Богдан Сушинский

Полюс капитана Скотта

Часть первая

Хроника полярного странника

Нигде природа не преподносит нам столь жестокие уроки жизни, как на безжизненных полях Антарктиды.

Автор

1

Пробиваясь сквозь ледовое поле, парусник медленно, с какой-то суровой величественностью, входил в чистые воды залива, в котором все поражало своей призрачной обманчивостью: и изрезанная небольшими фьордами береговая линия, которая на самом деле была сотворена из почерневшего под летним антарктическим солнцем пакового льда; и прибрежные скалы, каждая из которых в любую минуту могла переместиться или обрушиться на глазах у изумленных странников, поскольку в действительности была всего лишь айсбергом…

И только стайка императорских пингвинов, напоминавшая собрание аристократического «Английского клуба», невозмутимо представала перед ними во всей своей экзотической реальности, блистая на предзакатном солнце безукоризненностью своих черных «смокингов» и искристой белизной накрахмаленных снежной пылью «рубашек».

Когда, буквально у подножия айсберга, барк «Терра Нова» все-таки сумел развернуться правым бортом к «причалу», нацеливаясь на видневшийся в восточной оконечности гавани ледовый канал, пингвинья публика с истинно королевской сдержанностью поприветствовала команду на своем клокочущем гортанном наречии.

— Похоже, эти «полярные чиновники» действительно кое-что смыслят в мореходном искусстве, — проворчал командир судна Эдвард Эванс, опуская бинокль, которым вот уже в течение десяти минут настойчиво обшаривал окрестное прибрежье в поисках хоть какого-то выхода из очередной ледовой западни.

— Во всяком случае, они ведут себя, как подобает джентльменам, — признал начальник экспедиции Роберт Скотт, — хотя все еще не понимают, кто мы такие и какого дьявола вторгаемся в их владения.

При своем невзрачном росте и стройной комплекции, он казался рядом с рослым, плечистым лейтенантом военно-морского флота Эвансом случайно оказавшимся на капитанском мостике юнгой, поскольку даже полярная меховая куртка не придавала его фигуре сколько-нибудь заметной солидности. И лишь холодный, волевой взгляд этого капитана первого ранга[1], под которым поеживался не один прожженный «морской волк», да еще непроницаемое, застывшее выражение утонченно-«римского», но уже испещренного морщинами, обожженного полярными ветрами лица свидетельствовали, что экспедиция находится во власти человека, хорошо знающего цену подобным морским «прогулкам». Как, впрочем, и цену жестоким красотам Антарктики.

— Не прикажете ли пригласить на борт местного лоцмана, сэр? — подыграл ему стоявший за спинами капитанов штурман Гарри Пеннел.

— Самое время, — Скотт с интересом наблюдал за тем, как пингвин-вожак, державшийся все это время впереди стаи, у самой кромки воды, что-то недовольно пророкотал и важно последовал по ледовому припаю вслед за судном, увлекая за собой остальных «встречающих». Поведение этих обитателей ледового континента настолько выразительно поддавалось человеческому толкованию, что Скотт невольно увлекся им. — А заодно пригласите и представителя местной власти.

— По-моему, господин, который держится впереди толпы, явно смахивает на генерал-губернатора этой колонии, — заметил Пеннел. — И настроен, судя по всему, решительно.

Все, кто пребывал в это время на капитанском мостике и рядом с ним, сдержанно улыбнулись.

— Что там показывают ваши наблюдения, лейтенант? — обратился начальник экспедиции к Пеннелу.

— Шестьдесят градусов одна минута южной широты и сто семьдесят восемь градусов двадцать девять минут западной долготы, сэр, — доложил тот. — Если открывающийся в западной части этого несуществующего залива канал выведет нас на чистую воду, но при этом не заставит уйти на северо-восток, то не исключено, что к утру мы все-таки окажемся в районе, при котором на дальнем правом траверзе[2] будет виден мыс Крозье.

— То есть, таким образом, мы войдем в море Росса, — пропыхтел сигарой Скотт.

— Что совершенно справедливо, сэр, — ответил штурман фразой, которой обычно отвечал на вопросы любого участника экспедиции.

Капитан вновь обратил свой взор на берег и, по привычке, принялся что-то бормотать себе под нос. Поначалу все, кто не ведал об этой «деликатной странности» капитана, пытались прислушиваться к его бормотанию, переспрашивать, уточнять у него или друг у друга…

Понятно, что Скотту это порядком надоело, и однажды, еще в порту, не выдержав, он громогласно, на всю палубу, объявил: «Довожу до вашего сведения, господа, что все свои сокровенные мысли я доверяю только собственной сигаре. И то лишь потому, что знаю: все, что будет мной произнесено, тут же испепелится в ее пламени! Поэтому впредь в мои беседы с сигарой прошу не вмешиваться!»

Расспросов после этого стало меньше, но даже негромкое обращение к себе капитана некоторые хитрецы пытались списывать на его ворчание и объяснять его стремлением «поговорить с собственной сигарой». Однако в эти минуты он действительно беседовал только со своей сигарой, хотя всем присутствующим хотелось бы знать, о чем они там воркуют.

Кстати, о сигаре… После экспедиции на «Дискавери»[3] капитан долго отучал себя от «пиратской», как называла ее Кетлин, трубки, переходя на джентльменскую сигару. Результаты стараний жены сказывались до сих пор: даже на полуобледенелой палубе судна он появлялся с неизменной сигарой во рту, противопоставляя себя всем остальным, явно «пиратствующим», офицерам.

— Я к тому, господа, — повысил голос капитан, вынув на какое-то время сигару изо рта, — что вхождение в море Росса как раз и станет нашим официальным вхождением в прибрежные воды Антарктиды. Не забудьте уведомить об этом команду, штурман.

— Понимаю: «вхождение в Антарктиду» должно стать такой же морской традицией, как и пересечение экватора.

— Только еще более торжественной.

— Позволю себе напомнить, сэр, что в данной экспедиции «вхождение» совпадет с Рождеством, которое нам предстоит встречать уже завтра.

— Черти б вас исполосовали, лейтенант! — встрепенулся Эванс, на минутку отрываясь от бинокля. — Что же вы до сих пор молчали о праздновании?! Коку об этом событии уже напомнили?

— О Рождестве я только что напомнил вашему первому помощнику, лейтенанту Кемпбеллу, сэр. Сейчас они с коком Клиссальдом и буфетчиком Хупером колдуют над подбором продуктов и над праздничным меню. В которое, полагаю, будет включено мясо добытого вами накануне тюленя, сэр.

— Обычно это не прибавляет мне аппетита.

— А ведь прекрасный был выстрел, смею заметить; такому позавидовал бы любой охотник.

— Рождество в Антарктиде, в разгар антарктического лета! — удивленно повел подбородком командир барка, не обращая внимания на лестный отзыв штурмана по поводу его меткости.

— Смею заметить, такие рождественские каникулы достаются на этой планете не каждому. И потом…

Он хотел сказать еще что-то, но в это время раздался крик матроса, сидевшего на грот-мачте[4], в «вороньем гнезде» навигатора:

— Канал, к которому мы приближаемся, длится около мили, сэр! Лед мелкий и подвижный! За каналом вижу чистую воду! Много чистой воды, сэр!

— Неужели мы действительно когда-нибудь выберемся из этой ледовой трясины?! — усомнился командир «Терра Новы». — Уже вторую неделю мы попадаем из одной ледовой западни в другую, еще более безутешную.

— Что совершенно справедливо, сэр, — со свойственной ему невозмутимостью обронил Пеннел.

— В Антарктиду, джентльмены, приходят не для того, чтобы возмущаться её бытием, — возразил Скотт, — а для того, чтобы познавать, восхищаться и благодарить. Уже хотя бы за то благодарить, что мы с вами все еще стоим на мостике судна, а не лежим на дне или не скитаемся по льдинам как полярные странники.

— Не знаю, стоит ли она благодарения, — решительно пожал плечами Эванс. — В моем восприятии Антарктида по-прежнему предстает «мертвой землей мертвых».

— «Мертвой землей мертвых»?! — удивленно передернул подбородком Скотт.

— Вот именно, — отрубил командир судна. В последнее время он вел себя так, словно считал появление своего корабля в антарктических водах неким недоразумением: зачем переться в это скопление льдов, если вокруг целые океаны «открытой» воды?! И мысленно винил в этом Скотта.

И если начальник экспедиции до сих пор не сделал ему замечания, то лишь потому, что понимал: не время выяснять отношения, тем более — с командиром судна. Не та ситуация. Поэтому он только пожал плечами и пробубнил себе под нос… Но явно обращаясь не к сигаре…

— «Мертвая земля мертвых». Никогда раньше подобного определения слышать не приходилось. А что, в нем есть нечто такое… От «философии жизни и смерти».

2

В ледовый канал они входили словно в берега извилистой реки с заснеженными холмистыми берегами. Может быть, поэтому капитану Скотту вспомнились берега Темзы, заполненные толпами людей, приветствовавших их «Терра Нову»; расцвеченные мачты судов, провожавших полярников протяжными гудками, и множество яхт и шлюпок, которые, поражая цветами и формами своих парусов, составляли поистине королевский эскорт.

— Тебе не кажется, что они встречают нас как триумфаторов? — нежно прикоснулась к его руке Кетлин. До сих пор она держалась как бы на расстоянии, чтобы не затенять своим присутствием «маленькую фигуру великого первооткрывателя», как однажды отозвалась о своем супруге.

— Увы, пока что они всего лишь с ликованием провожают нас в экспедицию, — с какой-то затаенной, почти мистической грустью в голосе произнес Скотт.

— Но в экспедицию, о которой ты столько мечтал! — напомнила ему супруга. — Чего тебе еще желать?

— Есть одно желание, — с грустной лукавинкой во взгляде произнес капитан. — Хотелось бы, чтобы с таким же ликованием встречали. Или хотя бы просто… встречали; причем такими же, вполне здоровыми, стоящими на палубе…

— Эй-эй, великий мореплаватель Скотт! — с улыбкой на устах и явно ребячась, подергала его за руку Кетлин. — С подобными настроениями в море не выходят! Это вам любой морской волк скажет. И запомните мои слова, адмирал двух океанов: после покорения Южного полюса встречать вас выйдет весь Лондон, вся Британия.

