокоил пассажирку. Наконец, минут за пятнадцать до Кройдона, он осмелился обратиться к ней:

— Простите, вот ваш счет, мадам...

Он осторожно коснулся рукой плеча женщины. Она не проснулась. Он слегка потормошил ее. Неожиданно леди безвольно сползла с сиденья. Митчелл, холодея от испуга, наклонился над дамой, затем, побледнев, выпрямился...

Альберт Дэвис, второй стюард, воскликнул недоверчиво:

— Ну да! И ты что, решил, она умерла?

— Говорю тебе, мертвая! — Митчелл дрожал.

— Ты уверен, Генри?

— Неужели это такой глубокий обморок?

— Кройдон через несколько минут!

— Но, может, ей действительно чересчур плохо?

Мгновение они пребывали в нерешительности, затем начали действовать. Дэвис пошел к пилотам, Митчелл вернулся в салон к пассажирам. Он переходил от кресла к креслу и тихо шептал:

— Простите, сэр, вы случайно не врач?

Норман Гэйль сказал:

— Я дантист. Но, быть может, я смогу вам помочь?.. — Он привстал со своего места.

— Я врач, — сказал доктор Брайант. — А что произошло?

— Там, на втором месте, одна леди... Мне не нравится, как она выглядит...

Доктор Брайант поднялся и последовал за стюардом. Маленький усатый человечек, поняв, что произошло нечто из ряда вон выходящее, незаметно покинул свое кресло и тоже пошел за ними.

Доктор Брайант склонился над распростертой на полу дамой. Это была уже далеко не молодая и достаточно полная женщина, одетая в черный дорожный костюм.

Осмотр закончился быстро. Доктор уверенно заявил:

— Она скончалась.

Митчелл спросил:

— Как вы думаете, она умерла от приступа?

— Этого я не могу утверждать без тщательного освидетельствования. Когда вы в последний раз видели ее — живой, я имею в виду?

Митчелл задумался.

— Я подавал ей кофе, она была вполне здорова.

— Как давно это было?

— Примерно три четверти часа тому назад или что-то около этого. А позже, когда принес счет, я решил, что она задремала...

Их разговор начал привлекать внимание — головы пассажиров поворачивались в их сторону, шеи вытягивались.

— Я думаю, это скорее всего припадок, — проговорил Митчелл с надеждой в голосе. Ему хотелось верить в лучшее. Он даже подвел под случившееся свою теоретическую основу. У сестры его жены, сказал он, часто бывают припадки.

Лично он считает, что припадки — дело обычное, каждый легко может себе представить, что это такое.

Доктор Брайант вовсе не собирался принимать на себя ответственность за происходящее. С выражением крайней озадаченности он покачивал головой. Неожиданно послышался голос укутанного в теплый шарф маленького усатого толстяка:

— Прошу вас, посмотрите, господа, на шее у нее заметен след какого-то укола. Это явное пятно...

Голова женщины была запрокинута, и на шее отчетливо просматривался точечный красный след.

— Pardon, — вмешался, подходя к группе, Жан Дюпон. — Вы говорите, женщина мертва, и на шее у нее след укола?

Говорил Жан Дюпон медленно, словно размышляя вслух.

— Могу я высказать свое предположение? Тут недавно летала оса. Я ее прихлопнул. — Он показал на осу, лежавшую в его кофейном блюдечке. — Не могло ли быть так, что несчастная леди скончалась от укуса осы, я слыхал, такое вполне возможно...

— Что ж, допустимо... — согласился Брайант. — Медицине известны такие вот случаи. Это вполне вероятно, в особенности если у человека слабое сердце.

— Могу ли я хоть чем-нибудь быть полезен? — спросил стюард Митчелл. — Через несколько минут мы будем в Кройдоне.

— Прежде всего сохраняйте спокойствие! сказал доктор Брайант. — Делать ничего не надо. Ни в коем случае нельзя ни трогать ни перемещать тело. — Д-р Брайант собрался возвратиться к своему креслу и с удивлением посмотрел на маленького, укутанного в шарф иностранца, который даже не тронулся с места.

— Дорогой сэр, — сказал доктор Брайант, — самое лучшее, что вы можете сделать в данном случае, так это вновь занять свое кресло.

— Совершенно верно, сэр, — сказал, стюард. Он повысил голос. — Пожалуйста, господа, займите свои места, прошу вас!

— Pardon, — произнес маленький человек, — но здесь, как я вижу, есть еще кое-что...

— Кое-что?

— Mais oui, кое-что, чего здесь никто не заметил!..

Носком ботинка он указал на нечто, поясняющее его слова. Стюард и доктор Брайант проследили глазами за его движением. На полу виднелся небольшой желто-черный предмет, прикрытый краем черной юбки.

— Еще одна оса? — удивился доктор. Эркюль Пуаро опустился на колени, достал из кармана пиджака сверкающий металлический пинцет и с изящной осторожностью подхватил то самое «кое-что», как он сказал. Бережно держа свою добычу, он выпрямился:

— Да, пожалуй, это весьма похоже на осу. Но все же это не оса!

Он поворачивал предмет и так, и этак, чтобы и доктор, и стюард могли видеть его находку со всех сторон. Это был небольшой пучок пушистого оранжево-черного шелка, прикрепленного к длинному, странного вида острию с бесцветным тончайшим жалом на конце.

— Боже мой! Боже мой! — вырвалось у мистера Клэнси, также вставшего со своего кресла и пытавшегося хоть что-нибудь разглядеть из-за широкого плеча стюарда Митчелла. — Поразительно! В высшей степени странная вещь! Удивительнейшая из всех, которые я когда-либо видел в жизни! Никогда бы ни за что такому не поверил!

— Вы, должно быть, могли бы нам кое-что объяснить, сэр? — спросил стюард. — Вы знаете, что это такое? Вы узнаете эту штуковину?

— Узнаю ли? Разумеется, узнаю! — Мистер Клэнси напыжился от гордости и сознания собственного превосходства. — Это предмет, джентльмены, не что иное, как туземный дротик! Таким дротиком стреляют, выдувая его из специальной трубки. Трубками подобного рода вооружены воины у некоторых племен... хм... Я, пожалуй, не смогу сейчас с точностью утверждать, южноамериканских или же островитян с Борнео... Но это, вне всякого сомнения, именно такой туземный дротик, выпущенный из стреляющей трубки, и я подозреваю, что его острие...

— Было смазано знаменитым ядом южноамериканских индейцев, — закончил его фразу Эркюль Пуаро. И добавил: — Mais entfin! Est-ce que c'est possible?

— Это и впрямь совершенно необычно! — продолжал мистер Клэнси, все еще сиявший от сознания своей полезности, от профессиональной гордости и восхищения собою. — Я же говорю, это весьма необычно! Я сам сочиняю детективные романы, но чтобы вот так, в жизни, неожиданно столкнуться с подобным...

Мистеру Клэнси попросту не хватило слов, чтобы выразить чувства, которые обуревали его.

Самолет накренился, и те из пассажиров, которые все еще толпились в проходе между креслами, едва не попадали. «Прометей» заходил на посадку и, описывая над аэродромом первый круг, лег на крыло. Внизу раскинулся Кройдон.

Глава 3

Кройдон

Стюард Митчелл и доктор уже больше не были центром внимания в создавшейся на борту самолета трагической ситуации. Их отстранил и завладел положением нелепо выглядевший человечек, тепло укутанный вязаным шарфом.

Говорил он столь авторитетно, что никто не посмел возражать ему или задавать вопросы. Он шепнул что-то Митчеллу, тот кивнул и, протиснувшись между пассажирами, стал у двери, ведущей в переднюю часть самолета.

Самолет бежал по посадочной полосе. Когда заглохли моторы.

Митчелл повысил голос:

— Прошу всех, леди и джентльмены, оставаться на своих местах, пока сюда не придет кто-либо из представителей власти. Я думаю, вас долго не задержат.

Разумность этого приказа была одобрена большинством пассажиров, лишь один голос решительно запротестовал.

— Чепуха! — сердито закричала леди Хорбари. — Разве вы не знаете, кто я такая? Я требую, чтобы меня немедленно отпустили!

— Весьма сожалею, леди. Но даже для вас я не могу сделать исключения. — Но ведь это полнейший абсурд! — Сисели сердито топнула ногой. — Я сообщу о вашем самоуправстве в дирекцию авиакомпании. Возмутительно, почему мы должны сидеть здесь взаперти с этим мертвым телом!

— В самом деле, дорогая, — протяжно произнесла тоном благовоспитанной дамы Венетия Керр. — Чрезвычайно все это неприятно! Но, я думаю, все же нужно немножко потерпеть. — Она села и вытащила из сумочки портсигар. — Могу я теперь спокойно закурить, стюард?

Расстроенный Митчелл ответил:

— Я думаю, мисс, сейчас это не имеет значения.

Он оглянулся.

Дэвис выпустил пассажиров из второго салона самолета через запасный выход и теперь отправился в здание аэропорта на поиски кого-нибудь из представителей власти.

Ожидать пришлось недолго, однако пассажирам показалось, что прошло не менее получаса, пока на аэродроме в сопровождении полисмена не появился человек в штатском, но с военной выправкой. Они торопливо пересекли летную полосу, поднялись по трапу и вошли в самолет через дверь, предупредительно открытую для них Митчеллом.

— Ну, в чем тут дело? Что произошло?! — спросил прибывший официальным тоном.

Он выслушал Митчелла, затем д-ра Брайанта, потом, нагнувшись, взглянул на умершую женщину. Отдав краткий приказ полисмену, обратился к пассажирам:

— Не будете ли вы так добры последовать за мной, леди и джентльмены? Он повел их через поле, но не в просторное помещение таможни, как обычно, а свернул в маленькую уединенную комнатку полиции.

— Я полагаю, леди и джентльмены, что мы не станем задерживать вас дольше, чем того потребуют формальности.

— Послушайте, инспектор, я очень спешу... — сказал Джеймс Райдер. — У меня в Лондоне весьма срочные дела!

— Весьма сожалею, сэр, но...

— Меня зовут леди Хорбари. Я нахожу возмутительным то, что вы осмеливаетесь меня задерживать!

— Искренне сожалею, леди Хорбари. Видите ли, случай крайне серьезный. Это очень смахивает на убийство. Прискорбно...

— Однако отравленная стрела южноамериканских индейцев... — со счастливой улыбкой пробормотал мистер Клэнси.

Инспектор с подозрением посмотрел на него. Археолог оживленно заговорил о чем-то по-французски, обращаясь к инспектору, тот, выслушав его, медленно и осторожно стал отвечать на том же языке, выискивая подходящие слова. Венетия Керр сказала:

— Все это невыносимо скучно, но я полагаю, что вы постараетесь побыстрее выполнить свой долг, господин инспектор, — на что почтенный инспектор с некоторой галантностью и благодарностью в голосе церемонно ответил:

— Спасибо, мадам. — А затем уже деловым тоном продолжал: — Прошу вас, леди и джентльмены, оставайтесь здесь, а мне необходимо немного поговорить с доктором... доктором...

— Моя фамилия Брайант.

— Благодарю вас, доктор Брайант. Следуйте, пожалуйста, за мной, доктор, вот сюда...

— Могу ли я присутствовать при вашем разговоре?

Инспектор порывисто обернулся, резкий ответ уже готов был сорваться с губ, но вдруг выражение его лица мгновенно изменилось:

— О! Простите, мистер Пуаро! Вы так закутаны, что я, право, не узнал вас. Проходите, пожалуйста.

Инспектор открыл дверь, и доктор Брайант и мсье Пуаро вышли, провожаемые удивленными взглядами остальных пассажиров. — А почему это ему можно выходить, а мы должны сидеть здесь взаперти? — воскликнула в негодовании леди Сисели Хорбари.

Венетия Керр покорно опустилась на скамейку.

— Очевидно, это какой-то тип из французской полиции, — сказала она. — А скорее всего просто шпион.

Норман Гэйль неуверенно обратился к Джейн:

— Мне кажется, я видел вас в Ле Пине... — И без особой уверенности в голосе продолжал: — Это прекрасное место. Мне очень нравятся сосны.

Джейн ответила:

— Да, от них такой пьянящий смолистый запах!..

Они помолчали немного, не зная, о чем же говорить дальше. Наконец Гэйль произнес:

— А я вас тотчас узнал в самолете.

Джейн изобразила удивление:

— Да неужели?

Гэйль спросил:

— Как вы думаете, та женщина действительно убита?

— Я думаю, что да, — ответила Джейн. — Это так ужасно! — Джейн вздрогнула, и Норман Гэйль пересел чуть поближе, как бы обещая ей свою защиту.

...Дюпоны что-то обсуждали по-французски. Мистер Райдер поспешно производил какие-то подсчеты в своей записной книжке и время от времени поглядывал на часы. Сисели Хорбари, нетерпеливо постукивая ногой по полу, дрожащими пальцами зажгла сигарету.

К дверному косяку уютно прислонился рослый, невозмутимо спокойный полисмен в безмятежно голубой форме.

В соседней комнате инспектор Джепп разговаривал с доктором Брайантом и Эркюлем Пуаро.

— Ну и наловчились же вы, однако, появляться в самых неожиданных местах, мистер Пуаро!

— Но мне кажется, что Кройдонский аэродром также не входит в сферу вашей деятельности, мой друг! дружески отозвался Пуаро.

— О, я только большой паук в закрытой склянке. Мое счастье заключается в том, чтоб не прозевать!.. И признаюсь: это самое, пожалуй, удивительное дело за много лет моей работы! Что ж, давайте к нему и приступим. Прежде всего, доктор, вы, возможно, сообщите мне ваше полное имя и ваш адрес?

— Роджер Джеймс Брайант. Специалист по болезням уха, горла, носа. Мой адрес-Херли-стрит, 329.

Туповатого вида полисмен, сидевший за столом, записал все эти данные. — Наш хирург осмотрит тело, — сказал Джепп. — Но вы нам понадобитесь во время следствия, доктор.

— Да, да, разумеется.

— Не могли бы вы хотя бы приблизительно установить время смерти?

— Женщина скончалась примерно за полчаса до моего осмотра; смерть произошла незадолго до прибытия в Кройдон. Точнее определить время затрудняюсь. Из слов стюарда я понял, что он разговаривал с нею примерно часом раньше.

— Это уже кое-что, доктор. Благодарю вас. И еще одно: быть может, это несколько нетактично с моей стороны, но мне придется спросить у вас, не заметили ли вы во время полета чего-нибудь подозрительного?

Доктор покачал головой.

— А я спал... — с огорчением заметил Пуаро. — В самолете мне бывает так же плохо, как и на море. Я всегда стараюсь хорошенько закутаться и уснуть. — У вас есть какие-нибудь предположения, догадки о причине смерти, доктор?

— Не могу пока сказать вам ничего определенного. Это выяснится после вскрытия трупа и проведения ряда анализов.

Джепп понимающе кивнул.

— Что ж, доктор, ладно, — сказал он. — Я думаю, мы вас не задержим. Но, к сожалению, вам придется пройти через ряд формальностей так же, как и всем другим пассажирам. Мы не можем сделать для вас никаких исключений.

Д-р Брайант улыбнулся.

— Я предпочел бы заверить вас, что не скрываю никаких... э-э... трубок или какого-то иного смертоносного оружия, — произнес он серьезно.

— Роджер посмотрит, — Джепп кивнул на своего помощника. — Между прочим, доктор, не знаете ли вы, что это может быть? Вот здесь...

Он указал на бесцветный шип, лежавший в маленькой коробочке перед ним на столе.

— Трудно сказать, не проделав анализов. Обычно туземцы используют яд кураре, очень быстродействующий.

— Но его, видимо, нелегко доставать?

— Нелегко простому смертному...

— Тогда мы обыщем вас особенно тщательно, доктор! — сказал Джепп, любивший подобного рода шутки. — Роджер!

Доктор и констебль вышли из комнаты. Джепп откинулся на спинку стула и посмотрел на Пуаро.

— Гм... Странный случай, — сказал он. — Слишком сенсационный, чтоб быть правдоподобным. Стреляющие трубки и отравленные дротики в самолете! Это буквально оскорбляет рассудок!

— Мудрое замечание! — согласился Пуаро.

— Мои люди сейчас осматривают самолет, — сообщил инспектор Джепп. — К счастью, неподалеку отсюда находились наши эксперты и мы сумели вовремя заполучить фотографа и дактилоскописта. Возможно, что-то удастся установить по следам... Так... А теперь, я думаю, необходимо поговорить со стюардами. Он шагнул к двери и распорядился вызвать стюардов. Вошли Митчелл и Дэвис. Младший уже оправился от потрясения, но все же заметно волновался.

Митчелл все еще был бледен и перепуган.

— Все в порядке, ребята, — сказал инспектор Джепп. — Садитесь. Паспорта при вас? Хорошо. — Он бегло просмотрел паспорта пассажиров. — Ага, вот: Мари Морисо, французский паспорт. Известно ли вам что-нибудь о ней?

— Я видел ее раньше. Она довольно часто летала нашим рейсом из Англии, — сказал Митчелл.

— А-а, вероятно, по каким-то делам. Вы ничего не знаете о ее работе?

Митчелл покачал головой. Младший стюард сказал:

— Я ее тоже помню. Я видел ее в восьмичасовом самолете из Парижа.

— Кто из вас последним видел ее живой?

— Он, — младший стюард показал на своего напарника.

— Я, — кивнул Митчелл, — когда принес ей кофе.

— Как она выглядела?

— Обыкновенно. Я ничего особенного не заметил. Подал ей сахар и предложил молоко, но она отказалась.

— В котором часу это было?

— Не могу сказать точно. Мы в это время шли над проливом. Могло быть около двух.

— Что-то около этого, — подтвердил младший стюард.

— Когда еще вы ее видели?

— Когда разносил счета.

— В котором это было часу?

— Спустя четверть часа после кофе. Я подумал, что она спит... Боже мой! Значит, она уже тогда... умерла!...

Голос Митчелла дрогнул, в нем послышался страх.

— И вы не видели никаких следов, не заметили этого?.. — Джепп показал на дротик в черно-желтом, осиной расцветки, оперении.

— Нет, сэр.

— А вы, Дэвис?

— Последний раз я видел, мадам, когда приносил бисквиты и сыр.

Она выглядела тогда вполне здоровой.

— Каков у вас порядок обслуживания? — поинтересовался Пуаро. — Вы обслуживаете разные салоны?

— Нет, сэр, мы работаем вместе. Суп, затем мясо и овощи, салат, потом сладкое. Мы обычно обслуживаем сперва хвостовую часть самолета, а потом с новыми блюдами переходим в переднюю.

Пуаро кивнул.

— А эта самая мадам Морисо, она с кем-нибудь из пассажиров разговаривала, кого-нибудь в самолете узнала? — спросил Джепп.

— Не видел, сэр.

— Вы, Дэвис?

— Нет, сэр.

— Она покидала свое место во время перелета?

— Не думаю, сэр. Нет.

— Не заметил ли кто-нибудь из вас чего-либо такого, что могло бы пролить свет на это дело?

Оба стюарда подумали, затем дружно покачали головами.

— Ладно, пока все. Я еще раз поговорю с вами немного позже.

— И надо же такой неприятности случиться! Этого мне еще недоставало! — пожаловался Митчелл.

— Но вас никто не упрекает, — успокоил его инспектор Джепп. — Однако я с вами согласен, дело это преотвратительное!

Он жестом позволил стюардам уйти, но Пуаро подался вперед:

— Позвольте мне задать еще один маленький вопросик.

— Пожалуйста, мистер Пуаро!

— Кто-нибудь из вас заметил осу, летавшую по самолету?

— Там, по-моему, не было никакой осы, — пожал плечами Митчелл.

— Там была оса, — сказал Пуаро. — Мы нашли ее в тарелке одного из пассажиров.

— Нет, сэр, я ее не видел, — сказал Митчелл.

— Я тоже, — сказал Дэвис.

— Неважно. Благодарю вас.

Когда стюарды вышли из комнаты, Джепп, жестом изобразив пачку паспортов, сказал:

— На борту, оказывается, была графиня! Может, нам велеть тщательно обыскать весь багаж в хвостовой части самолета, в том числе и ручную кладь пассажиров салона? — предложил он и весело подмигнул Эркюлю Пуаро. — Как, по-вашему, почему я так думаю, мистер Пуаро? А вот почему. Нам нужно найти трубку, если она вообще существует и если нам все это не снится! Мне лично все это кажется чудовищным сном. А что, если этот малый, этот детективщик-писака вдруг спятил я надумал совершить это на самом деле, а не на бумаге?! Отравленные стрелы, дротики... Похоже на него!..

Мсье Пуаро с сомнением покачал головой.

— Да, — продолжал Джепп. — Каждого придется обыскать, будет он сопротивляться или нет, и все мелкие вещи тоже нужно осмотреть.

— Нужно бы составить сперва список пассажиров, — предложил Пуаро, — и список всего, что принадлежит каждому из этих людей.

Джепп взглянул на него с любопытством:

— Что ж, это можно сделать, если вы считаете, что так следует поступить, мистер Пуаро. Мне только неясно, куда вы клоните. Мы же знаем, что ищем.

— Вы — может быть, знаете, mon ami, но я вовсе не так уверен. Я тоже ищу, но мне не совсем ясно, что именно я должен или смогу найти.

— Ах, вы опять за свое, мистер Пуаро! Ох, и любите же вы усложнять!

На самом деле все гораздо проще, уверяю вас! А теперь давайте позовем ее милость графиню, прежде чем она выцарапает мне глаза!..

Однако леди Хорбари держалась теперь много спокойнее. Она благосклонно опустилась на предложенный ей стул и отвечала, не раздумывая, на вопросы инспектора Джеппа. Она сказала, что она — леди Сисели Хорбари — жена графа Хорбари, сообщила свои адреса: поместье Хорбари, Суссекс, и второй: площадь Гросвенор, 315, Лондон. Она возвращалась в Лондон из Ле Пине и Парижа.

Умершая мадам была ей совершенно неизвестна. Во время полета леди не заметила ничего подозрительного. Во всяком случае, она сидела лицом в другую сторону — к передней части самолета, — поэтому у нее не было абсолютно никакой возможности видеть то, что происходило позади. Она не покидала своего места во время перелета. Насколько она помнит, из переднего салона во второй никто не выходил, за исключением стюардов. Она не помнит точно, но кажется, кто-то из мужчин выходил из салона в туалет, однако она в этом не уверена. Она ни у кого не заметила ничего похожего на трубку.

— Нет, — ответила она на вопрос мсье Пуаро. — Я не заметила, была ли в самолете оса.

Показания мисс Керр были во многом похожи на свидетельства ее подруги.

Она назвалась Венетией Энн Керр, ее адрес: Литтл Паддокс, Хорбари, Суссекс.

Она возвращалась домой с юга Франции. Насколько помнит, она никогда прежде не видела умершей. Нет, не заметила ничего подозрительного во время путешествия. Да, обратила внимание на то, как один из пассажиров гонял осу.

Полагает, что это он и пристукнул ее.

Мисс Керр с достоинством удалилась.

— Вы, мне кажется, очень интересуетесь этой осой, мистер Пуаро?

— Не так интересна сама оса, как те мысли, на которые она наводит.

— Что ни говорите, — инспектор Джепп переменил тему разговора, — а уж конечно, эти французы в деле явно замешаны. Они ведь сидели как раз напротив мадам Морисо. Выглядят они, прямо скажем, потрепанными, и их облезлый чемодан набит какими-то заморскими штучками. Уверен, что набрали они весь этот хлам не в Париже. Не удивлюсь, если окажется, что они побывали на Борнео, в Южной Америке, или еще где-нибудь. Но у нас нет данных, чтобы доказать их причастность к делу. Нужно только нам все хорошенько мотивировать. Впрочем, это уж скорее их забота, чем наша... Но все же я считаю, что эти предположения могут быть основой...

Пуаро слегка поморгал глазами.

— Все, о чем вы говорите, инспектор, конечно, вполне возможно, однако все же, я полагаю, вы заблуждаетесь, мой друг. Эти двое — вовсе не бандиты и не головорезы, как вам показалось. Напротив, оба они — и отец и сын очень образованные и известные в ученом мире археологи.

— Продолжайте, мистер Пуаро, продолжайте, вы меня мистифицируете?

— И не думаю. Я их превосходно знаю. Это мсье Арман Дюпон и его сын, мсье Жан Дюпон. Они совсем недавно возвратились с интересных раскопок, которые ведут в Персии неподалеку от Сузы.

— Продолжайте... — Джепп перебрал пачку паспортов, поспешно перелистал документы Дюпонов: — Вы правы, мистер Пуаро, — согласился он. — Но все же вы должны признать, что вид у этих господ весьма неподобающий. Простецкий. — Что ж, такое бывает иногда с людьми, известными всему миру. Я сам moi qui vous parle, я сам был когда-то простым парикмахером и...

— He говорите так, — воскликнул инспектор Джепп с улыбкой. — Ну, ладно, давайте поглядим на этих ваших знаменитых археологов поближе!

Мсье Дюпон-отец заявил, что умершая была ему совершенно незнакома.

Он не заметил ничего подозрительного во время перелета, так как вел со своим сыном чрезвычайно интересную дискуссию. Места своего он не покидал. Да, в конце ленча он видел осу. Осу пристукнул его сын. Мсье Жан Дюпон подтвердил сообщение отца. Он был так увлечен, что попросту не заметил ничего происходившего вокруг. Оса досаждала ему, и он прихлопнул ее. Какова тема их дискуссии? Доисторическая керамика Ближнего Востока, способы обжига и характер отделки.

Мистер Клэнси, вошедший вслед за археологами, попал в явно неудачную для себя ситуацию. Как и предчувствовал инспектор Джепп, он знал слишком много о стреляющих трубках и отравленных дротиках.

— Имели вы сами когда-нибудь такую трубку?

— Мм-м, вообще-то да, имел.

— В самом деле?! — инспектор Джепп едва не подпрыгнул от такого признания.

Маленький мистер Клэнси, автор детективных романов, от волнения заговорил высоким визгливым голосом:

— Вы, мсье, меня не так поняли!.. Убивать ее у меня не было никаких причин! Я могу все объяснить...

— Да, сэр, вы, возможно, и будете объяснять.

— Видите ли, я в свое время написал книгу, в которой убийство было совершено именно таким способом...

— Конечно...

— Опять эта угрожающая интонация!

Мистер Клэнси заторопился:

— Там шла речь, в этом моем романе, об отпечатках пальцев, дактилооттисках, понимаете? Было необходимо проиллюстрировать... я имею в виду... отпечатки пальцев... их положение... их положение на духовой трубке, из которой стреляли, понимаете? И, увидев однажды такую стреляющую штуковину в магазине на Черинг Кросс Роуд... года два назад... я купил трубку... А мой друг-художник для иллюстрации снабдил ее отпечатками моих пальцев. Я вам могу представить книгу — «Тайна алого лепестка». Вы можете также расспросить об этом моего друга.

— Вы храните трубку у себя дома?

— Вообще-то, я думаю... я имею в виду... да... хранил...

— А где она сейчас?

— Кажется, по-моему, где-то...

— А что вы подразумеваете под словом «где-то», мистер Клэнси?

— Я подразумеваю... где-то... Не могу сейчас сказать вам точно, где она. Я человек не очень аккуратный...

— Она не с вами, по крайней мере?

— О, разумеется, нет! Конечно нет! Я не видел ее уже с полгода...

Инспектор Джепп бросил на него взгляд, полный нескрываемого холодного презрения.

— Вы покидали свое место в самолете?

— Нет... впрочем, в самом конце рейса да, покидал.

— Ага, покидали. Куда же вы ходили?

— Я ходил, чтобы взять из кармана своего плаща «Континентальное обозрение». Плащ был завален каким-то барахлом и чемоданами в хвосте, у самого входа.

— Стало быть, вы проходили мимо кресла № 2?

— Нет... Очевидно, да, проходил. Но это было задолго до того, как что-то могло произойти. Как раз тогда, я припоминаю, я съел свой суп.

На все последующие вопросы инспектор получил отрицательные ответы.

Мистер Клэнси не заметил ничего подозрительного. Он был увлечен доказательствами трансевропейского алиби для своих персонажей: он работает над новым романом.

— Алиби, значит? — мрачно переспросил инспектор.

Вмешался Пуаро о вопросом об осе.

Да, мистер Клэнси обратил внимание на осу. Она пыталась атаковать.

Он вообще боится ос.

Когда это было? Как раз после того, как стюард подал ему кофе.

Мистер Клэнси замахнулся на осу, и она... улетела прочь.

После этого были записаны адрес, полное имя мистера Клэнси и ему позволили удалиться, что он сделал, явно встревоженный.

— Подозрительный тип, — подытожил инспектор Джепп. — У него есть трубка! А как он держится, чертов писака!..

— Это все — суровость вашего официального поведения, мой милый Джепп!

— Человеку нечего бояться, если он говорит правду, — строго изрек служащий Скотленд-Ярда. Пуаро взглянул на него с сожалением:

— Я верю, что вы искренне убеждены в своей версии.

— Конечно, убежден. Это правда. А теперь давайте вызовем Нормана Гэйля.

Норман Гэйль дал свой адрес: Шипхердз Авеню, 14, Мюзвэлл Хилл. По профессии дантист. Возвращается из отпуска, проведенного в Ле Пине. Один день провел в Париже, знакомился там с новыми типами зубоврачебных инструментов. Он никогда прежде не встречал покойной и не заметил ничего подозрительного во время полета. Во всяком случае, он сидел лицом в другую сторону — к передней части самолета. Один раз встал со своего места и вышел в туалет. Возвратился на место и ни разу не был близко к креслу № 2. Нет, не видел никакой осы.

Следующим вошел Джеймс Райдер, нетерпеливый и бесцеремонный в обращении. Он возвращался из важной деловой поездки в Париж. Понятия не имеет об умершей. Да, занимал место непосредственно перед нею, но ее не мог видеть, не поднявшись и не заглянув через спинку своего кресла. Нет, ничего не слышал: ни стона, ни восклицания. В самый конец самолета никто не проходил. Кроме стюардов. Да, двое французов занимали места визави, через проход. Младший из них убил осу, как раз во время обеда. Раньше он осы не видел. Понятия не имеет, как выглядит духовая трубка, ничего подобного не видел и поэтому не может сказать, видел ли у кого-нибудь такую штуковину во время путешествия или нет...

В дверь постучали. Вошел констебль, что-то с нескрываемым торжеством неся перед собою:

— Сержант только что нашел это, сэр, — сказал он. — Мы подумали, что вы сразу же захотите взглянуть.

Он положил свой трофей на стол, бережно достав его из носового платка.

— Отпечатков нет, насколько мог видеть сержант, однако он приказал мне быть осторожным.

Предмет, лежавший на столе, несомненно, был трубкой туземного изготовления! Инспектор Джепп резко втянул ноздрями воздух.

— Господи! Так это правда?! Честное слово, я не верю своим глазам!

Мистер Райдер с интересом шагнул вперед:

— Это и есть то, что обычно используют южноамериканские индейцы? Читал о таких вещах, но никогда не видел. Ну, теперь я могу ответить на ваш вопрос. Я не видел в самолете никого, кто держал бы в руках что-нибудь подобное.

— Где это нашли? — быстро спросил Джепп.

— Засунутым под одно из сидений так, что его не было видно.

— Под которое из кресел?

— № 9.

— Весьма остроумно! — медленно произнес Эркюль Пуаро. Джепп порывисто повернулся к нему:

— Что вы находите остроумного?

— Только то, что место № 9 было моим!

— Я должен сказать, что это выглядит несколько... странным. С вашей стороны... — пробормотал м-р Райдер весьма выразительно.

Джепп нахмурил брови:

— Благодарю вас, мистер Райдер, достаточно.. Вы свободны.

Когда Райдер вышел, Джепп с усмешкой повернулся к Пуаро:

— Ax, ты стреляный воробей! Так это твоя работа?

— Mon ami, — проговорил Пуаро с достоинством. — Когда я совершу преступление, я не стану прибегать к помощи яда, употребляемого южноамериканскими индейцами для боевых стрел.

— Но согласись, это вызов закону! — воскликнул инспектор Джепп. — Чисто сработано! Одна мысль об этом бесит меня!..

— Кто бы это ни был, он воспользовался всеми шансами для полного успеха! — сказал Пуаро.

— Да, клянусь Юпитером! Боже, этот тип должен быть каким-то абсолютным... лунатиком! Ну, кто там у нас с вами еще остался? Только одна девушка? Давайте позовем ее и покончим с этим вопросом. Джейн Грей звучит прямо как название преинтереснейшего романа!

— Она красивая девушка, — кивнул Пуаро.

— Неужели, старый ты плут? Так ты, выходит, не все время сладко спал? А?

— Она красива и нервничала, — сказал Пуаро.

— Нервничала, говоришь? — живо уцепился за новую мысль инспектор Джепп.

— Мой дорогой друг, когда такая милая девушка нервничает, это обычно означает, что на ее пути появился некий молодой человек, а вовсе не свидетельствует о преступлении.

Джейн ответила на вопросы. Ее зовут Джейн Грей, она служит в парикмахерской на Брутон-стрит, у мсье Антуана. Ее домашний адрес: Хэрро-гейт-стрит, 10, Новый Уэльс, 5. Она возвращалась в Англию из Ле Пине.

— Ле Пине?.. Хм!..

Последующие вопросы касались билета для поездки.

— Я бы их запретил, все эти увеселительные прогулки! — проворчал Джепп.

— Я считаю, что они изумительны, — возразила Джейн. — А вы сами неужели никогда не ставили полкроны на лошадь?

Джепп вдруг смутился.

Когда Джейн предъявили духовую трубку, она сказала, что в самолете ни у кого такой трубки не видела. Она не знала умершей, но обратила на нее внимание в аэропорту Ле Бурже.

— Почему вы обратили на нее внимание?

— Из-за ее невероятной уродливости! — воскликнула Джейн искренне. Больше ничего ценного следствию она не могла сообщить и потому ей также разрешили уйти. Джепп вновь принялся изучать трубку.

— Не понимаю, — сказал он, — наяву осуществляется невероятнейший детектив! Что же нам теперь следует искать? Человека, который предпринял путешествие в некую часть света, где можно приобрести такую штуковину? А где конкретно ее могли создать? Для этого потребуется эксперт. Эта штука равно может быть и малайской, и южноамериканской, и африканской.

— Да, оригинально, — сказал Пуаро. — Но если вы приглядитесь повнимательнее, то заметите вот здесь микроскопический кусочек бумаги, прилипший к трубке. И выглядит он точь-в-точь, как остаток отодранной этикетки с ценой. Кажется, сей экземпляр проследовал из диких мест через лавку антиквара. Возможно, это немного облегчит наши поиски. Но позвольте сначала задать вам один маленький вопросик.

— Прошу вас.

— Вы не будете составлять список? Я имею в виду опись вещей, принадлежащих пассажирам...

— Теперь это, пожалуй, уже не столь важно, но будет сделано, если вам угодно, мистер Пуаро. Вы настаиваете на этом?

— Mais oui. Я озадачен, весьма озадачен. Если б только я мог найти что-нибудь, что помогло бы мне...

Но инспектор Джепп уже не слушал его. Он исследовал остатки оторванной этикетки с ценой, сохранившиеся на черенке трубки.

— Клэнси проболтался, что купил трубку. Ох, эти авторы детективов!.. Они в своих романах вечно оставляют полицию в дураках... Но если бы я доложил своему начальнику о чем-нибудь так, как докладывают их вымышленные инспекторы своим старшим офицерам, — меня завтра же вышвырнули бы из полиции! К черту этих невежественных бумагомарателей! — Джепп перевел дух и закончил: — Да, но это проклятое убийство как раз так и выглядит, будто этот писака его придумал, в надежде, что оно сойдет с рук его идиотским персонажам!..

Глава 4

Дознание

Дознание по делу об убийстве госпожи Мари Морисо началось четырьмя днями позже. Сенсационная смерть привлекла внимание широкой публики, и зал был переполнен.

Первым допросили свидетеля мэтра Александра Тибо. Это был высокий пожилой человек. Седина уже тронула его темную бороду, и она являла собою то, что французы обычно называют «соль с перцем». По-английски он говорил медленно, с легким акцентом, но в общем-то вполне пристойно.

После предварительных формальностей следователь спросил у него:

— Вы видели умершую? Вы опознали ее, мэтр Тибо?

— Да. Это моя клиентка, Мари-Анжелик Морисо.

— Это имя записано в ее паспорте. Была ли она известна вам под другим именем?

— Да, под именем мадам Жизели.

По залу прошло волнение. Репортерские карандаши выжидательно застыли в воздухе. Следователь продолжал:

— Не можете ли вы сказать точнее, кто же такая была мадам Мари Морисо, она же мадам Жизель?

— Мадам Жизель — это имя, под которым она занималась бизнесом. Она была в числе самых деловых ростовщиков Парижа.

— Она занималась бизнесом! Где же?

— На улице Жолиетт, дом 3. Это была ее частная резиденция.

— Нам известно, что она довольно часто ездила в Англию. Ее дела касались этой страны?

— Да. Многие ее клиенты-англичане. Ее хорошо знали в определенных кругах английского общества.

— Что вы подразумеваете под «определенными кругами»?

— Ее клиентуру в основном составляли чиновники, адвокаты, учителя среди таких людей особенно ценят сдержанность...

— Она пользовалась репутацией осторожного человека?

— Чрезвычайно осторожного.

— Достаточно ли хорошо вам известны были ее дела?

— Нет. Мадам Жизель вполне могла вести свои дела самостоятельно. Она держала в своих руках контроль над всеми операциями и была женщиной с весьма оригинальным характером.

— Она была богата?

— Чрезвычайно состоятельна.

— Были у нее враги?

— Насколько мне известно — нет.

Мэтр Тибо спустился со свидетельского возвышения. Вызвали Генри Митчелла.

Следователь спросил:

— Ваше имя Генри Чарльз Митчелл, вы проживаете на Шаублэк Лэйн, 11, Вэндсворс?

— Да, сэр.

— Вы состоите на службе в «Юниверсал Эйр-лайнз Компани», компании с ограниченной ответственностью?

— Да, сэр.

— Вы старший стюард рейсового самолета «Прометей»?

— Да, сэр.

— В прошлый вторник, восемнадцатого, вы находились на дежурстве в самолете «Прометей» на двенадцатичасовом рейсе из Парижа в Крой-дон. Мадам Жизель летела этим рейсом. Видели вы ее когда-нибудь раньше?

— Да, сэр. Месяцев шесть назад я летал рейсом 8-45 и приметил ее, раз или два она летела этим же рейсом.

— Вы знаете ее имя?

— Оно указано в моем списке пассажиров, сэр, но специально я его не запоминал.

— Вы слышали когда-нибудь имя «мадам Жизель»?

— Нет, сэр.

— Пожалуйста, опишите нам события прошлого вторника.

— Я подал пассажирам завтрак, сэр, и разносил счета. Мадам, как я подумал, спала. Я решил ее разбудить не раньше, чем минут за пять до посадки. А когда подошел к ней, то увидел, что она или умерла, или серьезно заболела. Я узнал; что на борту есть доктор. Он сказал...

— Мы заслушаем показания доктора Брайанта от него лично. Взгляните вот на это, пожалуйста.

Митчеллу показали трубку.

— Вы уверены, что не видели этого в руках у кого-нибудь из пассажиров?

— Уверен, сэр.

— Вы свободны, Митчелл. Альберт Дэвис!

Младший стюард занял место свидетеля.

— Вы Альберт Дэвис, проживаете по адресу Бэркам-стрит, 23, Кройдон, служащий «Юниверсал Эйрлайиз», компании с ограниченной ответственностью?

— Да, сэр.

— В прошлый вторник вы дежурили на «Прометее» в качестве второго стюарда?

— Да, сэр.

— От кого вы узнали о трагедии?

— Мистер Митчелл, сэр, сказал мне, что он боится, не случилось ли чего с одной из пассажирок.

Дэвису указали на трубку.

— Вы видели этот предмет в руках у кого-нибудь из пассажиров?

— Нет, сэр.

— Что-нибудь из случившегося во время путешествия, по вашему мнению, могло бы пролить свет на это дело?

— Нет, сэр.

— Хорошо. Больше не задерживаю вас.

Дэвис поклонился и, пятясь, удалился, уступая место новому свидетелю.

— Доктор Роджер Брайант!

Доктор Брайант сообщил свое имя и адрес и представился как специалист по болезням уха, горла и носа.

— Доктор Брайант, расскажите нам, будьте добры, что же все-таки произошло восемнадцатого, в прошлый вторник.

— Как раз перед прибытием в Кройдон ко мне подошел старший стюард. Он спросил, не врач ли я. Услышав утвердительный ответ, он сказал, что заболела одна из пассажирок. Я поднялся и последовал за ним. Женщина лежала на полу у кресла. Она умерла незадолго до этого.

— А когда, по-вашему, это могло случиться, доктор Брайант?

— По меньшей мере, за полчаса до того, как я подошел.

— У вас есть какая-нибудь версия относительно причин смерти?

— Нет, это невозможно без детального осмотра.

— Вы обратили внимание на небольшое пятнышко у нее на шее?

— Да.

— Благодарю вас... Доктор Джеймс Уистлер!

Доктор Уистлер оказался невзрачным щуплым человеком.

— Вы полицейский хирург-эксперт?

— Да.

— О чем вы расскажете следствию?

— Около трех часов в прошлый вторник, восемнадцатого, я получил вызов на Кройдонский аэродром. Там мне показали тело женщины средних дет, лежавшее возле одного из кресел в рейсовом самолете «Прометей». Женщина была мертва, смерть наступила примерно часом раньше, Я заметил также небольшое круглое пятнышко на ее шее — непосредственно на яремной вене. Такое пятнышко могло остаться от укуса осы или от укола тем шипом, который мне позже показали. Тело перенесли в морг, где я произвел детальный осмотр и сделал вывод, что смерть вызвана введением мощной дозы токсина в кровяной поток. Паралич сердца и практически моментальная смерть.

— Не можете ли вы сказать, что это за токсин?

— Это был токсин, какого я еще никогда в своей практике не встречал.

Репортеры записали: «Неизвестный яд».

— Благодарю вас... Прошу теперь выйти к столу мистера Генри Уинтерспуна.

Вышел массивный человек с мечтательным и добродушным выражением лица.

Он выглядел весьма добрым и не менее... глупым. Мистер Уинтерспун был главным правительственным экспертом, признанным авторитетом по редчайшим ядам. Следователь взял со стола роковой шип и спросил, узнает ли мистер Уинтерспун этот предмет.

— Узнаю. Мне присылали это для экспертизы.

— Сообщите следствию результаты вашего анализа!

— Дротик обмакнули в препарат кураре — яда для стрел, используемого туземными племенами.

Репортеры со смаком скрипели перьями своих авторучек.

— Вы считаете, что смерть была вызвана ядом кураре?