Скотт попытался так же подбадривающе улыбнуться жене, однако улыбка получилась столь же наигранной, как и ее предсказание. От Роберта не скрылось, что весь прошлый вечер, пока он занимался деловыми письмами и прочими бумагами, Кетлин буквально металась по своей комнате, а ночью, отвернувшись, плакала, пытаясь скрыть при этом свои слезы. И хотя капитан напомнил жене, что завтра они всего лишь будут участвовать в официальных проводах судна, после которых «Терра Нова» зайдет в порт Гринхайт, откуда они вдвоем вернутся в Лондон, чтобы вновь взойти на борт лишь через несколько дней, — ее это не успокоило.

Утром, пока он брился, Кетлин горячечно набрасывала на альбомном листе его профиль, хотя — Роберт знал это — из подобных набросков уже можно было бы создавать целую галерею; а затем произнесла вслух то, что ни разу не решалась произносить ни до, ни после этого случая:

— Отменить экспедицию теперь уже вряд ли возможно, это я понимаю. Но подумай, стоит ли тебе идти к самому полюсу.

— Вот как?! — непонимающе уставился на нее капитан.

— Я хотела сказать: «Стоит ли идти к нему именно тебе?». В любом случае эта экспедиция так и останется в памяти научного мира, как «экспедиция Скотта». Ты имеешь на это право, поскольку достаточно рисковал для этого своей жизнью. Да и здесь, в Англии, достаточно много усилий приложил, чтобы экспедиция состоялась.

— Мне знакомо ваше умонастроение, леди Кетлин, — возражая, он всегда обращался к ней только так: «леди Кетлин». Так у них повелось еще со времен предсвадебных встреч. — Но если бы я не намерен был достичь полюса, то вообще не затевал бы ни этот поход, ни даже подготовку к нему. Устыдитесь своей минутной слабости, жена капитана первого ранга.

— Возможно, во мне бунтует сугубо женское предчувствие, — извиняющимся тоном молвила Кетлин. — Однако это уже не настроение, а… предчувствие. Подобные страхи, увы, часто сбываются.

— Если бы древние англосаксы руководствовались предчувствиями своих жен, мы не имели бы не только заморских территорий, но и самой Британии, — с суровым спокойствием парировал Роберт.

— Ответ, достойный истинного британца, сэр, — покорно признала Кетлин, однако глаза ее суше от этого не стали.

Уже по пути из Новой Зеландии к ледовому материку Скотт не раз сожалел и о том, что слишком мало времени проводил в те прощальные дни с женой и сынишкой, и о том, что был с ней по-джентльменски немногословным и по-английски чопорным.

Кетлин, конечно, видела, сколько сил и времени отнимали у него бесконечные хлопоты по сбору средств, которых до последних дней катастрофически не хватало, а также официальные встречи да бесконечные выступления и переговоры. Однако вся эта суета могла служить капитану оправданием только перед «леди Кетлин», но не… перед самим собой.

К ее чести, больше к своим предчувствиям Кетлин не обращалась. А в те дни, которые им обоим оставалось провести в столице, еще и всячески помогала ему советами. Как это было, например, во время переговоров по поводу контракта с агенством «Сентрал ньюс эдженси»[5] о закреплении за ним исключительного права на освещение экспедиции, а также права последующей передачи этой информации по телеграфу редакциям различных газет и журналов. Или еще более трудных переговоров с редакцией газеты «Дейли миррор», попросившей у начальника экспедиции исключительного права на публикацию всех связанных с ней фотоснимков и кинохроники.

И даже пожурила Роберта, когда во время прощального делового обеда, на который сошлись потенциальные меценаты, он опрометчиво, как считала «леди Кетлин», заявил, что не имеет такой твердой уверенности в успехе полярной экспедиции, какую высказывают в эти дни многие английские газеты.

— Поймите, мой великий мореплаватель Скотт, — почти осуждающе произнесла она, — что истинная уверенность в неминуемом покорении полюса должна исходить от вас, и, прежде всего, от вас. Поэтому какие-либо сомнения здесь не уместны.

— Но они возникают. Если бы мы не были так стеснены финансово, мы значительно лучше подготовились бы к нашей одиссее. Особенно это касается подготовки судна, от состояния которого зависит успех всего первого этапа экспедиции. Взгляни хотя бы на это, — положил он на стол, за которым Кетлин завершала работу над проектом своей очередной скульптуры, три страницы, на коих капитан «Терра Новы» Эдвард Эванс доказывал острейшую потребность команды в краске, парусине, смоле, гвоздях, досках; во множестве других товаров и инструментов.

Кетлин с самым серьезным выражением лица ознакомилась с заявкой капитана, отодвинула ее и строго сказала:

— Все эти неурядицы должны волновать только Эванса и вас, мой великий мореплаватель Скотт. Но никак не романтиков из Королевского географического общества или тех промышленников, которые от щедрот своих подают вам милостыню с усеянного чеками финансистского стола.

— Именно так, «милостыню», признаю, — проворчал Роберт.

— Вы же всегда должны помнить резюме президента общества майора Леонарда Дарвина, высказанное им сегодня во время прощального завтрака с вами: «Достаточно нескольких минут разговора с капитаном Скоттом или с кем-либо из его сотрудников, чтобы убедиться, что они полны решимости добиться своего или погибнуть. Вот он каков — дух этой антарктической экспедиции!»

— Вы правы, леди Кетлин, именно в таком духе он и высказался, — задумчиво признал Роберт.

— Я даже знаю, что ты записал эти слова в свой дневник, чтобы затем использовать в очередной книге, но их еще следует запомнить и осознать. Хотя, признаться, сам этот девиз: «Добиться своего или погибнуть» меня не очень-то вдохновляет. Особенно своей второй частью.

— Мне куда больше запомнился его спич о том, что в ходе подготовки к экспедиции капитану первого ранга Скотту пришлось действовать как моряку, купцу, исследователю, администратору, вербовщику, а главное, — как нищему, везде, где только можно, выпрашивающему подаяние. Он конечно же прав, да только лично я с таким положением не согласен, ибо не подобает Великой Британии подобным образом относиться к походу, который она официально назвала «Британской антарктической экспедицией»; не к лицу ей это, не по-джентльменски все это выглядит. К тому же меня очень тревожит финансовое положение большинства семей тех, кто намерен подарить империи целый континент. Пусть даже ледовый.

— А тут еще вмешался этот трагический случай со смертью короля Эдуарда, — поддержала его Кетлин, — которая сильно отвлекла внимание англичан от твоей экспедиции, как и вызванный этим национальный траур. Как бы мы ни истолковывали причину его кончины, в любом случае смерть короля Британии накануне британской экспедиции к Южному полюсу может восприниматься лишь, как очень плохая примета. Оч-чень плохая…

— Что-то я не припоминаю ее среди древних морских примет или примет полярников, — благодушно обронил Скотт. — Всего лишь смерть очередного короля — только и всего.

— Очевидно, потому и не припоминаешь, что короли, как правило, умирают не так часто, как моряки и полярники.

— Поразительно точное наблюдение, леди Кетлин, — невозмутимо признал Скотт.

Кетлин давно заметила, что его умение шутить, язвить и возмущаться, совершенно не меняя при этом ни выражения лица, ни интонации, способно было поразить не только джентльменов «старой кембриджской закалки», но и превосходивших самих себя в невозмутимости британских иезуитов.

— Поэтому просьба к вам, мой великий мореплаватель, — не позволила выбить себя из седла супруга, — даже если вам и не удастся достичь своей антарктической цели, окажите любезность: не торопитесь умирать! По отношению ко мне ваша гибель — это не по-джентльменски.

Однако по-настоящему Кетлин восприняла упрек мужа в адрес империи лишь после того, как услышала его речь на собрании членов Королевского географического общества. На самом взлете своей эмоциональности он вдруг сказал: «Я полагаю, леди и джентльмены, что стремление достигнуть точки земной поверхности, на которую еще не ступала нога человека; пункта, которого не видел человеческий глаз, — уже само по себе заслуживает похвалы. А уж когда речь идет о точке, столько лет волновавшей воображение цивилизованного мира и занимающей единственное в своем роде положение географического полюса Земли, — достижение ее вообще перестает относиться к области чувств и перерастает в нечто большее, нежели обычный спортивный интерес. Оно взывает к нашей, британской национальной гордости и к нашим великим традициям.

Именно поиски этой заветной точки становятся убедительным доказательством того, что народ наш по-прежнему способен преодолевать трудности, не пасует перед ними и, как и прежде, остается в авангарде прогресса»[6].

Так вот, зная, с какими трудностями сопряжена подготовка экспедиции, Кетлин мгновенно уловила в словах мужа сомнение в том, что это «взывание к британской национальной гордости» и к великим британским традициям находит надлежащий отзыв в сердцах уже хотя бы тех британцев, от которых напрямую зависит успех антарктического похода. И была недалека от истины. Как недалека была от истины и в том случае, когда усомнилась, что британская нация все еще находится «в авангарде прогресса».

— Мы уже прошли около мили, — вырвал Скотта из потока воспоминаний голос Эванса, — однако впереди все еще видны ледяные поля.

— К ним пора привыкать, лейтенант, — спокойно ответил Скотт. — Мы ведь с вами стремились в Антарктиду, джентльмены? Тогда в чем дело? Вот она — перед вами!

3

Предзакатные цвета Антарктики!.. Они поражали Скотта своим непостижимым сочетанием и контрастной яркостью, очаровывали игрой оттенков и нереальностью ледовых силуэтов. Вот и теперь… Слегка заретушированное синевой багровое небо малиновыми переливами отражалось в черных, едва просветленных ледяных озерцах; айсберги приобретали какие-то совершенно немыслимые очертания, представая в облике то величественных, хотя и полуразрушенных, замков, то полузатонувших, но все еще остающихся на плаву кораблей. А ледовые поля между ними искрились всем мыслимым соцветием, словно огромные, заснеженные россыпи алмазов.

Всякий раз, когда экспедиционный фотограф Герберт Понтинг порывался увековечить всю эту красоту на фотопленку или на кадры кинохроники, Скотт искренне сочувствовал ему, поскольку порождаемые его аппаратами черно-белые картинки не способны были передать и сотой доли того величия, которое окружало в эти дни полярников.