— О, нет! — сказал м-р Уинтерспун. — Там был только слабый след препарата. Согласно моим анализам, дротик незадолго перед тем был погружен в яд Dispholidus typus, более известный под названием яда древесной змеи.

— Древесная змея? А что это такое?

— Это южноафриканская змея — одна из наиболее ядовитых и смертоносных изо всех существующих. Ее прямое действие на человека не изучено, но о вирулентности этого яда вы можете судить по такому примеру: при введении его подопытной гиене животное погибало прежде, чем успевали вынуть обратно иглу шприца. Яд вызывает сильные внутренние кровоизлияния, парализует работу сердца.

Репортеры строчили: «Чрезвычайное происшествие. Змеиный яд в воздушной драме! Змея, которая смертельнее кобры!!!»

— Вы слышали когда-нибудь о применении этого яда для преднамеренного отравления?

— Никогда. Это-то как раз в деле самое интересное!

— Благодарю вас, мистер Уинтерспун.

Детектив сержант Вилсон засвидетельствовал, что трубка была найдена на одном из сидений «Прометея». Отпечатков пальцев на трубке не оказалось. С дротиком и трубкой проделали необходимые эксперименты... «Дальнобойность» трубки была около десяти ярдов.

— Мистер Эркюль Пуаро.

Все чрезвычайно заинтересованно смотрели на мистера Пуаро. Но показания его были очень кратки. Он ничего не заметил в пути. Спал. Да, это он увидел на полу маленький дротик. Дротик находился в таком положении, как если бы свалился с шеи погибшей женщины. Вот, пожалуй, и все, что мсье Пуаро может сказать.

— Графиня Хорбари!

Репортеры вдохновились: «Супруга пэра дает показания в деле о загадочной Смерти в Воздухе». Некоторые уточняли: «...в деле о Тайне Змеиного яда». Репортеры газет для женщин сообщали: «Леди Хорбари явилась в строгого вида шляпке и лисьей накидке». Или: «Леди Хорбари, одна из самых элегантных женщин Лондона, была одета в черное и в новой шляпе строгого фасона». Или: «Леди Хорбари, до замужества мисс Сисели Бланд, была одета в изящное черное платье и в новую шляпу»... Все откровенно любовались прелестной, явно взволнованной молодой женщиной, хотя ее показания и были весьма кратки. Она ничего не заметила; умершую никогда прежде не видела.

Нет, к сожалению, ничего не может сказать господину следователю.

Венетия Керр последовала за графиней, волновалась она значительно меньше. Неутомимые поставщики новостей для женской прессы писали: «Пальто дочери лорда Коттсмора безукоризненного супермодного покроя, юбка с широким поясом», а кто-то записал даже такую фразу: «Высший свет дает показания следствию».

— Джеймс Райдер. Ваше занятие или профессия?

— Директор-распорядитель «Эллис Вэйл Сэмент Компани».

— Не будете ли вы так добры осмотреть эту трубку? Вы видели ее раньше у кого-нибудь в «Прометее»?

— Нет.

— Вы занимали в самолете место непосредственно впереди умершей?

— Ну и что, если так?

— Я попрошу вас не говорить со мной подобным тоном. Вы сидели впереди кресла № 2. С вашего места вам практически был виден каждый из сидевших в салоне самолета.

— Нет, не так. Я не видел никого из сидевших по моей стороне. У кресел высокие спинки.

— Но если бы кто-нибудь из них вышел в проход, чтобы прицелиться из трубки в женщину, которая была убита, — вы бы увидели его?

— Безусловно.

— Кто-нибудь из сидевших впереди вас вставал со своего места?

— Мужчина, сидевший на два места впереди меня, встал и вышел в туалет.

— Это в направлении, противоположном от вас и от умершей?

— Да.

— Он не проходил по самолету в вашем направлении?

— Нет, он возвратился на свое место.

— У него было что-нибудь в руках?

— Ничего.

— Кто еще вставал со своего места?

— Человек, сидевший передо мной. Он прошел мимо меня в другую сторону, в хвост самолета.

— Я протестую! — визгливо закричал м-р Клэнси, вскакивая. — Это было раньше, намного раньше — около часа дня!

— Прошу вас сесть, — слегка повысив голос, сказал следователь. — Вас выслушают! Продолжайте, мистер Райдер. Не заметили ли вы чего-нибудь в руках у этого джентльмена?

— Мне кажется, что он держал авторучку. Когда он вернулся, в руке у него была оранжевая книжка. Какой-то журнал.

— Он был единственным, кто прошел в конец самолета? А вы сами вставали с места?

— Да, я выходил в туалет. И, уж конечно, в руках у меня не было трубки.

— Вы позволяете себе разговаривать недопустимым тоном! Вы свободны. Идите.

Мистер Норман Гэйль, дантист, дал по всем вопросам показания негативного характера. Он ничего не видел, ничего не знает! Затем его место занял взъерошенный и негодующий автор детективных романов мистер Клэнси.

Мистер Клэнси вызвал в зале интерес не меньший, чем супруга пэра. «ПИСАТЕЛЬ ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ».

«ИЗВЕСТНЫЙ АВТОР ДЕТЕКТИВНЫХ РОМАНОВ ДОПУСКАЕТ МЫСЛЬ О ПОКУПКЕ СМЕРТОНОСНОГО ОРУЖИЯ».

«СЕНСАЦИЯ В СУДЕ».

Но сообщение о сенсации было поспешным.

— Да, сэр, — громко возмущался м-р Клэнси. — Я приобрел трубку. Больше того, я принес ее сегодня с собой! Я протестую против вашего утверждения, что трубка, при помощи которой совершено преступление, принадлежит мне! Вот моя трубка! — И он с триумфом вытащил из кармана трубку.

Репортеры едва успевали писать: «Умопомрачительная сенсация!» «Еще одна трубка в суде!»

Следователь строго напомнил мистеру Клэнси, что он находится здесь, дабы помочь правосудию, а не для того, чтобы опровергать мнимые обвинения против самого себя. Допрос м-ра Клэнси дал незначительные результаты. Мистер Клэнси, как он объяснил с совершенно ненужными подробностями, был настолько ошеломлен эксцентричностью иностранных железнодорожных служб и своими личными затруднениями, связанными с работой над новым романом, что не в состоянии был замечать что-либо! Весь самолет мог стрелять в кого угодно из трубок отравленными дротиками! В другое время мистер Клэнси, конечно, заприметил бы их! Но тогда... нет...

Мисс Джейн Грей, ассистентка парикмахера, не заставила работать вечные перья лондонских журналистов. Она попросту никого не интересовала. За нею следовали двое французов. Мсье Арман Дюпон сообщил, что он из Парижа летел в Лондон, где должен читать лекцию в Королевском азиатском обществе. Он и его сын были увлечены разговором и попросту не замечали ничего, что происходило вокруг. — Вы знали в лицо мадам Морисо, или мадам Жизель?

— Нет, мсье, прежде я ее никогда не видел.

— Но она — известная личность в Париже.

Мсье Дюпон-старший пожал плечами.

— Только не мне. Во всяком случае, я не так часто бываю в Париже...

— Я понимаю, вы недавно вернулись с Востока.

— Да, это так, мсье. Из Персии.

— Вы с вашим сыном побывали во многих труднодоступных частях света?

— Pardon?

— Вы много путешествовали по диким местам. Вам никогда не встречались племена, использующие змеиный яд для стрел?

Этот вопрос мсье Дюпону пришлось перевести, и когда мсье Дюпон понял, о чем его спрашивают, он энергично затряс головой:

— Нет-нет, мне никогда не встречалось ничего подобного.

За ним свидетельские показания давал его сын.

Показания Дюпона-младшего были почти дословным повторением показаний мсье Армана Дюпона. Он ничего не заметил. Он счел вероятным, что умершая была ужалена осой. Ему самому надоедала оса, и в конце концов он пристукнул ее.

Дюпоны были последними свидетелями. Следователь прокашлялся и обратился к жюри. Он сказал, что, без сомнения, это — самое удивительное и невероятное изо всех дел, которые ему приходилось вести в суде. Женщина была убита. Самоубийство исключено. Несчастный случай — в воздухе, в самолете и подавно! Преступление не мог совершить кто-либо, находившийся вне самолета. Убийцей был один из свидетелей, которых они выслушали в это утро.

Некуда деваться от факта, а он жесток. Кто-то из них лгал самым бесстыдным образом.

Убийство совершено с неслыханной наглостью. На виду у десяти, или даже двенадцати человек (если считать стюардов) убийца поднес к губам трубку и послал роковой дротик, и, к сожалению, никто вовремя этого не заметил.

Происшедшее казалось неправдоподобным, но доказательство ведь — трубка и стрела, найденная на полу, пятнышко на шее умершей и, наконец, медицинское заключение, свидетельствующее, что это все так и произошло. Из-за отсутствия веских доказательств, инкриминирующих преступление какой-нибудь конкретной персоне, он, следователь, мог только вместе с жюри обратить обвинительный вердикт против одной или нескольких персон, пока ему неизвестных. Каждый из пассажиров отрицал хоть какое-нибудь знакомство с умершей. Теперь задача полиции состояла в том, чтоб узнать, какие могли быть у нее связи с убийцей.

Из-за отсутствия мотивов для определения конкретного преступника он, следователь, может только посоветовать жюри принять упомянутый вердикт. Жюри может обсудить вердикт.

Один из членов жюри, простоватый с виду человек с квадратным лицом и недоверчивыми глазами, подался вперед, астматически тяжело дыша:

— Вы говорите, трубка была найдена под каким-то сиденьем? Позвольте узнать, чье это было место?

Следователь обратился к своим записям. Сержант Уилсон шагнул к нему и что-то зашептал на ухо.

— Ах, да. Это было место № 9, которое занимал мсье Эркюль Пуаро. Мсье Пуаро, кстати, очень известный и респектабельный частный детектив... хм.... не раз уже сотрудничавший в весьма серьезных делах со Скотленд-Ярдом.

Человек с квадратным лицом остановил взгляд на длинных усах маленького бельгийца. «Иностранец? — казалось, говорили его глаза. — Нельзя доверять иностранцам, даже если они сотрудничают рука об руку с нашей полицией!»

Однако вслух он сказал:

— Это тот самый мистер Пуаро, что нашел на полу дротик?

Жюри возвратилось в зал через пять минут, и старшина присяжных вручил следователю лист бумаги. Тот пробежал взглядом вкривь и вкось набросанные строчки.

— Что же это такое? — следователь нахмурился. — Чепуха, я не могу принять этот вердикт. Это же чепуха, — повторил он. — Нужно хотя бы выправить ошибки и переписать...

Через несколько минут исправленный вердикт вновь вернулся к нему.

— Ну, это еще куда ни шло, — сказал следователь, прочитав: «Мы находим, что умершая погибла от яда, но имеющихся у нас свидетельств явно недостаточно, чтобы определить, кто прибег к этому яду».

Глава 5

После дознания

— Интересно, что могло быть такого в той бумажке, что следователь не захотел ее принять?

Джейн замедлила шаги и взглянула на Нормана Гэйля.

— Мне кажется, я могу вам сказать, — откликнулся чей-то голос позади них. Молодые люди повернулись и увидели мсье Эркюля Пуаро.

— Я полагаю, что это был вердикт о предумышленном убийстве, обращенный против меня.

— О, как это возможно?! — ужаснулась Джейн. Мсье Пуаро с довольной улыбкой кивнул:

— Mais oui. Когда мы выходили, я слышал, как один член жюри сказал другому: «Это все тот коротышка-иностранец, это все он натворил, запомни мои слова!» Уверен, другие думали точно так же!

Джейн колебалась: посочувствовать или рассмеяться? Предпочла последнее.

Пуаро тоже засмеялся: он был с нею согласен.

— Как видите, теперь мне придется восстанавливать свою репутацию. — Все с той же улыбкой, поклонившись, он двинулся прочь.

Джейн и Норман проводили взглядами удаляющуюся приземистую фигуру.

— Какой-то чудак... — усмехнулся Гэйль. — Именует себя детективом. Какой из него детектив? Преступники видят его за милю. Не пойму, как такой тип может маскироваться.

— Не слишком ли устарели ваши представления о детективах? — спросила Джейн. — Все эти фальшивые бороды уже давным-давно отжили свое. В наши дни детективы просто сидят и решают дела, так сказать, в процессе мышления.

— Что ж, это требует меньших усилий, меньшего напряжения.

— Физически — возможно. Но, безусловно, для такой работы нужен трезвый и ясный ум.

— Конечно, бестолковый сыщик никому не нужен.

Оба засмеялись.

— Послушайте, — неожиданно сказал Гэйль. Щеки его слегка зарделись. — Не смогли бы вы... я имею в виду... это было бы очень мило с вашей стороны... Правда, уже поздновато... Но как вы насчет того, чтобы выпить со мной чаю? Я чувствую... Все-таки, мы — товарищи по несчастью... И... — Он запнулся. И мысленно отчитал себя: «Что с тобой, дурачина? Неужели ты не можешь пригласить девушку на чашку чая, не краснея, не заикаясь и не попадая в нелепое положение? Что же она подумает о тебе!»

Замешательство Гэйля лишь подчеркнуло спокойствие и самообладание Джейн.

— Большое спасибо, — произнесла она просто — Охотно принимаю приглашение.

Они отыскали скромную чайную и надменно-пренебрежительная официантка угрюмо приняла у них скромный заказ с таким видом, словно хотела сказать:

«Пеняйте на себя, если вы разочаруетесь. Говорят, будто мы подаем здесь чай, но я в этом не уверена».

Чайная была почти пуста. И это придавало особый смысл тому, что они сидели здесь вдвоем.

Джейн стянула перчатки, глядя через стол на своего компаньона. Он и впрямь был привлекателен: голубые глаза, располагающая улыбка. Очень мил!

— Неприятное дело с этим убийством, — сказал Гэйль поспешно. Он еще не совсем освободился от своего нелепого замешательства.

— Да, — согласилась Джейн. — Меня это очень беспокоит, ведь я работаю в хорошем месте, в парикмахерской мсье Антуана, Не знаю, как там воспримут...

— М-да. А я об этом как-то не подумал.

— Антуану может не понравиться, что у него служит девушка, дававшая показания в деле об убийстве.

— Люди странны, — произнес Норман Гэйль задумчиво. — Жизнь несправедлива. Ведь тут вовсе не ваша вина...Он нахмурился. — Отвратительно!

— О, еще ничего худого со мной не произошло, — напомнила Джейн. — Не стоит беспокоиться из-за того, что еще не случилось! И в конце концов, все может статься: а вдруг окажется, что именно я убила ее! Говорят, если кто-то убил один раз, то обычно он может убить потом еще и еще великое множество других людей! И, согласитесь, не очень-то приятно носить прическу, сделанную руками убийцы...

— На вас достаточно взглянуть — и уже ясно, что вы никого не убивали, — сказал Норман серьезно.

— Я не уверена, — возразила Джейн. — Иногда мне ужасно хочется пристукнуть какую-нибудь из моих леди! Если б только мне это сошло! В особенности есть одна: голос у нее, как у коростеля, и вечно она ворчит, и вечно недовольна и жалуется. Я думаю порой, что такое убийство было бы даже хорошим поступком, а вовсе не преступлением. Так что, видите, я настроена весьма агрессивно.

— Да, но ЭТОГО преступления вы не совершали, — сказал Гэйль. — Я могу поклясться.

— А я могу поклясться, что и не вы, — отозвалась в тон ему Джейн. — Но это вам не поможет, если ваши пациенты будут думать, что вы...

— Да, мои пациенты... — Гэйль глядел задумчиво. — Кажется, вы правы. Я не подумал... Дантист — маньяк, одержимый мыслью об убийстве, — не очень заманчивая реклама! — И он добавил неожиданно и импульсивно: — Вас не смущает то, что я дантист? В профессии дантиста есть нечто смешное. Эта профессия далеко не романтическая. Обычного врача воспринимают как-то серьезнее.

— Не унывайте! — успокоила его Джейн. — Дантист на общественной лестнице стоит явно выше ассистента парикмахера.

Они засмеялись, и Гэйль признался:

— Я чувствую, что мы становимся друзьями. А вы?

— Да, я думаю, что да.

— Может, вы пообедаете со мной как-нибудь вечером, а потом сходим в театр или в кино?

— Благодарю.

После небольшой паузы Гэйль спросил:

— Как вам понравилось в Ле Пине?

— Было очень весело.

— Вы там бывали раньше?

Джейн доверительно поведала ему всю историю с выигрышем и поездкой. Оба согласились, что такая поездка приятна и романтична. Их разговор был неожиданно прерван появлением какого-то молодого человека в коричневом костюме. Уже несколько минут человек этот вертелся вокруг, пока они не обратили на него внимания.

Он приподнял шляпу и с бойкой уверенностью обратился к Джейн.

— Мисс Джейн Грей? Я представляю «Уикли Хоул». Не сделали бы вы для нас коротенькую статейку про эту самую Загадку Смерти в Воздухе С точки зрения пассажира. О, соглашайтесь, мисс Грей. Мы вам неплохо заплатим.

— Сколько? — спросила Джейн.

— Пятьдесят фунтов, а может, и больше. Может, все шестьдесят.

— Нет, — сказала Джейн. — Я, наверное, не смогу. Я не буду знать, о чем говорить.

— О, с этим все в порядке, — легко возразил молодой человек. — Вам вовсе не нужно что-либо писать. Один из наших ребят просто-напросто задаст вам пару-другую вопросов о ваших предположениях и все сделает за вас. Вам нечего даже беспокоиться.

— Все равно, — твердо решила Джейн. — Я, пожалуй, не буду.

— А если сто фунтов? Слушайте, я действительно сделаю сто! И дайте нам вашу фотографию.

— Нет, — сказала Джейн. — Мне эта затея не нравится.

— Так что можете удалиться, — уже сердито вмешался Норман Гэйль. — Мисс Грей не желает тревожиться.

Молодой человек с надеждой повернулся к нему.

— Мистер Гэйль, не так ли? — спросил он. — Послушайте, мистер Гэйль, если мисс Грей не хочет, то почему бы вам не попытаться? Пятьсот слов. Заплатим мы вам так же, как я предлагал мисс Грэй. Это выгодная сделка, потому что, когда женщина рассказывает об убийстве другой женщины, это ценится газетами выше. Я предлагаю вам неплохой бизнес.

— Я не хочу и не напишу ни слова.

— Независимо от платы это будет отличной рекламой. Подающий надежды профессионал — у вас впереди будет блестящая карьера: статью прочитают все ваши пациенты!

— Это, — усмехнулся Норман Гэйль, — как раз то, чего я больше всего опасаюсь.

— Без рекламы в наши дни никак не обойтись. Гласность — это...

— Возможно, но все зависит от вида гласности. Надеюсь, что все же некоторые из моих пациентов не прочтут газет, а если и прочтут, то не обратят внимания на тот факт, что я замешан в деле об убийстве. Теперь вы получили ответы от нас обоих. Уйдете ли вы без шума, или мне вышвырнуть вас отсюда?

— Незачем раздражаться, — заметил молодой человек, ничуть не смущенный угрозой. — Доброго вам вечера. Позвоните мне в редакцию, если измените ваше решение. Вот моя карточка.

И он бодро направился к выходу, итожа: «Неплохо. Получилось вполне приличное интервью».

В следующем выпуске «Уикли Хоул» была опубликована солидная колонка: мнения двух свидетелей Загадки Смерти в Воздухе. Мисс Джейн Грей объявляла себя слишком несчастной, чтобы говорить о случившемся. Убийство потрясло ее, и она страшилась даже думать обо всем этом. Мистер Норман Гэйль довольно долго распространялся насчет того, как на его карьеру дантиста-профессионала может повлиять то, что он замешан в деле об убийстве. Мистер Гэйль экспериментировал на тех своих пациентов, которые читают лишь определенные страницы газет и не заподозрят худшего, проходя в его кабинете «испытание зубоврачебным креслом».

Когда навязчивый молодой человек наконец ушел, Джейн удивилась:

— Почему он не выбрал кого-нибудь более значительного из пассажиров? — Оставил, наверное, для тех, кто получше его, — мрачно предположил Гэйль. — А может, пытался, да тоже ничего не вышло.

Минуту-две он сидел нахмурившись, затем сказал:

— Джейн, я буду называть вас Джейн? Можно? Вы не станете возражать?!

Джейн, как вы думаете, кто все-таки убил эту Жизель?

— У меня нет никаких предположений на этот счет.

— Но вы думали об этом? По-настоящему думали?

— Нет, кажется, не думала. Я только немного беспокоилась, И то, по правде говоря, из-за моей причастности ко всему этому делу. До сегодняшнего дня я просто не представляла себе, что кто-либо из пассажиров мог бы совершить такое!..

— Да, следователь разъяснил нам все весьма вразумительно. Но я твердо знаю одно, что этого не сделал я, и что этого не сделали вы, потому что... э-э... потому что я наблюдал за вами большую часть времени.

— Да, — сказала Джейн. — Я знаю, что это не вы по той же причине. И, конечно же, знаю, что это не я! Так что это кто-то из остальных. Но кто? Не имею ни малейшего понятия.

Норман Гэйль выглядел усталым и задумчивым. Казалось, он озабочен какими-то очень серьезными мыслями. Джейн между тем продолжала:

— Не знаю, что и думать. Ведь мы же ничего не видели. Я во всяком случае. А вы?

— И я — ничего.

— Все это так странно. Вы просто-напросто ничего не могли видеть. Ведь вы сидели лицом не в ту сторону. А мне было видно все, что происходило в середине самолета. Я имею в виду... я могла бы...

Джейн, вспыхнув, умолкла. Она вспомнила, что ее взгляд все время был устремлен на ярко-голубой пуловер и что мысли ее, отрешенные от всего происходящего вокруг, были главным образом заняты личностью в ярко-голубом пуловере.

Норман Гэйль размышлял:

«Интересно, с чего это она так краснеет?.. Она очаровательна... Я женюсь на ней... Да-да... Не стоит заглядывать слишком далеко вперед. Но мне служит некоторым оправданием то, что теперь я ее часто вижу. А с этим убийством все обойдется... Кроме того, я думаю, что можно с успехом продолжать заниматься своей практикой, а этот щелкопер-репортеришко...». Вслух он произнес:

— Давайте подумаем, кто мог убить ее? Обсудим каждого. — И он тотчас приступил к своим предположениям: — Стюарды?

— Нет, — отозвалась Джейн.

— Согласен. Женщины напротив нас?

— Не думаю, что такие люди, как леди Хорбари, могут кому-то причинить зло. А другая, мисс Керр, она тоже очень знатная. Нет, она не стала бы убивать старую француженку, я уверена.

— Только противный чужеземец? — улыбнулся Гэйль. — Я думаю, вы не очень ошиблись, Джейн. Тогда это усач. Но, судя по отзывам следователя, он — вне подозрений. Доктор? Не очень-то похоже на истину.

— Если б он захотел убить ее, он, я думаю, выбрал бы что-нибудь такое, что не оставляет следов; никто и не узнал бы.

— М-да, — с сомнением согласился Норман. — Эти яды без вкуса и без запаха, не оставляющие никаких следов, очень удобны, но кто знает, существуют ли они вообще... Дальше кто там у нас? А, писатель, у которого была стреляющая трубка.

— Весьма подозрителен. Но в общем-то, и если б он не заговорил об этой трубке, с ним все было бы в порядке.

— Затем этот Джеймсон... Нет... Ну, как же его зовут?.. Райдер?

— Да, по-моему, это он и есть...

— А двое французов?

— Пожалуй, больше всего подходят. Они сидели на таких удобных местах. У них могли быть причины, о которых мы даже не подозреваем. И тот, что помоложе, выглядел встревоженным.

— Будешь встревоженным, если ты совершил убийство, — угрюмо, отозвался Норман Гэйль.

— Хотя он казался таким симпатичным, — тут же заколебалась Джейн. — И отец его тоже довольно милый. Надеюсь все же, что это не они!..

— На мой взгляд, мы продвигаемся вперед не очень успешно, — усмехнувшись, заметил Норман.

— Как мы можем продвигаться, если почти ничего не знаем об убитой. Ни ее врагов, ни тех, кто получит в наследство ее деньги, и вообще всего такого... — пожала плечами Джейн. Гэйль подумал и медленно проговорил:

— Кажется, было бы все же полезно... разобраться самим во всем этом. Ведь убийство касается не только виновного и жертвы. Оно затрагивает и невиновных. Вы и я невиновны, но тень убийцы коснулась и нас. И мы пока не знаем, как эта тень повлияет на нашу жизнь.

Джейн была человеком хладнокровным, но тут она вздрогнула внезапно:

— Не надо, — попросила она. — Вы пугаете меня.

— Ах, по правде говоря, я и сам немножко боюсь, — признался Гэйль.

Глава 6

Мэтр Тибо сообщает кое-какие сведения

Эркюль Пуаро зашел к своему другу инспектору Джеппу. Джепп встретил его с улыбкой.

— Хэлло, старик! — воскликнул он. — Ты был на волосок от тюрьмы!

— Боюсь, — серьезно заметил Пуаро, — что такое происшествие может повредить моей карьере!

— Ну что ж, — улыбнулся Джепп, — детективы иногда превращаются в преступников, правда, в романах.

Вошел высокий худой человек с несколько меланхоличным, интеллигентным лицом. Джепп представил его:

— Это мсье Фурнье из французской сыскной полиции. Он приехал, чтобы поработать с нами.

— Кажется, несколько лет назад я уже имел удовольствие встречать вас, мсье Пуаро, — кланяясь и пожимая всем руки, сказал Фурнье и вяло улыбнулся. — Я много слышал о вас.

Пуаро позволил себе сдержанную улыбку в ответ.

— Полагаю, — сказал он, — что вы, джентльмены, согласитесь отобедать у меня. Я уже пригласил адвоката мадам Морисо мэтра Тибо. Вы и мой друг Джепп не возражаете против моего сотрудничества с вами?

— Все all right, дружище, — сказал Джепп, хлопнув Пуаро по спине. — Ты живешь все в том же доме, на нижнем этаже?

На превосходном обеде, которым маленький бельгиец угостил друзей, компания была чисто мужская. Явился и высокий седобородый француз мэтр Тибо.

— Оказывается, вполне возможно хорошо поесть в Англии, — мурлыкнул Фурнье после того, как деликатно воспользовался заботливо припасенной для него зубочисткой.

— Восхитительно, мсье Пуаро! — сказал Тибо.

— Немножко офранцужено, но чертовски вкусно! — объявил Джепп.

— Такая пища превосходна для estomac, — сказал Пуаро. — Она не настолько обременительна, чтобы парализовать мысли.

— Не могу пожаловаться на то, что мой желудок доставляет мне хлопоты, — сказал Джепп. — Но не будем терять времени. Давайте приступим к делу. Я знаю, мсье Тибо получил на нынешний вечер задание, поэтому полагаю, мы прежде всего посоветуемся с ним обо всем, что может оказаться полезным.

— Я к вашим услугам, джентльмены. Безусловно, здесь я могу говорить более свободно, чем у следователя. Перед следствием я наскоро переговорил с инспектором Джеппом, и он попросил меня там сообщить только самые необходимые факты.

— Совершенно верно, — подтвердил Джепп. — Никогда не нужно разбалтывать секреты прежде времени. Послушаем, что вы нам расскажете об этой самой Жизели.

— Правду говоря, я знаю весьма и весьма мало. Кое-что о ее деловой жизни. Ее личная жизнь мне почти неизвестна. О ней, наверное, мсье Фурнье сможет рассказать больше. Мадам Жизель была человеком, которого в нашей стране называют «character». О ее прошлом мне тоже почти ничего не известно. Думаю, в молодости она была хороша собою, утратила красоту из-за оспы. Она (это мои личные впечатления) любила власть и умела повелевать. Была энергичным, способным дельцом. Типичная француженка, она никогда не позволяла своим чувствам хоть сколько-нибудь влиять на деловые отношения; пользовалась репутацией женщины, ведущей свои дела скрупулезно честно.

Он обернулся, чтоб посмотреть, согласен ли с ним Фурнье.

Тот меланхолично кивнул головой:

— Да, она была честной — по ее понятиям. Но... — он уныло пожал плечами, — не слишком ли много: спрашивать у человеческой натуры, что она такое на самом деле.

— Что вы имеете в виду?

— Chantage.

— Вымогательство? — переспросил Джепп.

— Да, своеобразный шантаж. Мадам Жизель давала ссуду, как вы здесь говорите «note of hand alone». Она проявляла благоразумие как в отношении выдаваемых сумм, так и в назначении процентов. Но должен вам сказать, у нее были свои методы взыскания долгов.

Пуаро с любопытством наклонился вперед.

— Как уже говорил сегодня мэтр Тибо, ее клиентуру в основном составляли люди из определенных кругов. Люди эти особенно уязвимы и зависимы от общественного мнения. Мадам Жизель имела свою собственную разведывательную службу... Обычно перед тем, как дать деньги (большую сумму, разумеется), она собирала сведения о клиенте. Я повторю слова нашего друга: по своим понятиям, мадам Жизель была скрупулезно честна. Доверяла тому, кто доверял ей. И никогда не использовала секретных сведений, чтобы получить деньги от кого-нибудь, если он еще не задолжал ей этих денег.

— Вы полагаете, — сказал Пуаро, — что чужие секреты служили ей своего рода гарантией?

— Совершенно верно; и в использовании их она была беспощадна. Ее система была действенна: очень редко приходилось списывать безнадежные долги. Человек, будь то мужчина или женщина в известном положении, пойдет на все, лишь бы добыть деньги, чтобы избежать публичного скандала. Как я уже говорил, мы знали о ее деятельности; но судебного преследования... — Он пожал плечами. — Человеческая натура есть человеческая натура.

— А если она, допустим, — поинтересовался Пуаро, — вынуждена была все-таки списать долг? Что тогда?

— В таком случае она предупреждала, что либо огласит имевшуюся у нее информацию, либо передаст эту информацию какому-нибудь заинтересованному в ней лицу.

Воцарилось минутное молчание. Затем Пуаро спросил:

— С точки зрения финансовой — это давало ей какую-то выгоду?

— Нет, — сказал Фурнье. — Прямой — нет.

— А косвенно?

— А косвенно, — высказал свое предположение Джепп, — заставляло клиентов выплачивать долги вовремя, не правда ли?

— Совершенно верно, — подтвердил Фурнье. — Это было тем, что вы называете «нравственным эффектом».

— Безнравственным эффектом, я бы сказал, — уточнил Джепп. — Ну... — Он задумчиво потер нос. — Это отличные штрихи для мотивировки убийства, превосходные штрихи! Теперь перед нами стоит еще один вопрос: кто получил бы в наследство ее деньги? — Он обернулся к Тибо.

— У нее была дочь, — сказал адвокат. — Она не жила с матерью; я даже предполагаю, что мать не видела ее с того времени, когда девочка была еще ребенком. Много лет назад мать завешала все (за исключением небольшой суммы, выделенной для горничной) своей дочери, Анне Морисо. Насколько я знаю, завещания мадам не изменяла.

— А велико ли ее состояние? — поставил вопрос Пуаро. Адвокат пожал плечами:

— Приблизительно восемь или девять миллионов франков.

Пуаро свистнул. Джепп воскликнул:

— О, денежки у нее были! Ну, а сколько же это будет в переводе на нашу валюту?.. Ба! Около ста тысяч фунтов... даже больше. Вот так-так!

— Мадмуазель Анна Морисо станет очень состоятельной женщиной, — подтвердил Пуаро.

— Хорошо, что ее не было в том самолете, — сухо заметил Джепп. — А то мы могли бы заподозрить, что это она устранила мать с целью заполучить деньги!.. Сколько ей может быть лет?

— Кажется, убийство с ней не связано. Теперь надобно заняться изучением всего, что пахнет шантажом или, если угодно, вымогательством. Все, кто был в самолете, отрицают, что хоть как-нибудь знали мадам Жизель. Кто-то из них врет. Но кто именно? Не поможет ли нам исследование ее личных бумаг, а, Фурнье?

— Мой друг, — сказал Фурнье, — как только я узнал новость, я поговорил по телефону со Скотленд-Ярдом и немедленно направился к ней домой. У нее был сейф с бумагами. Но оказалось, бумаги сожжены!..

— Сожжены?! Кем? Когда? Почему?!

— У мадам Жизели была пользующаяся доверием горничная, Элиза. Элиза имела инструкции своей хозяйки: если с мадам что-нибудь случится, открыть сейф (комбинацию замка Элиза знала) и сжечь все содержимое.

— О боже! Поразительно! — Джепп ошеломленно потряс головой.

Четверо мужчин молча думали о странном характере погибшей женщины... Мэтр Тибо поднялся:

— Я покину вас, господа. Что касается дальнейшей информации, могу представить ее в любое удобное для вас время. Мой адрес вы знаете...

Он крепко пожал всем руки и вышел из комнаты.

Глава 7

Вероятности и возможности

После ухода мэтра Тибо трое оставшихся придвинули стулья поближе к столу.

— Итак, — сказал Джепп, — приступим. — Он отвинтил колпачок своей авторучки. — В салоне было одиннадцать пассажиров — в хвостовой части, я имею в виду, — другие туда не входили; одиннадцать пассажиров да два стюарда — итого у нас тринадцать человек, считая убитую. Один из двенадцати и прикончил старуху. Часть пассажиров англичане, часть — французы. Этими последними я поручаю заняться мсье Фурнье. Англичан я беру на себя. Затем еще нужно провести следствие в Париже — это тоже ваша работа, Фурнье.

— Нет, не только в Париже, — возразил Фурнье. — Летом у мадам Жизели было множество дел на французских морских курортах: в Довиле, Ле Пине, в Вимере. Она ездила и на юг — в Антиб, Ниццу.

— Хорошая деталь: один-два человека из «Прометея» упомянули Ле Пине, насколько я помню. Но это одна сторона вопроса. Теперь перейдем непосредственно к самому убийству. Поглядим, кто был в таком положении, что мог использовать трубку. — Джепп, наскоро убрав посуду, развернул план самолета и поместил его в центре стола. — Итак, для начала давайте рассмотрим каждого пассажира в отдельности и обсудим вероятности и, что даже еще более важно, — возможности. Исключим из списка мсье Пуаро. Это уменьшит число подозреваемых до одиннадцати.

Пуаро грустно покачал головой:

— Вы слишком доверчивы, мой друг. Вы никому, никогда и ни в чем не должны доверять.

— Что ж, мы можем и оставить вас, если вы настаиваете, — согласился Джепп добродушно. — Затем — двое стюардов. Мне кажется, с точки зрения вероятности, не похоже, что убийца — один из них. У них и денег больших нет. И репутации у них незапятнаны — это приличные, трезвые люди. Меня бы крайне удивило, если бы кто-то из них оказался замешанным. Но мы обязаны их тоже подозревать. Они ходили по самолету, могли занять такое положение, из которого можно было использовать трубку — я имею в виду, что один из них мог бы стать к убитой под прямым углом, хотя не верю, что стюарды могут стрелять отравленными дротиками в самолете, полном людей, так, что никто этого не замечает. Знаю по опыту, что большинство людей слепы, как летучие мыши, кстати, это относится ко всем счастливым, но ведь есть же какой-то предел! Безумие, просто безумие — совершать преступления таким способом. Один шанс из сотни, что тебя не засекут. Тот, кто это сделал, чертовски удачлив! Изо всех дурацких способов совершать убийства этот...

— Разумеется, абсолютное безумие!

— Но несмотря на все, убийца достиг цели. Вот мы сидим, обсуждаем случившееся и не имеем ни малейшего понятия, кто же все-таки совершил преступление! Вот это успех!

— Наверное, убийца — человек с извращенным чувством юмора, — задумчиво сказал Фурнье. — Ведь в преступлении важнее всего психологическое обоснование.

Джепп фыркнул при упоминании о психологии, которую он терпеть не мог и которой не доверял:

— Это как раз та чушь, какую любит слушать мсье Пуаро.

— Мне интересно все, что говорите вы оба.

— Вы, надеюсь, не сомневаетесь, что она была убита именно так? — с подозрением спросил Джепп. — Я же вас знаю.

— Нет, нет, мой друг. Здесь я согласен. Отравленный шип, который я поднял с пола, и был причиной смерти — это точно. Но тем не менее, есть еще нечто такое...

Пуаро замолчал, недоуменно покачивая головой.

— Хорошо, вернемся, однако, к нашим заботам, — предложил Джепп. — Мы не можем совершенно игнорировать стюардов, но, я думаю, маловероятно, что они замешаны в этом. Вы согласны, мсье Пуаро?

— Вы же помните, что я сказал. Я не буду никого выбрасывать — что за выражение, mon Dieu!.

— Дело ваше. Теперь — пассажиры. Начнем с конца — от кладовой стюардов и туалетов. Место № 16. — Джепп ткнул карандашом в план. — Парикмахерша Джейн Грей. Получила выигрыш — провела время в Ле Пине. Не аферистка ли? Она могла попасть в трудное положение и занять деньги у старой дамы; маловероятно все же, что она одолжила крупную сумму у Жизели и что Жизель имела над ней власть. Самая мелкая рыбешка из всего того, что у нас есть. Да и вряд ли ассистентка парикмахера имеет дело со змеиным ядом. Для окраски волос или для массажа лица ядами не пользуются.

— Пожалуй, это была ошибка убийцы: воспользоваться змеиным ядом. Это очень сужает круг поисков. Вероятно, только двое из сотни знают что-нибудь о ядах и смогут их применить, — заметил Фурнье.

— Совершенно ясна, по крайней мере, одна вещь, — сказал Пуаро.

Фурнье бросил на него вопросительный взгляд. Но Джепп был увлечен своими собственными мыслями:

— Убийца должен принадлежать к одной из двух категорий: либо он шатался по свету, побывал в отдаленных местах и знает о змеях, о самых смертоносных их разновидностях, а также об обычаях туземных племен, которые используют яд для борьбы с врагами, — это категория № 1.

— А вторая?

— А тут научная линия. Исследования. С ядом древесной змеи проводят эксперименты в лабораториях высшего класса. Змеиный яд — точнее, яд кобры иногда применяют в медицине. Его с успехом используют для лечения эпилепсии. Многое сделано также в области исследования змеиных укусов. Да, но давайте продолжим. Ни к одной из двух категорий мисс Грей не принадлежит. Мотивы неподходящие, шансов раздобыть яд почти нет. Возможность применить трубку очень сомнительна — почти невозможна. Смотрите. Три человека склонилось над планом.

— Вот место № 16, — сказал Джепп, — а вот № 2, где сидела Жизель. А между ними множество других мест и людей. Если девушка не вставала с кресла — а все говорят, что так и было, — она не могла попасть шипом Жизели в шею. Так что, думаю, она отпадает.

— Ладно. Двенадцатое место впереди нее. Это дантист, Норман Гэйль.

— Мелюзга. Хотя, думаю, у него было больше шансов достать яд.

— Это лекарство для впрыскивания, им не пользуются дантисты, — проворчал Пуаро.

— Дантист достаточно забавляется со своими пациентами, — сказал Джепп, улыбаясь, — Однако полагаю, он вполне мог оказаться в кругах, где делаются не совсем чистые дела с наркотиками. Мог, наконец, иметь ученого-приятеля. Но он вставал с кресла только, чтобы выйти в туалет — это в противоположном конце. На пути обратно он не мог быть дальше вот этого места в проходе. Значит, чтобы выстрелить из трубки и попасть в шею старой леди, он должен был иметь послушный шип, делающий повороты под прямым углом. Так что дантист не подходит.

— Согласен, — кивнул Фурнье. — Продолжим.

— Место № 17, через проход.

— Это мое первоначальное место, — сказал Пуаро. — Я уступил его леди, пожелавшей быть рядом со своей приятельницей.

— А, это уважаемая Венетия. Ну, что о ней? Важная шишка. Она могла занимать деньги у Жизели. По-видимому, у нее не было грешков, но возможно...

Ей мы должны уделить чуть побольше внимания. Положение подходящее. Если бы Жизель немного повернула голову, глядя в окно, уважаемая Венетия могла бы легко выстрелить (или «легко дунуть»?) по диагонали через салон самолета.

Хотя попадание было бы счастливой случайностью. Я думаю, ей все же пришлось бы для этого встать. Она из тех женщин, которые осенью ходят с ружьями. Не знаю, помогает ли стрельба из ружья при обращении с туземной трубкой.

Возможно, что в вопросе меткости здесь требование то же самое: зоркий глаз и практика. У Венетии, очевидно, были друзья — мужчины, охотившиеся в каких-нибудь неведомых частях земного шара. Так что она вполне могла иметь туземные вещи... Какая-то галиматья! В этом нет смысла!

— Действительно, неправдоподобно, — согласился Фурнье: — Мадмуазель Керр... Я видел ее сегодня во время дознания... — Он покачал головой. — Она в убийстве не замешана.

— Место № 13, — продолжал Джепп. — Леди Хорбари. Довольно темная личность. Я знаю о ней кое-что и не удивлюсь, если окажется, что у нее есть один-два грешных секрета.

— Мне удалось узнать, — сообщил Фурнье, — что в Ле Пине леди очень много проигрывала в баккара. Это как раз та голубка, которая могла бы быть связана с Жизелью. Но она не вставала, как вы помните. А на своем месте она должна была бы опуститься на колени, опереться о спинку кресла, чтобы выстрелить, — и это в то время, когда на нее смотрели десять человек! А, черт, давайте дальше!

— Кресла № 9 и № 10, — Фурнье вел пальцем по плану.

— На этих местах сидели мсье Эркюль Пуаро и доктор Брайант, — сообщил Джепп. — Что может сказать о себе мсье Пуаро?

Пуаро грустно покачал головой.

— Mon estomac, — произнес он патетически. — Увы, мозг порою бывает слугой желудка.

— И я тоже, — сказал Фурнье с симпатией, — в воздухе чувствую себя не очень хорошо. — Он закрыл глаза и выразительно прижал руки к груди.

— Итак, доктор Брайант. Что о докторе Брайанте? Большой жук с Херли-стрит. Не очень похоже, чтоб он ходил к француженке, дающей в долг; но ведь никогда ничего не знаешь... А если у него неожиданно обнаружится хорошенькое дельце? Даю слово, доктор создан для шикарной жизни! Вот где подходит моя теория. Человек в расцвете сил и на вершине карьеры, так сказать, древа жизни, связан с учеными, проводящими медицинские изыскания.

Он мог бы запросто даже украсть пробирку с ядом, ведь ему случается бывать в первоклассных лабораториях!..

— Там все проверяют, мой друг, — возразил Пуаро. — Это вовсе не так просто, как сорвать лютик на лугу.

— Даже если проверяют, можно взамен оставить что-нибудь безобидное. Это легко можно сделать, и такой человек, как Брайант, остался бы вне подозрений, — настаивал Джепп.

— В наших словах есть логика, — согласился Фурнье.

— Только одно смущает: зачем он привлек внимание? Почему бы ему не сказать, что женщина скончалась от сердечной слабости естественной смертью?