Впрочем, вся эта неистовая красота ледового поднебесья была обманчивой, а мнимое спокойствие моря, как всегда, оказывалось коварным. Редкие дни солнечного благоденствия неожиданно, причем в самый неподходящий момент, прерывались то ливнями, то снежными буранами; а безмолвная зыбь открытой воды вдруг взрывалась штормовым ревом ветра и мощными накатами волн.

Как бы там ни было, а надежды начальника экспедиции на то, что к летнему полярному Рождеству «Терра Нова» все же освободится из ледяных объятий Антарктики, так и не сбылись. Стоило судну вырваться из одной ледовой западни, как, после короткого прохода через очередной «канал» или белесо-черную полынью, оно оказывалось в другой, еще более угрожающей. Единственным утешением служило то, что при морозе минус два градуса по Цельсию ледовый покров станет слишком тонким, поэтому вряд ли будет способен по-настоящему угрожать крепкому корпусу «Терра Новы». Но и двигаться с приемлемой для полярников скоростью он тоже не позволял.

Тем временем каждый походный день капитана Скотта до предела был занят всевозможными бытовыми проблемами, которых всегда хватало: то с машинного отделения неожиданно доложили, что насосы засорились и трюмная вода поднялась до угрожающего уровня. И пока, стоя по шею в ледяной воде, старший кочегар Уильям Лешли пытался прочистить их, моряки и полярники спасали судно с помощью ведер. То во время шторма с верхней палубы вдруг начали срываться ящики с фуражом и керосином, а также мешки со всевозможными припасами. Самыми опасными оказались незакрепленные мешки с углем, которые, срываясь, сносили все, что оказывалось на их пути. И, чтобы спасти барк от окончательного разорения, часть мешков попросту пришлось сбросить за борт.

А тут еще один за другим погибли два маньчжурских пони и собака, которые так пригодились бы полярникам во время их работы на ледовом материке.

Как только капитан узнал о потере, он тут же пригласил в кают-компанию, которая с первого дня плавания превратилась в штабную каюту экспедиции, своего «помощника по тягловой силе» Сесила Мирза и каюра Дмитрия Гирёва[7].

— Каково состояние ваших хваленых ездовых собак, Мирз? — поинтересовался капитан, когда офицер и погонщик собак предстали перед ним.

Они оба знали, что к собачьим упряжкам начальник экспедиции по-прежнему относится с недоверием, полагаясь исключительно на лошадок да еще на свое «заморское чудо техники» — тройку мощных механизированных саней на гусеничном ходу. Но вместе с тем понимали, что пристрастие капитана к своим миниатюрным лошадкам да к мотосаням ответственности за судьбу собак с них не снимает.

— Лайки плохо переносят это путешествие, сэр, — мрачно ответил лейтенант[8].

— У меня сложилось такое же впечатление, — проворчал Скотт.

— Животные явно не приспособлены к жизни на судне и к штормовым переходам, господин полковник флота, это очевидно.

Похоже, Мирз никак не мог смириться с тем, что офицера, чей чин соответствует чину сухопутного полковника, на флоте, а значит, и здесь, в экспедиции, организованной военными, именуют «капитаном». Теперь, когда Скотт представал перед полярниками и моряками без мундира, такое обращение к нему — «полковник флота» — одного из офицеров напоминало всем остальным о его высоком флотском чине. Тем более что рядом со Скоттом были еще капитан (командир) судна Эванс и кавалерийский капитан Отс.

Наверное, поэтому ни одного замечания Мирзу он так и не сделал, а все остальные офицеры постепенно перенимали эту форму обращения.

— Одного мы уже потеряли. Как ведут себя остальные? Каково их общее состояние?

— Такое же, как и большинства людей на этом судне, после всех пережитых ими штормов. Не считая, конечно, нескольких наиболее опытных моряков.

— Благодарю за уточнение, — сквозь зубы процедил Скотт.

— Но как только собаки окажутся на земле, в снегах, сразу же почувствуют себя в родной стихии, — заверил его Дмитрий, и капитан обратил внимание, что английский язык этого русского стал значительно чище и непринужденнее[9]. — Но пока что большинство из них терпят лишения от холода, поскольку находятся на мешках и просто на открытой палубе…

— От холода? — прервал его начальник экспедиции. — Но ведь вы уверяли, что они выдерживают сорокаградусные морозы.

— И пятидесятиградусные тоже. Но при сухом морозе и сухой шерсти. А здесь они страдают оттого, что постоянно мокрые. Мы закупили собак гиляцкой породы, сэр, которые в течение столетий используются на Дальнем Востоке не только гиляками[10], но всеми уважающими себя русскими каюрами. В Антарктиде они не подведут.

— Но я слышал, что лучший из ваших псов тоже заболел.

— Качка и холодная морская купель едва не доконали этого пса, он отказывался от еды и, кажется, смирился с гибелью. Но я закидал его в сено, где за сутки он ожил, отогрелся и теперь уже ест, как все. Еще одного пса смыло волной за борт, но, к счастью, следующая волна вернула его на палубу. Все мы очень удивились такому странному спасению, поэтому дружно выхаживаем этого пса.

Скотт поднялся из-за стола, медленно прошелся вдоль него и, остановившись напротив каюра, с иронической ухмылкой спросил:

— Если бы вам, господин Гирёв, представилась возможность одному дойти на нартах до полюса, вы решились бы?

— Между Сахалином и Амуром я намотал столько миль, что хватило бы на путь от Южного полюса до Северного, — спокойно заметил каюр. — Дайте мне одного попутчика — и я готов выступить.

В течение какого-то времени Скотт удивленно всматривался в исполосованное морщинами лицо каюра, а затем без какой-либо иронии поинтересовался:

— И каким же видится вам этот поход? Как вы организовали бы его?

— От последнего склада, заложенного вспомогательной группой, мы уйдем с двумя нартами, груженными провизией и кормом для ездовых, да еще с десятком запасных собак, — каюр произносил это с такой твердостью, словно вопрос о его личном походе к полюсу уже был делом решенным. — Вернемся на одних нартах, пустив два с лишним десятка собак на корм и собственное пропитание.

— Э, да вы, оказывается, уже все обдумали?! И даже выработали свой план покорения полюса.

— Не обдумавши все как следует, на такое дело идти не стоит, — очевидно, забывшись, по-русски ответил Дмитрий, но Сесил сразу же перевел его слова. — У нас, у сахалинских каюров, не зря говорят, что «Ледовый тракт только потому и существует, что исправно платит дань смерти».

4

Выслушав перевод этих слов, Скотт попросил лейтенанта повторить их и только потом согласно кивнул.

— Наверное, так оно на самом деле и происходит. Вы, простой каюр, уверены, что, получив необходимые инструменты, сумели бы обнаружить полюс, точнее, установить его местонахождение по астрономическим наблюдениям?

— Не уверен, — продолжал переводить его ответы Мирз. — Особенно сомневаюсь в том, что астрономическим определениям простого русского каюра поверили бы в Англии. Полюс — это ведь не верстовой столб на почтовом тракте, а черт знает что и чем помеченное. Поэтому-то и спутник мой должен быть человеком, способным определить, где именно этот пуп земли находится. Это все, что от него требуется, а уж я по компасу вести буду столько, сколько понадобится.

— Где вы нашли этого русского, Мирз? — едва заметно улыбнулся Скотт.

— Известно где — в России. По-моему, неплохой, знающий свое дело каюр.

— Разве не чувствуете, как он опасен? Того и гляди, сам рванет к полюсу, опережая нас.

— Он и в самом деле опытный каюр. Снежная пустыня для него столь же привычна, как для нас — английские лужайки.

— Без вас к полюсу не уйду, — тоже с улыбкой заверил капитана Дмитрий Гирёв. — С вами — пожалуйста. Так что берите меня в спутники, господин полковник флота, — не ошибетесь.

Прежде чем ответить, англичанин решительно покачал головой.

— С удовольствием взял бы вас, каюр; такие люди лишними в экспедиции не бывают, но… вы ведь подданный Российской империи. Само ваше появление на полюсе тут же позволит русскому императору заявить свои претензии на него и на всю разведанную нами часть Антарктиды.

Каюр наткнулся на холодный, явно высокомерный взгляд англичанина, и так и не понял: шутит он или же всерьез опасается, что появление на полюсе русского каюра может вызвать настоящий имперский переполох.

— Если понадобится, я готов подождать вашего возвращения за полмили от полюса, — тоже всерьез произнес Гирёв, разве что глаза его по-прежнему излучали некую хитринку. — К слову, я слышал, что свои походы Амундсен проводит на собаках, приглашая с собой эскимосов, которые обычно идут впереди основной группы и строят для него снежные дома — иглу. Те самые, в которых веками спасались от пурги и морозов их предки. Если таким же способом он будет двигаться к Южному полюсу, то достигнет его, не обморозив ни одного человека. И дай-то бог, чтобы не оказался там раньше нас. Причем подданство проводников-эскимосов смущать его не станет.

— Да вы не только каюр, но и дипломат, — съязвил полковник флота.

— И, ради бога, не доверяйте тем, кто советует вам полагаться в этой ледовой пустыне на лошадей, — не придал значения его словам Гирёв. — Веками проверено, что в снегах да во льдах на лошадь надежды нет. Уж лучше бы приказали завезти сюда ездовых оленей.

Англичане переглянулись, и Мирз виновато опустил глаза, принимая на себя вину за бестактность подчиненного. Он-то прекрасно знал, что Нансен, Шеклтон, многие другие странники полярных пустынь тоже не советовали Скотту связываться с лошадьми, которых даже вдоволь напоить в Антарктиде — и то проблема, потому что для этого надо растопить множество снега, превращая его в десятки ведер воды. И это — при отсутствии какого-либо топлива, при невозможности разводить большие костры. А как быть со многими тоннами сена и прочего корма, без которых лошадкам, пусть даже таким невзрачным и неприхотливым, как пони, не обойтись?

Для Мирза и Гирёва не было тайной, что для девятнадцати пони Скотту пришлось загрузить на судно сорок пять тонн прессованного сена, плюс еще четыре тонны «вольного» сена для корма во время морского перехода, а также одиннадцать тонн отрубей и жмыха, превратив при этом судно в конюшню и плавучий сеновал. Но главная беда заключалась в том, что кони были совершенно не приспособлены к жизни в условиях ледовой пустыни.