Пуаро кашлянул. Все посмотрели на него вопросительно.

— Я полагаю, — сказал он, — что это могло быть первым впечатлением доктора? В конце концов, смерть выглядела естественной; она могла быть даже следствием укуса осы, ведь там была оса, помните?..

— Не так-то легко забыть об этой осе. — вставил Джепп. — Вы же все время толкуете о ней.

— Как бы то ни было, — продолжал Пуаро. — но мне повезло, я заметил на полу этот проклятый шип и поднял его. Все обстоятельства указывали на то, что произошло убийство.

— Шип все равно нашли бы, — сказал Джепп.

— Но убийца мог незаметно поднять его. Брайант или кто-либо другой.

— Вы думаете так потому, — сказал Фурнье, — что знаете, что это убийство. Но когда леди неожиданно умирает от сердечной слабости, а кто-то роняет носовой платок и наклоняется, чтобы поднять его, — кто обратит на это внимание?

— Правда, — согласился Джепп. — Значит, Брайант у нас определенно в списке подозрительных. Он мог высунуть голову за угол своего кресла и пустить в ход трубку — опять же по диагонали через салон. Но почему же никто ничего не видел?.. Однако я не хочу начинать все сначала. Кто бы он ни был, его не увидели!

— А тому, полагаю, есть причина, — сказал Фурнье, — которая, судя по всему, что я слышал, — он улыбнулся, — понравилась мсье Пуаро. Я имею в виду психологический момент. Допустим, путешествуя в поезде, вы проезжаете мимо горящего дома. Глаза всех пассажиров обращены в окно. Внимание каждого сосредоточено на чем-то определенном. В это время некто мог бы выхватить нож, заколоть кого-либо, и, уверяю вас, никто не заметил бы, когда и как он это сделал.

— Верно, — сказал Пуаро. — Я помню одно дело, там имел место такой, как вы говорите, психологический момент. Что ж, если мы обнаружим, что подобный момент был во время рейса «Прометея»...

— Мы сможем узнать это, допрашивая стюардов и пассажиров, — предположил Джепп.

— Правильно. Но если такой психологический момент действительно был, то по логике вещей следует, что его причина была создана убийцей.

— Ладно, запишем это как тему для вопросов, — сказал Джепп. — Перехожу к месту № 8 — Даниэль Майкл Клэнси.

Джепп произнес это имя с явным удовольствием.

— По-моему, этот тип самый подозрительный из всех. Что может быть легче, чем автору таинственных историй «проявить интерес» к змеиным ядам так, чтобы какой-нибудь химик, находящийся вне всяких подозрений, допустил его к лекарствам? Не забывайте, Клэнси — единственный из пассажиров! — проходил мимо Жизели! Он мог выстрелить из трубки с очень близкого расстояния, не нуждаясь ни в каких «психологических моментах», как вы их называете. И у него были значительные шансы выйти сухим из воды. Он сам сказал, что знает все о трубках. Именно это, возможно, и приводит нас в некоторое замешательство.

— Явная хитрость, — сказал Джепп. — А трубка, которую он притащил сегодня с собой? Ну, кто может сказать, что это та, которую он купил два года назад? Вся эта история кажется мне довольно подозрительной. Не думаю, что полезно для здоровья размышлять и читать о преступлениях и всяких детективных историях. Это наталкивает на всякого рода идеи.

— Писателю все же необходимо иметь кое-какие идеи, — пошутил Пуаро. Джепп возвратился к плану самолета.

— Место № 4 занимал Райдер; его кресло прямо перед креслом убитой. Он выходил в туалет. На обратном пути он мог выстрелить с близкого расстояния, но Райдер находился рядом с археологами — они же ничего не заметили.

Пуаро в задумчивости покачал головой.

— У вас, наверное, не много знакомых археологов? Если эти двое вели увлекательную дискуссию на спорную тему, eh bien, мой друг, они были слепы и глухи к окружающему миру: они жили в пятом тысячелетии до нашей эры или что-нибудь около этого! Тысяча девятьсот тридцать пятый год нашей эры для них просто не существовал.

Джепп смотрел скептически.

— Ладно, перейдем к ним. Что вы можете рассказать о Дюпонах, Фурнье?

— Мсье Арман Дюпон — один из наиболее известных археологов Франции.

— Это для нас ничего не значит. Их положение в самолете слишком удобное, с моей точки зрения. Через проход, но чуть впереди Жизели. И еще я думаю, они много рыскали по свету, выкапывая всякие вещицы в необычных местах; они легко могли достать у туземцев змеиный яд!

Фурнье с сомнением пожал плечами.

— Мсье Дюпон живет всецело своей работой. Он фанатик и энтузиаст. Раньше он был антикваром. Бросил процветающее дело, чтобы посвятить себя раскопкам. Они оба — и он и его сын — душой и сердцем преданы своей профессии. Мне кажется маловероятным — я не скажу «невозможным», со времени нашумевшего дела Ставинского я вообще никому и ничему не верю, — так вот, мне кажется маловероятным предположение, что они замешаны в этом деле.

— All right, — подытожил Джепп. Он взял лист бумаги, на котором делал свои заметки, и прокашлялся.

— Итак. Джейн Грей. Вероятность — ничтожна. Возможность практически никакой. Гэйль. Вероятность — ничтожна. Возможность опять-таки практически никакой. Мисс Керр. Совсем невероятно. Возможности — сомнительные. Леди Хорбари. Вероятность — есть. Возможность практически никакой. Мсье Пуаро. Почти определенно — преступник; единственный человек на борту, который мог создать психологический момент.

Джепп хорошенько посмеялся своей маленькой шутке, Пуаро улыбнулся снисходительно, а Фурнье — слегка, скромно и застенчиво. Затем детектив продолжал:

— Брайант. И вероятность и возможность — имеются. Литератор Клэнси. Мотивы сомнительны, вероятность и возможности — хорошие. Райдер. Вероятность — сомнительна, возможности прекрасные. Отец и сын Дюпоны. Вероятность — ничтожна с точки зрения мотивов преступления, но у них была возможность в смысле приобретения яда. Что ж, для нас, я думаю, неплохие итоги. Придется провести множество допросов. Я сначала возьму Клэнси и Брайанта — выясню, не нуждались ли они в деньгах, была расстроены или озабочены чем-либо в последнее время, уточню их передвижения за последний год и все такое. То же самое проделаю с Райдером. Не следует забывать и об остальных. Вилсон для меня все разнюхает. Мсье Фурнье займется Дюпонами.

Французский полицейский кивнул:

— Будьте уверены, ваши, приказания будут исполнены. Я возвращусь в Париж сегодня же вечером. Можно, я полагаю, еще кое-что разузнать у Элизы, горничной Жизели. Я внимательно проверю все поездки Жизели. Хорошо было бы узнать, где она побывала летом. Насколько я знаю, раз или два она наведывалась в Ле Пине. Можно также получить информацию об англичанах, которых она втянула в свою орбиту... Да, словом, дел у нас много...

Джепп и Фурнье поглядели на Пуаро, погруженного в свои мысли.

— Вы примете во всем этом участие, мсье Пуаро? — спросил Джепп. Пуаро очнулся.

— Да, я буду сопровождать мсье Фурнье в Париж.

— Enchante! — сказал француз. — Восхищен!

— Что это вы задумали? — Джепп озадаченно поглядел на Пуаро. — Вы же относились ко всему так спокойно. Что, осенили вашу ясную голову кое-какие мыслишки?

— Меня беспокоит одна вещь, — медленно сказал Пуаро. — Место, где нашли трубку.

— Еще бы! Из-за этого вас чуть не заперли!.. Ха-ха!

Пуаро покачал головой.

— Я не это имею в виду. Меня тревожит не то, что трубку нашли под моим креслом, а то, что ее вообще нашли под креслом.

— Не вижу в этом ничего особенного, — сказал Джепп. — Тому, кто это сделал, нужно было куда-нибудь спрятать трубку. Не мог же он рисковать, чтоб ее нашли у него.

— Evidemment! Конечно же! Но когда вы обследовали самолет, мой друг, вы заметили, что хотя окна нельзя открыть, в каждом из них есть вентилятор — небольшое круглое отверстие, которое можно открыть или закрыть, повернув стекло. Величина этих отверстий вполне достаточна, чтобы пропустить злополучную трубку. Что может быть проще, чем избавиться от трубки таким способом! Трубка падает вниз, на землю, и маловероятно, что ее вообще когда-либо найдут.

— Я могу возразить: убийца опасался, что его заметят; если бы он начал проталкивать трубку в вентилятор, кто-нибудь да увидел бы эти его усилия.

— Выходит, — сказал Пуаро, — он не боялся, что увидят, когда подносил трубку к губам и отправлял шип по назначению, а боялся протолкнуть трубку в окно?

— Звучит абсурдно, согласен, — сказал Джепп. — Но так оно и есть. Он сунул трубку под подушку сиденья. От этого никуда не денешься.

Пуаро не ответил, и Фурнье с любопытством спросил:

— Это наводит вас на какие-то мысли?

Пуаро утвердительно кивнул:

— Это дает мне возможность сделать одно предположение.

Он рассеянно поправил оказавшуюся ненужной чернильницу, которую беспокойная рука Джеппа оставила немного криво. Затем, резко подняв голову, спросил:

— A propos, вы составили детальный список вещей пассажиров, о котором я вас просил?

Глава 8

Список

— Я человек слова! — воскликнул Джепп. Сунув руку в карман, он извлек пачку мелко испечатанной на машинке бумаги. — Вот! Здесь все, вплоть до мельчайших деталей! Я заметил тут одну любопытную вещь Скажу, когда вы кончите читать.

Пуаро разложил листы на столе и принялся просматривать.

Фурнье пододвинулся поближе и стал читать через его плечо:

«Джеймс Райдер.

Карманы. — Льняной носовой платок с меткой «D». Бумажник из свиной кожи, в нем — банкнот фунтового достоинства, три деловых карточки. Письмо от партнера Джерджа Эльбермэна, выражающее надежду, что «переговоры об условиях займа увенчались успехом... иначе мы будем в затруднительном положении». Письмо, подписанное Моди, назначающей свидание на следующий вечер в Трокадеро (дешевая бумага, неграмотный почерк). Серебряный портсигар. Коробка спичек. Авторучка. Связка ключей. Ключ от цилиндрического американского дверного замка. Разрешение на обмен французских и английских денег. Чемодан. — Множество деловых бумаг о торговых сделках на цемент.

Экземпляр «Bloodless Cup», («Бескровного кубка», запрещенного в стране).

Коробка «Immediate Cold Cure» — быстродействующего лекарства от простуды. Доктор Брайант.

Карманы. — Два льняных носовых платка. В бумажнике — 40 фунтов стерлингов и 500 франков. Деловой блокнот. Портсигар. Зажигалка. Авторучка. Ключ от дверного замка. Связка ключей. Флейта в футляре. «Мемуары» Бенвенуто Челлини и французское издание «Ушные болезни».

Норман Гэйль.

Карманы. — Шелковый носовой платок. В бумажнике — фунт стерлингов и 600 франков. Разрешение на обмен денег. Деловые карточки двух французских фирм, производящих зубоврачебные инструменты. Коробка от спичек «Брайант К° и Мэй» — пустая. Серебряная зажигалка. Курительная трубка из эрики.

Каучуковый кисет. Ключ от дверного замка.

Чемодан. — Белый льняной пиджак. Два маленьких зубоврачебных зеркальца.

Свертки зубоврачебной ваты. «La vie Parisienne», книга «Автомобиль» и «Курортный журнал».

Арман Дюпон.

Карманы. — Бумажник с 10 фунтами и тысячей франков. Очки в футляре. Хлопчатобумажный носовой платок. Пачка сигарет, коробка спичек.

Карточки в футляре. Зубочистка.

Чемодан. — Рукопись с обращением к Королевскому азиатскому обществу.

Две немецкие археологические публикации. Два листа с примерными эскизами гончарных изделий. Пустотелые трубки с орнаментом (сказано, что это черенки от курдских трубок).

Небольшой плетеный поднос. Девять фотоснимков керамических изделий.

Жан Дюпон.

Карманы. — В бумажнике 5 фунтов и 300 франков. Портсигар. Мундштук (из слоновой кости). Зажигалка. Авторучка. Два карандаша. Небольшая книжка с кое-как нацарапанными записями. Письмо на английском от Л. Марринера с приглашением на ленч в ресторан на Тоттенхэм Корт Роуд. Разрешение на обмен французских денег. Даниэль Клэнси.

Карманы. — Носовой платок (испачканный чернилами).

Авторучка (протекающая). В бумажнике-4 фунта и 100 франков. Три газетные вырезки о недавних преступлениях (отравление мышьяком и два хищения). Два письма от домашних агентов с детальным описанием деревенского хозяйства. Деловая книжка. Четыре карандаша. Перочинный нож. Три оплаченных и четыре неоплаченных счета. Письмо от Гордона, владельца парохода «Минотавр».

Наполовину решенный кроссворд, вырезанный из «Таймс». Записная книжка с набросками сюжетов. Разрешение на обмен итальянских, французских, швейцарских и английских денег. Оплаченный гостиничный счет в Неаполе.

Большая связка ключей.

В кармане пальто. — Рукопись новеллы «Убийство на вершине Везувия».

«Континентальное обозрение». Мяч для гольфа. Пара носков. Зубная щетка.

Оплаченный гостиничный счет из Парижа.

Мисс Керр.

Сумка. — Губная помада. Два мундштука (один резной, слоновой кости, другой — нефритовый). Пудреница. Портсигар. Коробка спичек. Носовой платок.

Два фунта стерлингов. Разрешение на обмен денег. Половина письма о кредите.

Ключи.

Несессер шагреневый. — Бутылки, щетки, гребни и т. д. Маникюрные принадлежности. Мешочек, содержащий зубную щетку, губку, зубной порошок, мыло. Большие и маленькие ножницы. Пять писем из дому и от друзей из Англии.

Два романа Таушнитца. Фотоснимок двух спаниелей.

Журналы «Мода» и «Домашнее хозяйство».

Мисс Грей.

Сумка. — Губная помада, румяна, пудреница. Ключ от дверного замка и ключ от чемодана. Карандаш. Портсигар. Мундштук. Коробка спичек. Два носовых платка. Оплаченный гостиничный счет из Ле Пине. Маленькая книга «Французские фразы». Бумажник со 100 франками и 10 шиллингами. Разрешение на обмен английских и французских денег. Две фишки из казино, стоимостью 5 франков. В кармане дорожного пальто. — Шесть открыток с видами Парижа, два носовых платка и шелковый шарфик. Письмо с подписью «Глэдис». Пакетик аспирина.

Леди Хорбари.

Сумка. — Две губные помады, румяна, пудреница. Носовой платок.

Три банкнота по тысяче франков. 6 фунтов стерлингов. Разрешение на обмен французских денег. Бриллиантовое кольцо. Пять французских марок. Два мундштука. Зажигалка в футляре.

Несессер. — Косметические принадлежности. Искусной работы маникюрный набор (золотой). Небольшой флакон с этикеткой (написанной чернилами) «Борная кислота».

Когда Пуаро кончил читать список, Джепп указал пальцем на последнюю строку.

— Борная кислота? Это кокаин!

Глаза Пуаро удивленно расширились. Он понимающе кивнул.

— Ясно, не так ли? — заметил Джепп. — Нужно ли говорить вам, что женщина, привыкшая к кокаину, в моральном отношении уязвима. Думаю, титул леди помогает ей достигать того, чего она хочет. Но все равно сомневаюсь, что у нее хватило бы нервов совершить убийство; и, честно говоря, не вижу, была ли у нее для этого возможность. Сущая головоломка!

Пуаро собрал в стопку все листы и просмотрел их еще раз. Затем со вздохом отложил в сторону.

— Кое-что здесь, — сказал он, — очень ясно указывает, кто именно совершил преступление. Но, тем не менее, пока что я не могу сказать, зачем или, по крайней мере, каким образом.

Джепп уставился на него:

— Вы хотите сказать, что, когда вы прочитали этот список, у вас появилась мысль о том, кто ЭТО сделал? — Джепп выхватил у Пуаро листы, перечитал их, отдавая каждый лист Фурнье, и вытаращил на Пуаро глаза:

— Вы не дурачите меня, мсье Пуаро?

— Нет, нет, Ouelle idee!

Француз в свою очередь отложил стопку листов.

— Может, я глуп, — сказал он. — Но не нахожу, что этот список помогает нам продвинуться вперед.

— Не сам по себе, — сказал Пуаро, — а в совокупности с определенными деталями дела. Что ж, возможно, я и не прав. Очень может быть...

— Well, выкладывайте свою версию! — сказал Джепп. — Во всяком случае, я с интересом послушаю.

Пуаро покачал головой.

— Нет, это, как вы говорите, пока что только теория, голая теория. Я надеялся найти определенный предмет в списке. Eh bien, я нашел его. Он здесь, но, мне кажется, указывает в неверном направлении. Правильный ключ, но не к той персоне. Это значит, что у нас еще много работы, и, признаюсь, я нахожу здесь много предметов, назначение которых мне пока еще не ясно. Я еще не могу собрать воедино все факты. А вы? Вижу, тоже — нет. Тогда давайте работать, каждый исходя из своих предположений. У меня нет уверенности, повторяю, есть пока только подозрение...

— Гм... Какую-то чушь вы несете! — вознегодовал Джепп. Он встал. — Ладно, на сегодня хватит. Я работаю в Лондоне, вы возвращаетесь в Париж, Фурнье. А вы, мсье Пуаро?

— Я все еще хочу сопровождать мсье Фурнье в Париж, теперь даже больше, чем когда-либо.

— Больше, чем когда-либо!.. Хотел бы я знать, что за причуды у вас на уме?

— Причуды? Ce n'st pas joli, за! Нехорошо!

Фурнье поднялся и церемонно пожал всем руки.

— Желаю вам доброго вечера. Множество благодарностей за восхитительное гостеприимство. Мы встретимся в Кройдоне завтра утром? Не так ли?

— Точно так. A demain! До завтра!

— Будем надеяться, — пошутил Фурнье, — что нас с вами не пристукнут по дороге.

Джепп и Фурнье ушли. Пуаро некоторое время оставался словно в забытьи.

Затем встал, неторопливо убрал посуду, вытер стол, высыпал из пепельницы окурки и расставил по местам стулья, подошел к приставному столику и взял подборку «Sketch».

Перелистал страницы и, наконец, добрался до того, что искал.

Это был фотоснимок. Над ним было написано:

«Поклонники солнца». А внизу подпись: «Графиня Хорбари и мистер Раймонд Барраклоу на отдыхе в Ле Пине».

Пуаро долго разглядывал освещенные ярким солнцем смеющиеся лица, сплетенные руки, изящные купальные костюмы «солнцепоклонников».

— Занятно, — пробормотал Эркюль Пуаро. — Видимо, нужно будет что-то предпринимать в этом направлении... Да, нужно.

Глава 9

Элиза Грандье

Погода на следующий день была такой безветренной и безоблачной, что даже Эркюль Пуаро должен был признать, что его «estomac» настроен миролюбиво.

Они летели рейсом 8.45 в Париж. Кроме Пуаро и Фурнье, в самолете находилось еще семь-восемь ранних пассажиров, и Фурнье воспользовался путешествием, чтобы проделать несколько опытов. Достал из кармана кусочек бамбука и трижды во время полета подносил его к губам, поворачиваясь в определенном направлении. Первый раз он проделал это, перегнувшись через поручень кресла, потом — слегка повернув голову в сторону и, наконец, возвращаясь из туалета; всякий раз он ловил на себе удивленный и даже испуганный взгляд кого-либо из пассажиров. Во время последнего эксперимента на него были обращены, казалось, все взгляды!

Фурнье уселся в свое кресло несколько обескураженный.

— Вы смущены, мой друг? — заметил он удивление Пуаро. — Но, согласитесь, ведь предположения нуждаются в проверке!

— Evidemment! Поистине восхищен вашей дотошностью! Вы сыграли роль убийцы с трубкой. Результат предельно ясен: вас видит каждый!

— Не каждый!

— Вообще-то, да. Всякий раз есть кто-то, кто не видит вас, но чтоб убить, этого недостаточно. Вы должны быть абсолютно уверены, что никто вас не увидит.

— При обычных условиях это невозможно, — сказал Фурнье. — Я придерживаюсь своего мнения: условия во время того полета были особые был психологический момент! Наступил какой-то момент, когда внимание всех математически точно сконцентрировалось на чем-то определенном.

Пуаро мгновение колебался, затем медленно произнес:

— Я согласен: вероятно, существует некое психологическое обоснование тому, что никто не увидел убийцу... Но мои суждения отличаются от ваших. Я чувствую, в этом деле слишком факты могут оказаться обманчивыми. Закройте глаза, мой друг, вместо того, чтобы широко раскрывать их. Используйте ваш внутренний взор. Пусть функционируют клетки мозга... Пусть их задачей будет выяснение того, что же произошло на самом деле. Потому что сейчас вы делаете выводы из того, что видели. Ничто не может уводить так далеко от истины, как прямое наблюдение.

Фурнье снова покачал головой и умоляюще вознес руки:

— Я оставляю это занятие. Я не могу уловить хода ваших мыслей!

— Я только утверждаю, что молодая гончая нетерпеливо бежит по горячему следу и он обманывает ее... Это — ловля копченой селедки! [След отвлекает внимание, сбивает с верного пути.] Я дал вам очень хороший совет! Зажмурьтесь!

И, откинувшись назад, Пуаро закрыл глаза будто бы затем, чтобы думать, но ровно через пять минут... заснул.

По прибытии в Париж они тотчас же направились на улицу Жолиэтт, что находится на южном берегу Сены.

Дом № 3 ничем не отличался от соседних домов. Пожилой консьерж впустил их и сердито приветствовал Фурнье:

— Снова полиция! Дом из-за этого получит худую славу! — Ворча, он удалился в свою каморку.

— Пройдемте в кабинет Жизели, — предложил Фурнье. — Это на первом этаже.

Вытаскивая из кармана ключи, он объяснил, что в ожидании новостей от английских коллег французская полиция приняла меры предосторожности опечатала двери.

— Боюсь только, — сказал Фурнье, — что здесь мы не найдем ничего, что могло бы помочь нам. — Он снял печати, открыл дверь, и они вошли.

Кабинет мадам Жизели оказался маленькой душной комнаткой. В углу стояло некое старомодное подобие сейфа, делового вида письменный стол и несколько стульев с довольно потрепанной обивкой грязное окно едва пропускало свет, и, казалось, вряд ли его когда-нибудь открывали. Фурнье, оглядевшись кругом, пожал плечами.

— Видите? — спросил он. — Ничего. Совсем ничего.

Пуаро обошел вокруг стола. Сел на стул и поглядел на Фурнье.

Затем слегка провел рукой по столу, пошарил по нижней стороне крышки.

— Здесь есть звонок, — сказал он.

— Да, он звонит у консьержа.

— Что ж, мудрая предосторожность. Кое-кто из клиентов мадам мог обладать буйным нравом...

Пуаро открыл один за другим ящики стола: канцелярские принадлежности, календарь, перья, карандаши и ничего, носящего личный характер. Он молча заглянул в них и запер.

— Я не буду оскорблять вас повторным обыском, мой друг. Если здесь можно было найти что-нибудь, вы это уже нашли. — Он взглянул на сейф. — Не столь уж эффектный образец, а?

— Нечто весьма устаревшее, — согласился Фурнье.

— Он был пуст?

— Да. Служанка все уничтожила.

— Ах, да!.. Служанка, пользовавшаяся доверием... Мы должны ее увидеть. — Пуаро встал. — Пошли. Поглядим на эту преданную служанку.

Элиза Грандье была низенькой, чрезвычайно полной женщиной средних лет, с обветренным красным лицом и маленькими хитрыми глазками, быстро перебегавшими с Фурнье на Пуаро и обратно.

— Садитесь, мадмуазель Грандье, — сказал Фурнье.

Она спокойно, сдержанно поблагодарила и опустилась на стул.

— Мсье Пуаро и я прилетели сегодня из Лондона. Вчера было проведено дознание, то есть следствие о смерти мадам. У полиции нет никаких сомнений: мадам отравили.

Француженка печально покачала головой.

— Это ужасно, мсье, все то, что вы говорите. Мадам отравили? Кому же такое взбрело в голову?

— Полагаю, вы сможете нам помочь...

— Конечно, мсье. Но только чем я могу помочь полиции? Я ничего не знаю, совсем ничего.

— Вы знаете, что у мадам были враги? — неожиданно спросил Фурнье.

— Неправда. Почему мадам должна иметь врагов?

— Мадмуазель Грандье, — сухо изрек Фурнье. — профессия ростовщика всегда была чревата определенными неприятностями.

— Не скрою, некоторые клиенты мадам бывали порою несдержанны, — согласилась Элиза.

— Они устраивали сцены? Угрожали?

— Нет, нет, вот в этом-то вы не правы. Они хныкали, жаловались, протестовали. Они не могли уплатить. — В голосе Элизы звучало презрение. — Но, в конце концов, все-таки платили, — закончила она с удовлетворением.

— Мадам Жизель была безжалостной женщиной, — как бы про себя заметил Фурнье. — И у вас нет жалости к ее жертвам?

— «Жертвы, жертвы»... — нетерпеливо заговорила Элиза. — Вы не понимаете. Иногда приходится влезать в долги, но можно ли жить не по средствам, занимать, а потом воображать, что это был подарок?.. Это немыслимо. Мадам всегда была справедлива и беспристрастна. Она одалживала и ждала возмещения. Разве это не справедливо? У нее самой никогда не было долгов. Никогда не было просроченных счетов. Вы говорите, мадам была безжалостной, — вы не правы. Мадам была доброй. Всегда жертвовала бедным сестрам монахиням, если те приходили. Давала деньги благотворительным заведениям. А когда жена Джорджа, консьержа, захворала, мадам даже платила за ее пребывание в деревенской больнице. — Элиза остановилась, лицо ее вспыхнуло и стало сердитым и жестким. — Вы... Вы не понимаете. Нет, Вы совсем не понимаете мадам.

Фурнье подождал, пока негодование служанки улеглось, затем сказал:

— Клиенты мадам обычно вынуждены были в конце концов платить ей. Не знаете ли вы, какими средствами мадам принуждала их платить?

Элиза пожала плечами.

— Я ничего не знаю о делах мадам Жизели, мсье, совсем ничего.

— Вы знаете достаточно, ведь это вы сожгли бумаги мадам!

— Я следовала ее наставлениям. Она приказала, если с нею что-нибудь случится, если она заболеет и умрет где-нибудь вдали от дома, я тотчас должна уничтожить все деловые бумаги!

— Бумаги из того сейфа, что внизу? — спросил Пуаро.

— Да, мсье. Ее деловые бумаги.

— И они все были внизу в сейфе?

Его настойчивость заставила Элизу покраснеть.

— Я следовала наставлениям мадам, — повторила она и упрямо поджала губы.

— Так, это-то я знаю, — сказал Пуаро, улыбаясь. — Но ведь бумаг в сейфе не было. Не правда ли? Этот сейф слишком уж старый, даже любитель мог открыть его. Бумаги хранились где-то в другом месте... Может, в спальне мадам?

Элиза мгновение молчала, затем сказала:

— Да, мсье. Мадам всегда делала вид перед клиентами, будто бумаги хранятся в сейфе, но на самом деле все находилось в спальне.

— Вы нам покажете, где именно?

Элиза встала, и мужчины последовали за ней.

Спальня — достаточно просторная комната — была так заставлена богатой тяжелой мебелью, что негде было повернуться.

В углу стоял огромный старинный сундук. Элиза подняла крышку и вынула старомодное платье из шерсти альпака, с шелковой нижней юбкой. На внутренней стороне платья был глубокий карман.

— Бумаги хранились здесь, мсье, — сказала Элиза. — Они лежали в большом запечатанном конверте.

— Вы мне ничего не сказали об этом, когда я вас расспрашивал три дня назад, — резко, с нескрываемой обидой и злостью сказал Фурнье.

— Я прошу прощения, мсье. Вы спросили меня, где бумаги. Я ответила вам, что сожгла их. Это была правда. А где хранились эти бумаги мне казалось неважным.

— Верно, — сказал Фурнье. — Но вы-то понимаете, мадмуазель Грандье, что бумаг сжигать не следовало?

— Я повиновалась приказаниям мадам, — угрюмо ответила Элиза.

— Знаю, вы старались делать все как можно лучше, — сказал Фурнье успокаивающе. — А теперь я хочу, чтобы вы выслушали меня очень внимательно, мадмуазель: мадам убита. Возможно, что ее убил кто-то, о ком она знала нечто позорное. И это «нечто» могло заключаться в бумагах, которые вы сожгли. Я хочу задать вам один вопрос, мадмуазель. И отвечайте на него не раздумывая. Возможно, — а по-моему, это и вполне вероятно — вы просмотрели бумаги, прежде чем отправили их в огонь. Если это так, то никто не станет ни упрекать, ни порицать вас. Напротив, любая информация, которую вы получили из этих бумаг, может сослужить огромную службу полиции и будет иметь решающее значение для предания убийцы правосудию. Поэтому, мадмуазель, не бойтесь сказать правду. Смотрели вы бумаги перед тем, как сжечь их?

Элиза дышала прерывисто, с напряжением. Она подалась вперед и упрямо повторила:

— Нет, мсье. Я ни во что не заглядывала. Я ничего не читала. Я сожгла конверт, не снимая печати.

Глава 10

Черная записная книжка

Фурнье мрачно смотрел на нее минуту-две, затем, обескураженный, отвернулся.

— Жаль, — сказал он. — Вы действовали честно, мадмуазель, но все же очень, очень жаль. — Он сел и вытащил из кармана записную книжку. — Когда я допрашивал вас раньше, мадмуазель, вы сказали, что не знаете имен клиентов мадам. А сейчас говорите о том, что они хныкали, протестовали... Значит, кое что вы знаете о клиентах мадам Жизели?

— Сейчас объясню, мсье. Мадам никогда не называла имен. Она никогда не обсуждала свои дела. Может же быть такая замкнутость свойственна человеку, не так ли? Но отдельными восклицаниями она высказывала свое мнение, делала замечания. Порою, очень редко, правда, мадам разговаривала со мной, будто сама с собою.

Пуаро весь обратился в слух.

— Если бы вы привели пример, мадмуазель... — попросил он.

— Погодите... Ах, да!.. Ну, вот, например, приходит письмо — Мадам вскрывает его. Смеется коротким, сухим смешком. И говорит: «Вы хнычете и плачетесь, моя дорогая леди. Ничего, все равно вам придется платить». Или обращается ко мне: «Какие глупцы! Ну и глупцы! Думают, я стану ссужать им большие суммы без гарантии! Осведомленность — вот мои гарантии, Элиза! Осведомленность — это власть!» Примерно так она и говорила.

— А вы видели когда-нибудь клиентов мадам?

— Нет, мсье, очень-очень редко. Понимаете, они приходили только на первый этаж, и чаще всего после наступления сумерек.

— Была ли мадам в Париже перед поездкой в Англию?

— Она возвратилась в Париж только накануне, в полдень.

— А куда же она ездила?

— В течение двух недель она была в Довиле, в Ле Пине, на Пари-Пляж и в Вимере — ее обычное сентябрьское турне.

— Теперь подумайте, мадмуазель, не говорила ли она вам чего-нибудь такого, что могло бы оказаться для нас полезным?

Элиза немного подумала. Затем покачала головой.

— Нет, не припоминаю, мсье, — сказала она. — Ничего такого не могу припомнить. Мадам была в настроении. Сказала, что дела идут хорошо. Ее турне было доходным. Затем велела мне позвонить в «Юниверсал эйрлайнз компани» и заказать билет на завтра на самолет в Англию. Билетов на утро уже не было, но она получила билет на двенадцатичасовой рейс.

— Она не сказала, зачем летит в Англию? Какие-то срочные дела?

— О, нет, мсье. Мадам довольно часто отлучалась в Англию. О поездке обычно сообщала мне накануне.

— В тот вечер у мадам были клиенты?

— Кажется, кто-то был. Но я не уверена, мсье. Жорж, возможно, знает лучше. Мне мадам ничего не сказала.

Фурнье вытащил из кармана фотографии — в большинстве моментальные снимки свидетелей, выходивших от следователя.

— Узнаете ли вы кого-нибудь из них, мадмуазель?

Элиза взяла снимки, просмотрела все по очереди, покачала головой:

— Нет, мсье.

— Тогда придется спросить у Жоржа.

— Да, мсье. Но, к несчастью, у Жоржа неважное зрение. А жаль...

Фурнье поднялся.

— Ладно, мадмуазель, мы уходим. Но вы совершенно уверены, что ни о чем, абсолютно ни о чем не позабыли упомянуть?

— Я? Но... Но что же это может быть? — встревожилась Элиза.

— Все понятно, пойдемте, мсье Пуаро? Прошу прощения, вы что-то ищете?

Пуаро действительно бродил по комнате, рассеянно ища что-то.

— Да, — сказал Пуаро. — Я ищу то, чего здесь нет. Я не вижу здесь ни одной фотографии! Где фото родных мадам Жизели? Членов ее семьи?

Элиза вздохнула:

— У мадам не было семьи. Она была совсем одна на свете.

— У нее была дочь, — мягко напомнил Пуаро.

— Да, это так. У нее была дочь... — Элиза скорбно вздохнула.

— Но здесь нет портрета ее дочери, — настаивал Пуаро.

— О, мсье не понимает. Это правда, что у мадам была дочь, но, видите ли, то было очень давно. Я думаю, мадам не видела своей дочери с тех пор, как та была еще совсем ребенком.

— Как так? — заинтересовался Фурнье. Элиза развела руками:

— Не знаю. Тогда мадам была совсем молоденькой. Я слышала, она была красивой, говорят, очень красивой и несчастной. Возможно, вышла замуж, а может, и нет. Я думаю, что нет. Безусловно, ребенка она как-то пристроила.

Мадам потом болела оспой и едва не умерла А когда выздоровела, красота ее исчезла. Не было больше романов, ни по ком она не сходила с ума. Мадам стала деловой женщиной.

— Но она же оставила деньги своей дочери?

— Что верно, то верно, — сказала Элиза. — Кому же можно оставить деньги, как не собственной плоти и крови? Кровь гуще воды, а друзей мадам не имела. Она всегда жила одиноко. Деньги были ее страстью — она стремилась делать больше и больше денег. А тратила мало, не привыкла к роскоши.

— Она кое-что завещала и вам в наследство. Вы знаете об этом?

— Да, мне уже сообщили. Мадам всегда была щедрой. Каждый год она давала мне еще небольшую сумму, сверх положенного жалованья. Я так благодарна мадам.

— Ну что ж, — вздохнул Фурнье. — Мы уходим. По пути я поговорю со старым Жоржем.

— Позвольте мне последовать за вами минутой позже, мой друг, — сказал Пуаро.

— Как хотите... — Фурнье удалился. Пуаро еще раз прошелся по комнате, затем опустился на стул и посмотрел на Элизу. Под его испытующим взглядом француженка забеспокоилась.

— Мсье хочет узнать еще о чем-нибудь?

— Мадмуазель Грандье, — без обиняков начал Пуаро, — вы знаете, кто убил вашу хозяйку?

— Нет, мсье. Клянусь богом!

Она говорила искренне. Пуаро пристально взглянул на нее и опустил голову.

— Bien, — сказал он. — Я верю. Но знать — это одно, а подозревать совсем другое. Нет ли у вас подозрения, только подозрения — о том, кто бы мог это сделать?

— У меня нет подозрений, мсье. Я уже сказала об этом агенту полиции.

— Вы можете ему говорить одно, а мне — другое.

— Почему так, мсье? Зачем так поступать?

— Потому что одно дело давать информацию полиции и совсем другое давать ее частному лицу.

В глазах Элизы появилось выражение нерешительности. Казалось, она раздумывала. Пуаро наклонился к ней и дружески просто заговорил:

— Сказать вам что-то, мадмуазель Грандье? Часть моего занятия состоит в том, чтобы ничему не верить, ничему из того, что мне говорят, ничему, что не доказано. Я не подозреваю сперва одного, а потом другого. Я подозреваю всех. Каждого, кто имеет отношение к преступлению, я рассматриваю как преступника до тех пор, пока его невиновность не будет доказана.

Элиза Грандье бросила на Пуаро сердитый взгляд.

— Вы подозреваете меня? Меня? В убийстве мадам?! Ну, это уж слишком! — Она возбужденно поднялась со стула и в изнеможении упала обратно. — Нет, Элиза, — успокаивающе сказал Пуаро. — Я не подозреваю вас в убийстве мадам. Убийца был пассажиром самолета. Убийство совершено не вашей рукой. Но вы вольно или невольно могли оказаться соучастницей убийцы. Вы могли заранее сообщить кому-нибудь о предстоящем путешествии мадам.

— Но я не делала этого! Клянусь вам!

Пуаро молча посмотрел на нее, затем кивнул.

— Верю, — сказал он. — Тем не менее вы что-то скрываете. Да-да! Послушайте, что я вам скажу. В каждом деле криминального характера при допросе свидетелей сталкиваешься с поразительным явлением: каждый что-то утаивает. Иногда (все же довольно часто) это «что-то» совершенно безобидное, не имеющее никакого отношения к преступлению. Но я говорю вам: такое «что-то» есть всегда. Вот так и с вами. О, не отрицайте! Я — Эркюль Пуаро, и я знаю. Когда мой друг мсье Фурнье спросил, не забыли ли вы сказать о чем-либо, вы забеспокоились. И постарались уклониться от ответа. А сейчас снова, когда я предположил, что вы можете сказать мне кое-что, чего не сочли нужным сообщить полиции, вы обдумывали мое предположение. Значит, что-то такое есть! И я должен знать, что именно!

— Оно не имеет никакого значения, — вырвалось у Элизы.

— Возможно, не имеет. Но все равно, разве вы мне не скажете, что это? Помните, — продолжал он настаивать, — я не из полиции.

— Да, правда, — сказала, колеблясь, Элиза Грандье. — Мсье, я в затруднении. Не знаю, какого поступка потребовала бы сейчас от меня мадам! — Есть пословица: один ум хорошо, а два — лучше. Вы не хотите посоветоваться со мной? Давайте исследуем этот вопрос вместе.

Элиза все еще глядела на него с сомнением. Пуаро сказал с улыбкой:

— Вы — как хороший сторожевой пес, Элиза. Понимаю, вы думаете о верности вашей умершей хозяйке!

— Вот-вот, мсье. Мадам очень доверяла мне. С того времени, как я начала служить у нее, я честно выполняла все ее наставления.

— Вы были признательны ей за какую-то большую услугу, которую она вам оказала в свое время, не так ли?

— Мсье очень торопится. Да, это правда, этого я не отрицаю. Я была обманута, мсье, мои сбережения украли, а у меня был ребенок. Мадам была так добра ко мне. Она договорилась и устроила моего ребенка на ферму, к хорошим людям, — на хорошую ферму, мсье, к честным людям. Тогда-то она и упомянула впервые, что тоже была матерью.

— Она рассказывала вам какие-нибудь подробности: возраст ее ребенка, например, где он находится?

— Нет, мсье. Она говорила только, что с этим покончено. Так лучше, сказала она, маленькая девочка хорошо и надежно устроена и обеспечена, ей предоставят работу, а мадам оставит ей в наследство все свои деньги.

— И больше она ничего никогда не говорила вам о своем ребенке или об его отце?

— Нет, мсье, просто у меня есть кое-какие соображения... Но, понимаете, это только подозрение... Я думаю, что отцом ее ребенка был англичанин.

— Почему же у вас сложилось такое впечатление?

— Не могу сказать ничего определенного. Только в голосе мадам всегда слышалась горечь, когда она говорила об англичанах. Когда она заключала сделки, она наслаждалась, если в ее власти оказывался англичанин. Но это всего лишь мое впечатление...

— Да, но, быть может, очень ценное! Оно открывает нам возможность... А ваш собственный ребенок; мадмуазель Элиза? Это мальчик или девочка?

— Девочка, мсье. Она умерла... Вот уже пять лет...

— О, примите мои соболезнования... Наступило молчание.

— А сейчас, мадмуазель Элиза, — напомнил Пуаро, — что же это такое, о чем вы до сих пор мне так и не сказали?

Элиза поднялась и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась, держа в руках потрепанную черную записную книжку.

— Эта книжечка принадлежала мадам. Мадам постоянно носила ее с собой. Но когда она собиралась ехать в Англию, то не смогла ее найти. Когда мадам уехала, я нашла книжку. Она завалилась за изголовье постели. Книжку я спрятала у себя в комнате до возвращения мадам. А как только услыхала о смерти мадам, я сожгла все ее бумаги, кроме этой книжечки. У меня на этот счет не было никаких указаний мадам.

— Когда вы услыхали о смерти мадам? Впервые вы услыхали это от полиции, не так ли? — спросил Пуаро. — Полицейские пришли сюда и стали искать бумаги мадам. Сейф они нашли пустым, и тогда вы сказали, что сожгли бумаги, хотя на самом деле сожгли их значительно позже, не так ли?

— Это верно, мсье, — со вздохом призналась Элиза. — Пока они рассматривали сейф, я достала из сундука бумаги. И сказала, что сожгла их, да.

Но, в конце концов, это было почти правдой. Я сожгла бумаги при первой возможности. Я должна была выполнить приказание мадам. Видите, мсье, с какими трудностями мне пришлось столкнуться? Вы не сообщили об этом в полицию? Это очень важно для меня.

— Я верю, мадмуазель Элиза, что вы действовали с наилучшими намерениями. Но все равно жаль... Очень жаль, что так получилось. Однако сожалениями делу не поможешь. Я не вижу необходимости сообщать точное время уничтожения бумаг нашему великолепному мсье Фурнье. А теперь позвольте мне посмотреть, не может ли книжечка чем-нибудь нам помочь.

— Не думаю, мсье, — сказала Элиза, покачав головой. — Здесь личные заметки мадам, одни только цифры. Без документов записи не имеют никакого значения.

Элиза неохотно вручила книжечку Пуаро. Он взял ее и полистал. Это были карандашные записи сделанные наклонным почерком. Они все, казалось, были на один лад — номер и несколько деталей.

«CX 265. Жена полковника. Останавливалась в Сирии. Фонд полка».

«GF 342. Французский депутат. Знакомый Ставинского».

Казалось, все записи были одинаковыми. Всего их было около двадцати. В конце книжки находились пометки, также карандашные, с указанием места и времени:

«Ле Пине, понедельник. Казино, 10,30. Отель „Савой“, 5 часов. А. В. С. Флит-стрит, 11 часов».

Ничего не было записано полностью, и записи воспринимались как заметки в помощь памяти мадам Жизели.

Элиза с беспокойством следила за Пуаро.

— Это не имеет никакого значения, мсье, или мне только так кажется? Все это было понятно мадам, но не постороннему читателю.

Пуаро закрыл книжку и сунул ее в карман.

— Книжка может оказаться весьма ценной, мадмуазель. Вы умно сделали, что отдали ее мне. Можете быть абсолютно спокойны. Мадам ведь никогда не просила вас сжечь книжечку?

— Да, верно, — согласилась Элиза, и ее лицо немного посветлело.

— А так как вы на этот счет не получили указаний, то ваш долг отдать книжку полиции. Я все устрою, вас никто не упрекнет в том, что вы не сделали этого раньше.

— Мсье так добр.

Пуаро направился к выходу.

— Теперь я должен присоединиться к моему коллеге. Только еще один, последний вопрос: когда вы заказывали билет на самолет для мадам Жизели, вы звонили на аэродром Ле Бурже или в контору компании?

— Я звонила в контору, что на бульваре Капуцинов, 254.

Пуаро записал номер в свой блокнот и, дружески кивнув старой служанке, вышел.

Глава 11

Американец

Фурнье, между тем, был удручен беседой о привратником Жоржем.

— Ох, уж эта полиция! — ворчал старый привратник простодушно. — Тысячу раз задают один и тот же вопрос! И на что только надеются?! Что рано или поздно человек перестанет говорить правду и начнет привирать? И ложь, разумеется, будет приятна а ces messieurs, потому что она их устраивает?!

— Я не хочу лжи, мсье, я хочу правды!

— Ну, хорошо, я же говорю вам правду! Да, да, вечером, как раз накануне отъезда, к мадам приходила женщина. Вы показываете мне эти фотографии и спрашиваете, нет ли среди них той женщины. Я говорю вам снова то, что говорил и раньше: у меня никудышное зрение, а тогда уже стемнело, и я ее не рассмотрел. Я не узнаю леди. Даже если я столкнусь с ней носом к носу, и тогда не узнаю все равно! Вот так! Вы уже это слышали раза четыре или пять! Как вам не надоест?!

— И вы даже не можете вспомнить, была ли она высокой или низенькой, старой или молодой, светлые или темные были у нее волосы? Невозможно поверить! — Фурнье говорил с сарказмом.

— Ну и не верьте! Да мне на это наплевать. Хорошенько дело связаться с полицией! Я опозорен! Если б мадам не была убита высоко в облаках, вы бы еще чего доброго заявили, что это я, Жорж, отравил ее! Все вы, полицейские, такие!

Пуаро предупредил сердитую реплику Фурнье, тактично зажав ему рот.

— Пойдем, mon vieux, — сказал он. — Желудок напоминает о себе. Простая, но сытная еда — вот что я предписываю. Давайте-ка отведаем omelette aux chamgignons, solй a la Normande, портсалютского сыру и красного вина. Вот только какого именно?

Фурнье поглядел на часы.

— Пожалуй, — согласился он. — Уже час дня! Но чего стоит поговорить вот с этим... — Он взглянул на Жоржа.

— Ясно, — Пуаро одобряюще улыбнулся старику. — Безымянная леди была ни высокая, ни низкая, ни светловолосая, ни темноволосая, ни толстая, ни худая, но вы ведь можете сказать нам: была ли она шикарной?

— Шикарной? — пораженный вопросом, повторил Жорж.

— Я отвечу, — сказал Пуаро. — Она была шикарной. У меня есть мыслишка, мой друг. Мне кажется, эта леди чрезвычайно хороша в купальном костюме!

Жорж уставился на него.

— В купальном костюме? А при чем здесь купальный костюм?

— Это и есть моя мыслишка. Очаровательная женщина выглядит еще прелестнее в купальном костюме. Вы не согласны? Смотрите.

Он передал старику страницу, выдранную из «Sketch».

На минуту наступило молчание. Старик слегка, почти незаметно вздрогнул.

— А они неплохо выглядят, эти двое, — сказал он, возвращая страницу Пуаро. — Если бы они даже вовсе ничего не надели, получилось бы то же самое.

— А, — сказал Пуаро. — Это все благотворное действие солнца на кожу. Очень полезно.

Жорж издал какое-то лошадиное ржание и удалился, а Пуаро и Фурнье вышли на залитую солнцем улицу.

Как и намеревался Пуаро, они завернули в ближайшее бистро, заказали еду, и маленький бельгиец достал из кармана черную записную книжку. Фурнье чрезвычайно разгневался на Элизу, хотя Пуаро и убеждал его не сердиться.

— Это естественно, вполне естественно. Полиция — всегда страшит людей этого класса. Она впутывает их в неприятности. Так повсюду — в каждой стране — полиция устрашает, отпугивает, ее боятся и избегают...

— И в таких случаях вы достигаете успеха! — воскликнул Фурнье. — Частный следователь получает от свидетелей куда больше информации, чем можно получить официальным путем. Мы можем делать все только официально, под нашим началом целая система крупных организаций, и все же зачастую мы бессильны...

— Давайте-ка дружно поработаем, — примирительно улыбаясь, предложил Пуаро. — Омлет превосходен.

В интервале между омлетом и языком по-нормандски Фурнье полистал черную книжечку. Переписал кое-что в свой блокнот и взглянул на Пуаро.

— Вы уже прочли все это? Да?

— Нет, только просмотрел. Разрешите? — Он взял книжечку у Фурнье. Когда перед ними поставили сыр, Пуаро отложил книжку в сторону, и глаза детективов встретились.

— Там есть вполне определенные записи.

— Пять, — сказал Пуаро.

— Согласен, пять.

Фурнье прочел из своего блокнота:

«CL 52. Английская леди. Муж.

RT 362. Доктор. Хэрли-стрит.

MR 24. Подделка древностей.

XYB 724. Похищение. Англ.

GR 45. Попытка убийства».

— Великолепно, мой друг, — сказал Пуаро. — Наш мозг дружно приближает нас к чуду! Изо всех записей в книжке эти пять, мне кажется, имеют прямое отношение к пассажирам самолета. Давайте рассмотрим их по очереди.

— Английская леди. Муж, — сказал Фурнье. — Это может относиться к леди Хорбари. Она, насколько я понимаю, заядлый игрок. Могла занимать деньги у Жизели. Слово «муж» может иметь одно из двух значений. Или Жизель надеялась, что муж уплатит долги своей жены, или же она узнала что-то о леди Хорбари и решила открыть этот секрет ее мужу.

— Совершенно верно, — сказал Пуаро. — Любой из двух вариантов может подойти. Лично мне больше нравится второй, особенно потому, что я думаю, — женщиной, посетившей Жизель вечером накануне отъезда, была леди Хорбари. В характере консьержа, кажется мне, есть черта этакого рыцарства. То, что он упорствует и настаивает на том, что якобы ничего не помнит о посетительнице, уже само по себе примечательно. Леди Хорбари необычайно красива. Больше того, я заметил, как он вздрогнул, когда увидел фото из «Sketch»! Там она в купальном костюме. Леди Хорбари заходила к Жизели в тот вечер. Бесспорно!

— Она последовала за ней в Париж из Ле Пине, — медленно, раздумывая, сказал Фурнье. — Похоже, она отчаялась.

— Да, да, полагаю, и это верно.

Фурнье озадаченно посмотрел на Пуаро.

— Но ведь это не сходится с вашими мыслями?

— Мой друг, я же вам говорю, — это то, что я называю «верным ключом, ведущим не к тому человеку»... Я, так сказать, пока в кромешной тьме. Мой ключ не может быть ошибочным, а все же...

— Вы не хотели бы мне растолковать, в чем дело? — спросил Фурнье.

— Нет, Фурнье. Я ведь могу ошибиться и рассуждать совершенно неправильно. А в таком случае невольно уведу от истины и вас. Нет, давайте будем работать каждый согласно своим собственным предположениям. Однако продолжим наш разговор... Что там было в черной книжечке?

— RT 362. Доктор. Херли-стрит, — прочел Фурнье.

— Возможный ключ к доктору Брайанту. Больше ничего, но не надо пренебрегать и этой малостью.

— MR 24. Подделка древностей, — прочел Фурнье. — Неестественно, но, возможно, окажется ключом к Дюпонам. Сам я с трудом могу в такое поверить. Мсье Дюпон археолог с мировым именем. Репутация вне подозрений!

— Что очень облегчает дело для него, — сказал Пуаро. — Подумайте, мой дорогой Фурнье, какой безупречной была репутация, какими возвышенными чувства, какой достойной восхищения была жизнь большинства фальшивомонетчиков — пока они не были раскрыты! Высокая репутация первейшая необходимость для шайки жуликов. Интересная мысль. Но возвратимся к нашему списку.

— XYB 724. Этот номер очень неопределенный. Что могут значить слова: «Похищение. Англ.»

— Да, не очень-то ясно, — согласился Пуаро. — Кто похитил? Поверенный? Стряпчий? Банковский клерк? Кто-то, по всей вероятности имеющий отношение к коммерческой фирме. Едва ли писатель, дантист или доктор. Мистер Джеймс Райдер — единственный из пассажиров представитель коммерции. Он мог похитить деньги, мог взять у Жизели взаймы, чтобы покрыть эту кражу и избежать наказания. А вот последняя запись — «GF 45. Попытка убийства» — открывает нам широкое поле действия. Писатель, дантист, доктор, бизнесмен, стюард, ассистентка парикмахера-любой из них может «GF 45».

Пуаро жестом подозвал официанта и попросил счет.

— Куда теперь, мой друг? — спросил он у Фурнье.

— В сыскную полицию. У них должны быть новости для меня.

— Хорошо. Я пойду с вами. Потом сделаю кое-что по своему плану, а вы, надеюсь, поможете мне.

В сыскной полиции, пока Фурнье отсутствовал, Пуаро возобновил знакомство с шефом детективного отдела, с которым встречался и ранее по поводу одного из своих прежних дел. Мсье Жиль был чрезвычайно вежлив и приветлив.

— Восхищен тем, что вы заинтересовались этим делом, мсье Пуаро.

— Честное слово, дорогой мсье Жиль, все случилось буквально у меня под носом. Это же оскорбление, вы согласны? Представляете: Эркюль Пуаро спал в то время, как совершалось убийство!

Мсье Жиль тактично покачал головой.

— Эти самолеты! В ненастную погоду они так ненадежны. Мне самому раз-другой пришлось хлебнуть с ними неприятностей...

— Как говорится, будто армия марширует по желудку, — признался Пуаро. — Но как пищеварительный аппарат влияет на мозговые извилины! Когда на меня нападает mal de mer, я, Эркюль Пуаро, становлюсь существом без серых клеток, с интеллектом ниже среднего! Прискорбно, но факт! О! А вот и наш добрый Фурнье. У вас, я вижу, есть новости!

Обычно меланхоличный Фурнье выглядел теперь чрезвычайно возбужденным и нетерпеливым.

— Да, в самом деле. Грек Зеропулос, торговец древностями, кое-что рассказал полиции о продаже трубки и дротиков. Это случилось тремя днями раньше убийства. Я предлагаю, мсье Жиль, — Фурнье почтительно поклонился шефу, — сейчас подробно расспросить этого человека.

— Конечно, пожалуйста, — позволил Жиль. — Мсье Пуаро будет сопровождать вас?

— Если не возражаете, — тотчас вставая, сказал Пуаро. — Это интересно, весьма интересно.

Салон мсье Зеропулоса, известного торговца-антиквара, находился на улице Сент-Оноре.

В его магазине, напоминающем скорее музей, чем торговое предприятие, было много сицилийской утвари из Рагуз, персидских гончарных изделий; изделия из луристанской бронзы и большой выбор недорогих индусских драгоценностей, свитки шелков и вышивок из многих стран, большое количество ничего не стоящих бус и копеечных египетских безделушек теснились на полках.

Это было одно из тех заведений, где можно выложить миллион франков за вещь, ценою в полмиллиона, или десяток франков за предмет, не стоящий и пяти сантимов. Постоянную так называемую «финансовую поддержку» заведению оказывали главным образом американские туристы да хорошо осведомленные ценители.

Мсье Зеропулос, невысокий, плотного сложения человек с блестящими черными глазками, изъяснялся живо, многословно, чрезвычайно подробно. Джентльмены из полиции? О, весьма рад! Может, гости зайдут в его личный кабинет? Да, он продал трубку и дротики — редкостные вещицы из Южной Америки...

— Понимаете ли, джентльмены, я продаю всего понемногу! У меня есть и специализация, — это Персия. Мсье Дюпон, уважаемый мсье Дюпон может за меня поручиться! Он всегда приходит взглянуть на мою коллекцию, на мои новые приобретения, потолковать о подлинности некоторых сомнительных вещей. Что за человек! Какой ученый! Какой у него глаз! Какое чутье! Но я уклонился от сути. У меня есть коллекция — коллекция, известная всем знатокам! А еще у меня есть... Ну, честно говоря, хлам. Заморский хлам, всего понемножку: из Индии, Японии, с Борнео, с южных широт. Обычно я не называю устойчивой цены на все это. Если кто-то интересуется, определяю цену, ее сбивают и в конце концов я получаю чаще всего половину. Но это все равно выгодно. Вещицы эти я покупаю у матросов по очень низким ценам.

Мсье Зеропулос остановился, передохнул и продолжал, весьма довольный вниманием к своей особе и своим обстоятельным рассказом.

— Трубка и дротики довольно долго пролежали у меня — года два, наверное. Они находились вон на том подносе, вместе с ожерельем из каури, головным убором краснокожих, парой деревянных идолов и плохонькими нефритовыми бусами. Никто их не замечал, никто не обращал внимания, а потом является этот американец и спрашивает, что это такое.

— Американец? — настороженно переспросил Фурнье.

— Ну да, американец, самый настоящий. Не лучший тип американца, просто один из тех, которые ничего ни о чем толком не знают, а просто могут позволить себе привезти домой экзотическую вещь. Он такого типа, как те, кто находит свое счастье в приобретении бус в Египте или покупает нелепых скарабеев, сделанных в Чехословакии. Ну... Я его очень скоро раскусил, рассказал ему о древних обычаях некоторых племен, о смертельных ядах, которые они употребляют. Объяснил, как редко подобные вещи случаются в продаже. Он спросил цену, я назвал. Это была «американская» цена, разумеется, не столь высокая, как прежде бывало (увы! у них там сейчас депрессия...), но все же настоящая цена. Я полагал, он станет торговаться, но он тут же и уплатил. Я остолбенел. Жаль: мог запросить вдвое больше! Я отдал ему пакет с трубкой и стрелами, и он ушел. Вот и все. А потом, когда я прочел в газете о подозрительном убийстве, я ужаснулся! И тотчас сообщил в полицию! Это мой долг, мсье!

— Мы обязаны вам, мсье Зеропулос, — вежливо сказал Фурнье. — А трубку и дротики вы сможете опознать? Сейчас они находятся в Лондоне, но при возможности их передадут вам для опознания.

— Трубка была вот такой длины, — мсье Зеропулос ограничил ладонью некий отрезок на письменном столе, — и вот такой толщины, как моя авторучка.

Трубка была светлого цвета. С этикеткой. А дротиков было четыре штуки. Это такие острые отравленные шипы, почти бесцветные на концах и с небольшим пучком красного шелка.

— Красного шелка? — энергично уточнил Пуаро.

— Да, мсье. Блеклого. Вишневого.

— Любопытно, — медленно произнес Фурнье. — Вы уверены, что не было ни одной стрелы с черным и желтым шелком?

— Черным и желтым? Нет, мсье. — Продавец покачал головой.

Фурнье взглянул на Пуаро. У того на лице сияла улыбка, указывающая на удовлетворение. Фурнье удивился. Почему Пуаро улыбается? Оттого ли, что Зеропулос лгал, или по какой-либо иной причине? Фурнье заметил с некоторым сомнением:

— Весьма возможно, что ваши дротики и трубка не имеют ничего общего с делом. Один шанс из пятидесяти. Но, как бы то ни было, я желал бы получить описание этого американца, и как можно более полное.

Зеропулос развел руками.

— Он был просто американец. Говорил гнусаво. Ни слова не мог вымолвить по-французски. Жевал резинку. У него были очки в черепаховой оправе. Высокий и, думаю, не очень старый. В шляпе. У меня каждый день бывает столько американцев!.. Приходят, уходят... А этот, по-моему, ничем особенным не выделялся...

Фурнье показал антиквару пачку фотоснимков, но никого из пассажиров «Прометея» Зеропулос не опознал.

— Может, это все охота на дикого гуся, — сказал Фурнье, выходя вместе с Пуаро из магазина.

— Возможно, — согласился Пуаро. — Но думаю, что это не так. Вы видели: на всех его товарах — этикетки с ценами. Все этикетки одного образца... В рассказе мсье Зеропулоса и в его замечаниях есть два весьма любопытных момента... А теперь, мой друг, раз уж мы гоняемся за одним «гусем», доставьте мне удовольствие, погоняемся и за вторым!

— Где же?

— На бульваре Капуцинов.

— Подождите, но ведь там...

— Контора «Юниверсал эйрлайнз компани».

— Разумеется. Но ведь там наши ребята уже провели опрос. Никто не сообщил им ничего интересного.

Пуаро добродушно похлопал его по плечу:

— Видите ли, Фурнье, я всегда считаю, что ответ зависит прежде всего от вопроса. А вы-то как раз и не знаете, какие вопросы следует задавать. Контора «Эйрлайнз компани» была весьма скромной.

Щеголевато-изящный смуглый человек стоял у полированного деревянного бюро, а подросток лет пятнадцати сидел за столиком у пишущей машинки. Фурнье предъявил свое удостоверение, и служащий сказал, что он, Жюль Перро, к услугам полиции. Мальчишку отослали в самый дальний угол.

— То, о чем нам предстоит беседовать, весьма секретно, — пояснил ему Пуаро. Клерк Жюль Перро выглядел приятно возбужденным:

— Да, мсье? Чем могу служить?

— Мы по делу об убийстве мадам Жизели, — начал Пуаро. — Мадам Жизель заказала место. Когда?

— Мне кажется, полиция уже все выяснила. Мадам заказала место по телефону. Это было семнадцатого числа.

— На следующий день, на двенадцатичасовой рейс?

— Да, мсье.

— Но со слов ее горничной нам известно, что мадам заказывала место не на 12 часов, а на 8.45 утра.

— Нет... нет... Вот как это произошло. Горничная мадам просила на 8.45, но на этот рейс билетов уже не осталось, и взамен мы предложили мадам билет на 12 часов.

— Понимаю, понимаю, любопытно...

Клерк вопросительно взглянул на Пуаро.

— Один мой друг должен был по срочному делу вылететь в Англию, он улетел в тот день рейсом 8.45, и самолет был, по его словам, наполовину пуст.

Мсье Жюль Перро перелистал какие-то бумаги, шмыгнул носом.

— Может, ваш друг ошибся? Днем раньше или днем позже...

— Вовсе нет. Это было в день убийства, так как мой друг сказал, что, если б он не попал на тот самолет, он сам оказался бы пассажиром «Прометея».

— В самом деле, весьма любопытно. Конечно, случается, некоторые пассажиры запаздывают, и тогда в самолете остаются свободные места... Но, кроме того, бывают ошибки. Я должен связаться с Ле Бурже. Они не всегда аккуратны, знаете ли...

Казалось, вопросительный взгляд Эркюля Пуаро беспокоил клерка Жюля Перро. Он замолчал. Его глаза бегали. На лбу выступила испарина.

— Два возможных объяснения, — пристально глядя на него, сказал Пуаро. — Но я полагаю, оба неверны. Не считаете ли вы, что лучше было бы признаться?

— Признаться? В чем? Я не понимаю вас, мсье...

— Ну, ну. Вы прекрасно все понимаете. Речь идет об убийстве!

— Убийстве, мсье Перро! И будьте добры, помните об этом. Если вы утаиваете от нас нечто такое, что может иметь для следствия значение, дело может обернуться для вас самыми серьезными последствиями. Полиция примет надлежащие меры.

Жюль Перро в испуге, с раскрытым ртом глядел на него. Руки его мелко дрожали.

— Ну! — повелительно сказал Пуаро. — Нам нужна точная информация. Сколько вам заплатили, и кто заплатил?

— Я не хотел ничего плохого, я никогда не думал...

— Сколько и кто?

— П-пять тысяч франков. Этого человека я никогда прежде не видел. Я... Это меня погубит...

— Вас погубит то, что вы ничего не рассказываете. Давайте, давайте. Основное нам известно. Итак, расскажите нам, как же все это случилось.

Жюль Перро заговорил отрывисто, поспешно, сбивчиво:

— Я не хотел ничего плохого, честное слово, не хотел... Пришел человек. Сказал, что на следующий день он должен лететь в Англию. Он должен был договориться об условиях займа с мадам Жизелью, но пожелал подстроить встречу с ней как бы непреднамеренно. Он полагал, что так будет лучше. Сказал, что знает об отъезде мадам Жизели. Все, что мне нужно было сделать — сказать, что места в утреннем самолете проданы, и предложить мадам билет на место № 2 в «Прометее». Клянусь, я ничего плохого в этом не усмотрел. думал: какая разница? Американцы все такие — они делают свой бизнес любыми путями...

— Американцы? — резко переспросил Фурнье.

— Да, мсье, это был американец.

— Опишите его.

— Высокий, сутулый, с проседью на висках, с маленькой козлиной бородкой, в роговых очках.

— А для себя он заказал билет?

— Да, мсье, место № 1 — соседнее с тем, которое по его просьбе я должен был оставить для мадам Жизели.

— На какое имя был сделан заказ?

— Сайлас... Сайлас Харпер.

Пуаро покачал головой:

— Среди пассажиров не было никого с таким именем, и никто не занимал место № 1.

— Я знаю по нашим бумагам, что в самолете не было никого с таким именем. Поэтому-то я и не считал нужным упоминать об этом. Очевидно, тот человек почему-то не полетел тем рейсом...

Фурнье холодно взглянул на клерка:

— Вы утаили от полиции весьма ценную информацию, — сурово сказал он. — Это чрезвычайно серьезно!

Они с Пуаро вышли из конторы, оставив там перепуганного Жюля Перро.

На тротуаре Фурнье снял шляпу и церемонно поклонился:

— Приветствую вас, мсье Пуаро. Как вы додумались до этого? Что подало вам эту идею?

— Две фразы. Одну я слышал сегодня утром. Какой-то человек в нашем самолете сказал, что в день убийства он летел почти что в пустом самолете. Вторую фразу произнесла Элиза, когда сказала, что позвонила в контору «Эйрлайнз компани» и что на утренний рейс уже не оказалось ни одного билета. Оба утверждения не вязались одно с другим. Я вспомнил: стюард «Прометея» говорил, что прежде не раз видел мадам Жизель в утренних самолетах, вероятно, летать рейсом 8.45 для нее было или привычнее, или удобнее. Но кто-то хотел, чтобы на этот раз она летела в 12 часов, кто-то, кто сам летел в «Прометее». Почему клерк сказал Элизе, будто все билеты проданы? Случайность или преднамеренная ложь? Я предположил последнее... И, как видите, не ошибся...

— С каждой минутой дело становится все более загадочным! — вскричал Фурнье. — Сначала нам показалось, что мы напали на след женщины. Теперь мужчина. Американец... — Он остановился и с недоумением посмотрел на Пуаро.

Тот кивнул.

— Да, мой друг, — сказал Пуаро. — Здесь, в Париже, так легко быть американцем! Гнусавый голос, жевательная резинка, козлиная борода, роговые очки — вот и весь реквизит для того, чтобы изобразить американца... — Он извлек из кармана страницу светской хроники, вырванную из подборки «Sketch».

— Что вы там разглядываете? — спросил Фурнье.

— Графиню в купальном костюме.

— Вы все же думаете?.. Нет, она такая очаровательная, хрупкая, не могла же она изобразить высокого сутулого американца! Хотя впрочем, когда-то леди была актрисой... Но сыграть такую роль?.. Нет, невозможно! Нет, мой друг, такая версия не годится...

— А я вовсе и не утверждаю, что годится, — с улыбкой сказал Эркюль Пуаро и замолчал, продолжая внимательно изучать все ту же вырванную из «Sketch» страницу светской хроники.

Глава 12

В поместье Хорбари

Лорд Хорбари стоял перед буфетом и с несколько рассеянным видом пил что-то из тонкого высокого стакана (в таких случаях он говорил, что «угощает свои почки»).

Стивену Хорбари, мягкосердечному, слегка педантичному, интенсивно лояльному и непобедимо упрямому, на вид было не более двадцати семи лет. С узким лбом и вытянутым подбородком, с глазами, в которых не просматривался особо эффективный ум, он выглядел человеком, привыкшим к спортивным играм на воздухе и достаточно закаленным.

Он придвинул к себе тарелку с сэндвичами и принялся было за еду.

Развернул газету, но тотчас, нахмурившись, отложил ее. Оттолкнул тарелку, отхлебнул немного кофе. Постоял в нерешительности, затем, тряхнув головой, вышел из столовой, пересек холл, поднялся наверх и постучал в дверь. Из комнаты послышался высокий, звонкий голос:

— Входите!

Лорд Хорбари вошел в просторную спальню, окна которой, обращенные на юг, делали ее светлой и радостной. Сисели Хорбари еще отдыхала.

В воздушно-розовом пеньюаре и золоте волос она выглядела восхитительно. Поднос с остатками завтрака — апельсиновый сок и кофе — стоял на столике, возле огромной «елизаветинской» кровати. Леди Хорбари распечатывала письма.

Горничная, занятая каким-то делом, неслышно двигалась по комнате.

Любому человеку было бы простительно, если бы дыхание его участилось при виде такой красоты; но чарующая картина, которую являла собой его жена, вовсе не произвела впечатления на лорда Хорбари. Года три назад молодой человек испытывал головокружение от захватывающей дух прелести Сисели. Он любил ее страстно. Но все минуло. Тогда он был безумен, теперь — в своем уме. Леди Хорбари слегка удивилась:

— Что такое, Стивен?

— Мне надо поговорить с вами наедине, — сказал он отрывисто.

— Мадлен, — обратилась леди Хорбари к горничной, — оставьте все это. Потом...

Девушка-француженка пробормотала:

— Trus bien, миледи, — бросила быстрый любопытный взгляд на лорда Хорбари и вышла из комнаты.

Лорд Хорбари подождал, пока она притворит дверь, затем сказал:

— Я хотел бы точно знать, Сисели, что кроется за этой идеей приехать сюда? Мы ведь решили покончить с совместной жизнью. Ты пожелала иметь городской дом и содержание — щедрое содержание. До известной степени, ты все это получила и должна жить по своему усмотрению. Чем я обязан столь неожиданному возвращению?

Леди Хорбари возмутилась:

— Боже мой, как я тебя ненавижу! Ты самый низкий человек на свете.

— Низкий? Ты говоришь — низкий, когда из-за твоей бессмысленной экстравагантности заповедное Хорбари отдано в заклад!

— Хорбари, Хорбари! Это все, о чем ты заботишься! Лошади, охота, стрельба, дубленые шкуры, несносно скучные старые фермеры... Боже, да разве это жизнь для женщины!

— Некоторые женщины наслаждаются этим.

— Да, такие, как Венетия Керр, которая сама наполовину лошадь.

Лорд Хорбари подошел к окну.

— Теперь поздно говорить об этом. Я женился на тебе.

— И не можешь выбраться из создавшегося положения, — саркастически проговорила Сисели. Ее смех был злобным и торжествующим. — Ты хотел бы избавиться от меня, да не знаешь как!

— К чему все это?

— Господи, как все это старо. Мои приятельницы вне себя, когда я рассказываю им, какую ерунду ты городишь.

— Может, мы возвратимся к теме нашего разговора — причине твоего приезда?

Но жена не последовала этому предложению. Она сказала:

— Ты заявил в бумагах, что не желаешь отвечать за мои долги. Это по-джентльменски?

— Сожалею об этом шаге. Я предостерегал тебя, как ты помнишь. Дважды я платил. Но всему есть предел. Твоя неразумная страсть к азартным играм... Впрочем, к чему говорить об этом! Мне надо знать, что побудило тебя приехать в Хорбари теперь? Ты всегда ненавидела это место, твердила, что Хорбари надоело тебе до смерти.

Маленькое лицо Сисели Хорбари помрачнело:

— Я думала, так лучше... сейчас.

— Так лучше сейчас, — задумчиво повторил он. И резко спросил: — Сисели, ты брала в долг у той старой француженки-ростовщицы?

— Какой?! Не знаю, кого ты имеешь в виду.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Я подразумеваю женщину, которая была убита в самолете, летевшем из Парижа, в том самом, которым ты возвращалась домой. Ты брала у нее деньги? Если та женщина давала тебе деньги, лучше скажи мне об этом. Помни, следствие еще не окончено. В вердикте указано, что убийство совершено неизвестным лицом или лицами. Полиция обеих стран за работой. Это вопрос времени, но они докопаются до правды. Женщина наверняка оставила записи своих сделок. Кто-нибудь узнает о твоих связях с нею, и мы должны быть к этому готовы заранее. По этому вопросу надо заручиться советом кого-либо из наших стряпчих. [«Наши стряпчие» — Уилбрэм и К°, были юристами, которые из поколения в поколение занимались ведением дел рода Хорбари.]

— Как будто я не давала показаний в этом проклятом суде и не говорила, что никогда прежде даже не слыхала об этой женщине!

— Не думаю, что это достоверно, — сухо возразил Стивен. — Если у тебя были сделки с Жизелью, будь уверена, полиция обнаружит их.

Сисели сердито села в кровати.

— Ты, наверное, думаешь, что я убила ее! Стояла посреди самолета и стреляла в нее из трубки отравленными дротиками! С ума сошел!

— Да, пожалуй, все это звучит крайне неправдоподобно, — задумчиво согласился Стивен. — Но я хочу, чтобы ты осознала свое положение.

— Какое положение? Никакого положения нет. Ты не веришь ни единому моему слову. Отвратительно. Да. И зачем вообще ни с того ни с сего волноваться из-за меня? Как будто ты очень заботишься о том, чтобы со мной ничего не случилось. Ты меня разлюбил. Ты меня ненавидишь. Ты был бы рад, если б я завтра умерла. Зачем же притворяться?

— Не слишком ли ты преувеличиваешь? Во всяком случае, я забочусь о чести нашего рода — устаревшие сантименты, которые ты, возможно, презираешь. Но именно так все обстоит на самом деле.

Резко повернувшись на каблуках, он вышел из комнаты. У него стучало в висках. Мысли теснились. «Разлюбил? Ненавижу? Да, это верно. Был бы я рад, если б завтра она умерла? Боже мой, да! Я чувствовал бы себя как узник, выпущенный из тюрьмы. Какая странная и мерзкая штука жизнь! Когда я впервые увидел ее в „Do it now“, каким прелестным ребенком она выглядела! Светловолосая, юная!.. Я был чертовски глуп! Я потерял голову, я был вне себя... Она казалась такой обворожительной и милой, а на самом деле была такой же, как и сейчас — грубой, злобной, невежественной... Теперь я даже не замечаю ее красоты».

Он свистнул, к нему подбежал спаниель и остановился перед ним, глядя на хозяина с обожанием и преданностью.

— Добрая старушка Бетси! — Стивен ласково потрепал длинные, лохматые собачьи уши.

Нахлобучив мятую шляпу, в сопровождении собаки Стивен вышел из дому. Бесцельная прогулка по имению успокаивала его взвинченные нервы.

Поглаживая любимую охотничью собаку, он поговорил с грумом, потом заглянул на ферму, постоял там минутку, поболтал с фермершей и зашагал по узкой дорожке. Бетси льнула к его ногам. И тут он увидел Венетию Керр: верхом на гнедой кобыле она возвращалась с прогулки.

Венетия, выглядела великолепно. Лорд Хорбари глядел на нее с восхищением, нежностью и со странным чувством, будто он откуда-то издалека возвратился домой.

— Хэлло! — сказал он.

— Хэлло, Стивен.

— Где ты была? Прогуливалась в пятиакровых владениях?

— Да. Она хорошо идет, не правда ли?

— Первоклассно. А ты видела мою двухлетку, ту, что я купил на аукционе в Четтисли?

Немного поболтали о лошадях, потом он вдруг сказал:

— Между прочим, Сисели здесь.

— В Хорбари?!

Не в обычае у Венетии выказывать свои чувства, но на этот раз она не смогла скрыть удивления.

— Да, вернулась минувшим вечером.

Немного помолчали. Затем Стивен сказал:

— Ты ведь была на дознании, Венетия. Как... э... как там все это было? Полиция обнаружила что-нибудь? Для тебя это все, наверное, было не очень приятно?

— Ну, конечно, особого удовольствия я не испытывала. Но и ничего ужасного в этом тоже не было. Следователь держался корректно и был достаточно вежлив.

Стивен рассеянно хлестнул по живой изгороди.

— Венетия, у тебя... Ты, я имею в виду... Как ты думаешь, кто это сделал?

Она помолчала, раздумывая, как бы сказать получше и тактичнее, и проговорила с коротким смешком:

— Во всяком случае, не Сисели и не я. Она может поручиться за меня, а я — за нее.

Стивен тоже засмеялся.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал он весело.

Он хотел бы выдать это за шутку, но в голосе его явно послышалось облегчение. Значит, он думал, что...

— Венетия, — сказал Стивен, — я знаю тебя уже давно, не так ли?

— М-м, да. А ты помнишь те ужасные уроки танцев, на которые мы ходили, точно дети?

— Ну, как же! Мне кажется, я мог бы сказать тебе такое...

— Конечно, мог бы. — Она поколебалась, затем продолжала спокойным, сухим тоном: — Я полагаю, это Сисели?

— Да. Послушай, Венетия... Сисели водилась с той самой Жизелью?

Венетия медлила с ответом.

— Не знаю. Не забывай, что я была на юге Франции. Я не слышала сплетен в Ле Пине. Но, честно говоря, я не была бы удивлена.

Стивен задумчиво кивнул. Венетия мягко спросила:

— Нужно ли тебе тревожиться? Ведь вы живете совсем отдельно, не так ли? Это ее дело, а не твое.

— Пока она моя жена, это касается и меня.

— А ты не мог бы... э... согласиться на развод? Ты бы развелся с ней, если б у тебя были шансы?

— Если бы представился случай — конечно.

Они помолчали. Венетия подумала: «У нее кошачий нрав. Я это прекрасно знаю. Но она осторожна, хитра и злобна». Вслух Венетия сказала:

— Ничего не поделаешь...

Он покачал головой, затем спросил:

— Венетия, если бы я был свободен, ты вышла бы за меня?

Глядя между ушей лошади, она ответила голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций:

— Думаю, что да, Стивен.

Она всегда любила его, еще с тех далеких дней, когда они вместе посещали уроки танцев, охотились на лисят и разоряли птичьи гнезда. И Стивен любил ее, но не настолько, чтобы отчаянно, безоглядно и дико не влюбиться в умную, расчетливую кошку-певичку из хора...

— Мы с тобой поладили бы чудеснейшим образом, — сказал Стивен.

Перед ним вставали картины заманчивой жизни: охота, чай со сдобой, запах влажной лесной земли, осенних листьев... Все то, чего Сисели не понимала и не могла разделить с ним, воображение его рисовало с завидным усердием. А потом он услышал все тот же бесстрастный, ровный голос Венетии:

— В чем дело, Стивен? Если мы вместе возьмемся за это, Сисели вынуждена будет развестись с тобой.

Он негодующе прервал ее:

— Бог мой, да неужели ты думаешь, что я позволил бы тебе?

— А мне безразлично.

— Зато мне — нет! — Он говорил решительно. Венетия подумала: «Вот оно. А жаль. Он хотя и безнадежно ограничен условностями света, но славный парень. Я, пожалуй, не хотела бы, чтоб он был другим».

— Ладно, Стивен, я поеду, — сказала Венетия и слегка тронула лошадь шпорой.

Когда она обернулась, чтобы помахать ему рукой на прощание, их глаза встретились и во взглядах выразились все те чувства, которых не было в осторожных словах.

На повороте Венетия нечаянно уронила хлыст.

Какой-то встречный поднял его и с преувеличенно почтительным поклоном возвратил ей.

«Иностранец, — подумала она, кивком поблагодарив его. — Что-то мне будто знакомо его лицо». Мысли ее наполовину были заняты летними днями, проведенными во Франции, наполовину — Стивеном. И только тогда, когда она приехала домой, ее озарила неожиданная догадка: «Да ведь это маленький человечек, уступивший мне место в самолете. Во время дознания говорили, что он детектив!» И сразу же последовала другая мысль:

«А что ему понадобилось там, в имении Хорбари? Что ему там нужно?»

Глава 13

У мсье Антуана

На следующее после дознания утро Джейн с трепетом в душе явилась к мсье Антуану.

Субъект, которого все знали под именем Антуана (на самом деле его звали Айк Эндрю Лич) и чья принадлежность к иностранцам, основывалась лишь на том, что мать его некогда жила во Франции, приветствовал Джейн, зловеще насупившись. Он любил говорить на ломаном английском, каким разговаривают в подворотнях Брутон-стрит, и всегда бранил Джейн как «complete imbecile».

Какого дьявола ей понадобилось лететь самолетом? Что за идиотизм! Ее шальная выходка причинит вред его заведению. Когда его раздражение достигло точки кипения, Джейн увидела, что ее подруга Глэдис подмигнула ей.

Глэдис была воздушной блондинкой с несколько надменными манерами и томным, глубоким, профессионально вежливым голосом. Впрочем, в домашней обстановке ее голос звучал весело и чуть хрипловато.

— Не волнуйся, милая, — успокоила она Джейн. — Старый грубиян сидит на заборе и ждет, откуда ветер подует. А я уверена, что подует вовсе не оттуда, откуда он ожидает! Так, так, дорогая! Ах, досадно! Явилась моя дьяволица, черт бы ее побрал. Конечно, она, как всегда будет сто раз раздражаться. Надеюсь, она хоть не привела с собой свою проклятую болонку!..

В следующее мгновение Глэдис уже приветствовала постоянную клиентку расслабленно-отчужденным тоном:

— Доброе утро, мадам! Как, разве вы не принесли с собой своего маленького ласкового китайского мопса? Может, мы начнем с мытья головы и приготовим все для мсье Анри?

Джейн ушла за перегородку, где женщина с выкрашенными хной волосами, разглядывая в зеркале свое лицо, говорила приятельнице:

— Дорогая, мне кажется, что сегодня у меня ужасный вид...

Приятельница ее, со скучающим видом листавшая страницы «Sketch» трехнедельной давности, равнодушно отвечала:

— Неужели, милая? А мне кажется, вид у тебя точно такой, как всегда.

Когда вошла Джейн, скучавшая подруга прервала вялый обзор «Sketch», подвергла Джейн пристальному исследованию, затем сделала вывод:

— Милая, это она, я уверена.

— Доброе утро, мадам, — произнесла Джейн с той веселой легкостью, которой от нее ожидали и которую она уже научилась изображать совершенно машинально, безо всякого усилия. — Мы вас так давно здесь не видели. Полагаю, вы отдыхали где-то за границей?

— В Антибе, — ответила женщины с крашенными хной волосами, тоже глядевшая на Джейн с искренним интересом.

— Как хорошо! — воскликнула Джейн с наигранным воодушевлением. — Мы сегодня будем мыть голову и делать укладку или красить?

На мгновение отвлекшись от созерцания Джейн, женщина с крашенными хной волосами повернулась к зеркалу:

— Пожалуй, красить я приду на следующей неделе. Боже, как ужасно я выгляжу!

Ее приятельница сказала:

— Но, дорогая, чего же ты хочешь? Ведь сейчас утро...

— Ах, — вмешалась Джейн, — не огорчайтесь, вы себя не узнаете, когда мсье Жорж вас обработает!..

— Скажите, — крашенная женщина подвела итог своим наблюдениям, — вы и есть та самая девушка, которая давала показания вчера на дознании? Это вы были в самолете?

— Да, мадам!

— О, как интересно! Ну, расскажите поскорее нам обо всем!

Джейн постаралась угодить.

— Что ж, мадам, это на самом деле было ужасно... — начала она; по ходу рассказа ей пришлось отвечать на дополнительные вопросы: а как выглядела старая женщина? А правда ли, что в «Прометее» летели два французских детектива и что убийство Жизели имеет самое прямое отношение к скандалам во французском правительстве? А была ли на борту самолета леди Хорбари?

Действительно ли леди так красива, как говорят? А как она, Джейн, думает, кто убийца? Говорят, дело не предают широкой огласке и что-то от публики скрывают «по правительственным причинам» и т. д. и т. д...

Это было началом множества других испытаний, которым подверглась в то утро Джейн. Всем было интересно поговорить с девушкой, которая летела в том самом «Прометее». Каждая клиентка могла потом похвастать: «Ассистентка моего парикмахера — та самая девушка... Знаешь, милая, будь я на твоем месте, я непременно тоже пошла бы туда и сделала бы у нее хорошую прическу. Ее зовут Джейн... Этакое юное создание с громадными глазищами. Она обо всем тебе подробно расскажет, если ты ее хорошенько порасспросишь...»

В конце недели нервы Джейн начали сдавать. Иногда ей казалось, что, если придется еще раз повторить свой рассказ, она не выдержит и запустит сушилкой в того, кто станет ее расспрашивать.

В конце концов она отыскала наилучший способ отвести душу: подошла к мсье Антуану и дерзко потребовала прибавки к жалованью.

— Что? Вы еще имеете наглость так говорить! Да я держу вас здесь только по доброте сердечной! Вы оказались замешаны в деле об убийстве!!! Другой, менее добросердечный хозяин немедленно уволил бы вас!

— Вздор! — невозмутимо сказала Джейн. — Я сейчас в вашем салоне как приманка, и вы это прекрасно знаете. Если хотите, чтоб я ушла, пожалуйста, я уйду. Я легко получу то, что я требую, у мсье Анри или в салоне Рише.

— А как о вас там узнают? Не слишком ли много вы возомнили о себе?!

— На дознании я познакомилась с одним-двумя репортерами, — сказала спокойно Джейн. — Один из них в своей газете сообщит моим клиентам о том, что я перешла работать в другой салон.

Опасаясь, что впрямь так может случиться, мсье Антуан, ворча, вынужден был согласиться на требования Джейн. Глэдис сердечно поздравила подругу.

— Тебе все это пошло на пользу, дорогая! — сказала она. — Ты проявила твердость характера — и вот добилась своего, я начинаю восхищаться тобой.

— За себя я смогу постоять, — сказала Джейн, и ее подбородок горделиво задрался кверху. — Это я всегда могла.

— Трудное дело, дорогая, — сказала Глэдис. — Но не осложняй отношений с Айки Эндрю. Конечно же, после этого он вынужден будет ценить тебя еще больше. Кротость и так ничего не значит в жизни, недопустимо, чтобы она доставляла еще и неприятности.

С этого времени рассказ Джейн о событиях в «Прометее», повторявшийся ежедневно с небольшими изменениями, стал для нее привычной актерской ролью.

...Обещанные обед и театр с Норманом Гэйлем прошли более чем удачно.