И все же Роберт Скотт отдавал предпочтение именно им, своим лошадкам, питая при этом какое-то странное предубеждение к собакам и каюрам.

— Собачьи упряжки, лейтенант Мирз, без дела тоже не останутся, — уловил капитан озабоченность «ездовиков». — Поэтому тщательно осмотрите всех собак и продумайте, что можно сделать, чтобы все они сошли на берег пригодными для работы.

— Так или иначе, а к полюсу мы придем первыми, господин полковник флота, — попытался тот сгладить простодушную прямоту каюра. — Я в этом уверен.

— Мне бы вашу уверенность, лейтенант, — неожиданно парировал Скотт. — Многим я пожертвовал бы, чтобы проникнуться ею.

Ну а что касается любви к пони, то Роберт никогда и не скрывал своей увлеченности этими лошадками. Той увлеченности, которая сформировалась в его сознании еще в детские годы, когда, после подготовительных занятий с гувернанткой, он, в возрасте восьми лет, поступил в школу в Сток-Дэмэреле. Вот тогда-то ему и пришлось из загородного поместья Аутлендс каждый день добираться до школы на подаренном ему отцом пони Белло — спокойной, покладистой лошадке, словно бы понимавшей, что неопытный наездник ее — еще совсем ребенок.

Впрочем, этот пони запомнился Роберту так же хорошо, как и старая, вечно протекавшая шлюпка, «обитавшая» у маленького причала их родового озерца. Возвратясь из школы, Роберт тут же старался пересесть с «пони-рыцарского» седла Белло на эту шлюпку, которую в фантазиях своих возводил в ранг «императорской каравеллы», чтобы отправиться в очередное плавание по «бурному, наполненному пиратскими бригами океану». Увлечение этой «императорской каравеллой» как раз и подвигло его на поступление в Подготовительное военно-морское училище имени Форстера, расположенное в недалеком припортовом Стаббингтон-хаусе, благоденствовавшем на окраине Девенпорта.

Увы, к тому времени его отец, досточтимый Джон Скотт, уже отрекся от карьеры девенпортского судьи, разочаровался в общественной должности председателя местной Ассоциации консерваторов, разуверился в своей способности вывести в число преуспевающих свой пивоваренный завод (один из нескольких, существовавших к тому времени в Плимуте)…

И все во имя того, чтобы всецело предаться очередному сомнительному увлечению — ухаживанием за своим большим аутлендским садом. Роберт всегда считал это увлечение недостойным сына моряка и вообще джентльмена, однако никогда не решался высказывать отцу своего отношения к его странному занятию. Кто знает, говорил себе будущий покоритель Антарктики, вдруг в неприкаянной судьбе отца умирает великий садовод?!

Другое дело, что самого Кони, как называли в многодетной семье Скоттов старшего сына владельца поместья, ни садоводство, ни пивоварение не привлекали. Да и потребность длительное время находиться в тихом, захолустном Аутсленде — тоже страшила. Поэтому уже в тринадцать лет он сдал вступительные экзамены, выдержал суровый конкурс и стал гардемарином Королевского военно-морского флота, подготовка которого проходила на учебном судне «Британия», пусть и заякоренном на реке Дарт, но зато в нескольких милях от моря.

Кстати, первое, о чем ему и еще ста пятидесяти юнцам сообщил их корабельный боцман-наставник, как только они впервые построились на обветшавшей палубе учебного судна, что именно отсюда, из гавани ближайшего порта Дартмут, уходили на поиски славы и бессмертия крестоносцы короля Ричарда Львиное Сердце. Отсюда же, из залива Старт, уходили на битву с «Непобедимой испанской армадой» моряки действительно непобедимой английской королевской эскадры.

Причем оказалось, что этот боцман еще помнил другого Роберта Скотта, деда Кони, корабельного казначея. После первого же занятия по парусному делу, когда, преодолевая страх и предательскую дрожь в коленках, Кони сумел добраться до средней реи, боцман сказал ему: «Не знаю, получится ли из тебя, гардемарин Роберт Скотт, настоящий моряк, но в том, что до должности корабельного казначея ты не снизойдешь и что умереть тебе придется не в домашней постели, да к тому же вдалеке от Англии, можешь не сомневаться».

Лишь со временем Роберт Скотт понял, почему «старый пират», как гардемарины называли между собой этого боцмана, усомнился в его карьере мореплавателя. Потому что уже знал о страшной, губительной для всякого моряка слабости Кони — неукротимой морской болезни, скрыть которую в школе гардемаринов было так же невозможно, как и преодолеть её. Единственное, что оставалось укачивающемуся гардемарину — это воинственно смириться со своей болезнью и предельно приспособиться к ней. Тем не менее Скотт часто вспоминал это сомнительное пророчество Старого Пирата и в какой-то степени даже был признателен за него.

5

Когда полярники оставили кают-компанию, Скотт утомленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Если бы он был до конца откровенным с лейтенантом и его каюром, то признался бы, что по-настоящему не верит ни лошадкам, ни собачьим упряжкам и уж тем более мотосаням, полагаясь исключительно на силу и выносливость своих спутников. Он не зря приказал заготовить большой набор «человеческой» упряжи, потому что уверен был: большую часть пути к полюсу и назад, к базовому лагерю, полюсной группе придется тащить санки на себе, не полагаясь при этом ни на какую другую тягловую силу.

Впрочем, думать о предстоящем походе по нехоженым ледникам и плоскогорьям «ледяного ада», как Скотт назвал во время одного из своих публичных выступлений Антарктиду, ему не хотелось. Полковнику флота вдруг вспомнилось загородное поместье генерал-губернатора Южно-Африканского Союза, только что созданного на пепелищах Англо-бурской войны британского доминиона, виконта Герберта Гладстона[11]. «…Любезно пригласившего, — как писала одна из трансваальских газет, — выдающегося полярного исследователя, капитана первого ранга Роберта Скотта и его супругу, талантливую ученицу скульптора Родена, в качестве своих личных гостей».

…Их кровать была установлена на приподнятой над землей, просторной веранде, которую полукругом охватывали источающий ароматический запах кустарник и кроны молодых пальм. Здесь, на окруженном высокой оградой подворье загородной резиденции губернатора, Роберт и Кетлин чувствовали себя обитателями земного рая, о существовании которого во всем остальном мире мало кто догадывался.

— А вам известно, какая звезда будет светить вам на полюсе, мой великий мореплаватель? — негромко, почти шепотом спросила Кетлин, когда, утомленные любовными утехами, они, устало разбросав руки, замерли посреди своего немыслимо широкого ложа.

— Этого пока что не знает никто. Скорее всего, с полюса будут видны несколько созвездий, в том числе и те, которые просматриваются отсюда, с Южной Африки; или с Новой Зеландии, где нам еще только предстоит побывать.

— И все же, наверное, лучше всего там будет видна Полярная звезда, — темпераментно сжала Кетлин пальцы супруга.

— Она находится в созвездии Малой Медведицы и видна в основном в северном полушарии. Зато почти прямо над нами вырисовывается сейчас Южный Крест. Вот он, справа от нас. А еще в это время года на южном небе можно найти созвездия: Парус, Центавр, Живописец…

— Обязательно покажешь мне Живописца, все-таки родственное мне созвездие. И еще: ваша экспедиция должна внимательно изучить небо Южного полюса и, по возможности, срисовать его. Уже вижу специальную научную публикацию в каком-нибудь научном журнале под названием: «Звездная карта Южного полюса, составленная доблестным капитаном Скоттом».

— «Доблестным»?

— Тебя что-то смущает в таком определении?

— Ничего. Если только забыть, что оно возникает в современном научном издании.

— Понимаю, помпезно. Зато очень точно.

— В таком случае, одно из созвездий получит странное название, не имеющее ничего общего с мифологическими названиями большинства известных человечеству звездных скоплений — «Созвездие Кетлин».

— Какая непозволительная щедрость! — игриво восхитилась она. — Одно из моих будущих полотен из цикла «Полярные пейзажи» так и будет называться: «Созвездие Кетлин над полярным ледником Скотта».

— Вот так всегда! Ни на что более одухотворенное, нежели «Ледник Скотта», претендовать не приходится.

— Почему же? Постараюсь изваять прекрасный памятник «Покорителю Южного полюса капитану Скотту», который еще при жизни этого самого капитана будет установлен в центре Лондона. А потом еще один — в центре Кейптауна.

— Где каждый житель будет помнить, что этот памятник создан талантливым скульптором, ученицей великого Родена леди Кетлин Скотт, но мало кто будет догадываться, кому именно он посвящен и чем этот человек знаменит.

— Начинаю подозревать, что уже сейчас ревнуете меня к будущей славе, мой великий мореплаватель Скотт.

Когда в начале августа на борту судна «Саксон» они прибыли в Кейптаун, оба были уверены, что их ждет лишь небольшая передышка в одном из местных отелей. Однако дни шли за днями, а «Терра Нова» все не появлялась, и тогда капитан Скотт решил прибыть в столицу Южно-Африканского Союза, чтобы использовать дни ожидания для пропаганды своей экспедиции, а главное, для сбора средств.

И для полковника флота стало приятной неожиданностью, что, по распоряжению генерал-губернатора, ему и супруге был обеспечен бесплатный проезд по железной дороге, а в самой Претории виконт Гладстон благосклонно взял их под свою, почти родительскую опеку, выделив для жилья хорошо охраняемый загородный дом, а также обеспечив прислугой и питанием.

…Из-за ограды послышались крики испуганной кем-то птицы, затем пронзительно-визгливое вытье гиен и, наконец, от гряды холмов, подступавших к самой вилле, донеслось грозное рычание льва. Азартный и меткий стрелок, Хеттли уже дважды предлагал капитану поохотиться вместе с ним на львов: «если ни одного из них не убьем, то хотя бы надолго отпугнем от поместья»… Однако всякий раз Роберт с извиняющейся улыбкой напоминал управляющему, что у него, как начальника экспедиции, свои, особые заботы. К тому же охота не ради пропитания, а ради забавы — хобби его никогда не считалась.

Когда следующим утром Хеттли — плечистый мулат с ярко выраженными негроидными чертами лица, но со столь же ярко выраженными взглядами британского националиста, вновь появился во флигеле Скоттов, капитан решил, что он опять станет приглашать его на «королевскую охоту». Однако тот с явной грустью в голосе сообщил, что сегодня господина капитана готовы принять у себя генерал-губернатор Герберт Гладстон и премьер-министр Союза генерал Луис Бота.