Это был один из тех незабываемых вечеров, когда каждое слово казалось откровением и обнаруживало полнейшее сходство симпатий, взглядов и вкусов. Оказывается, оба всю жизнь любили собак и не терпели кошек. Ненавидели устрицы и обожали копченого лосося. Предпочитали Грету Гарбо и не симпатизировали Кэтрин Хэпберн. Им не нравились располневшие женщины, и они восхищались черными, как смоль, волосами. Их раздражали покрытые ярко-красным лаком ногти. Они не выносили резких голосов, шумных ресторанов и негров. Медлительно-неуклюжие автобусы устраивали их больше, нежели душный, тесный метрополитен. Столько общего! Им это казалось почти невероятным.

Однажды у Антуана, открывая сумочку, Джейн нечаянно выронила письмо от Нормана Гэйля. Слегка покраснев, она подняла конверт, но на нее тут же налетела Глэдис.

— Кто твой дружок, дорогая? Ну, ну, рассказывай! Я же знаю, что это письмо не от богатого дядюшки. Не вчера же я появилась на свет. Кто он, Джейн?

— Да так... Мы познакомились в Ле Пине. Он дантист.

— А-а, дантист, — разочарованно протянула Глэдис и почти с отвращением предположила: — У него, должно быть, чрезвычайно белые зубы, и он улыбается во весь рот.

Джейн вынуждена была признать, что действительно так и есть:

— У него смуглое лицо и очень светлые голубые глаза.

— Каждый может иметь смуглое лицо, — решительно сказала Глэдис. — Это может быть от загара, а может быть и от взятой у химика бутылочки препарата 2/11. Глаза — это еще куда ни шло. Но дантист! Если бы он тебя поцеловал, тебе бы почудилось, что он сейчас скажет: «Шире рот, пожалуйста».

— Не строй из себя идиотку, Глэдис.

— Не надо быть такой обидчивой, моя дорогая.

— Я вижу, ты уже встал.

Да, да, мистер Генри, иду... Пропади он пропадом, этот Генри! Воображает, будто он бог всемогущий, привык дурацким тоном приказывать нам, бедным девушкам!

В письме Норман Гэйль приглашал Джейн пообедать вместе в субботу вечером. В субботу, в час ленча Джейн, получив прибавку к жалованью, воспрянула духом и решила позволить себе маленькую расточительность: она отправилась в Конер-Хауз, чтобы там вкусно позавтракать. Джейн подсела к столику на четверых, где уже сидели женщина средних лет и молодой человек.

Женщина торопливо доела завтрак, попросила счет, собрала бесчисленные кульки и пакеты и удалилась. Во время еды Джейн по привычке читала книгу.

Переворачивая страницу, она подняла глаза и заметила, что сидевший напротив молодой человек внимательно смотрит на нее; она смутно припомнила, что где-то видела его лицо. Перехватив взгляд Джейн, молодой человек поклонился ей:

— Простите, мадмуазель, вы не узнаете меня?

Джейн посмотрела на него повнимательнее. У него было совсем юное лицо, более привлекательное, пожалуй, из-за чрезвычайной подвижности, а не из-за подлинной миловидности.

— Мы не представлены, это верно, — продолжал молодой человек, — если не считать убийства и того, что мы оба давали показания у следователя.

— О, конечно, — сказала Джейн. — Какая я глупая! А ведь я подумала, что мне знакомо ваше лицо. Так вы... мсье?..

— Жан Дюпон, — представился молодой человек и презабавно поклонился. Джейн вдруг припомнилось изречение Глэдис, высказанное, быть может, не столь уж деликатно:

«Если за тобой, милочка, ухаживает кто-то один, наверняка тотчас найдется и второй ухажер. Это как закон природы. А иногда их оказывается даже сразу трое или четверо».

Джейн всегда вела строгую трудовую жизнь (совсем как в книжном описании скучающей барышни: «Она была веселой, бодрой девушкой, у нее не было друзей среди мужчин и т.д.»). Так вот, Джейн тоже была веселой, бодрой девушкой и у нее не было друзей среди мужчин. А теперь они так и кружили вокруг нее.

Сомнений быть не могло: когда Жан Дюпон перегнулся через стол, лицо его выражало более чем простую вежливость. Ему было чрезвычайно приятно сидеть с Джейн за одним столом. И даже более чем приятно — ему это явно доставляло наслаждение.

Джейн опасливо подумала: «Он француз. А с французами, говорят, надо держаться настороже».

— А вы все еще в Англии, — неловко заметила Джейн и мысленно обругала себя за нелепую бестактность реплики.

— Да. Отец читал лекции в Эдинбурге, и мы задержались у друзей. Но теперь — завтра — возвращаемся во Францию.

— Понимаю.

— Полиция еще никого не арестовала? — спросил Жан Дюпон.

— В газетах ничего не было. Может, они уже бросили все это.

Жан Дюпон покачал головой:

— Нет, полиция так этого не оставит. Они работают без излишнего шума... — тут он сделал выразительный жест, — в полнейшей тайне...

— Не надо, — попросила Джейн. — У меня по спине мурашки бегают.

— Да, не очень приятно оказаться вот так... так близко, когда совершается убийство... — сказал Жан и добавил: — А я находился ближе, чем вы. Я был почти рядом. Даже страшно подумать!

— А как по-вашему, кто это сделал? — спросила Джейн. — Я не в состоянии разгадать это...

Жан Дюпон пожал плечами.

— Не я. Уж слишком уродливой она была!

— О, — сказала Джейн с ноткой кокетства, — я полагаю, вы скорее убили бы уродливую женщину, чем красивую?

— Вовсе нет. Если женщина красива, она вам нравится, она плохо действует на вас, делает вас подозрительным, вы сходите с ума от ревности. «Хорошо, — говорите вы. — Я убью ее. Это принесет мне удовлетворение, успокоит меня».

— И успокаивает?

— Не знаю, мадмуазель. Не пробовал. — Он засмеялся и покачал головой: — Но такая уродина, как Жизель? Кого она волнует?

— Это односторонний подход к делу, — сказала Джейн, нахмурившись. — Ведь когда-то она была молодой и красивой.

— Знаю, знаю. — Он вдруг стал серьезным — Это великая трагедия жизни.

— Кажется, вы слишком много думаете о женщинах и о том, как они выглядят, — пошутила Джейн.

— Разумеется. Возможно, это самая интересная тема для размышлений. Вам это кажется странным, потому что вы англичанка. Англичанин прежде всего думает о своей работе — службе, как, он это называет, — затем о спорте и, наконец (в лучшем случае, наконец), о своей жене. Да, да, так оно и есть. Вот представьте себе: в маленьком отеле в Сирии мы познакомились с одним человеком. Это был англичанин, у которого тяжело хворала жена. А сам он в точно назначенный день непременно должен был оказаться где-то в Ираке. Eh bien, представьте себе, он оставил жену и уехал, чтоб «на службу» явиться вовремя. И оба — и он, и его жена — сочли это совершенно естественным; они даже считали это делом чести. Но доктор, не англичанин, сказал, что он варвар. Жена, любимое, родное существо, должна быть на первом месте, а работа — то уж менее важно.

— Не знаю, — медленно сказала Джейн. — По-моему, работа важнее.

— Ну почему же? Видите ли, у вас такие же взгляды. А по-моему, лучше, когда за работу получают деньги, но тратят их, доставляя себе удовольствие и ухаживая за женщиной. На мой взгляд, это и благороднее, и идеальнее.

— Ладно, — Джейн засмеялась. — Я бы скорее хотела быть расточительной и потакающей собственным желаниям, чем строго выполняющей свой служебный долг. Глядя на меня; мужчина должен все же испытывать приятные чувства, а не догадываться, что я тороплюсь на службу.

— Никому, мадмуазель, не было бы приятно, глядя на вас, узнать, что вы торопитесь на службу...

Джейн слегка вспыхнула от той искренности, с которой молодой человек произнес эти слова. Жан Дюпон торопливо продолжал:

— Прежде я только один раз побывал в Англии. И мне было очень интересно на... как вы говорите? — на дознании... увидеть сразу трех молодых, очаровательных женщин, столь не похожих друг на друга.

— Ну, и что же вы о них думаете? — забавляясь, спросила Джейн.

— Эта леди Хорбари... О, этот тип я хорошо знаю. Очень экзотичный и дорогостоящий. Таких всегда можно увидеть за столом для баккара: мягкие черты лица, тяжелое выражение, — и легко можно представить себе, на кого она будет похожа, ну, скажем, лет этак через пятнадцать. Такие живут ради сенсации. Ради большой игры, ради наркотиков, возможно... Au fond неинтересно!

— А мисс Керр?

— Вот она очень-очень английская. Такая будет пользоваться кредитом у любого лавочника на Ривьере; о, они проницательны, наши лавочники! Ее одежда хорошего покроя, но похожа на мужскую. И расхаживает она так, будто вся земля принадлежит ей. Она не самодовольна, нет; просто она англичанка. Знает, откуда что берется и что происходит в каждом департаменте Англии. Это правда. Я с такими сталкивался в Египте. «Что? Что это за дребедень? Из Йоркшира? Нет?.. Ну, стало быть, из Шропшира».

Он превосходно имитировал. Джейн посмеялась над протяжным произношением и благовоспитанным тоном.

— А теперь обо мне, — сказала она.

— А теперь о вас. Я сказал себе: «Как было бы хорошо, если б однажды я встретил ее еще раз». И вот я сижу напротив вас. Боги порою бывают благосклонны и устраивают все наилучшим образом.

— Вы археолог, не так ли? Вы откапываете всякие старые вещи? — спросила Джейн.

Она внимательно слушала, как Жан Дюпон рассказывал о своей работе.

Потом вздохнула:

— Вы объездили так много стран. Это так интересно. А я, верно, уже никогда ничего больше не увижу...

— А вы хотели бы путешествовать, побывать в диких дебрях, в горах? Но вы не смогли бы там завивать свои волосы.

— Ах, они у меня от природы вьющиеся, — ответила Джейн, рассмеявшись. Она спохватилась, взглянула вдруг на часы и, заторопившись, попросила у официантки счет.

Жан Дюпон сказал немного растерянно:

— Мадмуазель, если вы позволите... я говорил вам, завтра я возвращаюсь во Францию... Может, вы пообедали бы со мной нынче вечером?..

— Сожалею, не могу. Меня уже пригласили.

— Жаль, очень жаль. Не собираетесь ли вы в Париж?

— Не думаю.

— А я не знаю, когда снова буду в Лондоне. Печально! — Он постоял немного, держа Джейн за руку. — Я очень надеюсь еще когда-нибудь увидеть вас! — сказал он, чтобы выяснить, как отнесется к этому Джейн.

Глава 14

На Мюзвелл-Хилл

Примерно в то же время, когда Джейн выходила от Антуана, чтоб позавтракать в Конер-Хаузе, Норман Гэйль произносил сердечно-профессиональным тоном:

— Боюсь, будет чувствительно... Если будет больно, скажите... — Опытной рукой он искусно направлял тонкую иглу электрической бормашины. — Ну, вот и все... Мисс Росс!

Мисс Росс немедленно оказалась рядом и уже помешивала стеклянной палочкой на стеклянной пластинке концентрат «Астралита», чтобы придать ему нужную плотность и оттенок зуба.

Норман Гэйль запломбировал пациентке зуб и спросил:

— Вы сможете прийти в следующий вторник, чтобы поставить остальные?

Пациентка, отирая салфеточкой рот, пустилась в пространные объяснения.

Она, к сожалению, уезжает, так что следующую встречу придется перенести. Да, разумеется, тотчас же даст знать, как только вернется. И она поспешно выскользнула из кабинета.

— Итак, — вздохнул Гэйль, — на сегодня, кажется, все.

— Леди Хиггинсон звонила и просила передать, что отменяет встречу, назначенную на следующую неделю. Она не сможет приехать. Ах да, и полковник Блант занят в четверг и не придет.

Норман Гэйль, помрачнев, кивнул. Каждый день то же самое.

Звонят.

Отменяют назначенные визиты. Всевозможные извинения, предлоги: уезжает по делам, уезжает за границу, просто обстоятельства не позволяют прийти...

Неважно, какой придумывали предлог. Подлинную причину Норман Гэйль безошибочно угадал в глазах последней пациентки, когда взял в руку бор: смятение и паника!.. Он мог бы даже записать на бумаге мысли той женщины:

«Ах, боже мой, ОН находился в том самолете, когда убили эту несчастную... Иногда люди теряют голову и совершают самые бессмысленные преступления... Как это ужасно. Такие люди — фанатики, одержимые мыслью об убийстве, и выглядят они, как и все, я слышала... Мне кажется, я всегда замечала в нем что-то странное...»

— Что ж, — сказал Гэйль. — Выходит, следующая неделя будет у нас с вами относительно спокойной, мисс Росс.

— Да, почти все визиты отменены. О, вы хоть немного отдохнете. Летом вы так много работали.

— Похоже, что и осенью будет теперь не так уж много работы.

Мисс Росс промолчала. От ответа ее избавил очередной телефонный звонок.

Она вышла из комнаты.

Норман, укладывая инструменты в стерилизатор, размышлял: «Ну, в каком же мы положении? Скажем прямо, все это мне явно вредит. Забавно, а вот Джейн повезло... Дамы валом валят поглазеть на нее. На меня же они вынуждены смотреть — но не желают, видите ли... Скверно себя чувствуешь, сидя в кресле дантиста... А что, если вдруг дантист разъярится?..

Какая все же странная вещь — убийство! Полагаешь, что это нечто вполне определенное, а на деле оказывается совсем не так. Оно влечет за собой всевозможные последствия — и самые, казалось бы, неожиданные... Но вернемся к фактам. Как дантист я, кажется, почти разорен... Интересно, а что было бы, если б они вдруг арестовали эту Хорбари? Повалили бы мои пациенты толпами обратно? Трудно сказать. Должны же когда-нибудь начаться неудачи... В конце концов, что за беда? Неважно. А Джейн... Джейн так хороша. Я бесконечно думаю о ней. Но пока только мечтаю... Пока. Вот досада! — Он улыбнулся: — Чувство говорит мне, что все будет хорошо. Она подождет... Черт возьми, уеду в Канаду и попробую делать деньги». Он засмеялся. Мисс Росс возвратилась.

— Это мисс Лори. Она очень сожалеет...

— ...Но она уезжает в Тимбукту, — закончил Норман. — Vive les rats. Вам, вероятно, лучше подыскать себе другое место, мисс Росс. Кажется, наш с вами корабль дал течь и идет ко дну!

— О мистер Гэйль! Я и не подумаю покидать вас...

— Вы славная девушка. Вы не трусливы. Но я говорю серьезно. Если не произойдет чудо, я разорен.

— Что-то ДОЛЖНО случиться! — воскликнула мисс Росс. — По моему, полиции должно быть стыдно. Они даже не пытаются что-нибудь сделать.

Норман улыбнулся:

— Я сам хотел бы попробовать что-нибудь предпринять, хотя совершенно не знаю, что именно.

— О мистер Гэйль, вы можете! Вы ведь такой умный!

«Я для нее герой, — подумал Норман Гэйль. — Такая девушка, как она, могла бы, пожалуй, стать отличной помощницей! Но у меня другая партнерша на примете...»

В конце того же дня он обедал с Джейн. Он делал вид, будто находится в приподнятом настроении, но Джейн, достаточно проницательная, не позволила ввести себя в заблуждение. Она отметила рассеянность Нормана, маленькую морщинку, прорезавшуюся у него между бровей, напряженную линию рта. Наконец не выдержала:

— Что, Норман, неважно идут дела?

Он бросил на нее быстрый взгляд, затем стал смотреть в сторону.

— Да так... не слишком хорошо. Время года плохое...

— Не надо меня дурачить, — резко сказала Джейн. — Ты думаешь, я не вижу, как ты волнуешься?

— Я не волнуюсь. Просто досадно.

— Ты хочешь сказать, что пациенты... опасаются...

— ...того, что зубы их лечит возможный убийца? Именно так.

— Как жестоко и несправедливо!

— Вот именно! Честно говоря, Джейн, я ведь очень хороший дантист. И я не убийца.

— Это ужасно! Нужно что-то предпринять, Норман.

— Именно так и сказала сегодня утром мисс Росс, моя ассистентка.

— Что она собой представляет?

— Ох, не знаю. Нескладная такая, крупная, множество костей, лицо, как у овцы, во всех вопросах ужасающе компетентна.

— М-да, живописно! — снисходительно согласилась Джейн.

Норман верно воспринял эту реплику, как дань своей дипломатичности.

Мисс Росс в действительности была не столь уж громоздкой, как он ее описал, и у нее были чрезвычайно симпатичные рыжеватые волосы, однако Норман почувствовал, что лучше будет, если он не станет упоминать об этом последнем обстоятельстве.

— Я бы хотел хоть что-нибудь делать, — сказал он. — Если бы я был персонажем из детективного романа, я бы стал искать ключ к этой тайне или, по крайней мере, принялся бы тайком следить за кем-то.

Вдруг Джейн украдкой дернула его за рукав.

— Смотри, вон мистер Клэнси. Помнишь, тот писатель? Вот он один сидит у стены. Мы можем следить за ним.

— Но мы же собирались в кино?

— Неважно. Мне кажется, все это неспроста. Это что-то предвещает. Ты же хотел за кем-нибудь следить! А ведь наперед не угадаешь, что лучше!

Энтузиазм Джейн был столь заразителен, что Норман охотно принял ее план.

— Ты говоришь, где он устроился обедать? Я не разгляжу, не повернувшись, а оглядываться не надо... — вполголоса сказал он.

— Он сидит по одной линии с нами, — так же тихо ответила Джейн. — Неплохо бы поторопиться и опередить его или хотя бы постараться расплатиться одновременно с ним.

Когда м-р Клэнси поднялся и вышел на Дин-стрит, Норман и Джейн следовали за ним буквально по пятам. Неся на руке пальто и не замечая, что оно волочится по земле, Клэнси мелкими шажками шел по лондонским улицам.

Держался он несколько странновато. То пускался рысью, то едва плелся и, наконец, вовсе остановился, Собравшись пересечь какой-то перекресток и уже занеся ногу над краем тротуара, он вдруг замер и стал похож на «живую картину».

Направление его пути тоже было странным. Он несчетное число раз поворачивал под прямым углом так что по некоторым улицам прошел дважды.

— Вот видишь, — прошептала Джейн возбужденно. — Он боится, что за ним следят, и старается сбить нас со следа, иначе зачем он стал бы вот так петлять!

Разогнавшись, они завернули за угол и едва не налетели на преследуемого. Он стоял, задрав голову, и разглядывал вывеску мясной лавки.

Магазинчик был закрыт, но внимание м-ра Клэнси было поглощено чем-то, и он говорил:

— Отлично, это как раз то, что мне нужно. Какая удача!

Он извлек из кармана записную книжечку, занес в нее несколько слов и поспешно зашагал дальше, бормоча про себя что-то непонятное. Теперь он направился прямо в Блумсбари. Иногда оборачивался, и тогда Джейн и Норман видели, как шевелятся его губы.

— Что-то во всем этом кроется, — сказала Джейн. — Он так растерян, разговаривает сам с собой и даже не замечает этого!

Когда мистер Клэнси остановился на переходе в ожидании зеленого света, Норман и Джейн догнали его. М-р Клэнси разговаривал вслух. Лицо его было бледным и растерянным. Норман и Джейн уловили несколько слов:

— Почему же она не говорит? Должна ведь быть какая-то причина...

Загорелся зеленый свет. Когда они перешли на другую сторону, м-р Клэнси произнес:

— А-а... Кажется, я знаю. Ну, конечно! Вот потому-то она и вынуждена молчать!..

Джейн ущипнула Нормана за руку.

Теперь м-р Клэнси пустился аллюром. Пальто его безнадежно волочилось по тротуару. М-р Клэнси торопливо шагал, не замечая по своей рассеянности двух преследовавших его людей. Внезапно он остановился у какого-то дома, открыл дверь и вошел.

Норман и Джейн переглянулись.

— Это его собственный дом, — сказал Норман. — Блумсбари, Кардингтон-сквер, 47. Этот адрес он указал на дознании.

— Ладно, — сказала Джейн. — Позже он, наверное, еще выйдет. Но, как бы то ни было, мы кое-что узнали. Кто-то, какая-то женщина — вынуждена молчать или не хочет говорить. О боже, это становится ужасно похожим на детективную историю.

— Добрый вечер! — произнес голос из темноты, и невысокий человек шагнул вперед. В свете фонаря показались великолепные усы:

— Eh bien, — сказал Эркюль Пуаро. — Прекрасный вечер для охоты, не так ли?

Глава 15

Блумсбари. Кардингтон-Сквер, 47

Молодые люди были ошеломлены. Первым опомнился Норман Гэйль.

— Разумеется! — воскликнул он. — Это же мсье... мсье Пуаро! Вы все еще пытаетесь уяснить себе свой характер, мсье Пуаро?

— А вы все еще помните нашу маленькую беседу! И подозреваете несчастного мистера Клэнси?

— И вы также! — с завидной проницательностью заметила Джейн. — Иначе вы не были бы здесь!

Пуаро задумчиво посмотрел на нее.

— Думали ли вы когда-нибудь об убийстве, мадмуазель? Я имею в виду — отвлеченно, хладнокровно и беспристрастно.

— Я никогда не думала об этом раньше, вплоть до последнего времени.

Эркюль Пуаро кивнул:

— Разумеется, но теперь вы думаете об этом, потому что убийство коснулось лично вас. Я же сталкиваюсь с подобными делами вот уже много лет. У меня свой собственный взгляд на вещи. Как вы полагаете, что самое важное в раскрытии убийства?

— Найти убийцу, — сказала Джейн.

— Правосудие, — сказал Норман Гэйль.

Пуаро покачал головой:

— Есть более важные цели, нежели обнаружение убийцы. А правосудие красивое слово, хотя порою бывает трудно точно сказать, что именно оно обозначает. По-моему, важно прежде всего установить невиновность.

— О, конечно, — согласилась Джейн. — Это само собой разумеется. Если кто-либо ложно обвинен...

— Даже не совсем так. Может и не быть обвинения. Но пока кто-либо кажется виновным из-за всевозможных сомнений, каждый, кто так или иначе убийству сопричастен, может в определенной степени пострадать.

Норман Гэйль с особой выразительностью подчеркнул:

— Как это верно!

— Да разве мы этого не знаем? — сказала Джейн.

Пуаро поглядел на них.

— Понимаю. Вы это уже открыли для себя.

Вдруг он стал резким.

— Ну, а теперь за дело. Так как у нас общая цель, то давайте объединим усилия. Я собираюсь навестить нашего изобретательного фантазера мистера Клэнси. Я предложил бы вам, мадмуазель, сопровождать меня в качестве моего секретаря. Вот вам блокнот и карандаш для стенографических записей.

— Но я не умею стенографировать, — задохнулась от изумления Джейн.

— Разумеется! Но у вас быстрая реакция, вы превосходно соображаете, у вас острый ум, и вы сможете делать внушающие доверие движения карандашом, не так ли? Отлично! Что же касается мистера Гэйля, то, полагаю, он встретит вас, ну, скажем, через час. Может, наверху, у «Монсеньера»? Bon! Тогда мы сумеем сравнить наши наблюдения! — Пуаро тотчас решительно подошел к двери и нажал кнопку звонка.

Слегка растерянная Джейн последовала за ним, похлопывая себя блокнотом по ладони. Гэйль открыл было рот, чтобы запротестовать, но затем подумал, что, пожалуй, так будет лучше.

— Ладно, — согласился он. — Через час у «Монсеньера».

Дверь открыла непривлекательного вида пожилая женщина в строгом темном платье. Пуаро спросил:

— Мистер Клэнси?

Женщина отступила немного назад, и Пуаро с Джейн вошли.

— Ваше имя, сэр?

— Мистер Эркюль Пуаро.

Строгая женщина повела их по лесенке в комнату на первом этаже.

— Мистер Эр Кюль Про! — возвестила она с порога.

Пуаро тотчас понял, что причиной убедительности доводов мистера Клэнси в Кройдоне было то, что он отнюдь ничего не преувеличивал. Комната, продолговатая, с тремя окнами по длинной стороне, со стеллажами и книжными шкафами вдоль стен, находилась в том состоянии, которое принято называть «полнейшим хаосом». Повсюду были разбросаны бумаги, картонные папки, бананы, пивные бутылки, раскрытые книги, диванные подушки, тромбон, разнообразные безделушки, гравюры и немыслимый ассортимент авторучек. Посреди этого беспорядка мистер Клэнси сражался с фотокамерой и катушкой пленки.

— Боже мой! — воскликнул м-р Клэнси, подняв голову, когда ему было доложено о посетителях. Он выпустил из рук фотокамеру, катушка с пленкой тотчас упала на пол и размоталась.

— Вы меня помните, надеюсь? — спросил Пуаро. — Это мой секретарь, мисс Грей.

— Здравствуйте, мисс Грей! — писатель пожал Джейн руку и снова повернулся к Пуаро. — Да, разумеется, я помню вас... В последний раз... М-м... Где же это было? В клубе «Череп и кости»?

— Мы с вами были пассажирами самолета, летевшего из Парижа, и свидетелями одного фатального происшествия.

— Как же, конечно! — воскликнул мистер Клэнси. — И мисс Грей тоже! Только тогда я не понял, что она ваш секретарь. Вообще-то мне почему-то казалось, что она работает в каком-то великолепном ателье или что-то в этом роде?..

Джейн беспокойно взглянула на Пуаро. Но тот был абсолютно безразличен к создавшейся ситуации.

— Совершенно верно, — подтвердил он. — Как отличному секретарю, мисс Грей приходится временами выполнять кое-какую работу... Вы меня понимаете?

— Конечно, — кивнул мистер Клэнси. — Я начинаю теперь припоминать. Вы ведь детектив? Настоящий. Не из Скотланд-Ярда. Частное следствие. Садитесь, мисс Грей. Нет, не сюда: кажется, на этом стуле разлит апельсиновый сок.

Если я уберу эту папку... Ох, все рассыпалось! Не беда. Садитесь сюда, мсье Пуаро! Пуаро, верно? Спинка не сломана. Просто она немного трещит, когда вы на нее откидываетесь. Вообще-то лучше, пожалуй, не прислоняться. Да, стало быть, вы частный следователь, как мой персонаж Уилбрэм Райс. Публика слишком придирается к Уилбрэму Райсу. Он грызет ногти и истребляет невероятное количество бананов! Не знаю, почему я заставил его грызть ногти это мерзкая привычка, это отвратительно, но так уж получилось. Он начал обкусывать ногти и теперь методично вынужден делать это в каждой моей новой книжке. С бананами, впрочем, не столь уж плохо: есть возможность предоставить читателю небольшое развлечение. Преступники то и дело поскальзываются на кожуре! Я обожаю бананы — именно это и навело меня на мысль. Но ногти я не грызу. Хотите пива?

— Благодарю вас, нет.

Мистер Клэнси вздохнул, присел на край кресла и серьезно посмотрел на Пуаро.

— Полагаю, вы пришли по поводу... убийства Жизели. Я думал и думал об этом деле. Можете говорить, что угодно, но все же поразительно: отравленные стрелы и трубка в самолете!.. Подобную идею я сам когда-то использовал в одном романе, как я вам рассказывал. Потрясающее событие, мсье Пуаро, и я должен признаться, что сильно взволнован!

— Я вижу, — сказал Пуаро, — преступление привлекает вас... как профессионала, мистер Клэнси.

Мистер Клэнси просиял.

— Вот именно! Но не подумайте, что официальная полиция смогла понять меня! Как бы не так! Подозрение — вот что я заработал и у инспектора, и на дознании. Я схожу со своего пути, чтоб помочь правосудию, а за свои хлопоты вознагражден явным недоверием тупиц!..

— Не стоит расстраиваться, — сказал Пуаро, — Впрочем, кажется, на вас это не очень подействовало?

— Ах, — вздохнул мистер Клэнси, — видите ли, у меня свои методы, мистер Уотсон. Простите, что я называю вас так. Я не намеревался вас обидеть, Интересно, между прочим, как прилипчивы методы этого типа!.. Лично я считаю, что истории о Шерлоке Холмсе слишком переоценены. Ложные выводы поистине потрясающие ложные выводы в этих историях... Но о чем я говорил? — Вы сказали, что у вас собственные методы.

— Ах, да. — Мистер Клэнси подвинулся вместе со своим креслом поближе к гостю — Я помещаю этого инспектора... как его зовут? Джепп?.. Так вот, я помещаю его в свою новую книгу. Уилбрэм Райс разделит с ним свой триумф, их пути сойдутся...

— В зарослях ваших бананов, можно сказать?..

— О, банановая роща — это будет великолепно! — Мистер Клэнси со вкусом причмокнул.

— У вас большое преимущество, как у писателя, мсье, — заметил Пуаро. — Вы можете отвести душу посредством печатного слова. Ваше перо властно над вашими врагами.

Мистер Клэнси откинулся назад.

— Знаете ли, — сказал он, — я начинаю думать, что это убийство поистине благоприятствует мне. Я напишу все так, как оно было, — разумеется, в беллетристической форме — и назову это «Air Mail Mystery». Первоклассные словесные портреты всех пассажиров. Это можно будет продать мгновенно, как говорят, со скоростью греческого огня если только я успею все написать вовремя!

— И никаких наветов, никакой клеветы там не будет? — спросила Джейн. Мистер Клэнси обратил к ней сияющее лицо.

— Нет, нет, милая леди. Конечно, если понадобится одного из пассажиров превратить в убийцу, — что ж, тогда я могу и придумать его! Но возмещение за это совершенно неожиданное решение, которое преподносится в последней главе.

— Какое же это решение? — с интересом спросил Пуаро.

Мистер Клэнси снова причмокнул.

— Простое! — воскликнул он. — Простое и сенсационное. Замаскированная под пилота девушка садится в самолет в Ле Бурже и благополучно прячется под креслом мадам Жизели. У девушки при себе ампула с новейшим газом. Она выпускает его, все теряют сознание на три минуты, она вылезает из-под кресла, отравленной стрелой стреляет в мадам Жизель и выбрасывается с парашютом из задней дверцы самолета!..

И Джейн и Пуаро, дружно переглянувшись, захлопали глазами.

— А почему же она сама не потеряла сознание от газа? — спросила Джейн.

— Респиратор, — развел руками мистер Клэнси.

— И она спускается в Пролив?

— Не обязательно. Лучше пусть это будет французский берег. — Как бы то ни было, никто не может спрятаться под креслом: там нет места.

— В моем самолете будет место! — решительно заявил мистер Клэнси.

— Epatant, — сказал Пуаро. — А какие же мотивы были у вашей леди?

— Я еще не решил окончательно, — заколебался мистер Клэнси. — Возможно, Жизель разорила возлюбленного девушки — и тот покончил с собой.

— А каким образом она достала яд?

— Это искусная работа мысли, — сказал мистер Клэнси. — Девушка заклинательница змей. Она получает яд от своего любимого питона.

— Mon Dieu! — воскликнул Эркюль Пуаро. — Не думаете же вы, что это немного сенсационно!

— Нельзя написать что-либо слишком уже сенсационное! — решительно возразил мистер Клэнси. — Даже когда имеешь дело с ядом для стрел и южноамериканскими индейцами. Я знаю, что на самом деле это был некий неизвестный змеиный яд; но принцип действия всех ядов один и тот же. В конце концов, вам не нравится, что детективная история похожа на жизнь? Так загляните в ваши бумаги: убийства и другие преступления — это скучища невыносимая!..

— Так, так, мсье, не хотите ли вы сказать, что наше маленькое дельце — убийство Жизели — невыносимо скучно?

— Нет, — ответил мистер Клэнси. — Просто, знаете ли, иногда мне не верится, что все это произошло!

Пуаро пододвинул скрипящий стул поближе к хозяину и заговорил доверительно, как бы по секрету:

— Мсье Клэнси, вы человек ума и воображения. Полиция, как вы сами сказали, смотрит на вас с подозрением. Они не спросили вашего совета. Но я, Эркюль Пуаро, желаю проконсультироваться у вас.

Мистер Клэнси вспыхнул от удовольствия.

— Вы изучали криминологию. Ваши мысли будут ценными. Для меня представляло бы огромный интерес ваше мнение о том, кто совершил преступление.

— Ладно... — Мистер Клэнси заколебался, машинально очистил банан и принялся жевать. Постепенно возбуждение сошло с его лица. Затем он покачал головой: — Видите ли, мсье Пуаро, когда я пишу, то убийцей я могу сделать кого угодно. Но в реальной жизни существует, конечно, и реальное лицо. Здесь писатель не властен над фактами. Знаете ли, боюсь, что в качестве настоящего детектива... — он печально покачал головой, выбросил банановую кожуру в камин я вздохнул, — я никуда не гожусь!..

— Ну, а если предположить из спортивного интереса, кого бы вы выбрали?

— Думаю, что одного из двух французов. Она ведь была француженкой. Так правдоподобнее. И сидели они напротив нее, совсем недалеко. А вообще-то я не знаю.

— Но многое зависит от мотивов, — задумчиво сказал Пуаро. — Мои методы старинны. Я следую старому изречению: ищи, кому преступление выгодно.

— Это все очень хорошо, — согласился мистер Клэнси. — Но, по-моему, в данном случае все несколько сложнее. Я слушал, у Жизели где-то есть дочь, которая должна унаследовать деньги. Но смерть мадам могла быть выгодна и для многих других, быть может, для кого-то из тех, кто был на борту; коль скоро у мадам Жизели были клиенты, которые одалживали деньги, — могли среди них оказаться и такие, которые порою не в состоянии были ей эти деньги возвратить...

— Верно, — сказал Пуаро. — А по-моему, могут быть и другие решения. Давайте допустим, что мадам Жизель что-то знала, скажем, о попытке убийства со стороны одного из этих людей.

— О попытке убийства? — переспросил мистер Клэнси. — Почему же о попытке убийства? Странное предположение.

— В таких случаях, как этот: нужно подумать обо всем.

— Ах! — воскликнул мистер Клэнси. — Что толку от думанья? Нужно знать.

— Справедливо, справедливо. Очень верное наблюдение, — сказал Пуаро. И добавил: — Прошу прощения, но трубка, которую вы купили...

— К черту трубку! — воскликнул мистер Клэнси. — Лучше бы я никогда не упоминал о ней.

— Вы купили ее, по вашим словам, на Чарринг-Кросс Роуд. Не помните ли вы, между прочим, названия магазина?

— Это, должно быть, магазин Эбсопома, а может быть, «Митчел и Смит». Не помню. Но я уже рассказывал все это тому отвратительному инспектору. Он, наверное, сейчас уже все проверил.

— О, — сказал Пуаро, — я спрашиваю вас совсем по другой причине. Я хотел бы приобрести такую вещицу и проделать небольшой эксперимент.

— А-а, понимаю. Но там вы их, наверно, уже не найдете. Такая экзотика ведь не поступает большими партиями.

— Все равно попытаюсь. Мисс Грей, не будете ли вы так добры записать оба названия?

Джейн раскрыла блокнот и быстро набросала карандашом серию профессионально выглядящих, по ее мнению, закорючек. Затем она украдкой записала названия обычным письмом на обороте листа — на случай, если инструкции Пуаро были настоящими.

— А теперь нам пора, — сказал Пуаро. — Я и так уж злоупотребляю вашим временем. Прежде чем мы удалимся, примите тысячу благодарностей за вашу любезность.

— Не стоит, не стоит, — запротестовал мистер Клэнси. — Позвольте угостить вас бананами?

— Вы очень любезны.

— Что вы, что вы! Я чувствую себя счастливым сегодня вечером. Я отложил сегодня рассказ, который сочиняю: он никак не давался, я не мог придумать преступнику подходящее имя. Хотелось чего-нибудь этакого... позаковыристее. Мне повезло случайно я увидел подходящее имя над входом в мясную лавку. Партджитер! Как раз такое имя, какое я искал. Звучит естественно. А через пять минут я нашел и вторую вещь. В детективных рассказах всегда возникают или существуют какие-нибудь неожиданные препятствия, из-за которых девушка не хочет говорить. Молодой человек пытается заставить ее, а она отвечает, что на ее устах печать молчания. На самом-то деле, разумеется, нет никакой причины тому, что она не выпаливает всего сразу; вот и нужно изобрести нечто не совсем идиотское. К несчастью, каждый раз это должно быть что-то другое) — Он улыбнулся Джейн: — Злоключения сочинителя! — и ринулся мимо нее к книжному шкафу. — «Тайна алого лепестка». Кажется, я упоминал в Кройдоне, что эта моя книжка касается яда я туземных дротиков. — Тысяча благодарностей. Вы очень любезны!

— Не за что! Я вижу, — вдруг обратился мистер Клэнси к Джейн, — вы пользуетесь стенографией, но это не система Питмана?

Джейн вспыхнула. Пуаро пришел ей на выручку.

— Мисс Грей стоит на высшей ступени современных требований.

Она пользуется новейшей системой, недавно изобретенной одним чехом...

— Да неужели? Какое, должно быть, занятное место — Чехословакия! Подумать только, оттуда к нам приходит столько всего: обувь, стекло, перчатки, а теперь еще и новейшая стенографическая система! Очень, очень занятно!

Писатель пожал гостям руки:

— Я желал бы быть вам более полезным.

Джейн и Пуаро оставили писателя в первозданном хаосе его комнаты, он задумчиво улыбался им вслед.

Глава 16

Мсье Пуаро намечает план кампании

От дома мистера Клэнси, поймав такси, они поехали к «Монсеньеру», где их уже поджидал Норман Гэйль.

Пуаро заказал consomme — крепкий бульон и chaud-froid — заливное из цыпленка.

— Как дела? — спросил Норман.

— Мисс Грей, — сказал Пуаро, — зарекомендовала себя суперсекретарем!

— Не думаю, что так, — смутилась Джейн. — Он заметил надувательство, когда прошел позади меня. Знаете ли, он должен быть очень наблюдательным. — Ага, вы заметили! Наш славный мистер Клэнси вовсе не так рассеян, как можно себе представить.

— Вам и в самом деле нужны эти адреса? — спросила Джейн.

— Полагаю, они могут пригодиться.

— Но если полиция...

— А, что полиция! Я ведь не стану задавать те же вопросы, что и полиция. Хотя я вообще сомневаюсь, задавали ли они какие-нибудь вопросы. Видите ли, полиции известно, что найденная в самолете трубка была приобретена в Париже неким американцем.

— В Париже? Американцем? Но ведь в самолете не было американца.

Пуаро добродушно усмехнулся.

— Совершенно верно. Американец здесь для того, чтобы усложнить дело. Voilа tont.

— Но трубка была куплена у антиквара мужчиной? — спросил Норман.

Пуаро взглянул на него с довольно странным выражением.

— Да, — сказал он. — Трубку, я полагаю, купил мужчина.

Норман выглядел озадаченным.

— Как бы то ни было, — сказала Джейн, — то был не мистер Клэнси. Он уже имел одну трубку, и ему вовсе незачем было приобретать другую!

Пуаро кивнул.

— Действовать придется так: подозревать каждого по очереди, а затем, проверив, вычеркивать его, или ее, из списка.

— И кого же вы успели вычеркнуть? — спросила Джейн.

— Не так много, как вы можете подумать, мадмуазель, — ответил, подмигнув, Пуаро. — Видите ли, все зависит от мотивов.

— А не было ли... — Норман Гэйль остановился, затем продолжал извиняющимся тоном: — Я не хочу вмешиваться в официальные секреты, но разве не осталось деловых записей этой женщины?

Пуаро покачал головой:

— Все записи сожжены.

— О, какая неудача!

— Evidemment! Но, видимо, мадам Жизель своеобразно комбинировала шантаж с профессией ростовщицы, а это открывало ей широкое поле действий. Допустим, к примеру, что мадам Жизель знала о каком-нибудь преступлении с чьей-либо стороны — скажем, о попытке убийства.

— А есть ли причины подозревать?

— Весьма вероятно, что есть, — медленно сказал Пуаро. — Сохранились небольшие письменные свидетельства на этот счет.

Он посмотрел на заинтересованные лица своих собеседников и слегка вздохнул.

— Что ж, — сказал он, — давайте потолкуем о другом. Например, о том, как эта трагедия повлияла на жизнь двух молодых людей — на ваши судьбы.

— Ужасно говорить так, но мне она явно пошла на пользу, — призналась Джейн и рассказала о том, что ей... повысили жалованье.

— Вы говорите, мадмуазель, что вам это пошло на пользу. Но только временную, я полагаю. Даже девятидневная сенсация не продолжается дольше девяти дней, помните?

— Боюсь, мои неурядицы продлятся больше девяти дней, — сказал Норман. Он поведал о своих обстоятельствах. Пуаро слушал с симпатией.

— Вы правы, — задумчиво согласился он, — это может продлиться и девять недель, и девять месяцев. Сенсация увядает быстро, страх живет долго.

— Вы не считаете, что я должен бросить все, уехать в Канаду, например, или еще куда-нибудь, чтоб начать все сначала?

— Что вы! Это будет еще хуже! — искренне ужаснулась Джейн.

Норман взглянул на нее. Пуаро тактично переключил все свое внимание на цыпленка.

— Я не хочу уезжать, — сказал Норман.

— Если я отыщу убийцу мадам Жизели, то вам не придется уезжать, — весело сказал Пуаро.

— Вы в самом деле надеетесь найти его? — изумилась Джейн.

— Я сумел бы решить задачу скорее, если бы мне кое-кто оказал поддержку, — сказал Пуаро. Он немного помедлил. — Мне нужна помощь мистера Гэйля. А впоследствии я бы хотел рассчитывать и на вашу, мисс Джейн.

— Что я могу сделать? — спросил Норман. — Что?

Пуаро искоса взглянул на него.

— Вам это не понравится, — предупредил он.

— Что же это? — нетерпеливо повторил молодой человек.

Очень деликатно, так, чтобы не задеть английскую чувствительность, Пуаро воспользовался зубочисткой. Затем сказал:

— Честно говоря, мне нужен... шантажист.

— Шантажист?! — воскликнул Норман, не веря своим ушам, и уставился на Пуаро.

— Вот именно. Шантажист! — Пуаро кивнул.

— Но для чего?

— Parbleu! Для шантажа.

— Да, но я имею в виду — кого надо шантажировать? Почему? Зачем?

— Почему? — переспросил Пуаро. — Это уж мое дело. А вот кого шантажировать... — Он помолчал, затем спокойно, по-деловому заговорил: — Сейчас я вам обрисую свой план. Вы напишете записку — то есть я напишу, а вы ее скопируете — графине Хорбари. В записке вы попросите о встрече. Во-первых, записку вы пометите словом «лично», во-вторых, напомните графине о себе как о человеке, который вместе с ней в «Прометее» при определенных обстоятельствах летел в Англию. Упомянете о некоторых деловых записях мадам Жизели, якобы попавших в ваши руки. Получите согласие на встречу. Пойдете и будете говорить то, что я сообщу вам в своих инструкциях. Вы запросите сейчас подумаем... десять тысяч фунтов!

— Вы с ума сошли!

— Вовсе нет, — сказал Пуаро. — Я, возможно, немного эксцентричен, но с ума сходить не собираюсь.

— А если леди Хорбари пошлет за полицией? Я угожу в тюрьму!

— Она не пошлет за полицией.

— Вы не можете знать этого.

— Mon cher, в сущности я знаю все.

— Да, но послушайте, мсье Пуаро, это рискованное предприятие может погубить меня.

— Та-та-та, леди не пошлет за полицией, уверяю вас.

— Она может сказать мужу.

— Она не скажет мужу.

— Мне это не нравится.

— Вам очень хочется потерять всех пациентов и окончательно погубить свою карьеру? — Пуаро добродушно улыбнулся Норману Гэйлю. — Вы испытываете естественное отвращение к шантажу, не так ли? Кроме того, у вас рыцарская натура. Но могу вас заверить, что леди Хорбари не достойна всех этих хороших чувств, она довольно-таки скверная личность!

— Все равно, убийцей она не может быть! Джейн и я — мы сидели через проход от нее!

— У вас слишком предвзятое мнение. Лично я желаю привести все в порядок; для того, чтобы это сделать, мне нужно точно знать.

— Мне не по душе мысль шантажировать женщину.

— Mon Dieu! Далось же вам это слово! Да не будет никакого шантажа. Вам всего-навсего нужно будет произвести некоторое впечатление. А после того, как будет подготовлена почва, на сцену выйду я.

— Если вы засадите меня в тюрьму... — сказал Норман.

— Нет, нет, нет, меня прекрасно знают в Скотланд-Ярде. Если что-либо случится, я возьму всю ответственность на себя. Но ничего не случится, уверяю вас, кроме того, что я предсказал.

Норман, вздохнув, капитулировал.

— Ладно. Согласен. Но мне это ничуть не нравится.

— Хорошо. Вот вам текст, запишите. Берите карандаш.

Пуаро медленно продиктовал.

— Voila, — сказал он. — Позже я проинструктирую вас насчет того, что говорить... Мадмуазель Джейн, вы бываете в театре?

— Да, довольно часто, — ответила Джейн.

— Отлично. Смотрели вы, к примеру, пьесу «Down Under»?

— Да, около месяца назад. Неплохая пьеса. Американская.

— Помните, роль Гарри играл мистер Раймонд Барраклоу?

— Да. Он был великолепен. Ужасно привлекательный!

— Только это или он еще и хороший актер?

— О, я думаю, он играет очень хорошо.

— Я должен повидаться с ним, — сказал Пуаро. Джейн озадаченно глядела на него. Странным был этот маленький человечек, перескакивающий с темы на тему, как птица с ветки на ветку! Угадав ее мысли, Пуаро улыбнулся:

— Вы не одобряете моих действий, мадмуазель? Или моих методов? Я следую своим курсом логично и последовательно. На вывод нельзя просто так наскочить. Нужно действовать методом исключения.

— Действовать методом исключения? — переспросила Джейн. — Вы так и поступаете? — Она немного подумала. — Понимаю. Вы исключили мистера Клэнси...

— Возможно, — сказал Пуаро.

— Вы исключили нас; а теперь, наверное, собираетесь исключить леди Хорбари. О! — Она умолкла, пораженная неожиданной догадкой. — То упоминание о попытке убийства — это было испытание?

— Вы торопитесь, мадмуазель. Да, но это лишь частично та цель, которую я преследую. Упоминая о попытке убийства, я наблюдаю за мистером Клэнси, наблюдаю за вами, наблюдаю за мистером Гэйлем — и хоть бы один из вас троих отреагировал на это! Ну, пусть бы моргнул! Впрочем, позвольте вам сказать, что невозмутимостью меня не обманешь. Убийца может быть готовым к любой, атаке, которую он предвидит. Но запись о попытке убийства я отыскал в маленькой записной книжечке мадам Жизели. О существовании этой записи ни одному из вас не могло быть известно. Так что, видите ли, я удовлетворен.

— Какой же вы ужасный хитрец, мсье Пуаро, — сказала Джейн, вставая. — Я никак не пойму, зачем вы обо всем этом нам рассказываете!

— Очень просто. Чтобы обо всем узнавать.

— Мне кажется, вы идете кружным путем!

— Есть один весьма простой способ все узнать.

— Какой же?

— Люди должны рассказывать обо всем сами.

— А если они не пожелают? — Джейн рассмеялась.

— О, почти каждый любит говорить о себе.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась Джейн.

— Именно так знахари наживают себе богатство. Они уговаривают пациентов приходить к ним и для начала велят рассказывать о себе. Человек сидит и вспоминает, как вывалился из коляски, когда ему было два годика; как мама когда-то ела грущу и сок запачкал ее оранжевое платье; как, когда ему было полтора года, он тянул отца за бороду. Потом знахарь говорит ему, что отныне он больше не будет страдать бессонницей, и берет за визит две гинеи; и человек уходит, успокоенный; а возможно, и отправляется спать... И спит! Крепко, как дитя!

— Как странно, — сказала Джейн.

— Не так странно, как вам кажется. Все основано на естественной потребности человеческой натуры — потребности общения, потребности открываться и открывать. Вы сами, мадмуазель, разве не любите рассказывать о детстве?

— О, в моем варианте это неприменимо. Я выросла в приюте для сирот...

— О-о, мисс Джейн, тогда другое дело. Извините, прошу вас.

— Я... мое детство... Мы все были сиротами из благотворительного заведения... Такие дети всегда выходят на улицу в алых чепчиках и одинаковых накидках-плащах. Но там, помню, было довольно весело.

— Это было в Англии?

— Нет, в Ирландии, вблизи Дублина.

— Вы ирландка! Так вот почему у вас такие чудесные темные волосы и серо-голубые глаза с таким выражением...

— ...словно их потерли грязным пальцем... — весело подсказал Норман Гэйль.

— Comment? Что вы хотите сказать?

— Это поговорка об ирландских глазах: они такие, мол, будто их потерли грязным пальцем.

— В самом деле! Не очень элегантное, но, простите, довольное меткое выражение. — Пуаро поклонился Джейн. — Эффект поразительный, мадмуазель.

Джейн засмеялась, когда он встал:

— Вы вскружите мне голову, мсье Пуаро. Доброй ночи и спасибо за ужин. Вам придется угостить меня еще раз, если Норман из-за вашего шантажа угодит в тюрьму!

Норман нахмурился. Пуаро пожелал молодым людям доброй ночи.

Придя домой, мсье Пуаро выдвинул ящик письменного бюро и достал список из одиннадцати имен. Против четырех из них он поставил галочки.

— Кажется, я уже знаю, — пробормотал он. — Но нужна полная уверенность. Il faut continuer.

Глава 17

В Вэндсворсе

Мистер Генри Митчелл как раз собирался приступить к ужину, состоявшему из сосиски с картофельным пюре, когда его пожелал видеть какой-то посетитель. К великому изумлению стюарда, посетителем оказался усатый джентльмен, один из пассажиров фатального «Прометея».

Манеры мсье Эркюля Пуаро были чрезвычайно любезны и приятны. Он настоял, чтобы мистер Митчелл продолжал ужин, сказал элегантный комплимент миссис Митчелл, глядевшей на него с нескрываемым любопытством, принял приглашение сесть, заметил, что для этого времени года погода стоит необычайно теплая, а затем окольными путями подобрался к цели своего визита.

— Боюсь, что Скотланд-Ярд не особенно подвигается в деле, — сказал он. Митчелл покачал головой.

— Это удивительное дело, сэр, удивительное. Даже не представляю себе, как они там могут в этом разобраться. Еще бы, ведь никто в самолете ничего не видел, такое любого озадачит!

— Ужасно беспокоюсь, как Генри выпутается! — вставила миссис Митчелл. — Не могу спать по ночам.

Стюард откровенно признался:

— Такое несчастье свалилось на мою голову, сэр, что мне страшно! В компании ужасно сердились. Скажу вам прямо, вначале я даже боялся, что потеряю работу!..

— Генри, но разве они могли с тобой так поступить?! Это было бы жестоко и несправедливо...

Жена Митчелла негодовала. Это была миловидная женщина с живыми темными глазами.

— Не всегда жизнь справедлива. Рут. Все обошлось много лучше, чем я думал. Они освободили меня от ответственности. Но все же происшествие на меня сильно подействовало, понимаете, сэр? Ведь я старший стюард, сэр.

— Понимаю ваши чувства, — сказал Пуаро с симпатией. — Уверяю вас, вы очень добросовестны. Все случилось не по вашей вине.

— Вот и я так говорю, сэр, — вставила миссис Митчелл.

Генри покачал головой:

— Я должен был раньше сообразить, что леди мертва. Если бы я попытался разбудить ее сразу, когда разносил счета...

— Ничего бы не изменилось. Смерть, полагают, наступила мгновенно.

— Он так волнуется, — сказала миссис Митчелл. — Я советую ему не расстраиваться. Кто знает, какие у иностранцев причины, чтобы убивать друг друга? По-моему, это всего лишь грязный трюк, умышленно проделанный французами в британском самолете. — Она закончила сентенцию негодующим патриотический фырканьем.

Митчелл снова озадаченно покачал головой.

— Это угнетающе действует на меня. Каждый раз, когда я иду на дежурство, я волнуюсь А тут еще джентльмены из Скотланд-Ярда снова и снова спрашивают, не случалось ли чего-нибудь необычного или неожиданного во время рейса. Появляется чувство, будто я непременно должен был забыть о чем-то! Но я-то знаю, что ничего не забыл. Рейс, когда это случилось, был самым что ни на есть заурядным.

— Трубки, дротики... Я лично называю все это язычеством! — сказала миссис Митчелл.

— Вы правы, — согласился Пуаро, обернувшись к миссис с таким видом, словно он поражен ее замечанием. — Преступление совершено не по-английски. — Он помолчал. — А знаете, миссис Митчелл, я почти безошибочно могу отгадать, из какой части Англии вы родом.

— Из Дорсета, сэр, недалеко от Бридпорта. Это моя родина.

— Вот именно, — согласился Пуаро. — Чудесная часть света.

— Да, Лондон ничто в сравнении с Дорсетом. Наша семья в Дорсете проживает вот уже более двух веков, и во мне, можно сказать, течет чистая дорсетская кровь.

— В самом деле? — Пуаро снова повернулся к стюарду: — Я бы хотел кое о чем спросить вас...

Брови Митчелла сошлись:

— Я уже рассказал вам все, что знаю, сэр.

— Да, да, разумеется, но это сущий пустяк. Мне только хотелось бы узнать у вас, не был ли столик мадам, я имею в виду столик мадам Жизели, не был ли он в беспорядке? Ложки, вилки, солонка или еще что-нибудь в этом же роде?

Стюард покачал головой:

— Ничего этого на столике не было. Все было убрано, за исключением кофейных чашек. Я ничего необычного не заметил. Хотя я бы, пожалуй, и не обратил внимания, даже если б что-то было не так. Я был слишком взволнован. Но полицейские увидели бы, сэр, ведь они осмотрели весь самолет.

— Ну что ж, ладно, — согласился Пуаро и добавил: — да это и неважно. Мне хотелось бы еще переговорить с вашим коллегой — Дэвисом.

— Он на раннем рейсе, в 8.45, сэр.

— Происшествие очень расстроило его?

— О сэр, ведь он молодой парень. По-моему, он здорово всем этим забавляется. Сейчас из-за этого убийства повсюду возбуждение, и ему ставят выпивку и хотят послушать обо всем.

— Нет ли у него юной леди? — спросил Пуаро. — Несомненно, то, что он имеет какое-то отношение к убийству, будет очень волновать ее.

— Он ухаживает за дочкой старого Джонсона из «Короны и Шипов», — сказала миссис Митчелл. — Она разумная девушка и не одобряет причастности Дэвиса к делу об убийстве.

— Очень обоснованная точка зрения, — заметил Пуаро, вставая. — Благодарю вас мистер Митчелл, и вас, миссис Митчелл, и прошу вас не расстраиваться, мой друг. Когда он ушел, Митчелл сказал.

— Тупицы присяжные на дознании думали, что это он натворил, а по-моему, он сам из секретной службы.

Пуаро необходимо было теперь переговорить со вторым стюардом, Дэвисом.

Через некоторое время в баре «Корона и Шипы» Пуаро задал Дэвису тот же вопрос, что и Митчеллу.

— На столике не было беспорядка, сэр. Вы имеете в виду что-нибудь опрокинутое?

— Я имею в виду, что, может, там чего-нибудь недоставало или, может быть, было что-то такое, чего обычно не бывает на столике...

Дэвис мгновение подумал, затем медленно сказал:

— Такое что-то, пожалуй, было, я это заметил, когда уносил посуду; но я не думаю, что это именно то, о чем вы спрашиваете. Просто у мертвой леди были две кофейные ложечки на блюдце. Так иногда в спешке случается. Я заметил это только потому, что есть примета: говорят, будто две ложки на тарелке — примета... они означают свадьбу.

— А на каком-то из других столиков совсем не было ложки?

— Нет, сэр, такого я не заметил. Митчелл или я, должно быть, разносили чашки и блюдца по этой стороне, а потом кто-то из нас, в спешке не заметив, положил вторую ложку. Да вот всего неделю назад я сам положил на стол два набора ножей и вилок. Это даже лучше, чем вовсе не положить! Тогда приходится бросать все и срочно бежать за ножом или еще за чем-нибудь...

Пуаро задал еще один вопрос — вроде бы шутливый:

— Что вы думаете о французских девушках, Дэвис?

— Для меня и английские хороши, сэр.

И Дэвис добродушно улыбнулся полненькой белокурой девушке за стойкой.

Глава 18

На улице Королевы Виктории

Мистер Джеймс Райдер удивился, когда ему принесли карточку с именем мсье Эркюля Пуаро. Имя казалось ему знакомым, но он не мог вспомнить почему.

Затем он сказал себе: «Ох, да это же тот самый!» — и велел клерку ввести посетителя.

Мсье Эркюль Пуаро выглядел весьма изящно. С тростью в руке, с белой гвоздикой в петлице.

— Простите меня за беспокойство, — сказал Пуаро. — Я по делу об убийстве мадам Жизели.

— Да? — удивился мистер Райдер. — Ну, так что же? Присаживайтесь. Хотите сигару?

— Благодарю вас. Я всегда курю свои собственные сигареты. Хотите попробовать?

Райдер с подозрением взглянул на миниатюрные сигареты Пуаро:

— Нет, предпочитаю свою, если не возражаете. Такую, как ваши, и проглотить можно по ошибке. — Он искренне рассмеялся. — Инспектор был здесь несколько дней назад, — мистер Райдер щелкнул зажигалкой. — Проныры — вот кто такие эти ребята. Не могут не вмешаться в чужие дела.

— Полагаю, они нуждались в информации? — мягко спросил Пуаро.

— Но они не должны быть такими назойливыми, — с обидой произнес мистер Райдер. — Следует подумать о чувствах и деловой репутации человека.

— Возможно, вы несколько более чувствительны, чем полагалось бы.

— Я в весьма щекотливом положении, — признался мистер Райдер. — В весьма щекотливом! Сидеть там, где я, — как раз впереди нее — уже само по себе подозрительно! И попросту я ничем не могу помочь следствию по этой причине: я ничего не видел! Если б я знал, что собираются убить женщину, я вообще не полетел бы этим рейсом! Скорее всего, я именно так и поступил бы!.. Меня, признаюсь вам, буквально извели! И почему именно меня? Почему они не надоедают этому доктору Хаббарду, или как его там — Брайанту? Врачи как раз такой народ, который может держать у себя всякие отравы. А у меня откуда быть змеиному яду? Я вас спрашиваю: откуда?

— Но нет худа без добра, — сказал, улыбаясь, Пуаро.

— Ах, да, есть во всем этом и хорошая сторона. Я еще не сказал вам, что выручил кругленькую сумму. Свидетель представляет для прессы определенный интерес. И хотя в газетах больше всего было репортерских фантазий, они опирались на мои свидетельства...

— Интересно, — сказал Пуаро, — как преступление влияет на жизнь людей, совершенно к нему непричастных. Возьмите, к примеру, себя: вы получаете неожиданную сумму, возможно, очень желанную в данный момент.

— Деньги всегда желанны, — согласился мистер Райдер, исподлобья сердито взглянув на Пуаро.

— Иногда нужда в них крайне обязывает. По этой же причине люди присваивают и растрачивают чужие деньги, вступают в мошеннические сделки... — тут Пуаро развел руками: — Возникают всевозможные сложности.

— Пустое, не станем об этом печалиться, — отмахнулся мистер Райдер. — Не возражаю. Зачем останавливаться на темной стороне?

— Деньги пригодились, ведь вам не удалось в свое время получить заем в Париже...

— Как, черт возьми, вы об этом узнали? — гневно вскричал мистер Райдер.

Эркюль Пуаро улыбнулся:

— Во всяком случае, это правда.

— Довольно верно, но я вовсе не желаю, чтобы это стало достоянием гласности.

— Я буду само благоразумие, уверяю вас.

— Странно, — задумался мистер Райдер, — как порою из-за ничтожной суммы можно попасть в беду. Оказавшись в критическом положении, человек стремится! раздобыть хоть немного денег, не то он полетит к чертям вместе со своей кредитоспособностью! Да, дьявольски чудовищно. Деньги странная вещь. Кредит — тоже вещь не менее странная. И, коль на то пошло, то и жизнь — странная штука! Между прочим, вы по этому поводу и хотели меня видеть?

— Это деликатный вопрос. Я слышал — в силу своей профессии, понимаете ли, — что, несмотря на ваши решительные отрицания, у вас все-таки были кое-какие дела с Жизелью.

— Кто сказал? Это ложь, отвратительная ложь! Я никогда не видел этой женщины! Это гнуснейшая клевета!

Пуаро задумчиво посмотрел на него, покачал головой.

— Ах, — вздохнул он. — Нужно будет проверить. Выть может, допущена какая-то ошибка.

— Нет, подумать только! Вздумали уличить меня в связях со всякими ростовщиками! Светские дамы с карточными долгами — вот это по их части!..

Пуаро встал:

— Прошу извинить, если меня дезинформировали. — Он остановился у двери: — Между прочим, почему вы назвали доктора Брайанта доктором Хаббардом?

— Будь я проклят, если знаю. Просто... Ах да, наверное, из-за его флейты. Помните детские стишки? Про собаку Старой Матушки Хаббард? «А когда она вернулась, он играл на флейте». Странно, как можно путать имена!..

— Ах да, флейта... Психологически ваша обмолвка весьма для меня любопытна... Психологически!..

Мистер Райдер фыркнул при слове «психологически». Оно в его понятии соотносилось с тем, что он называл «дурацкими измышлениями психоанализа». И он с подозрением проводил Пуаро долгим взглядом.

Глава 19

Визит мистера Робинсона

Графиня Хорбари сидела перед туалетным столиком в своей спальне в доме № 315, Гросвенор-сквер. Перед нею разложены были золоченые массажные щетки, флаконы и коробочки, баночки с кремом для лица и с пудрой — словом, все предметы, необходимые для утонченной косметической живописи. Но посреди всего этого роскошного изобилия леди Хорбари сидела с пересохшими губами и неприличествующими ее облику пятнами нерастертых румян на щеках. В четвертый раз она перечитывала письмо:

«ГРАФИНЕ ХОРБАРИ КАСАТЕЛЬНО ПОКОЙНОЙ МАДАМ ЖИЗЕЛИ.

МИЛОСТИВАЯ ГОСУДАРЫНЯ, Я ЯВЛЯЮСЬ ВЛАДЕЛЬЦЕМ ОПРЕДЕЛЕННЫХ ДОКУМЕНТОВ, ранее принадлежавших покойной. Если вы или мистер Раймонд Барраклоу заинтересованы в деле, я буду вынужден просить Вас о встрече для обсуждения вопроса.

Или, возможно, Вы предпочтете, чтобы я обратился к Вашему супругу?

Искренне Ваш Джон Робинсон».

Глупо перечитывать одно и то же снова и снова... Но ведь слова в зависимости от отношения к ним могут менять значение. Она взяла конверт, вернее, два конверта: первый с подписью «Лично», второй — со словами «Лично и совершенно секретно».

«Лично и совершенно секретно»... Какое бесстыдство!

Старая лгунья француженка клялась «всеми мерами оберегать репутацию своих клиентов в случае своей неожиданной смерти»...

К черту ее!.. Адская, бессмысленная жизнь...

«Боже мой, нервы, — подумала Сисели. — Нехорошо... Неладно...»

Дрожащая рука потянулась к флакону с золотой пробкой...

Так. Теперь она может думать! Что делать? Встретиться, конечно.

Хотя где же ей добыть денег? Может, повезет на Карлос-стрит?

Но подумать об этом будет время и позже. Надо встретиться с этим Робинсоном, выяснить, что же ему известно.

Она подошла к письменному столу и быстро набросала крупным, несформировавшимся почерком:

«ГРАФИНЯ ХОРБАРИ СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ СВОЕ ПОЧТЕНИЕ МИСТЕРУ ДЖОНУ РОБИНСОНУ И СОГЛАСНА ПРИНЯТЬ ЕГО, ЕСЛИ ОН ЖЕЛАЕТ, ЗАВТРА УТРОМ В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ»...

— Годится? — спросил Норман. Он слегка покраснел под пристальным взглядом Пуаро.

— Давайте прямо называть вещи своими именами! — сказал Пуаро. — Что еще за комедию вы вздумали тут разыгрывать?

Норман Гэйль покраснел еще больше.

— Вы говорили, небольшой маскировки достаточно, — пробормотал он.

Пуаро вздохнул, затем взял молодого человека под локоть и подвел к зеркалу.

— Взгляните на себя, — сказал он. — Вот все, о чем я прошу: взгляните на себя! Как вы думаете, кто вы? Санта Клаус, наряженный. Чтобы развлекать ребятишек? Согласен, ваша борода не белая; нет, она черная подходящий цвет для злодеев. Но зато какая борода! Ведь она небо уморит! Дурацкая борода, друг мой! И к тому же прикреплена самым неумелым и неловким образом! Теперь ваши брови. У вас что, пристрастие к фальшивым волосам? Резиновым духом тянет за несколько ярдов! А если вы воображаете, что никто не сообразит, что у вас поверх зуба наклеен кусок лейкопластыря, то вы заблуждаетесь! Друг мой, это не по вашей части, решительно не по вашей, играть какую бы то ни было роль!..

— Но я довольно много играл в любительских спектаклях... — задохнувшись, сказал Норман Гэйль.

— С трудом можно поверить. Во всяком случае, полагаю, там вам не позволяли самому гримироваться. Даже при огнях рампы ваша внешность была бы исключительно неубедительной. А на Гросвенор-сквер, да еще при дневном свете!.. Нет, mon ami, — сказал Пуаро. — Вы не комедиант. Я хочу, чтобы, глядя на вас, леди пугалась, а не помирала со смеху. Я вижу, что оскорбляю вас, говоря так. Очень сожалею, но в данном случае поможет только правда. Возьмите вот это и вот это... — Пуаро пододвинул Норману баночку с краской. — Идите в ванную, и пора кончать дурачиться.

Подавленный, Норман Гэйль повиновался. Когда через четверть часа он появился, раскрашенный яркой краской кирпичного цвета, Пуаро одобрительно кивнул:

— Tres bien. Фарс окончен. Начинаются серьезные дела. Разрешаю вам обзавестись небольшими усиками. Но, с вашего позволения, я прикреплю их сам. Вот так. Теперь расчешем волосы на пробор — вот так. Вполне достаточно. А сейчас я проверю, как вы знаете свою роль.

Он внимательно прослушал, затем кивнул:

— Хорошо. En avant, удачи вам!

— Буду надеяться. Но очень похоже на то, что я встречу там разъяренного супруга и парочку полисменов...

...На Гросвенор-сквер Гэйля проводили в небольшую комнату на первом этаже. Через одну-две минуты в комнату вошла леди Хорбари.

Норман взял себя в руки. Он не должен, положительно не должен показать, что он новичок в подобного рода делах.

— Мистер Робинсон? — спросила Сисели.

— К вашим услугам, — ответил Норман и поклонился. «Вот черт, совсем как дежурный администратор в магазине тканей», — подумал он с отвращением.

— Я получила ваше письмо, — сказала Сисели. Норман встряхнулся. «Старый глупец, — сказал он себе, — докажи, что ты умеешь играть!» Вслух он сказал довольно нагло:

— Вот именно. Ну, так как же, леди Хорбари? Нужно ли мне вдаваться в детали? Все знают, леди, каким приятным может быть, скажем, проведенный у моря конец недели. Но мужья редко с этим соглашаются. Полагаю, вы, леди Хорбари, догадываетесь, в чем именно заключаются улики? Чудесная женщина старуха Жизель! Постоянно была при деньгах! А улики против вас, леди, первоклассные; в гостинице, например. Теперь вопрос о том, кому все это больше нужно: вам или лорду Хорбари! Вот в чем вопрос. Я продавец.

Голос Нормана становился все грубее по мере того, как он входил в роль мистера Робинсона.

— Будете ли вы покупателем? Вот в чем вопрос.

— Как вы заполучили эти... улики?

— Неважно, леди Хорбари, это не относится к делу. Главное, что я добыл их.

— Я не верю вам. Покажите их мне.

— Ну уж нет! — Норман с хитрой миной покачал головой. — Я с собой ничего не принес. Я не такой уж неопытный. Вот если мы договоримся тогда другое дело. Я вам покажу их, прежде чем получу деньги! Честь по чести. Десять тысяч. Лучше фунтов, а не долларов.

— Невозможно. Я никогда не смогу раздобыть подобной суммы!

— Вы сможете сотворить что угодно, даже чудо, если пожелаете. За драгоценности вы уже не выручите того, что они стоили, но жемчуга остаются жемчугами. Послушайте, я сделаю леди уступку: восемь тысяч. Это мое последнее слово. И два дня на обдумывание.

— Говорю вам, я не смогу достать таких денег.

— Что ж, наверное, только лорд Хорбари знает, что из этого может получиться! Я уверен, что буду прав, если скажу, что разведенной жене не полагается содержание, а мистер Барраклоу, хотя он и многообещающий актер, пока что денег лопатой не загребает. Итак, обдумайте все. Помните, что я сказал. Я говорю всерьез. — Гэйль помолчал, затем добавил: — Я точно так же говорю всерьез, как говорила мадам Жизель... — Затем быстро, прежде чем окончательно растерявшаяся женщина успела ответить, покинул комнату.

— Уф! — вздохнул, переведя дух, Норман. Он вышел на улицу и вытер взмокший лоб. — Слава богу, с этим покончено.

Ровно через час дворецкий подал леди Хорбари визитную карточку:

«Мсье Эркюль Пуаро».

Она в гневе швырнула карточку на пол:

— Кто это еще? Я не могу принять его!

— Он сказал, миледи, что он здесь по просьбе мистера Раймонда Барраклоу.

— А-а! — Она помолчала. — Хорошо, пусть войдет!..

Щегольски разодетый Пуаро вошел и поклонился. Дворецкий закрыл дверь.

Сисели шагнула вперед:

— Мистер Барраклоу прислал вас?..

— Сядьте, мадам. — Тон Пуаро был мягкий, но достаточно настойчивый.

Сисели повиновалась. Пуаро занял место на стуле, рядом с ней.

Манеры его были отечески нежны, успокаивающие.

— Мадам, умоляю, смотрите на меня как на друга. Я хочу дать вам совет. Я знаю, вы в серьезной беде.

Она слабо пробормотала:

— Я не...

— Ecoutez, мадам, я не собираюсь выведывать у вас ваши секреты. Это не нужно. Я их все знаю. В том, чтобы знать, — сущность хорошего детектива.

— Детектива? — ее глаза расширились. — О! Помню... Вы были в самолете... Это вы?..

— Совершенно верно, это был я. А теперь, мадам, перейдем к делу. Как я только что сказал, я не настаиваю, чтоб вы мне доверялись. Вы ничего не будете мне рассказывать. Я буду рассказывать вам. Сегодня утром, около часа назад, у вас был посетитель. Он... кажется, его имя Браун?..

— Робинсон, — шепотом поправила Сисели.

— Все равно: Браун, Смит, Робинсон-этими именами он пользуется поочередно. Робинсон приходил шантажировать вас, мадам. Этот человек обладает определенными доказательствами... э-э... одного вашего неблагоразумного поступка. Улики эти принадлежали в свое время мадам Жизели. Теперь они попали в руки к этому человеку. Он предлагает вам откупиться от него, очевидно, за шесть-семь тысяч фунтов?

— Восемь.

— Значит, за восемь. А вы, мадам, не находите, что достать такую сумму в короткий срок затруднительно?

— Я не могу этого сделать!.. Просто не могу!.. Я уже вся в долгах. Не знаю, как мне поступить...

— Успокойтесь, мадам. Я пришел, чтобы помочь вам. Ведь я Эркюль Пуаро. Не бойтесь, положитесь на меня, я рассчитаюсь с этим мистером Робинсоном.

— Да, — резко сказала Сисели. — А сколько вы захотите?

Эркюль Пуаро поклонился:

— Я хотел бы иметь фотографию прекрасной леди, фотографию с автографом... Поверьте Эркюлю Пуаро. Мадам, мне нужна правда, только правда, ни о чем не надо умалчивать, иначе моя инициатива будет связана. Торжественно клянусь вам, что вы никогда в жизни больше не услышите о мистере Робинсоне!

— Хорошо, — утирая слезы, сказала Сисели. — Я расскажу вам все.

— Отлично. Итак, вы занимали деньги у Жизели? — Леди Хорбари кивнула. — Когда это было? Я хочу сказать, когда это началось?

— Восемнадцать месяцев назад. Я была в затруднительном положении. Я играла. Мне ужасно не везло.

— А она ссужала вам столько, сколько вам было необходимо?

— Сперва нет. Только небольшие суммы.

— Кто вас направил к ней?

— Раймонд-мистер Барраклоу. Он сказал мне, что она одалживает деньги светским женщинам.

— Впоследствии она стала больше доверять вам?

— Да. Давала мне столько, сколько я хотела. По временам казалось, что это какое-то чудо.

— Особое чудо мадам Жизели, — сухо уточнил Пуаро. — Это еще до того, как вы и мистер Барраклоу стали... э-э... друзьями?

— Да.

— Но вы опасались, как бы обо всем этом не узнал ваш супруг?

Сисели зло закричала:

— Стивен педант, формалист! Он устал от меня! Он мечтает жениться на другой... Он тотчас ухватится за мысль о разводе!

— А вы не хотите развода?

— Нет. Я... я...

— Вам понравилось ваше нынешнее независимое положение, а кроме того, вы наслаждаетесь обильным доходом. Совершенно справедливо. Les femmes, разумеется, должны следить за собой. Но продолжим. Вставал перед вами вопрос выплаты долга?

— Да, а я... я не могла выплачивать. Тогда мерзкая старуха разозлилась. Она знала обо мне и Раймонде. Она раздобыла адреса, даты... не знаю даже, что еще.

— У нее были свои методы, — сухо сказал Пуаро. — И она, вероятнее всего, угрожала в случае неуплаты долгов передать все это лорду Хорбари? Так что для вас ее смерть оказалась... благом?

Сисели искренне ответила:

— Это все показалось мне чудом.

— Да, в самом деле. Но ведь все это заставило вас немного понервничать? Ведь в конце концов, мадам, у вас единственной в самолете были причины желать ее смерти.

Сисели резко перевела дыхание:

— Я знаю. Это было невыносимо. Я находилась в ужасном состоянии.

— Особенно после того, как вечером, в Париже, накануне ее отъезда, вы посетили ее и устроили сцену.

— Старая ведьма! Она не уступала ни на йоту! Казалось, она забавляется! О, какая же это была скотина! Я ушла оттуда совершенно измотанная.

— А на дознании вы сказали, что никогда прежде ее не видели?

— Ну что же еще я могла сказать?

Пуаро задумчиво поглядел на нее.

— Вы, мадам, больше ничего не могли сказать.

— Это ужасно! Ложь, ложь, ложь! Этот отвратительный инспектор снова и снова приходил и пытался заставить меня проговориться! Донимал вопросами. Но я считала, что я в безопасности и только наблюдала за его попытками. Ведь он ничего не знал. А потом, — продолжала Сисели, — я почувствовала, что если что-то должно всплыть, то уж всплывет все сразу! Я была в относительной безопасности до того, как вчера получила это ужасное письмо.

— И все это время вы за себя не боялись? Ни разоблачения, ни ареста за убийство...

Краска сбежала со щек Сисели:

— Убийство?... Но я не... О! Не верьте этому! Я не убивала ее! Нет... Вы должны верить мне, должны! Я не вставала с места, я...

Внезапно Сисели замолчала. Ее красивые голубые глаза с мольбой глядели на Пуаро.

— Я верю вам, мадам, верю по двум причинам. Во-первых, потому, что вы женщина. А во-вторых — была оса. Но вам это ни о чем не говорит. Тогда за дело. Я разделаюсь с этим вашим мистером Робинсоном. Даю вам слово, вы о нем никогда больше не услышите и не увидите его. Уж я с ним расправлюсь! Но сперва я приступлю к выполнению своих обязанностей и должен буду задать вам два вопроса. Был ли мистер Барраклоу в Париже накануне дня убийства?

— Да. Мы обедали вместе. Но он счел за лучшее, если к старухе я отправлюсь одна.

— Ах, вот как! И еще один вопрос, мадам: ваше сценическое имя, до того как вы вышли замуж, было Сисели Бланд. Это ваше настоящее имя?

— Нет, мое настоящее имя Марта Джебб. А другое...

— А другое больше подходит для профессии. А где вы родились?

— В Донкастере. Но зачем это вам?..

— Простое любопытство. А теперь, леди Хорбари, позвольте мне дать вам совет: почему бы вам не уладить ссору с мужем и благоразумно развестись?

— И позволить ему жениться на той женщине?

— Совершенно верно. У вас великодушное сердце, мадам; а кроме того, вы будете в безопасности, а ваш муж будет выплачивать вам содержание.

— Очень мизерное!

— Eh bien, но вы будете свободны и сможете выйти хоть за миллиардера!

— Их теперь нет...

— Ах, не верьте этому, мадам. Человек, у которого есть три миллиона, теперь, впрочем, может быть, два — еще существует.

Сисели невольно рассмеялась.

— Вы говорите так убедительно, мсье Пуаро. А вы и в самом деле уверены, что этот отвратительный тип никогда больше не станет меня преследовать?

— Слово Эркюля Пуаро! — с торжественным поклоном как истинный джентльмен провозгласил мсье Пуаро.

Глава 20

На Хэрли-стрит

Инспектор Джепп торопливо шагал по Хэрли-стрит, затем, заглянув в бумажку, остановился возле чьей-то двери и позвонил. Дверь открылась. Он спросил доктора Брайанта.

— Вы на прием, сэр?

— Нет, я сейчас напишу несколько слов.

Он написал на визитной карточке:

«БУДУ ВЕСЬМА ОБЯЗАН, ЕСЛИ ВЫ СМОЖЕТЕ СЕЙЧАС УДЕЛИТЬ МНЕ НЕСКОЛЬКО МИНУТ. Я НЕ ЗАДЕРЖУ ВАС НАДОЛГО».

Вложив карточку в конверт, он отдал ее дворецкому. Джеппа провели в приемную там уже сидели две женщины и мужчина. Джепп опустился в кресло и раскрыл старый номер «Панча». Вскоре снова появился дворецкий и вполголоса проговорил:

— Если вам угодно немного подождать, сэр, то доктор сможет повидаться с вами; он очень занят сегодня.

Джепп кивнул. Он ничего не имел против того, чтобы подождать; наоборот — он даже приветствовал это. Женщины начали болтать. Они были высокого мнения о достоинствах доктора Брайанта. Пришли еще несколько пациентов. Доктор Брайант, очевидно, преуспевал.

«Здорово делает деньги, — думал Джепп. — Не похоже, чтобы он брал в долг; но, разумеется, не исключено, что он мог занимать под проценты когда-то давно. Как бы то ни было, практика у него отличная; из-за скандала он мог бы обанкротиться. Поэтому-то и плохо быть врачом...»

Через четверть часа дворецкий пригласил:

— Пожалуйте, сэр. Доктор может принять вас. Джепп прошел во врачебный кабинет Брайанта — комнату с большим окном, находившуюся в глубине дома.

Доктор сидел у рабочего стола. Он встал и пожал руку детективу. На его лице с приятными чертами лежала печать усталости, но он не казался ни взволнованным, ни смущенным визитом инспектора.

— Чем могу быть полезен, инспектор? — спросил, снова усаживаясь, доктор и жестом предложил Джеппу занять стул напротив.

— Прежде всего я должен извиниться, что отвлекаю вас в приемные часы, но я не надолго, сэр.

— Ладно. Вы, полагаю, пришли по поводу смерти в самолете?

— Совершенно верно, сэр. Я пришел задать вам несколько вопросов. Не могу раскусить задачки со змеиным ядом.

— Я не токсиколог, как вам известно, — сказал доктор Брайант, улыбнувшись. — Это не по моей части. У вас же есть Уинтерспун.

— Да, но видите ли, доктор, Уинтерспун — эксперт. А знаете, что такое эксперты? Они изъясняются так, что обычному человеку их не понять. Но насколько я все-таки понял, у этого дела есть медицинская сторона. Правда ли, что змеиный яд вводят иногда при эпилепсии?

— Я не специалист по эпилепсии, — ответил доктор Брайант. — Но знаю, что инъекции яда кобры при лечении эпилепсии давали в отдельных случаях отличные результаты. Но, я уже сказал, это не по моей части.

— Знаю, знаю. Важно вот что: я почувствовал, что вы этим делом заинтересовались, к тому же вы лично были в самолете. Вот я и решил, что у вас теперь могут появиться кое-какие мысли, полезные для меня. Много ли толку от того, что я обращусь к эксперту, если я не имею понятия, о чем мне следует его расспрашивать!

Доктор Брайант улыбнулся.

— В ваших словах есть доля правды, инспектор. На земле нет, наверное, человека, который остался бы совершенно равнодушным, столкнувшись с убийством... Я заинтересован, да. Я довольно много размышлял, строил разные версии, предположения. Это дело занимает меня; все в нем весьма необычно... Поразителен самый способ совершения убийства! Но, я полагаю, возможен лишь один шанс из сотни, что убийцу никто не видел. Должно быть, это был человек, безрассудно пренебрегший опасностью! Да и выбор яда поистине удивителен! Каким образом мог убийца достать этот яд? Где? По-видимому, едва ли найдется один человек из тысячи, слышавший о существовании древесной змеи! И еще меньше найдется таких, что смогли бы раздобыть яд этой змеи. Я врач, сэр, но сомневаюсь, что когда-нибудь смог бы достать его. У меня есть друг, занимающийся научными исследованиями в тропиках. В его лаборатории много образцов сухих змеиных ядов. Кобры, например. Но я не помню, чтобы там был яд древесной змеи.

— Вы, наверное, сможете помочь мне... — Джепп вытащил из кармана листок бумаги и вручил его доктору. — Уинтерспун записал здесь несколько имен и сказал, что я могу получить информацию у этих лиц. Вы не знакомы с кем-либо из этих людей?

— Я немного знаю профессора Кеннеди. Гейдлера я знаю хорошо; сошлитесь на меня, и он сделает для вас все, что сможет. С Кармайклом я лично не знаком, он из Эдинбурга, но полагаю, что и он будет вам полезен.

— Благодарю вас, сэр, очень вам обязан. Не смею вас больше задерживать!

Выйдя на Хэрли-стрит, Джепп довольно ухмыльнулся.

«Только такт! — сказал он себе. — Такт способен сделать все! Жаль, что он никогда не узнает, каков я на самом деле!.. Что ж, ничего не поделаешь...»

Глава 21

Три ключа

Когда Джепп возвратился в Скотланд-Ярд, ему доложили, что его ожидает мсье Эркюль Пуаро. Джепп сердечно приветствовал друга.

— Ну, мсье Пуаро, что вас ко мне привело? Новости есть?

— Я сам пришел к вам за новостями, мой добрый Джепп.

— Что-то на вас не похоже. Ну, а новостей не так уж много. Парижский антиквар опознал трубку. Фурнье из Парижа житья мне не дает со своим moment psychologique. Я допрашивал стюардов пока не посинел, а они упираются на том, что не было никакого moment psychologique. Ничего особенно в рейсе не случилось.

— Это могло произойти в то время, когда оба были в переднем салоне.

— Я и всех пассажиров расспрашивал. Не могут же все дружно лгать!

— В одном деле, которое я когда-то расследовал, случилось и такое.

— Так то в вашем деле! Честно говоря, мсье Пуаро, я не очень везуч. Чем больше я стараюсь, тем хуже у меня получается. Шеф поглядывает на меня с прохладцей. Но что я могу сделать? К счастью, это дело наполовину иностранное. Мы можем свалить все на французов, а в Париже скажут, что преступление совершил англичанин, вот и все!

— А вы считаете, что преступник-француз?

— По правде говоря, нет. Как погляжу, этот археолог — несчастная мелкая рыбешка. Вечно копается в земле и городит всякую чушь насчет того, что было сто тысяч лет назад! А вот откуда он все это знает, хотел бы я вас спросить. И кто ему станет перечить? Говорит, будто какой-то гнилой низке бус пять тысяч триста двадцать два года, — а кто осмелится сказать, что нет? Они все такие лгуны (хотя на вид вроде бы и порядочные), но безобидные. У меня был когда-то приятель-археолог; помню, его укусил какой-то скорпион, и он был в ужасном состоянии; так вот, он был славный парень, но беспомощный, как младенец. Нет, между нами говоря, ни на мгновение я не поверил бы, что это натворили археологи! Это, разумеется, скорее всего Клэнси! Он какой-то чудак. Ходит, бормочет. Что-то у него на уме.

— Может, сюжет новой книжки?

— Может, так, а может, и нет. Я не могу пока найти мотивов. Я до сих пор уверен, что CL 52 в черной книжечке — это леди Хорбари; но я ничего не могу из нее вытрясти. Скажу вам, она довольно-таки неподатлива.

Пуаро про себя улыбнулся. Джепп продолжал:

— Стюарды — что ж, я не нахожу никаких связей с Жизелью.

— Доктор Брайант?

— Полагаю, что здесь тоже кое-что может быть. Ходят слухи о нем и одной его пациентке. Красивая женщина, у которой гадкий муж; говорят, она принимает наркотики. Если доктор не будет осторожен, его вычеркнут из списков медицинского консилиума. Все как раз подходит к RT 362, и я нашел тот хитрый способ, каким он мог достать яд. Я ходил к нему, и он легко проболтался. Только одно подозрительно: нет фактов. Факты в этом деле не так уж легко заполучить. Райдер, кажется, честный и не увиливает: рассказал, что ездил в Париж, чтобы сделать заем, но не смог его получить, дал имена и адреса — все проверено. Я узнал, что фирма его едва не прогорела неделю или две назад, но, кажется, они выпутались. Теперь у них очередное невезение...