— Хотите сказать, что еще один день, проведенный мною в Претории, пройдет успешно? — спросил капитан. Он стоял у окна отведенного ему на втором этаже овального кабинета и осматривал склон ближайшего холма, подступавшего к берегам извилистой горной речушки.

Кетлин в это время занималась в своей половинке флигеля утренним туалетом. Она любила понежиться в теплой ванне, погружаясь в нее до подбородка и уверяя, что это в ней просыпаются «повадки старой ленивой бегемотихи».

— Если вы уедете отсюда, не побывав со мной на «королевской охоте», — все ваше пребывание в Южно-Африканском Союзе можно считать несостоявшимся, сэр, — почтительно склонил голову управляющий. — Хотя столичные газеты, — положил он на журнальный столик сверток изданий, — с похвалой отзываются о вашей лекции, прочитанной в столичном оперном театре, и сообщают, что вы планируете провести еще несколько подобных выступлений, используя их для сбора средств на экспедицию. Кстати, одна из них называет вас «обреченным на кочевую жизнь полярным странником».

— Вот видите, сколько дел меня ожидает здесь, не считая вашей несостоявшейся охоты, — молвил Скотт, подступая к столику с газетами. — Представляю себе, сколько легенд и охотничьих историй вы сумели бы рассказать потом в охотничьем кругу о совместной охоте на львов с антарктическим путешественником Скоттом.

— Еще бы! Это уж, как водится.

— Заранее сообщаю, что ни одну из них опровергать не стану.

— Для начала мы объявили бы вас почетным членом нашего клуба, сэр. И тогда охотничьи историйки стали бы появляться сами собой.

…Мощный носовой толчок застал Скотта в том состоянии полусна-полугрез, когда воспоминания уже воспроизводились в ослепительно ярких картинках прошедшего бытия, перенося его в иное время, в иной мир, в иное сознание.

— Мы опять уперлись в мощное ледовое поле, сэр, — появился в кают-компании штурман Пеннел. — Командир судна просит вас подняться на мостик, чтобы совместно принять решение.

— Решение мы уже давно приняли, лейтенант, — недовольно прокряхтел капитан первого ранга, неохотно отрываясь от такого уютного кресла. — И, как мне кажется, совместное: нужно идти к Антарктиде, к полюсу.

— Есть еще одна проблема, — объяснил штурман, — уже более приятная. Сейчас в кают-компании должны накрыть праздничный рождественский стол для офицеров[12].

Оказавшись на мостике, Скотт долгое время осматривал окрестные ледовые поля в подзорную трубу, которой по-прежнему отдавал предпочтение перед биноклем, а затем приказал придерживаться юго-юго-восточного направления, а при невозможности найти выход из этого ледового плена, ложиться в дрейф.

— Иного решения я тоже не вижу, — согласился с ним командир корабля.

— Как только накроют рождественский стол, передадите свой пост вахтенному офицеру, и я рад буду предоставить вам право второго тоста.

— Не знаю, честно говоря, стоит ли в такой ситуации затевать праздничный ужин.

— В какой «такой ситуации»? — спокойно прикурил сигару Скотт. — Вы что, действительно находите во всем этом, — обвел он подзорной трубой пространство перед собой, — нечто из ряда вон выходящее?

— Очевидно, вы правы, — мрачно согласился Эванс.

— Миллионы мужчин во всем мире сочли бы за честь посидеть сейчас с нами за рождественским столом на траверзе Антарктиды. А ведь для тех людей, в кругу которых мы сейчас окажемся, поход к ледовому континенту — это еще и свершение мечты.

— Почти равной походу к стивенсоновскому «острову сокровищ», — поддержал начальника экспедиции штурман Гарри Пеннел. — Сужу хотя бы по себе.

Скотт неожиданно замолчал. Он вообще обладал странноватой способностью умолкать в разгар любой беседы, пусть даже той, которую сам же затеял. При этом он словно бы проваливался в свою угрюмую сосредоточенность, которая еще с гардемаринских времен множество раз ставила в неловкое или двусмысленное положение не только собеседников, но и его самого. Взбодрился же лишь после того, как рядом на палубе появился лейтенант Мирз.

— Так что там ваш русский говорил по поводу полярного тракта, лейтенант Сесил? — задумчиво спросил начальник экспедиции, в очередной раз осматривая в подзорную трубу скопление появившихся прямо по курсу небольших айсбергов.

Командир «Терра Новы» и ее штурман уже давно пользовались биноклями, однако Скотт по-прежнему отдавал предпочтение подзорным трубам, закупив определенное их количество для экспедиции. С первого же походного дня офицеры обратили внимание, что, при своем небольшом росте, с подзорной трубой в руках, Скотт рази тельно напоминает Бонапарта, который, уже в ипостаси почетного пленника, всматривался в очертания «тюремного» острова Святой Елены. Особенно это сходство проявлялось тогда, когда «полковник флота» облачался в свою видавшую виды походную офицерскую шинель, которую тоже зачем-то прихватил в эту экспедицию.

— …Что всякий полярный тракт существует лишь до тех пор, пока исправно платит дань смерти. Или что-то в этом роде, — по-борцовски, словно перед выходом на ковер, повел неширокими, но мускулистыми плечами коренастый, смуглолицый Мирз, по лицу которого можно было изучать генезис не столько британцев, сколько потомков Аттилы или Тамерлана.

— А ведь в этом скрыт глубокий смысл, лейтенант. Не находите?

— Как и во всяком восточном изречении, сэр. Восточная философия пока что так же не исследована нами, европейцами, как и пространства Антарктики.

— Почему-то я все чаще обращаюсь к этому вещему высказыванию, — только теперь капитан опустил подзорную трубу и, закрыв усталые, слезящиеся на резком боковом ветру глаза, какое-то время стоял так, словно бы осматривая пространство перед собой внутренним взором. — «Пока исправно платит дань смерти…» Смахивает на мрачное пророчество. Не находите?

— Это всего лишь итог определенных размышлений, сэр, — вежливо склонил голову Мирз. — Ни в каких пророчествах русский каюр до сих пор замечен не был. Как, впрочем, и в шаманстве.

6

Встав из-за стола, Скотт сразу же отправился в каюту, которую делил с лейтенантом Эвансом, положил на стол свой дневник и записал: «Воскресенье, 25 декабря. Рождество. По вычислениям, 69°5′ южной широты, 178°30′ восточной долготы. Третьего дня я уже совсем надеялся, что праздник застанет нас на чистой воде, но ошибался. Нас окружает лед; низко ходят тучи и время от времени из них легкими хлопьями идет снег, затемняя собой небо; кое-где чернеют небольшие проталины. Снова нужно запасаться терпением и терпением. Здесь мы, очевидно, в полной безопасности. Лед настолько тонкий, что не может сжатием навредить нам; гор поблизости нет; не обращая внимания на незавидное положение, все веселы и ждут праздничного обеда. Кают-компания украшена флагами…

…Полночь. Идет густой снег. Температура минус два градуса. Холод и сырость. Только что завершился наш веселый ужин. Стол был чудесным: суп с томатами, маленькие пирожки, рагу из пингвиньих филе, ростбиф, плум-пудинг, спаржа, шампанское, портвейн и ликёры — меню действительно праздничное. Ужин начался в шестом часу и закончился в седьмом. Затем, в течение целых пяти часов вся компания сидела за столом и во весь голос пела. Среди нас нет особых талантов, но каждый выдавал все, на что был способен, и хоры наши оказались оглушительными…

Команда обедала в полдень, меню у нее почти то же самое, что и у нас, только вместо шампанского пиво и немного виски. Они, наверное, от души веселились…»

Закрыв дневник, Скотт уже собирался лечь, но для успокоения совести решил все же сначала взглянуть на то, что творится за бортом. В проходе он буквально столкнулся с командиром судна.

— Что там у нас по курсу, лейтенант?

— Полыньи стали встречаться чаще, сэр.

— На вашем месте я бы сообщал об этом командиру экспедиции куда более веселым голосом.

— Уверен, что к утру мы окажемся на совершенно чистой воде, сэр, — в самом деле попытался взбодрить свой тон лейтенант. — Не стоит подниматься на мостик, там холодно и сыро. Впередсмотрящие будут сменяться каждый час. На баке вывешены еще два фонаря. Айсберги по курсу не наблюдаются.

Они остановились у борта. Судно двигалось самым малым ходом, но при свете фонарей было видно, как уверенно оно разрезает и крошит ледовые поля.

— Как считаете, лейтенант, что сейчас предпринимает наш Норвежец?

— После того как он объявил об этом на весь мир, ему остается только одно: упрямо, не считаясь ни с какими лишениями, идти к ледовому континенту. Не тот человек Норвежец, чтобы отрекаться от своих планов.

— Я, конечно, того же мнения, лейтенант. Но все же… как некстати он появился в Антарктиде!

— Он не должен был отказываться от своей экспедиции в сторону Северного полюса и оказываться в Антарктиде, — решительно поддержал его командир корабля. — Считаю, что к такому же мнению придут все, кто будет следить за нашими антарктическими экспедициями.

— Вопрос: все ли решатся высказать подобное мнение вслух? — пессимистически проворчал Скотт. — Впрочем, если Амундсен, этот Норвежец, в самом деле окажется у полюса первым, все прочие чувства, кроме чувства национальной горечи по поводу моего поражения в этой гонке, никакого значения в Британии иметь не будут. Любой патриот Британской империи воспримет эту победу норвежской экспедиции, как унизительную научно-общественную пощечину.

Они вернулись в каюту, уселись за столик, и лейтенант налил коньяку прямо в матросские корабельные кружки.

— Предвижу, что нам и в самом деле придется устраивать антарктические гонки, призом в которых станет Южный полюс, — вернулся к прерванному разговору командир барка.

— Мне бы этого не хотелось, — решительно покачал головой полковник флота, едва пригубив кружку. — Грешно превращать столь важную научную экспедицию в спортивный забег на упряжках, в такой себе ледовый марафон.

— Если учесть, что у нас больше шансов добраться до полюса, чем у Норвежца, то появление соперника лишь придаст нашему походу остроты, породив к нему интерес всего цивилизованного мира.

Скотт как-то затравленно взглянул на командира судна, решительно опустошил свою кружку и еще более решительнее повел подбородком.