Словом, тут все весьма неудовлетворительно. Да и вообще всюду какая-то путаница.

— Ничего похожего на путаницу; неясность да, но путаница может существовать лишь в беспорядочном мозгу.

— Выбирайте любое объяснение, какое вам нравится. Результат один и тот же. Фурнье тоже в тупике. А вы уже, наверное, все выяснили, только не рассказываете!

— Вы меня не дразните. Я еще не все выяснил. Я раскапываю все методично и последовательно, но до конца мне еще далеко.

— Не могу не радоваться, слыша такое. Но расскажите о ваших расследованиях.

— Я набросал небольшую таблицу. — Пуаро вынул из кармана лист бумаги. — Моя мысль такова: убийство-это акт, который должен привести к определенным результатам.

— Прошу вас, говорите медленно. Ваш акцент...

— Хорошо, хорошо. Итак, все это весьма просто. Скажем, вам нужны деньги — вы получите их после смерти своей тетушки. Вы устраиваете спектакль, то есть убиваете тетушку, и вот вам результат получаете наследство!

— Хотел бы я заполучить такую тетушку, — вздохнул Джепп. — Но, кажется, я понял вашу мысль. Вы имеете в виду мотив?

— Я предпочитаю собственные методы. Акт свершился — это убийство. Каковы же его последствия? Сопоставляя различные результаты, можем получить ответ на нашу головоломку. Последствия одного и того же события могут быть самыми различными: ведь оно влияет на судьбы многих людей. Eh bien, сегодня, три недели спустя после совершения преступления, его отзвуки в одиннадцати вариантах.

Мсье Пуаро развернул бумагу. Джепп подался вперед и с интересом читал из-за его плеча:

«МИСС ГРЕЙ. Результат — временное улучшение. Повышение зарплаты.

МИСТЕР ГЭЙЛЬ. Результат — плохой. Утрата практики.

ЛЕДИ ХОРБАРИ. Результат — хороший, если она — CL 52.

МИСС КЕРР. Результат — отрицательный. После смерти Жизели почти невозможным стал развод лорда Хорбари с женой».

— Хм, — прервал чтение записки Джепп. — Так вы думаете, мисс Керр зарится на лордство?

Пуаро улыбнулся. Джепп продолжил чтение таблицы:

«МИСТЕР КЛЭНСИ. Результат — хороший. Получит большой гонорар за книгу, сюжетом которой послужит убийство мадам Жизели.

ДОКТОР БРАЙАНТ. Результат — хороший, если он RT 362.

МИСТЕР РАЙДЕР. Результат — достаточно хороший — небольшая сумма, вырученная за сведения для статей об убийстве: эти деньги помогли ему преодолеть трудное время. Также хороший, если он — XVB 724.

МСЬЕ ДЮПОН — Результат — нуль.

МСЬЕ ЖАН ДЮПОН. Результат-нуль.

МИТЧЕЛЛ. Результат — нуль.

ДЭВИС. Результат — нуль».

— И вы думаете, что эта ваша писанина нам поможет? — скептически спросил Джепп. — Не вижу, чем это лучше того, чтобы просто написать: «Не знаю. Не знаю. Не могу сказать».

— Это дает ясную классификацию — пояснил Пуаро. — В четырех случаях — мистер Клэнси, мисс Грей, мистер Райдер и, я сказал бы, леди Хорбари результат с кредитной стороны. В случаях мистера Гэйля и мисс Керр результат с дебетной стороны. В четырех случаях — никакого результата, насколько мы знаем. А в одном случае, у доктора Брайанта, или никакого результата, или никакой видимой выгоды.

— Драгоценные мысли, — хмуро откликнулся Джепп. — Мы застряли увязли и не сдвинемся, пока не получим вестей из Парижа. Нужно побольше узнать о Жизели. Я, кажется, смог бы вытрясти еще что-нибудь из горничной кроме того, что уже узнал Фурнье.

— Сомневаюсь, мой друг. Самое интересное во всем деле — личность убитой женщины. У нее не было ни друзей, ни родственников, можно сказать, никакой личной жизни. Когда-то, когда она была молода, она и любила и страдала; затем твердой рукой захлопнула ставни своей души, все было кончено! И Мари Морисо превратилась в ростовщицу.

— Вы полагаете, ключ к делу в ее прошлом? Тогда мы бессильны что-либо сделать! К ее прошлому у нас нет ключей.

— О, у нас есть, мой друг, ключи к делу!..

— Трубка, разумеется?..

— Нет, нет, не трубка. — Пуаро улыбнулся.

— Что ж, давайте послушаем ваши соображения.

— Я дам им названия, как мистер Клэнси дает названия своим историям: «Первый ключ — оса»; «Второй ключ — багаж пассажиров»; «Третий ключ — лишняя кофейная ложка».

— Вы не в своем уме! — с мягкой укоризной вскричал Джепп и добавил: — Ну при чем тут кофейная ложка?!

— На блюдце у мадам Жизели было две кофейных ложки.

— По поверью это к свадьбе!

— В данном случае, — сказал Пуаро, — это означало еще и похороны.

Глава 22

Джейн переходит на другую работу

Норман Гэйль, Джейн и мсье Пуаро встретились за обедом после «инцидента с шантажом». Норман почувствовал облегчение, услышав, что его услуги в качестве «мистера Робинсона» в дальнейшем не понадобятся.

— Он тихо скончался, наш краснорожий мистер Робинсон! — воскликнул мсье Пуаро и поднял стакан. — Выпьем за упокой его души!..

Норман Гэйль искренне рассмеялся.

— Что произошло? — спросила Джейн.

— Я выяснил все, что хотел знать. — Пуаро улыбнулся. — Она водилась с Жизелью.

— Это стало явным из моего интервью, — уточнил Норман.

— Вот именно, — кивнул Пуаро. — Но мне нужен был ваш полный и подробный рассказ. И я его, разумеется, получил!

Джейн и Норман вопросительно глядели на него, но Пуаро, к их досаде, пустился рассуждать о карьере и вообще о жизни.

— В квадратных дырках не так много круглых затычек — не так уж много людей не на своем месте, как некоторые об этом думают. Большинство людей избирают занятия, которых втайне желают. Вы слышите, например, от человека, работающего в конторе: «Я хотел бы стать исследователем, я готов мириться с лишениями в далеких странах». Но вы уже обнаружили, что он любит читать беллетристику о путешествиях, а для себя предпочитает безопасность и комфорт конторской табуретки!..

— Послушать вас, — сказала Джейн, — так получится, что и мое желание путешествовать не искренне, вы что ж, полагаете, что кривляться: «ах, леди!» и делать дамские прически — мое настоящее призвание? Нет, это неправда! А как вы отнесетесь ко мне, если узнаете, что я мечтаю разбогатеть?

Пуаро засмеялся:

— Вы еще молоды, Джейн! Разумеется, человек может перепробовать множество занятий, но то, на котором он остановит свой выбор, и будет тем, чего он желал!

— Я с вами не согласен, — сказал Гэйль. — Я стал дантистом по воле случая, а вовсе не по своему выбору. Мой дядя был дантистом и хотел, чтобы я ассистировал ему. Но я жаждал приключений, я мечтал увидеть мир. Я забросил свое занятие — лечение зубов и укатил на ферму в Южную Африку. Ничего хорошего из этого не получилось — у меня не было фермерского опыта. И я в конце-концов был вынужден согласиться на предложение старика, я вернулся и стал помогать ему.

— А теперь хотите снова на все наплевать и уехать в Канаду? Все вас в доминионы тянет!

— На этот раз я буду вынужден это сделать.

— Просто невероятно, как иногда одни поступки влекут за собой другие. — Меня ничто не вынуждает к путешествиям, — задумчиво сказала Джейн. — Это мое заветное желание.

— Eh bien, тогда я могу вам кое-что предложить. На следующей неделе я еду в Париж. Если пожелаете, можете занять должность моего секретаря. Я положу вам неплохой оклад.

Джейн покачала головой:

— Я не могу уйти от Антуана. Это хорошее место.

— Работа у меня — тоже хорошая.

— Да, но она временная.

— Я подыщу для вас потом что-либо другое.

— Благодарю! Но, думаю, не стоит рисковать.

Пуаро поглядел на нее и загадочно улыбнулся.

Через три дня поутру его разбудил телефонный звонок.

— Мсье Пуаро, — спросила Джейн, — должность секретаря еще не занята?

— Нет. Я уезжаю в Париж в понедельник..

— В самом деле? Можно мне прийти?

— Да. Но что заставило вас переменить намерения?

— Я поссорилась с Антуаном... Из-за одной клиентки. Она была... ну, абсолютной... Нет, не могу по телефону сказать, какой она была!.. Я разнервничалась и высказала ей все, что о ней думала.

— Ах, широта мысли о широких просторах...

— Что вы говорите?

— Говорю, что ваши мысли постоянно останавливаются на определенном предмете.

— Это не выдержал мой язык, а не ум. Я наслаждалась: ее глаза были точь-в-точь, как у ее проклятого китайского мопса, они едва из орбит не выскочили! Ну, все! Теперь приходится искать другую работу, но сперва я так хотела бы поехать в Париж!..

— Договорились. По дороге я дам вам необходимые инструкции.

Пуаро и его новая секретарша не полетели самолетом, за что Джейн была крайне благодарна мсье Эркюлю. Ей не хотелось бередить себя воспоминаниями о лежащей у кресла на полу мертвой женщине в порыжевшей от пыли черной одежде...

На пути из Кале в Париж у них было отдельное купе, и Пуаро посвятил Джейн в свои планы.

— Мне нужно будет повидать в Париже нескольких человек. Адвоката мэтра Тибо. Мсье Фурнье из французской сыскной полиции-меланхолика, но умницу.

Мсье Дюпона-отца и мсье Дюпона-сына. Я займусь отцом, а вам, мадмуазель Джейн, предоставлю сына. Вы очаровательны, и, полагаю, он вас помнит еще с дознания.

— Мы повстречались потом еще раз... после того, — созналась вдруг Джейн, залилась румянцем и описала мсье Пуаро случайную встречу в Конер-Хауз.

— Превосходно, все к лучшему. Ах, это была превосходная идея захватить вас с собой в Париж! Теперь внимательно слушайте, мадмуазель Джейн. По возможности избегайте обсуждения дела Жизели, но не уклоняйтесь от этой темы, если такой разговор начнет Жан Дюпон. Хорошо, если б вы намекнули, что в преступлении подозревается леди Хорбари. Цель моей поездки в Париж, можно сказать, такова: посовещаться с мсье Фурнье и разузнать от отношениях леди Хорбари с убитой.

— Бедная леди Хорбари! Или вам попросту нужен предлог, чтоб еще раз повидать ее?

— О! Она не того типа, какой мне нравится. Впрочем, еще раз увидеть ее будет полезно!

Джейн минутку поколебалась, затем спросила:

— А вы не подозреваете в преступлении мсье Дюпона-младшего?

— Нет, нет, мне просто нужна информация. — Пуаро проницательно взглянул на Джейн: — Он симпатичен вам, этот молодой человек, а?

— Нет, — улыбнулась Джейн, — я сказала бы не так: он прост и вместе с тем с ним интересно и приятно.

— Вот как, по-вашему, стало быть, прост?

— Очень. Я думаю, это потому, что он ведет несветскую жизнь.

— Пожалуй... — согласился Пуаро. — Например, он не лечил ничьих зубов. Он не был разочарован при виде героя, дрожащего от страха в кресле дантиста.

Джейн рассмеялась:

— Не думаю, чтобы Норман заманивал к себе таких героев. — Он терпит неудачи, коль собирается ехать в Канаду.

— Теперь он уже поговаривает о Новой Зеландии. Думает, что тамошний климат будет для меня более подходящим.

— Во всех случаях он патриотичен, всегда останавливает свой выбор на британских доминионах.

— Надеюсь, — сказала Джейн, — что это окажется ненужным! — Она вопросительно взглянула на Пуаро.

— Вы доверяете старому Пуаро? Что ж, обещаю вам сделать все, что смогу, обещаю вам. Но учтите, мадмуазель, существует персона, не выходившая до сих пор на сцену: она еще не сыграла в нашем деле своей роли... пока что не сыграла... — Он, нахмурясь, покачал головой. — В этом деле, мадмуазель, существует еще один не известный нам фактор. Все указывает на его присутствие...

Через два дня по прибытии в Париж мсье Эркюль Пуаро и его секретарша обедали в небольшом ресторанчике, Дюпоны — отец и сын — были гостями Пуаро.

Мсье Дюпона-старшего Джейн находила таким же очаровательным, как и его сына, но Пуаро монополизировал его с самого начала. Впрочем, ладить с Жаном было ничуть не обременительно.

Его мальчишеская живость нравилась Джейн, как и тогда, в Лондоне.

Он был так же прост и дружелюбен. Но, даже болтая с ним и смеясь, девушка настороженно ловила обрывки разговора старших. Она искренне удивлялась; какую же информацию хотел получить Пуаро? Насколько ей удалось расслышать, беседа ни разу не коснулась убийства. Пуаро искусно вызывал своего компаньона на разговор об истории, раскопках, о древностях... Его интерес к археологии казался и глубоким, и неподдельным. Мсье Дюпон наслаждался беседой и собеседником как никогда. Ему редко попадался такой умный и симпатичный слушатель.

Вскоре молодые люди отправились в кино, и, едва они ушли, Пуаро придвинул стул поближе к своему собеседнику.

— В наше время, когда так трудно с финансами, вам, вероятно, очень сложно увеличить ваш капитал? Вы соглашаетесь принимать частные денежные пожертвования?

Мсье Дюпон обрадовался:

— Друг мой, да мы умоляем об этом буквально на коленях! Но наши скромные раскопки никого не привлекают. Людям подавай эффектные результаты! Помимо всего, они еще любят золото — огромное количество золота! Удивительно, говорят они, как это нормальный человек может в нашу эпоху интересоваться битыми черепками!.. А ведь в керамике, если угодно, выражена вся романтика человечества! Узор, форма, обжиг...

Мсье Дюпон увлекся и предостерегал, чтобы мсье Эркюля не сбили с толку псевдоправдоподобные публикации некоего В...! Подтверждал, что поистине преступно неверное датирование в трудах некого Л...! И настоятельно просил помнить о том, сколь безнадежно ненаучна стратификация в работах почтенного Д...! Пуаро торжественно обещал, что его не собьет с толку ни один из трудов сих ученых мужей! Затем он сказал:

— Не могло бы пожертвование суммы, скажем, в пять тысяч фунтов...

Мсье Дюпон перегнулся через стол в возбуждении:

— Вы... вы предлагаете? Нам?! Помочь в исследованиях? Это же великолепно, изумительно! Самое значительное пожертвование из всех, что мы когда-либо получали!

— Я рад, если для вас это помощь..

— О да, souvenir... Мы сможем найти новые образцы керамики!..

— Я хотел бы еще... — перебил археолога Пуаро. — Моя секретарша это очаровательная девушка, вы видели ее сегодня вечером, — было бы преотлично, если бы она могла нас сопровождать!

Мгновение мсье Дюпон казался ошеломленным.

— Что ж, — сказал он наконец, дернув себя за ус, — это возможно. Я посоветуюсь с сыном. С нами поедут мой племянник с женой. Предполагалась вообще-то семейная поездка. Но я переговорю с Жаном...

— Мадмуазель Джейн горячо интересуется керамикой. Древность с детских лет очаровывает ее. Раскопки — мечта всей ее жизни. А кроме того, она замечательно штопает носки и пришивает пуговицы.

— Ценные достоинства!

— Разве нет? Но, позвольте, что вы рассказывали мне о сузских гончарных изделиях?..

Счастливый мсье Дюпон увлеченно продолжал монолог о Сузе Первой и Сузе Второй... Возвратившись в отель, Пуаро застал Джейн в холле.

Она желала доброй ночи Жану Дюпону. Когда они поднимались в лифте, Пуаро сказал:

— Я подыскал для вас интересную работу. Весной вы будете сопровождать Дюпонов в их поездке в Персию. — Джейн ошеломленно глядела на него. — Вам будет официально сделано такое предложение, и вы тотчас согласитесь, выказывая как можно больше восторга!

— Я решительно отказываюсь! Я ни за что не поеду в Персию! Я возвращусь на Мюзвелл-Хилл или отправлюсь в Новую Зеландию с Норманом!

Пуаро нежно подмигнул ей.

— Дитя мое, — сказал он, — до будущего марта еще несколько месяцев. Выразить восторг еще не значит купить билет! Кстати, я говорил сегодня о пожертвовании, но чека не выписал. Между прочим, утром я должен достать для вас руководство или справочник по допотопной керамике Ближнего Востока. Я сказал Дюпону, что вы страстно интересуетесь... керамикой!

Джейн вздохнула.

— Быть вашим секретарем — это не синекура! Что-нибудь еще?

— Да. Я сказал, что вы превосходно штопаете носки и пришиваете пуговицы.

— Представление прикажете устраивать завтра?

— Наверно, да, — сказал Пуаро, — разумеется, если они учтут словечко, которое я за вас замолвил!

Глава 23

Анна Морисо

В половине одиннадцатого на следующее утро меланхоличный мсье Фурнье вошел в гостиную и тепло пожал руку коротышке-бельгийцу. Он был оживленнее обычного.

— Мсье, — воскликнул он, — я должен вам кое-что сказать. Думаю, я нашел в трубке ту особенность, о которой вы говорили в Лондоне!

— А-а! — произнес Пуаро, просветлев. — Да, — сказал Фурнье, присаживаясь на краешек стула. — Я много размышлял над вашими словами. И опять, и опять повторял себе: «Невозможно, чтобы преступление было совершено тем способом, в который мы поверили». И в конце концов я увидел связь между фразой, которую я повторял, и тем, что вы сказали о найденной трубке!

Пуаро внимательно слушал, но молчал.

— Тогда, в Лондоне, вы сказали: «Почему была найдена трубка, если ее так легко было выбросить в вентилятор?». Теперь, я думаю, у меня есть ответ. «Трубка была найдена, потому что убийца хотел этого».

— Браво! — воскликнул Пуаро.

— Это вы тогда имели в виду? Хорошо, я до этого додумался. Теперь дальше. Я спросил себя: «Почему убийца хотел, чтобы трубку нашли?». И получил ответ: «Потому что трубка не была использована».

— Браво! Браво! Таково и мое мнение!

— Я сказал себе: отравленный дротик-да; но не трубка. Тогда что-то еще было использовано для того, чтоб послать стрелу, — нечто такое, что мужчина или женщина могли бы приложить к губам и чтобы это движение осталось незамеченным. Тут я вспомнил, как вы настаивали на составлении полного перечня вещей, которые были у пассажиров. Мое внимание в списке особо привлекли следующие пункты: у леди Хорбари было два мундштука для сигарет, а на столе перед Дюпонами лежало множество курдских трубок...

Фурнье умолк и поглядел на Пуаро. Пуаро сидел с непроницаемым видом.

— Эти предметы вполне естественно можно было приложить к губам, и никто бы в этом ничего особенного не усмотрел!.. Я прав, не так ли?

Пуаро поколебался, затем сказал:

— Вы на правильном пути; продолжайте. Но не забудьте об осе.

— Осе? — Фурнье казался озадаченным. — Нет, в этом я не последую за вами. Не вижу, при чем здесь оса!

— Не видите? Но я же...

Пуаро прервал телефонный звонок. Он взял трубку.

— Алло!.. А-а, доброе утро. Да, да, я, Эркюль Пуаро. Это мэтр Тибо... — сказал Пуаро тихонько, обращаясь к Фурнье. — Да, да, в самом деле. Очень хорошо. А вы? Мсье Фурнье? Совершенно верно. Приехал. Сейчас здесь. — Пуаро положил трубку на стол. — Мэтр Тибо пытался добраться до вас в сыскной полиции. А там ему сказали, что вы отправились ко мне. Поговорите с ним. Кажется, он взволнован.

Фурнье взял трубку.

— Алло... Фурнье вас слушает... Что?.. Не может быть! В самом деле?

Да, уверен, что будет. Мы сейчас же придем.

Он повесил трубку и поглядел на Пуаро:

— Это дочь. Дочь мадам Жизели приезжала к нему, чтобы заявить о правах на наследство.

— Откуда же она приехала?

— Из Америки, насколько я понял. Тибо пригласил ее для делового разговора приехать к половине двенадцатого. Он полагает, что и мы зайдем на минутку.

— Ну, разумеется. Мы немедленно отправляемся... Я только оставлю записку для мадмуазель Грей.

Мсье Пуаро торопливо написал:

«Неожиданное событие заставляет меня выйти из дому. Если позвонит или придет мсье Жан Дюпон, будьте с ним любезны. Говорите пока о носках и пуговицах, но только не о доисторических гончарных изделиях. Он в восторге от вас, но он интеллигентен!

До встречи.

Эркюль Пуаро».

— А теперь идемте, мой друг, — сказал он, вставая. — Это именно то, чего я ждал: на сцену вышел еще один неясный пока для нас персонаж, существование которого я все время смутно предчувствовал. Теперь очень скоро — можно будет разобраться во всем!

Мэтр Тибо встретил Пуаро и Фурнье чрезвычайно приветливо. После обмена любезностями и вежливыми вопросами и ответами адвокат перешел к беседе о наследнице мадам Жизели.

— Вчера я получил письмо, — сказал он, — а сегодня утром увидел эту молодую леди. Мадмуазель Морисо — вернее, миссис Ричардс, ибо она замужем, — двадцать четыре года. У нее есть документы, подтверждающие ее личность.

Мэтр Тибо открыл лежащее перед ним досье. Показал Пуаро копию свидетельства о браке Джорджа Лемана и Мари Морисо — оба были из Квебека.

На бумаге стояла дата — 1910 год. Было здесь также свидетельство о рождении Анны Морисо Леман и некоторые другие документы и бумаги.. Тибо закрыл досье.

— Насколько я могу составить целое из частей, — сказал он, — Мари Морисо была гувернанткой или портнихой в то время, как встретила этого самого Лемана. По-моему, он оказался плохим человеком, бросил ее вскоре после свадьбы; она снова взяла себе свою девичью фамилию... Ребенок был оставлен в Квебеке, в «Институте Марии», где его и воспитали. Мари Морисо, или Мари Леман, вскоре покинула Квебек — я полагаю, не одна, а с мужчиной, — и уехала во Францию. Время от времени она присылала оттуда деньги для дочери и в конце концов перевела крупную сумму наличными для вручения Анне по достижении двадцати одного года. В то время Мари Морисо, или Леман, жила, без сомнения, беспорядочной, распутной жизнью и почитала за лучшее не поддерживать каких бы то ни было родственных отношений.

— Каким же образом девушка узнала о наследстве?

— Мы помещали объявления в различных газетах. Одна из газет попала в руки начальнице «Института Марии», и та написала или телеграфировала миссис Ричарде, которая находилась в то время в Европе, но собиралась возвратиться в Штаты.

— Кто такой этот Ричардс?

— Я пришел к выводу, что он американец или канадец из Детройта; его профессия — производство хирургических инструментов.

— Он сопровождал жену?

— Нет, он все еще в Америке.

— Может ли миссис Ричардс пролить некоторый свет на возможные причины убийства матери? Адвокат покачал головой.

— Она ничего о ней не знает. Даже не помнит девичьей фамилии матери, хотя начальница упоминала об этом.

— Похоже, — сказал Фурнье, — что появление на сцене дочери ничем не поможет в раскрытии убийства. Должен признать, что я так и полагал. Я сейчас занят совсем другим. Мои расследования свелись к выбору одного из трех лиц.

— Четырех, — сказал Пуаро.

— Вы считаете, что четырех?

— Не я считаю, что их четыре, а согласно вами же выдвинутой версии, вы не можете ограничиться тремя. — Пуаро сделал несколько быстрых движений руками: — Два мундштука, курдские трубки и флейта. Не забывайте о флейте, мой друг.

У Фурнье вырвался было возглас, но в это время открылась дверь и пожилой клерк пробормотал:

— Леди возвратилась.

— А-а, — сказал Тибо. Теперь у вас будет возможность лично увидеть наследницу. Входите, мадам. Позвольте представить вам мсье Фурнье из сыскной полиции, который уполномочен вести во Франции следствие по делу о смерти вашей матери. А это мсье Эркюль Пуаро, чье имя, быть может, знакомо вам, он также любезно сотрудничает с нами. А это, господа, мадам Ричардс. Дочь Жизели была смуглой, темноволосой молодой женщиной, одетой изящно, модно и просто. Она всем по очереди пожала руки, пробормотав при этом несколько не совсем понятных слов.

— Боюсь, господа, что я мало чувствую себя дочерью. Я всю жизнь была сиротой.

Отвечая на вопросы Фурнье, она тепло и с благодарностью отзывалась о матушке Анжелике, начальнице «Института Марии».

— По отношению ко мне эта женщина всегда была воплощением доброты.

— Когда вы покинули «Институт», мадам?

— Едва мне исполнилось восемнадцать, мсье. Я начала зарабатывать на жизнь. Одно время была маникюршей. Служила в заведении, где шили дамское платье. Будущего мужа впервые встретила в Ницце. Он тогда возвращался в Штаты. Потом он приехал по делам в Голландию, и мы поженились в Роттердаме, месяц назад. К несчастью, ему нужно было уехать по делам обратно в Канаду. Я задержалась, но теперь собираюсь присоединиться к нему.

Анна Ричарде говорила по-французски легко и бегло. Она была больше француженкой, чем англичанкой.

— Как вы узнали о трагедии?

— Разумеется, я узнала обо всем из газет, но я даже представить себе не могла, что жертвой была моя мать. Затем здесь, в Париже, я получила телеграмму от матушки Анжелики; начальница сообщила мне адрес мэтра Тибо и напомнила девичью фамилию моей матери.

Поговорили еще немного, но было ясно, что миссис Ричарде не окажет большой помощи в поисках убийцы. Она ничего не знала ни о жизни матери, ни о ее деловых связях. Узнав название отеля, в котором поселилась Анна Морисо, Пуаро и Фурнье распрощались и вышли.

— Вы разочарованы, mon vieux, — сказал Фурнье. — У вас была на уме какая-то мысль? Вы подозревали, что эта девушка самозванка! Или, может, подозреваете и сейчас?

Пуаро обескураженно покачал головой.

— Нет, я не думаю, что она самозванка. Доказательства ее личности достаточно правдоподобны... Однако... Странно... У меня такое чувство, словно я где-то ее уже видел... Или она напоминает мне кого-то...

— Похожа на убитую? — с сомнением предположил Фурнье.

— Да нет, не то. Я хотел бы вспомнить. Я уверен, ее лицо напоминает мне кого-то... И, разумеется, — продолжал Пуаро, слегка приподняв брови, изо всех людей, кому так или иначе выгодна или невыгодна смерть Жизели, этой молодой женщине она совершенно очевидно больше всего идет на пользу.

— Верно; но разве это нам что-нибудь дает?

Пуаро минуту-две не отвечал. Он следил за ходом своих мыслей. Наконец сказал:

— Друг мой, к этой девушке переходит огромное богатство. Понимаете, с чего я начал размышлять о степени ее причастности к преступлению? В самолете было три женщины. Одна из них, мисс Венетия Керр, происходит из известной и достославной фамилии. Но две другие? С тех пор, как Элиза Грандье выдвинула версию о том, что отец ребенка мадам Жизели был англичанином, я предполагал, что одна из двух других женщин могла быть ее дочерью. Обе они приблизительно подходят по возрасту. Леди Хорбари — бывшая хористка, чье происхождение неясно, и жила она под сценическим именем. Мисс Джейн Грей, как она мне однажды сказала, была воспитана в приюте для сирот.

— Ах, вот оно что! — сказал Фурнье. — Вот, оказывается, каким путем бежали ваши мысли! Наш друг Джепп сказал бы, что вы слишком бесхитростны!..

— Что вы, он всегда обвиняет меня в том, что я предпочитаю все усложнять. Но это не так; на самом деле я действую самыми простыми методами, какие только можно себе представить. И никогда не отказываюсь от фактов. — Но вы разочарованы? Вы ожидали от Анны Морисо большего?

Они как раз входили в отель, где остановился Пуаро. Предмет, лежащий на столе в вестибюле, напомнил Фурнье о его утреннем разговоре с мсье Пуаро. — О! Я не поблагодарил вас, — воскликнул Фурнье, — за то, что вы обратили мое внимание на ошибку, которую я допустил! Непростительно забыть о флейте доктора Брайанта, хотя я и не подозреваю его всерьез... Он не кажется мне человеком, который...

Фурнье остановился. Мужчина с футляром для флейты в руке, разговаривавший с клерком возле стола в вестибюле, обернулся. Его взгляд упал на Пуаро, а лицо его посветлело. Пуаро шагнул вперед. Фурнье отступил на задний план, так, чтобы Брайант не видел его.

— Доктор Брайант! — сказал, поклонившись Пуаро.

— Мсье Пуаро!

Они пожали друг другу руки. Женщина, стоявшая рядом с Брайантом, отошла к лифту. Пуаро только мимоходом взглянул на нее, затем сказал:

— Ну, мсье le docteur, ваши пациенты ухитряются теперь обходиться без вас?

Доктор Брайант улыбнулся своей привлекательной, так хорошо запоминающейся улыбкой. Он выглядел усталым, но был странно спокоен.

— У меня теперь нет пациентов, — сказал он. Затем, шагнув ближе к столику, спросил: — Стакан хереса, мсье Пуаро, или что-нибудь другое?

Они присели к столику, и доктор сделал заказ. Затем медленно проговорил:

— Нет, теперь у меня нет пациентов. Я оставил должность. Это было вынужденное решение. Я сам отказался от должности, прежде чем меня вычеркнули из официального списка. — Он продолжал мягким и каким-то глубоким голосом. — В жизни каждого рано или поздно наступает критический перелом, мсье Пуаро. Тогда человек стоит на перекрестке и должен выбирать. Моя профессия меня чрезвычайно интересует, и мне очень, очень жаль бросать ее. Но есть и другие цели и требования... Есть, наконец, счастье, человеческое счастье, без которого мы ничто, мсье Пуаро.

Пуаро ничего не сказал. Он ждал.

— Есть одна леди, моя пациентка. Я ее очень люблю. Ее муж причиняет ей только горе и делает ее бесконечно несчастной. Он наркоман. Если бы вы были врачом, вы бы знали, что это такое. У нее нет собственных денег, и она не может оставить его... Некоторое время я колебался, но теперь решился. Она и я уезжаем в Кению, чтобы начать там новую жизнь. Надеюсь, она узнает счастье. Она столько страдала в жизни!..

Он опять замолчал. Затем сказал более резким тоном:

— Я говорю вам обо всем этом, мсье Пуаро, потому, что скоро эта новость станет достоянием гласности, а чем скорее узнаете вы, тем будет лучше.

— Понимаю, — откликнулся Пуаро. Через минуту он добавил: — Вы берете с собой флейту, я вижу.

Доктор Брайант улыбнулся.

— Моя флейта — мой старейший друг, мсье Пуаро... Когда ничто не помогает, остается музыка.

Его рука любовно погладила футляр. Затем Брайант встал и поклонился.

Пуаро тоже встал.

— Мои наилучшие пожелания вам на будущее, мсье, того же самого желаю и мадам, — сказал Пуаро.

Когда Фурнье присоединился к своему другу, Пуаро, сидя у столика, договаривался о вызове по междугородному телефону Квебека.

Глава 24

Сломанный ноготь

— Что такое?! — завопил Фурнье. — Вы все еще возитесь с этой наследницей? Решительно, у вас idue fixe!

— Что вы, что вы, — возразил Пуаро. — Но ко всему следует подходить методично и последовательно. Нужно покончить с одним, прежде чем браться за другое. — Он оглянулся. — А вот и мадмуазель Джейн. Полагаю, вы приступите к dujeunner. Я присоединюсь к вам, как только освобожусь.

Фурнье молча, неохотно согласился, и они с Джейн направились в ресторан.

— Ну, — с любопытством спросила Джейн, — какова же она из себя?

— Немного выше среднего роста, смуглая, курчавая, острый подбородок...

— Вы говорите точно так, как пишут в паспортах, — усмехнулась Джейн. — Мой паспорт просто оскорбителен. Весь состоит из слов «средний» и «обычный». Нос — средней длины; рот — обычный; лоб — обычный; подбородок — обычный.

— Но глаза — не обычные, — сказал Фурнье.

— Они серые, это не особенно восхитительный цвет.

— Кто вам сказал, мадмуазель, что это не восхитительный цвет? — лукаво спросил Фурнье. Джейн рассмеялась:

— Вы необыкновенно умело владеете английским! Но расскажите мне еще об Анне Морисо. Она красива?

— Assez bien, осторожно ответил Фурнье. — И она не Анна Морисо. Она Анна Ричардс. Ее муж в Канаде или где-то в Америке. Он рассказал Джейн о жизни Анны. Как раз когда он заканчивал свое повествование, к ним присоединился Пуаро. Выглядел он слегка удрученным.

— Ну что, mon cher? — спросил Фурнье.

— Я разговаривал с начальницей — матушкой Анжеликой. Знаете ли, это романтично — трансатлантический телефон! Поговорить вот так запросто с человеком, находящимся чуть ли не по другую сторону земного шара...

— Фотография, переданная по фототелеграфу, — это тоже романтично. Наука — величайшая из романтик. Но вы сказали?..

— Я разговаривал с матушкой Анжеликой. Она подтвердила в точности все сказанное миссис Ричарде о жизни в «Институте Марии». Она совершенно искренне рассказала о матери, уехавшей из Квебека с французом, заинтересованным в торговле вином. Мать Анжелика была успокоена тем, что Жизель не будет оказывать воздействия на ребенка. По мнению Анжелики, путь, на котором тогда стояла Мари-Жизель, вел вниз. Деньги высылались регулярно, но Жизель никогда не искала встречи.

— Фактически, ваш разговор был повторением всего сказанного сегодня утром.

— С той только разницей, что обо всем говорили более подробно.

Анна Морисо покинула «Институт Марии» шесть лет назад; стала маникюршей; затем работала горничной у какой-то леди и в конце концов уехала с ней из Квебека в Европу. Письма она писала не часто, обычно матушка Анжелика получала от нее известия раза два в год. Когда она прочла в газете сообщение о дознании, то подумала, что Мари Морисо, по всей вероятности, та самая...

— А как насчет мужа? — спросил Фурнье. — Теперь мы знаем, что Жизель была замужем, он мог быть главным...

— Я подумал об этом. Это и было одной из причин моего звонка. Подлец Джордж Леман был убит в первые дни войны.

Пуаро помолчал, затем, запинаясь, проговорил:

— Что же я только что сказал?.. Не последние мои слова... раньше... по-моему, я, сам того не ведая... сказал что-то значительное.

Фурнье, как мог, повторил суть замечаний Пуаро, но коротышка-бельгиец неудовлетворенно качал головой.

— Нет... нет... не то. Ну, ладно, не беда! — Они окончили завтрак, и Пуаро предложил пройти в холл, выпить по чашечке кофе. Джейн протянула руку за сумкой и перчатками, лежавшими на столе. Взяв их, она слегка поморщилась.

— Что случилось, мадмуазель?

— Пустяки, ничего страшного, — улыбнулась Джейн. — Мешает сломанный ноготь. Надо его подпилить.

Пуаро внезапно опустился на стул.

— Nom d'un... nom d'un... — сказал он спокойно Джейн и Фурнье удивленно глядели на него.

— Мсье Пуаро! — воскликнула Джейн. — В чем дело?!

— А в том, — ответил Пуаро, — что я вспомнил, почему мне знакомо лицо Анны Морисо! Я видел ее раньше... в самолете, в день убийства. Леди Хорбари посылала ее за пилочкой для ногтей!.. Анна Морисо была горничной леди Хорбари!..

Глава 25

«Боюсь, что...»

Неожиданность совершенно ошеломила троих людей, сидевших вокруг стола, за которым проходил завтрак. Открывалась совершенно новая сторона дела! Ведь до сих пор предполагалось, что Анна Морисо — человек, не имеющий ни малейшего отношения к трагедии! Но, оказывается, она была на месте преступления. Прошло несколько минут, прежде чем каждый смог привести в порядок свои мысли. Пуаро, зажмурившись, делал руками какие-то безумные жесты, лицо его исказила напряженная гримаса.

— Минутку... минутку... — умоляюще бормотал он. — Мне нужно подумать, изменит ли все это мои представления о деле! Нужно подумать... Я должен вспомнить... Тысяча проклятий моему животу! Я был занят только моим желудком!..

— Так, выходит, она была в самолете.. — вслух думал Фурнье. — Кажется, я начинаю понимать.

— Да, я помню, — сказала Джейн. — Высокая такая, смуглая девушка. — Она прикрыла глаза, напрягая память. — Леди Хорбари назвала ее... Мадлен.

— Совершенно верно, Мадлен, — произнес Пуаро.

— Леди Хорбари еще послала ее в конец самолета за шкатулкой, алой шкатулкой...

— Вы хотите сказать, — медля, спросил Фурнье, — что эта девушка... прошла мимо кресла, в котором... сидела ее мать? Мотив. И удобный случай... Да, все так, — вздохнул он. Затем с неожиданной горячностью, совершенно противоречащей обычному состоянию его умиротворенной меланхолии, инспектор грохнул кулаком по столу: — Но, parbleu! Почему никто не заявил об этом раньше? Почему ее не включили в список подозреваемых?

— Я же говорил вам, мой друг, — устало сказал Пуаро. — Это я все позабыл из-за моего несчастного живота!..

— Да, да, вполне понятно. Но были и другие животы, не затронутые, — у стюардов, у пассажиров!

— Думаю, — робко заметила Джейн, — все оттого, что самолет тогда только вылетел из Ле Бурже и Жизель была жива и здравствовала еще около часа. Похоже, что ее убили гораздо позже.

— Любопытно, — вновь задумчиво тянул Фурнье, — Может... замедленное действие яда? Такое случается...

Пуаро тяжело вздохнул и уронил голову на руки.

— Мне надо подумать. Надо подумать. Неужели все мои соображения абсолютно неправильны?

— Случается, mon vieux, — утешил Фурнье, — и со мной такое бывало. Возможно, случилось и с вами. Иногда приходится подавлять самолюбие и приводить в порядок мысли.

— Да... — согласился Пуаро. — Я, очевидно, уделял слишком много внимания одной вещи. Уверовал, что смог найти определенный ключ, и исходил из этого я решении. Но если я с самого начала ошибался, если эта вещь попала туда случайно, то я должен признать, что был не прав. Должно быть, все так было, как вы говорите. Правда, замедленное действие яда — это явление необычное, даже, можно сказать, невозможное. Но там, где дело касается ядов, всякое случается, Надо, видимо, принять во внимание также идиосинкразию...

Пуаро умолк, обдумывая случившееся.

— Мы должны обсудить дальнейший план, — сказал Фурнье. — В данный момент, я полагаю, было бы глупо возбуждать подозрения у Анны Морисо. Она совершенно уверена, что осталась неузнанной. Ее честные намерения приняты. Мы знаем, в каком отеле она поселилась, и можем поддерживать с ней связь через мэтра Тибо. С законными формальностями всегда можно помедлить. Нами установлены два пункта: мотив и благоприятный случай. Пока что мы должны только принимать на веру то, что у Анны Морисо был змеиный яд. Вопрос также остается открытым в отношении некоего американца, который якобы был в Париже и подкупил Жюля Перро. Возможно, это был Ричардс, муж Анны. У нас ведь только и доказательств, что ее слова о том, что он, мол, в Канаде.

— Вы говорите — муж?.. Да, муж... О постойте, постойте! — Пуаро стиснул пальцами виски. — Все неправильно,.. — забормотал он. — Надо заставить мысль работать методично и последовательно! А я слишком спешу с выводами. Наверное, если... если мои первоначальные предположения были верны... Или неверны... — Он надолго замолчал, затем опустил руки, сел очень прямо и принялся симметрично расставлять две вилки и солонку.

— Давайте рассуждать, — предложил он наконец. — Анна Морисо или виновна, или невиновна. Если она невиновна, то почему солгала? Почему скрыла тот факт, что была горничной леди Хорбари?

— Вот именно — почему? — в тон ему спросил Фурнье.

— Мы полагаем, что Анна Морисо виновна, потому что солгала. Но подождите. Допустим, мое первое предположение было верно. Чему же оно будет соответствовать: вине Анны Морисо или ее лжи? Да, да, здесь должна быть предпосылка. Но в таком случае — если эта предпосылка отгадана верно, — Анна Морисо вообще не должна была находиться в самолете.

Фурнье думал: «Теперь я понимаю, что имел в виду тот англичанин, инспектор Джепп. Этот чудак действительно все усложняет. Он хочет, чтобы дело, которое теперь стало совсем простым и ясным, казалось запутанным. Он не может примириться с прямым решением, не претендуя на то, чтобы оно совпадало с его предвзятым мнением».

Джейн размышляла: «Не могу сообразить, что у него на уме... Почему это девушка не должна была находиться в самолете? Служанка обязана следовать за леди Хорбари... А он, по-моему, просто кривляка... и фигляр...»

Вдруг Пуаро со свистом втянул воздух:

— Ну, конечно же, — сказал он. — Это вполне вероятно; и додуматься можно очень просто. — Он встал. — Придется снова звонить по телефону.

— По трансатлантическому, в Квебек? — спросил Фурнье.

— Нет, на этот раз всего-навсего в Лондон.

— В Скотланд-Ярд?

— Нет, в дом на Гросвенор-сквер. Если только мне посчастливится застать леди Хорбари дома.

— Будьте осторожны, мой друг. Если на Анну Морисо падет хоть малейшее подозрение из-за того, что мы станем наводить о ней справки, это не пойдет на пользу нашим делам. Кроме того, если она насторожится...

— Не бойтесь. Я задам только один вопрос, самый безобидный. — Пуаро улыбнулся: — Если хотите, идемте со мной!

Мужчины вышли, оставив Джейн за столом. Вызов занял немного времени.

Пуаро повезло.

Леди Хорбари была дома и завтракала.

— Отлично. Передайте леди Хорбари, что говорит мсье Эркюль Пуаро из Парижа. — Пауза. — Это вы, леди Хорбари? Нет, нет, все хорошо. Уверяю вас, все в порядке. Нет, вовсе не поэтому. Я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос. Да... Когда вы летаете самолетом из Парижа в Англию, То ваша горничная обычно отправляется с вами или едет поездом? Едет поездом... Просто случайно?.. Понимаю... Вы уверены? А-а, она ушла от Вас? Понимаю... Оставила вас нежданно-негаданно? Mais oui, низкая неблагодарность. Верно, верно. Самый неблагодарный народ. Да, да, точно так. Нет, нет, не надо беспокоиться. Au revoir, прощайте. Благодарю вас. — Он повесил трубку и повернулся к Фурнье; глаза его позеленели и загорелись. — Слушайте, друг мой. Горничная леди Хорбари обычно путешествует поездом и пароходом. В день убийства Жизели леди Хорбари в последнюю минуту решила, что лучше будет, если Мадлен тоже полетит самолетом. — Пуаро схватил француза за руку: Быстро, друг мой, — сказал он, — едем в отель! Если моя мысль верна, а я думаю, что так оно и есть, — то нам нельзя терять времени!

— Но я ничего не понимаю. Что все это значит? — Фурнье почти бежал за ним.

Посыльный открыл дверцу такси. Пуаро вскочил в машину и назвал адрес отеля Анны Морисо.

— И поезжайте побыстрее! Быстро!

— Что за муха вас укусила? Что за сумасшедшая гонка?! Зачем такая спешка?!

— Затем, мой друг, что, если моя догадка верна, — над Анной Морисо нависла опасность.

— Вы так думаете? — Фурнье не удалось скрыть скептических ноток, пробившихся в голосе.

— Я боюсь, — сказал Пуаро. — Боюсь. Mon dieu, бог мой, как ползет это такси!

А такси в это время делало добрых сорок миль в час и только благодаря хорошему глазомеру шофера счастливо ныряло и благополучно выныривало из потока транспорта.

— Если мы и дальше будем так ползти, то через пару минут попадем в катастрофу! — сухо сказал Фурнье. — И мадмуазель Грей мы бросили, она, бедняжка, дожидается, пока мы поговорим по телефону и вернемся, а мы вместо этого укатили из отеля, даже не сказав ей ни слова! Нечего сказать, вежливо!

— Какая разница — вежливо или невежливо? Речь идет о жизни и смерти! Фурнье пожал плечами, подумав: «Этот одержимый может загубить все!

Если Анна Морисо догадается, что мы напали на ее след...»

— Послушайте, мсье Пуаро, будьте, наконец, рассудительны.

Нужна осторожность!

— Да ничего вы не понимаете, — вскричал Пуаро. — Я боюсь, что...

Такси резко затормозило у входа в тихий отель, в котором поселилась Анна Морисо. Пуаро выпрыгнул из автомобиля, едва не сбив с ног какого-то человека, только что вышедшего из подъезда. Пуаро на мгновение замер, поглядев ему вслед:

— Еще одно лицо, которое я знаю... Но где же!.. А-а, помню, это актер, Раймонд Барраклоу.

Он уже шагнул было ко входу в отель, но Фурнье сдержанно положил руку ему на плечо.

— Мсье Пуаро, я глубоко уважаю вас и восхищаюсь вашими методами, но, поверьте мне, опрометчивые действия опасны. Ответственность за ведение дела здесь, во Франции, несу я...

Пуаро прервал его:

— Понимаю вашу тревогу, но не опасайтесь «слишком опрометчивых действий» с моей стороны. Давайте справимся у портье. Если мадам Ричардс здесь, стало быть, все в порядке и мы вместе обсудим дальнейшие действия. Вы не возражаете?

— Нет, нет, конечно, нет.

— Отлично! — Пуаро подошел к конторке, где записывали постояльцев. Фурнье последовал за ним. — У вас, кажется, поселилась миссис Ричардс? — спросил Пуаро у портье. — У себя ли она?

— Нет, мсье. Она останавливалась здесь, но уже уехала. Сегодня.

— Уехала? — переспросил Фурнье.

— Да, мсье.

— В котором часу? Портье взглянул на часы.

— Немногим больше получаса назад.

— Куда она направилась? Чем вызван столь внезапный отъезд?

Портье не захотел отвечать; но Фурнье предъявил свое удостоверение, и тон изменился: портье рад был оказать полиции помощь.

— Леди не оставила адреса. По-моему, неожиданно изменились ее планы.

Раньше она говорила, что намерена пробыть здесь с неделю.

Были созваны лифтер, носильщики, горничная. По словам лифтера, леди вызвал какой-то джентльмен. Он пришел, когда ее не было, дождался ее возвращения, и они вместе завтракали. Как выглядел джентльмен? Горничная сказала, что он американец. Казалось, леди была удивлена, увидев его. После завтрака леди велела вызвать такси и попросила носильщика отнести вниз ее вещи. Куда она уехала? На Северный вокзал. Во всяком случае, велела шоферу ехать туда. Поехал ли с нею американец? Нет, она отправилась одна.

— Северный вокзал... — размышлял Фурнье. — Значит, направление-Англия. Отправление в 2.00. Но, может быть, и не так. Нужно срочно связаться с Булонью и попытаться задержать такси!

Опасения Пуаро пугали теперь и Фурнье. Быстро и четко заработала полицейская машина.

Было уже пять часов, когда Джейн, все еще сидевшая в холле с книжкой, подняла голову и увидела торопливо вошедшего мсье Эркюля Пуаро, Джейн открыла было рот, но слова упрека остались невысказанными. Что-то в облике Пуаро остановило ее.

— Что случилось? — встревожилась Джейн. — Где вы так долго были?

Пуаро взял ее руки в свои.

— Жизнь очень жестока, мадмуазель, — сказал он, и голос его испугал Джейн.

— Что случилось? — повторила она. Пуаро медленно произнес:

— Когда поезд, согласованный с пароходным расписанием, прибыл в Булонь, в купе первого класса нашли женщину — мертвую.

Краска сбежала с лица Джейн:

— Анна Морисо?

— Анна Морисо. В ее руке был зажат пузырек с остатками синильной кислоты.

— О! — ужаснулась Джейн. — Самоубийство?

Пуаро мгновение молчал. Затем, тщательно подбирая слова, произнес:

— Полиция считает, что это самоубийство.

— А вы?

Пуаро сделал выразительный жест.

— Что же еще прикажете думать?

— Покончила с собой? Но почему? Из-за угрызений совести или из страха быть раскрытой?

— Жизнь порой очень жестока, — сказал Пуаро, покачав головой. — И нужно иметь много мужества...

— Чтобы покончить с собою! Чтоб умереть, надо, наверное, быть очень сильным.

— Чтобы жить, — сказал Пуаро, — тоже нужно быть и очень мужественным, и очень сильным.

Глава 26

Послеобеденный разговор

На следующий день мсье Пуаро уехал из Парижа. Он оставил Джейн список неотложных дел. Большинство пунктов этого списка казались Джейн попросту бессмысленными, но она прилагала все усилия, чтобы не уронить достоинства секретаря мсье Пуаро. За это время дважды она видела Жана Дюпона. Он заводил разговоры об экспедиции, к которой она должна была присоединиться, но Джейн, не осмеливаясь вывести его из заблуждения, не имея на то указаний Пуаро, лишь уклонялась от прямого ответа, с кокетливым лукавством меняя тему беседы. Через пять дней телеграмма вызвала Джейн в Англию. Норман встретил ее в спортивной автомашине с откидным верхом. По дороге они обсудили последние события. В историю с самоубийством Анны Морисо посвящены были только узкие круги общественности. В газетах мелькнула заметка о том, что некая дама из Канады, миссис Ричардс, в экспрессе Париж — Булонь покончила жизнь самоубийством, вот и все. Ни о каких связях этого события с загадочной смертью в «Прометее» не упоминалось. Джейн надеялась, что все ее беды близятся к концу. Норман, однако, был настроен не столь оптимистически.

— Полиция, вероятно, подозревала Анну в убийстве матери; но после такого неожиданного поворота событий им наверняка будет хлопотно продолжать дело. А там уж и мы сможем заявить, что не понимаем, при чем тут мы и почему обязаны отвечать на всякие вопросы и волноваться. В глазах общества мы должны остаться вне всяких подозрений, как это и было всегда!

Примерно так он сказал и Пуаро, когда через несколько дней встретил его на Пикадилли. Пуаро улыбнулся:

— Вы точно такой же, как все. Вы считаете меня стариком, который ничего не доводит до конца! Послушайте, приходите сегодня вечером ко мне обедать. Придут инспектор Джепп и дружище Клэнси. Я расскажу вам кое-что интересное из своей практики!

Обед прошел весело. Джепп был в отменном настроении, хотя и относился ко всем свысока. Нормана заинтриговало обещание мсье Эркюля Пуаро, а что до мистера Клэнси, так тот попросту трепетал от восторга почти так же, как тогда, когда впервые увидел роковой дротик.

После обеда, когда был выпит ароматный кофе, мсье Пуаро несколько смущенно, но не без важничанья, откашлялся, прочищая горло.

— Друзья! — торжественно обратился он к гостям. — Мистер Клэнси выразил творческую заинтересованность в том, что он называет «мои методы, Уотсон». Cest зa, n'est-ce pas? Я предлагаю вам выслушать, если не наскучит, — тут он сделал многозначительную паузу; Норман и Джепп в один голос поспешили заверить: «Нет, не наскучит, что вы!», — мое небольшое сообщение о методах, к которым я обращался, расследуя известное вам дело. — Мсье Пуаро умолк и заглянул в какие-то свои записи.

— Слишком уж возомнил о себе! — шепнул Джепп Норману. — Полон самодовольства: я, мол, выдающийся, остальные — мелюзга!

Пуаро укоризненно посмотрел на него и кашлянул. Лица, выражающие вежливый интерес, обратились к Пуаро, и он приступил к рассказу:

— Начнем сначала, друзья. Возвратимся к пассажирскому самолету «Прометей» и его злополучному рейсу из Ле Бурже в Кройдон. Я собираюсь поведать вам о моих первоначальных предположениях и о том, как я утверждал или видоизменял их в связи с последующими событиями.

Когда перед посадкой в Кройдоне доктор Брайант по просьбе стюарда направился к креслу № 2, я последовал за ним. Мною руководило чувство или интуиция, если вам угодно! что, возможно, там произошло что-то по моей части. Возможно, я воспринимаю смерть со слишком уж профессиональных позиций. Но, по-моему все смертельные случаи бывают двух категорий: во-первых, такие, которые, так сказать, по моей части, и, во-вторых, такие, которые не по моей части. И хотя эти, последние, более многочисленны, все равно, стоит мне столкнуться со смертью, я невольно становлюсь похож на собаку, которая, учуяв опасность, настораживаясь, поднимает голову и принюхивается.

Доктор Брайант подтвердил нам худшие предположения стюарда, выяснилось, что женщина мертва. Причину смерти он, разумеется, установить без тщательного осмотра не мог. По этому поводу мистером Жаном Дюпоном была высказана догадка, что смерть наступила вследствие шока от укуса осы. В защиту своего предположения пассажир упомянул, что сам пристукнул надоедавшую ему осу. Получилась вполне правдоподобная версия, и с ней можно было легко согласиться. Тем более, что на шее умершей женщины виднелось пятнышко: отметина, в точности такая, как от укуса осы; стало быть, оса была перед тем в самолете.

Мне повезло: взглянув вниз, я заметил некий предмет, который сперва можно было принять за еще одну дохлую осу. На самом же деле предмет оказался туземным дротиком с оперением из желтого и черного шелка. В это мгновение, если вы помните, мистер Клэнси протиснулся вперед и заявил, что странное это острие в оперении — не что иное, как шип, которым некоторые туземные племена пользуются для стрельбы из специальных трубок. Ко времени прибытия в Кройдон у меня было уже несколько версий. А на твердой земле мысль моя заработала с обычным блеском...

— Ну, ну, ну, мсье Пуаро! — с шутливой улыбкой воскликнул инспектор Джепп. — Зачем же так!

Пуаро удостоил его дружеским взглядом и продолжал:

— Одна из версий представлялась мне особенно ясной (как, между прочим, и всем остальным): наглость способа совершения убийства поражала, но казалось невероятным то, что убийцу никто не заметил!

Было еще два пункта, интересовавших меня: во-первых, столь странное появление в самолете осы и, во-вторых, найденная под креслом № 9 трубка.

Я сказал моему другу инспектору Джеппу после дознания: какого, мол, черта убийца не избавился от трубки, если ее запросто можно было просунуть в вентилятор? Сам по себе дротик найти или опознать трудно; однако трубка, на которой еще сохранились обрывки этикетки с ценой, — совсем другое дело.

Итак, каково решение? Очевидно, убийца хотел, чтобы трубку нашли!

Но почему? Лишь один ответ казался логичным: убийца рассчитывал на то, что если трубка и отравленный дротик будут найдены, может быть принята версия о том, что преступление совершено при помощи шипа, которым стреляли из трубки. Стало быть, на самом деле убийство не было совершено этим способом.

С другой стороны, согласно медицинским заключениям, причиной смерти несомненно был отравленный шип. Я закрыл глаза и спросил себя: какой самый верный и надежный способ воткнуть отравленный шип точно в яремную вену?

Ответ пришел незамедлительно: рукой. Этот тотчас же пролило свет на причину того, почему убийца был заинтересован в том, чтобы трубку нашли. Трубка неизбежно наводила следствие на мысль о расстоянии. Если же моя версия была правильной, то человек, убивший мадам Жизель, подошел прямо к ее креслу и наклонился над нею. Существовал ли такой человек? Да, таких людей было даже двое. Оба стюарда. Любой из них мог подойти к мадам Жизели, наклониться, и никто не усмотрел бы в этом ничего необычного. Кроме стюардов, был мистер Клэнси. Он единственный изо всех пассажиров дважды — туда и обратно проходил мимо кресла мадам Жизели; я сопоставил это с тем, что он первым выдвинул версию о трубке и стреле...

— Я протестую! — Мистер Клэнси вскочил. — Я протестую! — завопил он. — Это клевета!

— Садитесь! — сказал Пуаро. — Я еще не закончил. Я должен просить вас спокойно следить за ходом моих мыслей, и тогда все вместе мы сможем прийти к окончательному и безошибочному заключению!

Итак, у меня было трое вероятных подозреваемых: стюарды Митчелл и Дэвис и мистер Клэнси. Ни один из них внешне не производил впечатления убийцы, и, прежде чем уличить кого-то из них, нужно было провести расследование.

Я снова обратил свою мысль к осе. Она была многообещающей персоной, эта оса, Во-первых, ее никто не видел, пока не подали кофе. Это уже само по себе казалось довольно любопытным. Я выстроил определенную «модель» убийства.

Убийца предоставил мне возможности для двух различных решений. Согласно первому, более простому, оса ужалила мадам Жизель и мадам умерла из-за сердечной слабости. Успех этой версии зависел от того, имел ли убийца возможность незаметно убрать шип. Инспектор Джепп и я сошлись на том, спрятать шип было довольно легко. Но я так думал до тех пор, пока у меня не возникли новые подозрения. В частности, первоначальная вишнево-алая окраска шелка несомненно была заменена желто-черной, дабы имитировать появление осы!..

Прошу вас, представьте себе: убийца подходит к креслу жертвы, вонзает в шею несчастной роковой дротик и тотчас выпускает осу! Яд так силен, что смерть наступает практически мгновенно. Если бы мадам Жизель и вскрикнула, крика никто не услышал бы из-за шума моторов. А если бы кто-то и обратил внимание на ее крик. — причина была бы ясна: над головой мадам, жужжа, летала оса! Вот и объяснение: оса ужалила несчастную женщину!.. Это, как я уже сказал, была «модель № 1».

Но, допустим, убийца понимал, что отравленный дротик могут заметить прежде, чем удастся убрать его. В таком случае версия естественной смерти отпадает. Вместо того, чтобы выбросить трубку, убийца кладет ее на такое место, где ее несомненно заметят при обыске самолета и признают орудием убийства. Убийца в этом случае создаст «впечатление расстояния». Ведь когда найдут и дротик, это сконцентрирует все подозрения, в определенном, ранее намеченном убийцей направлении!..

Теперь у меня была своя версия убийства: трое подозреваемых и предполагаемый четвертый — мсье Жан Дюпон. Ведь это он первым предположил «смерть от укуса осы» и он сидел в самолете так близко от мадам Жизели, что мог убить ее, даже не вставая с кресла. С другой стороны, думал я, — вряд ли он осмелился бы так рисковать!..

Я сосредоточил все внимание на «проблеме осы». Если убийца принес осу на борт самолета и выпустил ее в нужный момент в целях психологической мотивировки, значит, при нем должно было быть нечто наподобие коробочки, где до поры до времени он держал осу. Логично, меня заинтересовало содержимое карманов и багаж пассажиров «Прометея». И вот тут-то я наткнулся на то, что искал! Но, как ни странно, я нашел это у совершенно постороннего человека. В кармане у мистера Гэйля оказался пустой спичечный коробок фирмы «Брайант и Мэй». Но, по свидетельствам всех пассажиров, мистер Гэйль не ходил по проходу в конец салона. Он только выходил в туалет, то есть в противоположном от кресла № 2 направлении, после чего возвратился на свое место. Мои предположения казались невероятными, но мистер Гэйль, как выяснилось, мог совершить преступление. На такую мысль наталкивало меня содержимое его чемодана.

— Моего чемодана? — изумленно спросил Норман Гэйль. Он выглядел крайне удивленным и озадаченным. — Я даже не помню, что в нем было!

Пуаро добродушно улыбнулся Норману Гэйлю:

— Подождите минутку. Я еще не добрался до этого. Я лишь пересказываю вам мои первоначальные догадки, так сказать, «черновик».

Но продолжим. Теперь у меня было уже четыре человека, которые могли совершить преступление — с точки зрения благоприятной возможности: два стюарда, мистер Клэнси и мистер Норман Гэйль. И я принялся рассматривать дело с другой стороны, с точки зрения мотива. Ведь если мотив совпадет с возможностью, — убийца найден! Но увы! Я не мог обнаружить ничего похожего.

Мой друг инспектор Джепп обвинил меня в том, что я все чрезмерно усложняю.

Напротив, я подходил к вопросу в мотиве со всей возможной простотой! Судите сами, кому пошла бы на пользу смерть мадам Жизели? Очевидно, на пользу неизвестной дочери, так как она унаследует состояние. Отыскался также ряд лиц, которые в определенной степени зависели от мадам Жизели или, скажем, могли зависеть от ее расположения, насколько нам было известно. Пришлось прибегнуть к методу исключения.

Изо всех пассажиров самолета только один определенно и несомненно общался с Жизелью. Это была леди Хорбари. Ее мотивы были совершенно ясны.

Накануне дня вылета она посетила в Париже мадам Жизель. Леди была в отчаянии. Мне стало известно, что у нее есть друг — молодой актер.

Разумеется, актер легко мог разыграть роль американца и приобрести у антиквара трубку; он мог также, подкупив клерка из «Юниверсал Эйрлайнз», раздобыть сведения о том, что на этот раз мадам Жизель полетит именно двенадцатичасовым рейсом.

К этому времени мои представления о деле как бы расслоились. Я не видел возможности для леди Хорбари совершить преступление. И не мог усмотреть мотивов, которые толкнули бы на это стюардов, мистера Клэнси или мистера Гэйля.

Одновременно я решал проблему неизвестной дочери — наследницы Жизели.

Женаты ли мои подозреваемые? Если да, то дочь мадам Жизели, Анна Морисо, могла оказаться женой кого-то из них. В случае, если ее отец был англичанином, она могла быть воспитана в Англии. Жену Митчелла я вскоре увидел и из числа подозреваемых исключил: происходит из старинного дорсетского рода. Я узнал, что Дэвис ухаживает за девушкой, родители которой — и отец и мать — живы. Выяснилось, что мистер Клэнси — убежденный холостяк, а мистер Норман Гэйль по уши влюблен в мисс Джейн Грей.

Должен признаться: о происхождении мисс Джейн Грей я разузнавал весьма осторожно, так как из случайного разговора с нею выяснил, что она воспитывалась неподалеку от Дублина в приюте для сирот. Однако я убедился вскоре, что мисс Грей не была дочерью мадам Жизели.

Я составил своеобразную таблицу с результатами своих поисков: стюарды ничего не потеряли и ничего не выиграли от смерти мадам Жизели (хотя Митчелл явно пережил душевное потрясение); мистер Клэнси задумал написать новую книгу, сюжетом которой решил сделать убийство мадам Жизели и надеялся неплохо заработать, что ж до мистера Нормана Гэйля, то он катастрофически быстро терял практику. Мои раскладки и таблица не могли ничем помочь! Но в то же время я был убежден, что преступник — мистер Гэйль. Доказательством тому были порожний спичечный коробок и содержимое чемодана мистера Гэйля. И при всем при том Гэйль проигрывал, а не выигрывал от смерти Жизели. И тут я решил сделать допущение, предположив, что проигрыш — чисто внешнее и, должно быть, ошибочное впечатление.

Я решил завязать и поддерживать с мистером Гэйлем знакомство, по опыту зная, что ни один человек в разговоре не может рано или поздно не проявить себя, подливной своей сути. В каждом из нас живет неодолимое побуждение говорить о себе. Я попытался войти в доверие к мистеру Гэйлю. Я даже заручился его поддержкой, уговорив помочь мне шантажировать леди Хорбари. И вот здесь-то он впервые оступился...

Я задумал небольшой маскарад. Но когда Гэйль явился, чтобы сыграть свою роль, внешность его была до невозможности странной и смехотворной. Уверяю вас, никто не пытался бы сыграть своей роли так плохо, как претендовал на то мистер Гэйль. Какая же была тому причина? Сознавая собственную вину, Гэйль старался не показать, что он прирожденный актер. Однако стоило мне привести в порядок его нелепый грим, как его артистическое мастерство тотчас выявилось: сыграл он свою роль превосходно, и леди Хорбари даже не догадалась, кто он. Меня это убеждало в том, что и в Париже он мог, загримировавшись, выдавать себя за американца, а также вполне мог исполнить необходимую партию в «Прометее».

Тогда я обеспокоился судьбой мадмуазель Джейн. Она могла быть либо заодно с Гейлем, либо к свершившемуся непричастной, причем в последнем случае рисковала оказаться очередной жертвой. Проснувшись в одно прекрасное утро, Джейн могла бы обнаружить, что вышла замуж за убийцу.

Дабы предотвратить опрометчивую свадьбу, я увез мадмуазель Джейн в Париж в качестве своего секретаря. Во время нашего там пребывания наследница мадам Жизели заявила о своих правах на состояние. Увидев ее — я говорю об Анне Морисо, — я был поражен ее сходством с кем-то... Но никак не мог вспомнить, с кем именно. Я вспомнил, но — увы! — слишком поздно...

Стало известно, что Анна Морисо была в числе пассажиров «Прометея»!

Поначалу ее ложь, казалось, отбрасывала прочь все мои версии! Вот кто, несомненно, повинен в убийстве. Но, рассуждал я, если она виновна, у нее непременно должен быть сообщник — человек, купивший трубку и подкупивший Жюля Перро. Кто этот человек? Быть может, это муж Анны Морисо? Неожиданно я нашел правильное решение. Но, чтобы считать это решение единственным, мне надо было удостовериться в бесспорности одного предположения. Первоначально, полагал я, Анна Морисо не должна была лететь этим рейсом.

Я позвонил леди Хорбари и получил ответ: да, горничная Мадлен летела потому, что ее хозяйка пожелала этого в самую последнюю минуту, уже перед отъездом!...

Пуаро умолк и перевел дыхание. Мистер Клэнси прокашлялся и сказал:

— Э-хм, мне.. что-то не совсем ясно.

— И когда вы наконец прекратите именовать меня убийцей? — возмутился Норман Гэйль.

— Ни-ког-да! Вы и есть убийца... Погодите, я обо всем скажу.

Всю последнюю неделю мы с инспектором Джеппом занимались только вами... Верно, что вы стали дантистом, чтобы доставить удовольствие вашему дядюшке — Джону Гэйлю. Став его компаньоном, вы приняли и его имя, так как на самом деле вы были сыном его сестры, а не брата. Ваша настоящая фамилия — Ричардс. Под этой фамилией вы проживали прошлой зимой в Ницце. Тогда-то впервые вы и встретили Анну Морисо. Она была там со своей хозяйкой. История, которую нам рассказала Анна Морисо, была правдива относительно фактов ее детства, остальная же часть ее истории была тщательно подготовлена и отредактирована вами. Анна знала девичью фамилию своей матери. Мадам Жизель бывала в Монте-Карло, играла там, и там кто-то обратил на нее ваше внимание, упомянул при этом ее настоящее имя. Вы тотчас сообразили, что можно заполучить в наследство огромное состояние. Это притягательно подействовало на вашу натуру афериста и игрока. От Анны Морисо вы узнали о деловых связях леди Хорбари с Жизелью, и план преступления сам собою сформировался в ваших мыслях. Жизель, полагали вы, должна быть убита таким образом, чтобы все подозрения пали на леди Хорбари. Вы подкупили клерка в «Юниверсал Эйрлайнз» и устроили так, что Жизель должна была лететь тем же самолетом, что и леди Хорбари. Анна Морисо сказала вам, что поедет в Англию поездом, и вы никак не ожидали встретить ее в самолете! Это подвергло опасности и риску все ваши планы. Если бы полиция узнала, что дочь и наследница мадам Жизели находилась в момент убийства на борту «Прометея», подозрения, разумеется, тотчас пали бы на нее. Вы же рассчитывали, что она вступит в права наследства, имея полнейшее алиби благодаря тому, что в момент совершения убийства находилась в поезде или на борту парохода. Тогда бы вы женились на Анне Морисо. Вы знали, что Анна любит вас самозабвенно, однако вас прежде всего интересовали деньги.

А тут внезапно возникло еще одно осложнение. В Ле Пине вы повстречали мадмуазель Джейн Грей и сами потеряли разум от любви к ней. Страсть толкнула вас на гораздо более рискованную игру.

Теперь вы намеревались заполучить и деньги, и любимую девушку. Вы ведь шли на преступление прежде всего во имя денег и не собирались отказываться от них. Вы напугали Анну Морисо, сказав ей, что если она немедленно заявит о себе и о своих правах на наследство, то тем самым навлечет на себя подозрения в убийстве. Вы убедили ее взять отпуск на несколько дней, поехали с нею в Роттердам и там зарегистрировали брак. Должным образом вы натаскали Анну во всех деталях и заранее снабдили инструкциями о том, как она должна заявить о своих правах на наследство: она не станет говорить ни слова о службе в качестве горничной у леди и непременно подчеркнет, что ее муж во время убийства находился за границей.

К несчастью для преступника, прибытие в Париж Анны Морисо совпало с моим приездом. Меня сопровождала мисс Грей. Это вас никоим образом не устраивало! И мадмуазель Джейн, и я — мы оба могли узнать в Анне Морнсо горничную Мадлен, служанку леди Хорбари. Вы попытались заблаговременно связаться с Анной, но вам не удалось. В конце концов вы прибыли в Париж и узнали, что ваша жена ушла к адвокату. Когда она возвратилась и рассказала вам о встрече со мной, ваша мысль лихорадочно заработала. Теперь более всего вы надеялись на то, что ваша новоиспеченная жена недолго будет владеть своим богатством. К тому же вы оба после свадьбы желали поскорее покинуть места, связанные с убийством. Трогательно! Полагаю, вы сперва хотели проделать все это не спеша. Вы, Гэйль, уехали бы в Канаду под предлогом потери практики.

Там вы жили бы под фамилией Ричардс и ваша жена присоединилась бы к вам.

Вскоре миссис Ричардс скончалась бы, оставив все свое состояние вам, неутешному вдовцу. Тогда вы вновь возвратились бы в Англию, но уже под именем Нормана Гэйля... Вы имели бы и богатство, достаточное для удачных спекуляций, и смогли бы жениться на Джейн. Но вы решили ускорить события: зачем попусту терять столько времени!

Пуаро вновь умолк, а Норман Гэйль, запрокинув голову, расхохотался:

— Вы, мсье Пуаро, здорово отгадываете, что намереваются делать люди!

— Вам подошла бы профессия сочинителя, мистера Клэнси! — В голосе Гэйля звучала ненависть. — Да никогда в жизни я еще не слышал подобной смеси клеветы и чепухи! То, что вы навоображали и представляете себе, мсье Пуаро, едва ли может служить доказательством!..

Пуаро мгновение пристально глядел на Нормана Гэйля, потом почти торжественно изрек:

— Возможно. Но в таком случае, у меня есть доказательства!

— Неужели? — с издевательской ухмылкой вскричал Норман Гэйль. — Может, у вас есть доказательства того, как я убил старуху Жизель? Но все пассажиры превосходно знают и подтвердят, что я никогда не проходил мимо нее!

— Сейчас я расскажу вам, как вы совершили преступление! — сказал Пуаро. — Что вы скажете о содержимом вашего чемодана? Вы ехали на отдых.

Зачем брать белый льняной пиджак дантиста? Вот какой вопрос задал я себе. И ответил: потому что он похож на куртку стюарда!

Вот вам весь путь, по которому вы шли. Когда стюарды подали кофе и удалились в другое отделение «Прометея», вы продефилировали в туалет, надели там свой пиджак, набили щеки ватными тампонами, вышли в салон, схватили из ящика в буфетной кофейную ложку, с ложкой в руке быстро направились к столику Жизели. Вонзили дротик в шею жертвы, мгновенно открыли спичечный коробок, выпустили осу, поспешили обратно в туалет, сняли пиджак и, уже не торопясь, возвратились на свое место. Все заняло каких-нибудь полторы-две минуты. Подчеркиваю психологический фактор; никто никогда не обращает внимания на стюарда. Единственным человеком, который мог бы вас опознать, была мадмуазель Джейн. Но вы же знаете женщин! Как только женщина остается одна (особенно если она путешествует в обществе привлекательного молодого человека), она тотчас щелкает замочком сумочки, чтобы взглянуть в зеркальце, напудрить нос и освежить помаду!..

— В самом деле? — продолжал глумиться Гэйль. — Интереснейшая теория; но она абсолютно несостоятельна! Что-нибудь есть у вас еще?

— О! Еще много, — спокойно продолжал Пуаро. — Как я уже утверждал, в доверительном разговоре любой человек способен себя разоблачить... Вы довольно дерзко упомянули, что были на ферме в Южной Африке. Вы только не сказали — это я уже выяснил позже, — что эта ферма была змеиным питомником...

Только теперь впервые Норман Гэйль невольно выказал страх. Он вновь попытался возразить, но слова явно не повиновались ему...

— Вы побывали там, — продолжал Пуаро, — под своим собственным именем Ричардса! Вашу фотографию, переданную туда нами по фототелеграфу, там опознали. По этой же фотографии вас опознали и в Роттердаме как некоего Ричардса, женившегося на Анне Морисо!

Норман Гэйль снова попытался заговорить, но звуки, клокоча, застревали у него в горле. Он мгновенно осунулся. Красивый, энергичный молодой человек внезапно превратился в ясное жалкое существо, чьи губы дрожали, а глаза искали спасительного сочувствия и... не находили его...

— Вас погубила торопливость, — сказал Пуаро. — А начальница «Института Марии» еще более ускорила события, отправив телеграмму Анне Морисо.

Игнорировать эту телеграмму было бы неразумным. Вы внушили жене, что если она не скроет некоторых фактов, то или ее, или вас качнут подозревать в убийстве, коль уж, к несчастью, вы оба оказались в самолете во время совершения преступления. Когда же, встретившись с Анной, вы узнали о ее беседе со мной, вы заторопились еще больше. Испугались, что я узнаю правду от Анны, а может, думали, что она и сама начинает подозревать вас. Вы вынудили ее покинуть гостиницу, усадили в поезд, согласованный с пароходным расписанием. Там вы силой заставили Анну Морисо принять синильную кислоту и зажали в ее руке пустой флакончик.

— Отвратительная ложь!

— О нет! На шее Анны были синие следы пальцев. — Отвратительная, гадкая, гнусная ложь!

— Вы второпях даже оставили отпечатки ваших; пальцев на флаконе!..

— Вы лжете! Я был в пер...

— А-а! Вы были в перчатках? Я полагаю, мсье, что это небольшое признание окончательно изобличает вас...

Побагровев от ярости, с перекосившимся до неузнаваемости лицом, Гэйль кинулся на Пуаро. Инспектор Джепп, однако, опередил его. Схватив Гэйля за руки, Джепп громко и отчетливо произнес:

— Джеймс Ричардс, он же Норман Гэйль! Вы арестованы по обвинению в преднамеренном убийстве! Должен вас предупредить, что все, сказанное здесь вами, будет внесено в протокол и использовано в качестве доказательств. Страшная дрожь сотрясала тело Нормана Гэйля. Казалось, он на грани коллапса.

Двое констеблей в форме, за дверью ожидавшие приказа, вошли в комнату и увели арестованного.

Оставшись наедине с Пуаро, мистер Клэнси в порыве исступленного восторга сделал судорожно-глубокий выдох.

— Мсье Пуаро! — вскричал он. — Это самый поразительный случай в моей жизни! Вы были великолепны!..

Пуаро, скромно потупившись, улыбнулся в усы:

— Нет, нет! Здесь, бесспорно, есть и заслуги инспектора Джеппа. Он прямо-таки творил чудеса, когда доказывал, что Гэйль — это Ричардс! Канадская полиция уже давно разыскивала некоего Ричардса. Подозревали, что девушка, с которой тот одно время был близок, покончила с собой по его вине, причем некоторые детали и факты указывали на то, что это не самоубийство, а убийство...

— Ужасно! — пролепетал мистер Клэнси, каким-то птичьим голосом.

— Гэйль — убийца! — сказал Пуаро. — И как это уже не раз бывало, он был из тех, кто особо опасен, так как он привлекателен и нравится женщинам...

Мистер Клэнси робко кашлянул:

— Бедная девушка, эта Джейн Грей...

— Да, я уже толковал с нею о том, что жизнь бывает очень жестока. Но девочке не откажешь в мужестве! Она сумеет преодолеть трудности.

Пуаро машинально сложил в стопку газеты, разбросанные Гэйлем в его диком прыжке. В одной из газет его внимание привлекло какое-то фото. Это был снимок из колонки светской хроники: Венетия Керр в день скачек «разговаривает с лордом Хорбари и со своей приятельницей», гласила подпись под снимком.

Пуаро вручил газету со снимком мистеру Клэнси:

— Видите? А через год, я уверен появится объявление: «Закончены приготовления, и вскоре состоится свадьба лорда Хорбари и Венетии Керр.» И знаете, кто устроил эту свадьбу? Мсье Эркюль Пуаро! И еще одну свадьбу я устрою!

— Леди Хорбари и мистера Барраклоу?

— О нет! Свадьбы подобных персонажей меня не занимают! — Пуаро доверительно наклонился вперед. — Нет, я говорю о свадьбе мсье Жана Дюпона и мисс Джейн Грей... Этим молодым людям я симпатизирую...

Спустя месяц мисс Джейн зашла в контору мсье Пуаро.

— У меня есть причины ненавидеть вас, мсье Пуаро. — Она была бледна, под глазами темнели круги. Пуаро мягко обратился к девушке:

— Что ж, дитя мое, если хотите, можете меня немножко ненавидеть. Но я уверен, вы предпочитаете смотреть правде в лицо! К чему вам призрачное счастье? В раю Нормана Гэйля вы прожили бы недолго. У таких, как он, есть застарелый порок: они привыкли избавляться от женщин...

— О Норман... — грустно вздохнула Джейн. И, после паузы, добавила: — Я никогда в жизни никого уже больше не смогу полюбить...

— Разумеется, — согласился Пуаро. — Эта сторона жизни уже навеки окончена для вас...

Джейн, не уловив улыбки в его добродушной интонации, кивнула.

— Мсье Пуаро, — сказала она, — теперь все, что мне нужно — это хорошая, интересная работа! Чтобы я могла забыть...

— Я советовал бы вам, Джейн, поехать в Персию с Дюпонами. Это чрезвычайно интересно.

— Но... переговоры с ними обо мне... Разве это были переговоры всерьез? Это не было только для... видимости?

— Наоборот, дитя мое, — Пуаро покачал головой. — Я так увлекся в последнее время археологией и допотопной керамикой, что и в самом деле отправил нашим археологам чек с обещанным пожертвованием! Как я узнал сегодня утром, они весьма надеются на то, что вы присоединитесь к их экспедиции. Вы умеете рисовать?

— Да. В школе я рисовала — и неплохо.

— Отлично. Полагаю, путешествие доставит вам наслаждение.

— Они действительно хотят, чтоб я поехала?

— Даже рассчитывают на это.

— Что ж... — подавляя вздох, сказала Джейн. — Уехать бы поскорее и далеко-далеко. — Ее лицо слегка зарделось. — Мсье Пуаро... — она взглянула на Эркюля с недоверием, — я была неплохим секретарем, не правда ли? Вы... Не будете ли вы так добры...

— Добр? — притворно ужаснулся Пуаро. — Могу вас заверить, мадмуазель, что, если речь идет о деньгах, я — деловой человек! — Он казался таким обиженным, что Джейн поторопилась попросить прощения.

— А теперь, я думаю, — помолчав, с облегчением сказала она, — мне лучше походить по музеям и хотя бы поглядеть на эти доисторические гончарные изделия...

— Превосходная мысль!

На пороге кабинета Джейн в нерешительности остановилась, затем вернулась.

— Быть может, мсье, вы не были добры вообще, но, в частности, ко мне вы были очень добры!.. — Она, искренне смущенная, чмокнула Пуаро в макушку и поспешно вышла.

— О! Это очень мило! — сказал мсье Эркюль Пуаро.

1

Дыня-канталупа – разновидность очень сладких и сочных дынь с жесткой шероховатой коркой и сильным ароматом (по названию города в Италии, где начали выращивать этот сорт).

2

Эллен Элис Терри (1848—1928) – английская актриса, которая в последней четверти XIX века была ведущей исполнительницей в шекспировских пьесах.

3

Буколическая жизнь – Мирная жизнь на лоне природы; от названия жанра литературных произведений. В «буколиках» описываются прелести пастушеской жизни и сельского быта.

4

Лобелия – травянистое растение с гроздьями синих, красных или белых цветов, родом из Северной Америки.

5

Сердечно рад, мосье (фр.)

6

Молодость! (фр.)

7

Не правда ли? (фр.)

8

Мамочка, поиграй со мной! (фр.)

9

Да займись же чем-нибудь, Марсель! Поиграй в мяч! (фр.)

10

Я развлекаюсь (фр.)

11

…вскоре после этого началась война. – Имеется в виду Первая мировая война 1914—1918 годов.

12

Счастливого пути! (фр.)

13

Криппен (1862—1910) – преступник, отравивший жену и расчленивший ее труп. Бежал с любовницей в Америку, но был опознан, арестован и приговорен к смертной казни.

14

Кью (или Кью Гарденз) – большой ботанический сад в западной части Лондона, основанный в 1759 году.

15

Что ж (фр.)

16

В курс дела (фр.)

17

Ax, это же просто великолепно! (фр.)

18

Что за мысль! (фр.)

19

Женщины (фр.)

20

Охотничья собака (фр.)

21

Безусловно (фр.)

22

Конечно, конечно (фр.)

23

Испанский (фр.)

24

Обычного вина (фр.)

25

Маленький соблазн (фр.)

26

Нежные чувства (фр.)

27

…И рука все еще пахнет кровью. – Слова леди Макбет из трагедии Шекспира «Макбет» (акт V, сц. 1; перевод Б. Пастернака).

28

Диффамация (от лат. «порочу») – в уголовном праве некоторых стран распространение порочащих сведений, которые в отличие от клеветы могут и не быть ложными.

29

Совершено верно (фр.)

30

Здесь обыгрывается строка «– Добро пожаловать в мою гостиную, – сказал паук мухе» из стихотворения «Паук и муха» английской писательницы Мэри Хоуитт (1799—1888).

31

«Ты, женщина!» – Библейская аллюзия. Ветхий Завет, Книга Судей, IX: 54.

32

Что за выдумки! (фр.)

33

Ну-ну! (фр.)

34

Ну вот! (фр.)

35

…пить и веселиться, ибо завтра умрем. – Библейская аллюзия. Новый Завет, Первое послание к Коринфянам, XV: 32.

36

Вот беда (фр.)

37

Какая мерзость (фр.)

38

Что там такое? (фр.)

39

Вайолет – по-английски «фиалка».

40

Черт возьми! (фр.)

41

Да, да (фр.)

42

Друзья мои (фр.)

43

«Счастливые семьи» – детская карточная игра. На картах изображены определенные персонажи, которые нужно расположить по соответствующим «семьям».

44

Тупик (фр.)

45

Боже мой! (фр.)

46

Ну конечно (фр.)

47

Я (фр.)

48

Друзья (фр.)

49

«Дейли ньюсмонгер»– название лондонского бульварного листка.

Content

Кристи Агата Том 6

ТРАГЕДИЯ В ТРЕХ АКТАХ

Действующие лица

Акт первый «Подозрение»

Глава 1 «Вороново гнездо»

Глава 2 Внезапная смерть

Глава 3 Сэр Чарлз сомневается

Глава 4 Современная Элайн

Глава 5 Бегство

Акт второй «Уверенность»

Глава 1 Сэр Чарлз получает письмо

Глава 2 Исчезновение дворецкого

Глава 3 Кто из них?

Глава 4 Показания прислуги

Глава 5 В комнате дворецкого

Глава 6 Чернильное пятно

Глава 7 Расследование продолжается

Акт третий «Разоблачение»

Глава 1 Миссис Беббингтон

Глава 2 Леди Мэри

Глава 3 Снова появляется Эркюль Пуаро

Глава 4 Пуаро включается в расследование

Глава 5 Подозреваемые

Глава 6 Синтия Дейкерс

Глава 7 Капитан Дейкерс

Глава 8 Анджела Сатклифф

Глава 9 Мюриэл Уиллс

Глава 10 Оливер Мендерс

Глава 11 Пуаро устраивает званый вечер

Глава 12 Поездка в Джиллинг

Глава 13 Миссис де Рашбриджер

Глава 14 Мисс Милрей

Глава 15 Занавес падает

Тайна смерти итальянского графа

СМЕРТЬ В ОБЛАКАХ

Глава 1 «Прометей» вылетает из Парижа

Глава 2 «...Ваш счет, мадам...»

Глава 3 Кройдон

Глава 4 Дознание

Глава 5 После дознания

Глава 6 Мэтр Тибо сообщает кое-какие сведения

Глава 7 Вероятности и возможности

Глава 8 Список

Глава 9 Элиза Грандье

Глава 10 Черная записная книжка

Глава 11 Американец

Глава 12 В поместье Хорбари

Глава 13 У мсье Антуана

Глава 14 На Мюзвелл-Хилл

Глава 15 Блумсбари. Кардингтон-Сквер, 47

Глава 16 Мсье Пуаро намечает план кампании

Глава 17 В Вэндсворсе

Глава 18 На улице Королевы Виктории

Глава 19 Визит мистера Робинсона

Глава 20 На Хэрли-стрит

Глава 21 Три ключа

Глава 22 Джейн переходит на другую работу

Глава 23 Анна Морисо

Глава 24 Сломанный ноготь

Глава 25 «Боюсь, что...»

Глава 26 Послеобеденный разговор

1