— Мы прибыли сюда, лейтенант, не только для того, чтобы установить на полюсе флаг империи. Нам нужно понять, с чем мы столкнулись, вторгаясь в этот ледовый континент, на эту почти безжизненную планету, на «мертвую землю мертвых». Я не хочу оставаться в истории покорения Южного полюса в качестве антарктического марафонца. Еще ни одна экспедиция мира не имела в своем составе такого контингента ученых, какой удалось сформировать мне.

— Некоторые газеты уже успели отметить это, сэр, — задумчиво цедил свой напиток Эдвард Эванс. — Если не оценить, то по крайней мере отметить.

— Поэтому наш девиз: «Никакой поспешности, никакой гонки на опережение, никакого противостояния!» Перед нами целый континент, совершенно не приспособленный для существования на нем человека и не имеющий ничего общего со всеми прочими континентами нашей планеты. Мы прибыли сюда не как гонщики, а как научная экспедиция.

Эванс добавил коньяку себе и капитану и, держа кружку на весу, какое-то время задумчиво всматривался в пламя закрепленной на борту каюты лампы.

— Вы со мной не согласны, лейтенант? — остался недоволен его молчанием Скотт.

— Дело не во мне, а в норвежце Амундсене, а потому…

— Это понятно, что в Амундсене, — с едва заметным раздражением прервал его полковник флота. — Но я стою на том, что мы — научная экспедиция, а не призовые гонщики.

— Вряд ли мы способны заставить Норвежца относиться к своей экспедиции с той же «научной щепетильностью», с каковой вы неизменно относитесь к своей, сэр.

— Насколько мне известно, Амундсен — человек азартный. И высадится на берег Антарктиды только с одной целью — во что бы то ни стало добыть самой природой выставленный приз.

— Если к такому восприятию его визита мы пока что не готовы, тогда нам лучше забыть о существовании этого джентльмена, вместе с его географическими амбициями.

— Да уж, хотелось бы забыть, — проворчал Скотт. — По крайней мере до утра.

Эванс внимательно присмотрелся к выражению лица начальника экспедиции. Теперь командир судна понимал, что до этого разговора его сбивала с толку внешняя невозмутимость «полковника флота», исходя из которой, он считал, что начальник экспедиции попросту проигнорировал публичный вызов Руала Амундсена. Оказывается, он наивно ошибался: традиционная британская невозмутимость в данном случае не срабатывала. Тень Норвежца тяготела над Скоттом как тень Командора. Он не способен был избавиться от навязчивого облика Амундсена, который преследовал его днем и ночью, заставляя нервничать и постоянно оглядываться, как на стайера-соперника, который у самого финиша дышал ему в затылок.

Полковник флота мгновенно расшифровал его взгляд, однако никаких объяснений давать не стал. «Это не по-джентльменски, — в который раз мысленно упрекнул он Амундсена, ложась в свою постель и таким образом давая Эвансу понять, что настала пора ночного отдыха. — Люди нашего круга не ведут себя так», — почти простонал он, закрывая глаза и стараясь не прислушиваться к гулу корабельного двигателя и к ледовому треску за бортом.

* * *

Впервые «тень Амундсена», этого «полярного Командора», возникла в сознании Скотта во время прощальной встречи с виконтом Гладстоном. Как и во время первой их встречи, генерал-губернатор Южной Африки был на удивление многословен, хотя и предельно корректен. Он, казалось, с поминутной точностью знал о том, как чета Скоттов проводила время в его поместье, поэтому краткий отчет об этом самого полковника флота, как и его благодарность, выслушал, не меняя выражения лица. Кстати, очень запоминающегося. Это было лицо пятидесятилетнего консерватора, привыкшего все в этом мире воспринимать с той долей иронического цинизма, который уже бессмысленно было скрывать или хотя бы как-то смягчать, поскольку он запечатлен был в облике прожженного политика, словно в чертах ритуальной маски африканеров.

— Только вчера я беседовал с премьер-министром по поводу финансирования вашей экспедиции, — избавил он капитана первого ранга от необходимости мучительно подступаться к столь щекотливой теме. — Признаюсь, это был трудный разговор, — упредил его дальнейшее расшаркивание Гладстон. — Мне сложно сказать, каковой окажется сумма ассигнований, но смею надеяться, что она окажется достойной такой великой страны, как Южно-Африканский Союз.

— Лично я в этом уверен.

Губернатор поднялся, вальяжным движением руки предоставив Скотту право оставаться в своем кресле, и несколько раз молча прошелся по кабинету.

«А ведь у самого генерал-губернатора такой уверенности пока что нет, — понял полярник. — К тому же он явно знает больше, чем говорит. Дипломат как-никак…»

— Видите ли, капитан, страна находится накануне очень трудных выборов и столь же трудного выбора своего дальнейшего пути. Единству двух белых — нидерландской и английской общин препятствует африканерский национализм буров. Притом что племена аборигенов ненавидят тех и других, и только и ждут, когда можно будет избавиться от белых пришельцев. Причем не важно, какой короны они подданные, — просто от белых. Понимая, что в Лондоне предпочитают видеть Южную Африку только в одной ипостаси — окончательно покоренной колонии.

— Или просто частью Британии, — заметил.

— В то время как в Претории формируются силы, предпочитающие идти к созданию южноафриканской империи со своим правителем, своим флагом, своей конституцией и конечно же со своими мощными вооруженными силами. Считаю, что как британский офицер, вы должны знать, что именно происходит в нашем африканском доминионе.

Скотт молча кивнул. Они сидели вдвоем у камина, который здесь, в Африке, был не столько источником тепла, сколько источником ностальгии. Кетлин в это время беседовала в одной из дворцовых комнат с супругой лорда, в которой нашла ценительницу живописи и африканских обрядов.

— Есть все основания считать, что после Англо-бурской войны и вашего появления здесь в качестве генерал-губернатора, вопрос о принадлежности Южной Африки решен навсегда, — уверенно молвил капитан. — Теперь точно так же стоит вопрос о принадлежности Антарктиды.

— Считаете, что Британия может претендовать на этот континент?

— И не просто претендовать. Я уже говорил как-то в одном из интервью, и готов повторить, что сейчас у Британской империи одна цель — завоевать Южный полюс. Нам следует как можно скорее установить контроль над этим колоссальным ледовым континентом, который наверняка таит в себе огромные сырьевые запасы. Именно поэтому главная цель нашей экспедиции заключается в том, чтобы над полюсом взвился британский флаг[13].

— Если вы решитесь повторить эти слова во время обеда, который готовится дать в вашу честь в Кейптауне Королевское географическое общество Южной Африки, на местных политиков и ученых это произведет хорошее впечатление[14].

— Хотелось бы, чтобы это «впечатление» выразилось в конкретной финансовой помощи нашей экспедиции.

Гладстон намеревался что-то ответить, но в это время в кабинете появился его личный секретарь и сказал, что только что из Кейптауна доставлена газета, одна из публикаций которой способна заинтересовать и генерал-губернатора, и его гостя.

Оказалось, что в газете и в самом деле появилась статья о новом походе известного норвежского путешественника, капитана Руала Амундсена, который недавно отплыл из Норвегии, намереваясь на своем судне «Фрам» совершить дрейф через весь Ледовитый океан с заходом на Северный полюс.

«Слава богу, что этот чертов Норвежец устремляется к Северному полюсу, а не к Южному, — поиграл желваками Роберт, вслушиваясь в то, о чем говорится в публикации. — Иначе пришлось бы вызывать его на своеобразную полярную дуэль».

Кстати, по важности своей журналист сравнивал это предприятие Норвежца с экспедицией капитана Скотта, который вместе со своими товарищами «направляется на Юг для завоевания полюса». И при этом замечал, что «капитан Руал Амундсен — столь же опытный и отважный исследователь полярных районов, как и Скотт».

Когда секретарь прочел эти строки, Гладстон и капитан вновь многозначительно переглянулись.

— Плохо, что экспедиция Амундсена будет проходить в те же дни, что и ваша, капитан, — проворчал генерал-губернатор. — Своим дрейфом норвежцы будут отвлекать внимание европейской общественности от вашего штурма Антарктиды. Что крайне нежелательно.

— Хорошо хоть, что Амундсен не направил свои стопы на Юг, — саркастически ухмыльнулся Скотт. — А вообще-то трудно найти разумное оправдание походу на Северный полюс после того, как там, по их скандальному утверждению, умудрились побывать американцы Роберт Пири и Фредерик Кук.

— Но вы считаете, что в принципе это возможно — рассчитать полярные течения таким образом, чтобы они занесли судно на Северный полюс?

— Не хочу оскорблять своего коллегу, но идея кажется мне совершенно бредовой. Прежде всего, нет уверенности, что под Северным полюсом находится океан, а не какой-то осколок суши. К тому же мне трудно представить, каким образом Норвежец собирается управлять своим дрейфом в могучих льдах, которые в любую минуту могут раздавить его судно как куриное яйцо. И потом, кто способен предсказать, сколько времени может продлиться такой дрейф? Я, конечно, отправлю ему телеграмму с пожеланиями успеха, но считаю этот замысел самым безумным из всех, которые когда-либо обуревали северными полярниками.

— Однако же находились горячие головы, которые собирались дрейфовать до Южного полюса, — вкрадчиво заметил губернатор. И капитану показалось, что к числу этих безумцев Гладстон причисляет и его. — Кстати, мне сказали, что между исследователями пока что нет единства в том, что же на самом деле представляет собой Антарктида — отдельный континент или объединенный льдами архипелаг?

— Вы прекрасно осведомлены о существе проблемы, — заметил Скотт. — Напомню, что лично я намерен покорять свой полюс по ледовой пустыне, полагаясь при этом только на лыжи и санки, поэтому не уверен, что сумею развеять сомнения относительно цельности данного континента.

Свой обед Королевское географическое общество провело уже тогда, когда «Терра Нова» находилась в бухте Саймон на британской военно-морской базе близ Кейптауна. Однако к тому времени настроение Скотта было омрачено сразу несколькими причинами. Во-первых, скверной погодой, из-за чего судно опоздало с прибытием в Саймон почти на две недели, нарушив при этом график магнитных наблюдений у южного побережья Африки, довольно близко расположенного от Южного магнитного полюса[15].

Мало того, что, как всякий английский флотский офицер, Скотт терпеть не мог любого отклонения его подчиненными от намеченного плана; он еще и узрел в этом скверную примету, которая немедленно подтвердилась сообщением из Претории, в котором говорилось, что правительство Южно-Африканского Союза выделило на нужды его экспедиции всего-навсего пятьсот фунтов. Понятно, что такое пожертвование показалось ему оскорбительно скудным.

На фоне имперских целей, которые Скотт декларировал во время обеда в честь офицеров экспедиции, а также на фоне приятельских отношений с генерал-губернатором Южной Африки, эта сумма представлялась ему откровенным издевательством. И ему понадобилось немало мужества, чтобы, сохраняя джентльменскую невозмутимость, публично поблагодарить премьера Луиса Боту за столь великую, прямо-таки немилосердную «щедрость».

Осознавая всю нелепость такого подхода к экспедиции, имеющей важное государственное значение, генерал-губернатор Гладстон бросился рассылать «усовестительные» телеграммы мэрам всех крупных городов доминиона, и даже сам, от щедрот своих, пожертвовал пятьдесят фунтов, однако общей ситуации это уже не спасало. Скотту пришлось лишь оскорбленно сжать зубы, когда в день отхода судна из Кейптауна ему доложили, что общая сумма спровоцированных его выступлениями и телеграммами губернатора Южной Африки пожертвований достигла всего лишь мизерной величины в триста пятьдесят восемь фунтов и пять шиллингов.

Правда, вдобавок к ним какие-то фирмы и отдельные романтики приплюсовали три ящика джема и восемьдесят дюжин бутылок пива, но человека, решившего завоевать для империи не только полюс, но и целый материк, — это уже не утешало.

«И все же самый жестокий удар ожидал тебя не в Южной Африке, а в Австралии, — безжалостно напомнил себе Скотт, в очередной раз пытаясь погрузиться в спасительный сон. — Когда, после прибытия в гавань Мельбурна, тебе вручили телеграмму, присланную даже не самим Руалом, а его братом Леоном Амундсеном. Это была предельно лаконичная весточка, смысл которой способен был сразить наповал любого полярника. „Имею честь сообщить, — говорилось в ней, — что „Фрам“ направляется в Антарктику. Амундсен“».

«То есть как это в Антарктику?! — разъяренно метался он тогда по набережной. — Какого дьявола он забыл здесь?! Как это возможно: объявлять всему цивилизованному миру о намерении идти к Северному полюсу, а самому втихомолку готовиться к походу к берегам Антарктиды?! Зная при этом, что туда уже направляется экспедиция англичан?!»

Какие только чувства ни бурлили тогда в его душе: ярость, презрение, высокомерная снисходительность, страх перед тем, что все приготовления, все усилия могут оказаться напрасными, если Норвежец обойдет его на пути к полюсу…

Правда, где-то в глубине сознания еще теплилась надежда, что это «заявление Амундсена» — то ли чья-то злая шутка, то ли некий пропагандистский демарш кого-то из норвежцев. Только поэтому уже на следующее утро Скотт телеграфировал Нансену, с просьбой прояснить ситуацию. Он решительно отказывался понимать логику исследователя, который, будучи прекрасно осведомленным о походе к Южному полюсу своего коллеги, решается устраивать некие гибельные антарктические гонки, подобные тем, что описаны в рассказах Джека Лондона. И доводил это до сведения Нансена, призывая его, таким образом, в посредники и арбитры.

Однако ответ Нансена оказался убийственно лаконичным — ему об этой экспедиции Амундсена ничего не известно. Скотт конечно же не поверил ему, но это уже ничего не меняло. Да и что, собственно, он хотел «услышать» от этого человека, никогда особенно не симпатизировавшего ни лично ему, ни Британии?

…Ну а снились ему в эту ночь зеленые холмы Претории, на одном из которых встречала его божественно красивая женщина с распущенными на ветру волосами. Вот только, поднимаясь на этот холм, Роберт явственно ощущал, как ноги его свинцово уходят в землю под какой-то наваливавшейся на него тяжестью. И столь же явственно осознавал при этом, что до заветной вершины, до её прекрасной хранительницы, добраться он так никогда и не сможет, ибо не суждено…

7

В лабиринтах снежных «морских полей» они блуждали весь последующий день и почти всю ночь, и только под утро каким-то чудом оказались на относительно «чистой» воде, усеянной мелким ледово-снежным крошевом. Как только офицеры убедились в этом, Скотт приказал поднять паруса и идти строго на юг. При этом природа словно бы приветствовала его решение, потому что около девяти утра показалось, пусть все еще по-антарктически холодное, зато по-южному яркое, ослепительное солнце.

Обрадовавшись ему, полярники начали набирать в ведра забортную воду и прямо на палубе устроили себе омовение, прибегая к помощи специально для морской воды изготовленного мыла. Поддавшись этому банному психозу, Скотт, по совету лейтенанта Бауэрса, который совершал подобные омовения чуть ли не каждый день, не обращая при этом внимания на погоду, и с его помощью, тоже устроил себе полярную баньку в одном из палубных закутков.

— Кто еще из землян может позволить себе в этот новогодний день, посреди антарктического лета, устраивать подобные купели? — подбадривал его этот, невесть когда и каким образом закалившийся худощавый, рыжеволосый коротышка, добывая для командира очередную порцию забортной воды.

— Вы сказали: «новогоднюю»?

— Сегодня первое января, сэр. Мы не чтим этот день так, как принято чтить Рождество, тем не менее каждый из нас неминуемо задумывается: «Каким будет этот день для меня, для экспедиции?»

— Полагаю, что для всех нас, на этом арктическом «Ноевом ковчеге» сущих, он будет годом познаний и открытий. Все остальное никакого значения не имеет.

Старательно вытершись полотенцем, капитан заметил проходившего мимо конюха Антона и поинтересовался, как чувствуют себя его подопечные.

— Наверное, они так никогда и не привыкнут к качке, — ответил тот. — Как, впрочем, и я.

— Лейтенант Мирз говорил мне о том, что вы очень тяжело переносите качку.

— Ему приходится видеть мои страдания чаще других, — признал русский[16]. — Как и слышать мои молитвы о том, чтобы Господь поскорее довел это судно до земной тверди.

— Если это вас хоть немного утешит, Антон, могу по секрету сообщить, что я переношу качку так же плохо, как и вы. А в бытность мою гардемарином, морская болезнь настигала меня даже в тихую погоду, при самом малом волнении.

Прихватив с собой по пути лейтенанта Мирза в качестве переводчика, они спустились на нижнюю палубу, где стояли тринадцать уцелевших лошадок. Между кормушками оставалось пространство, позволявшее конюху наполнять и очищать их. Пока ночи стояли теплые, Антон здесь же, обвернувшись попоной и зарывшись в сено, и ночевал.

Офицеры внимательно осмотрели лошадей, а также само место привязи. Из-за постоянной качки и плохого отдыха, лошади явно сдали, но вины конюха в этом не было. Животные выглядели ухоженными, коновязь содержалась в чистоте. Благодаря лейтенанту Мирзу капитан знал, что уже в тринадцать лет Антон работал на конном заводе где-то на юге России, откуда, вместе с отчимом, отправился на Русско-японскую войну, да так и остался во Владивостоке. Сначала тоже работал конюхом, а со временем, проявив талант наездника, стал лучшим жокеем дальневосточного края. Там, на окраине Владивостока, лейтенант Сесил Мирз и завербовал его для работы в экспедиции.

— То, что, как минимум, год надлежит провести на далекой чужой земле, посреди ледовой пустыни, вас не пугает?

— Немного страшновато, но предчувствую, что ложиться в эту ледовую землю мне не придется[17].

— Считаете, что такое можно предчувствовать?! — удивился Скотт.

Антон проницательно посмотрел в глаза англичанина и, словно бы удивляясь, что капитан не способен на подобное прорицание, пожал плечами:

— Разве вас самих никакие предчувствия не гложут?

— Не гложут. Я не предаюсь предчувствиям.

— Наверное, вы счастливый человек.

Скотт метнул взгляд на Сесила Мирза, но тот сразу же отвел глаза и сделал вид, что всматривается в очертания далекого ледового берега.

— О каких именно предчувствиях ты говоришь, конюх? — довольно сурово поинтересовался Скотт, но тут же почувствовал, что какая-то сила удерживает бывшего лихого наездника от того, чтобы он сказал правду.

— Как всякий полярник, вы знаете, о чем следует молиться, господин капитан.

— Мы все молимся, — резко отреагировал Скотт. — Это не ответ.

— Молиться-то мы молимся, но Всевышнему, а следует молиться судьбе, — многозначительно, и в то же время как-то слишком неопределенно, ответил Антон, поглаживая морду ближайшего пони.

Скотт недовольно покряхтел, тоже протянул затянутую в перчатку руку к ближайшей лошадке, но в последнее мгновение брезгливо отдернул её и пошел к трапу, ведущему на верхнюю палубу.

— Ты что, в самом деле способен видеть нечто такое, что изменит судьбу капитана? — нервно спросил Мирз, когда шаги Скотта затихли где-то на верху корабельного трапа.

— Попросил бы Господа, чтобы помиловал нашего капитана, да только боюсь, что это его уже не спасет, — угрюмо произнес Антон, и тут же попросил лейтенанта не передавать этот ответ Скотту.

Сам капитан вспомнил об этом разговоре лишь поздней ночью, когда взялся за дневник. «Оставались на палубе до полуночи, — старательно выводил Скотт, пытаясь приноровиться к бортовой качке. — Солнце только что зашло за южный горизонт. Зрелище было исключительное. Северное небо роскошно-оранжевого цвета отражалось в морской глубине между льдом, который горел огнями от цвета полированной меди до нежного „saumon“; на севере и горы и лед отливали бледно-зеленоватыми тонами, которые переливались в темно-фиолетовые тени, а небо переходило от бледно-зеленых тонов в шафрановый. Мы долго засматривались на эти чудесные цветовые эффекты.

В течение ночи судно пробиралось между льдинами, и утро застало нас почти на краю открытого моря. Мы остановились, чтобы запастись водой с чистенькой бугорчатой льдины, и добыли около восьми тонн воды. Ренник сделал промеры лотом; глубина 1960 морских саженей. Трубка принесла два маленьких куска вулканической лавы с примесями обычного морского глобигеринового ила…»

Отложив дневник, капитан вдруг ощутил явную и, на первый взгляд, совершенно беспричинную тревогу. Его все еще не оставляло ощущение того, что «полярный наездник», как называл он про себя Антона, знает о его будущем нечто такое, чего не дано знать ему. «Неужели ему чудится моя гибель во льдах? — недоверчиво покачал головой Скотт. — Если что-либо и чудится, — успокоил себя капитан, — то это всего лишь полярные миражи. Всего лишь арктические миражи».

8

Как только, после очередного утреннего купания, капитан Скотт надел свитер, матрос, дежуривший в «вороньем гнезде», неожиданно крикнул:

— Вижу справа по борту вершину горы! Очень похожую на вулкан!

— Это и в самом деле вулкан, сэр, — поспешил к капитану штурман Пеннел. — Перед нами — Эребус, самая высокая из всех известных нам гор Антарктиды.

— Как далеко мы находимся от нее, лейтенант?

— Не менее ста миль, сэр. В подзорную трубу мы можем видеть её только благодаря исключительно чистому воздуху.

— И это уже Антарктида, джентльмены! — объявил Скотт. — Мы почти у цели. В каких-нибудь двадцати милях отсюда нам должен открыться мыс Крозье.

На следующее утро, все такое же солнечное, хотя и по-арктически прохладное, полярники приблизились к закованным в ледовые доспехи берегам мыса настолько, что принялись промеривать глубины. И были неприятно удивлены, что с приближением к берегу глубины эти не уменьшались, а, наоборот, увеличивались, достигая трехсот десяти — трехсот пятидесяти морских саженей, вместо приемлемых для якорной стоянки ста восьмидесяти. К тому же попутный ветер вызывал слишком большие волны, которые запросто могли уничтожить их китобойную шлюпку, уже подготовленную к спуску.

Когда к вечеру стало ясно, что высадку придется окончательно отложить, Скотт мрачно произнес:

— Ну что ж, господа полярные странники, мысом Крозье, со всеми его выгодами и красотами, придется пожертвовать. Уводите судно на восток, лейтенант Эванс, в сторону вон того Черного острова, — указал он на оголенные прибрежные скалы, резко контрастировавшие своей чернотой на фоне ослепительно-белых льдин, сгрудившихся у их подножия.

Тем временем палубы судна постепенно превращались в лабораторию под открытым небом. Аткинсон и Пеннел тут же принялись чертить план медленно проплывавшего мимо ледового барьера, доводя его до восточной оконечности мыса Крозье; Симпсон, как всегда, усердно возился со своими метеорологическими приборами, а Понтинг метался по палубе, хватаясь то за фотоаппарат, то за кинокамеру.

Обнадеживал своими сообщениями и гидролог Ренник, уже сумевший установить вполне приемлемую для стоянки глубину в сто сорок морских саженей, в то время как биолог Нельсон горячечно добывал образцы донного грунта и замеривал температуру водных глубин. Нервно потирали руки в ожидании высадки на берег физик-канадец Чарльз Райт, внешне медлительный, но пунктуальный геолог Пристли и морской биолог Лилли. Уже в который раз осматривал двигатели своих мотосаней механик Дэй, наобещавший накануне дюжину специальных санных экспедиций почти каждому из ученых, словно намерен был распоряжаться этими моторами как своей тягловой собственностью.

«Что ж, — мысленно подытожил Скотт результаты своего осмотра этой „лаборатории“, — можно считать, что исследование самого материка Антарктиды уже началось. Если научная группа и дальше будет работать с таким же рвением, мы получим немыслимое количество данных, на обработку и классификацию которых уйдут потом месяцы цивилизованного бытия».

Когда на воду спустили один из китобойных баркасов, у трапа началось вавилонское столпотворение. Всем вдруг захотелось непременно попасть на «китобоя», у каждого нашлись причины для спешной высадки на берег, каждому хотелось ступить на берег Антарктиды в числе первых. Десантный отряд из шести полярников был сформирован Скоттом довольно быстро: вместе с ним к скалистому берегу должны были отправиться офицеры Уилсон, Тейлор, Пристли, Гриффит и Эванс. Но они еще только рассаживались, когда ротмистр Отс нашел важное для себя решение: он предложил капитану высадить гребную команду матросов, а вместо них усадить за весла офицеров.

И поскольку Скотт возражал слишком неуверенно, ротмистр драгунского полка сам приказал матросам покинуть баркас и вместе с доктором Аткинсоном и помощником зоолога Черри-Гаррардом занял их места за веслами.

Но вскоре оказалось, что все порывы десантников напрасны. Совершив несколько попыток приблизиться к берегу, они вскоре выяснили, что прибрежные скалы и айсберги, а также паковый лед и сильное волнение высадиться на берег им так и не позволят — ледовый барьер оказался неприступным. Словно бы дразня полярников, с вершины огромного ледового валуна за их попытками иронично наблюдал старый, линяющий императорский пингвин, с монаршей снисходительностью прощавший им попытки вторгнуться в его владения.

А тут еще рядом с ним появился молодой пингвиненок, который пока еще терял пух с головы, маленьких крылышек и с груди, завистливо мечтая при этом о «черном смокинге» предка. Молодой пингвин суетно подходил к краю скалы то в одном, то в другом месте и, свысока посматривая на людей, приставал к старому наставнику с вопросами на своем ворчливом пингвиньем языке.

— Взгляните на этого юного отпрыска «императора»! — мгновенно забыл о своих веслах Аткинсон. — Вряд ли кому-либо из ученых приходилось наблюдать молодого пингвина этой породы в таком возрасте и в такой стадии развития. Жаль, что я не могу воскликнуть: «Полцарства за этого пингвина!».

— Крикните: «Полвесла!», — саркастически посоветовал ему экспедиционный остряк Отс, — мы вас поймем.

Скотт тем временем взвешивал шансы своей команды. Не составляло никакого труда понять, что на мысе было прекрасное, хорошо защищенное место для экспедиционного дома и вообще для базового лагеря. Лед мог служить источником воды, снежные склоны располагали к лыжным тренировкам, а гладкие каменистые площадки — к приморским прогулкам. Рядом обитали две колонии пингвинов — которые, как и тюлени, могли быть не только объектом исследования, но и дополнительным источником свежего мяса.

Уже вернувшись на судно, капитан записал в своем дневнике: «Отсюда близко к барьеру и к колониям двух видов пингвинов; удобно подниматься на гору Террор, хорошие условия для биологических работ, отличные обсервационные пункты для всевозможных наблюдений, довольно удобный путь на юг без угрозы быть отрезанными и т. д. и т. п. Очень и очень жаль покидать такое место».

А уходить нужно было, потому что Скотт прекрасно понимал: при той крутизне берега и том волнении океана, которыми встречает Антарктида, высадка на берег займет несколько недель. При этом он с трудом представлял себе, каким образом следовало перемещать туда с судна трое мотосаней и разобранный дом.

Совсем близко, по правому борту, проплывали мысы Ройдса и Барна; далеко заползавший в море глетчер и Неприступный остров; множество каких-то безымянных мысов и бухточек… А Скотт все никак не мог определиться с выбором места для лагеря. Впереди их ожидал мыс Эрмитедж, расположенный милях в двенадцати от очередной бухты, в которой «Терра Нова» сбавила ход, и где-то за ним должен был располагаться дом, который Скотт со своими товарищами возвел во время экспедиции на судне «Дискавери». Однако теперь капитан уже не считал это место идеальным для лагеря и предстоящей зимовки; к тому же они вновь, уже в который раз, входили в огромное поле мелкого льда, именуемого моряками «салом».

Созвав в кают-компании офицерское собрание, Скотт предложил обсудить два варианта: вторгаться в ледовое поле, чтобы через два десятка миль оказаться в районе лагеря «Дискавери», или же вернуться назад и, вновь обогнув Неприступный остров, высадиться в бухте у мыса, который до сих пор назывался «Мысом Чаек». После небольшого обсуждения все остановились на Мысе Чаек, и капитан тут же приказал разворачивать судно, чтобы на всех парах возвращаться на избранное место.

Как только, прорвавшись через поле тонкого льда, «Терра Нова» уперлась в мощный ледовый припай в полумиле от пологой, каменисто-песчаной бухты, все убедились, что выбор их оказался верным: лучшего места в прибрежной зоне найти было очень трудно. Первыми на лед спустились Скотт, лейтенант Эванс и доктор Уилсон. Причем лейтенанта ждал приятный сюрприз. Едва приблизившись к берегу, Скотт остановил группу и прокричал, что нарекает эту местность «Мысом Эванса» в честь командира судна «Терра Нова».

На палубе это сообщение встретили возгласами одобрения. Обосновывая свой выбор на страницах дневника, Скотт со временем писал: «Уже первый взгляд, как я и надеялся, открыл нам идеальные места для зимовки. Каменная порода состояла здесь преимущественно из очень выветренного вулканического конгломерата с оливином, от чего образовалось множество грубого песка. Для дома же мы избрали местность, обращенную спереди на северо-запад и защищенную сзади многими холмами.

Эта местность, кажется, вбирает в себя все выгоды (которые я со временем опишу) для пребывания здесь зимой, и мы решили, что наконец-то дождались благоприятного перелома. Самое приятное то, что можно будет, очевидно, в ближайшее время наладить сообщение с мысом Эрмитедж. После стольких дней невзгод счастье улыбнулось нам; в течение целых суток стоял штиль при ярком солнце…»

Пока капитан и его спутники осматривали мыс, определяя место для экспедиционного дома и хозяйственных построек, первый помощник командира судна лейтенант Кемпбелл организовал выгрузку на лед первых двух мотосаней, которые тут же приказал готовить к перевозкам грузов от причала до базы. И вскоре они действительно заработали: их водители, Дей и Нельсон, настолько освоили технику, что создавалось впечатление, будто они проработали на ней половину своей жизни.

Тем временем команда судна спустила на лед все семнадцать пони, устроив им коновязь прямо на льду, но у самого берега. Затем неподалеку организовали привязь для собак, причем устроили её таким образом, что все они оказались привязанными к длинной, прикрепленной к специальным кольям цепи, которая пролегла по прибрежному песку. Ощутив под ногами твердую землю и снег, животные как-то сразу же приободрились, ожили и даже стали проявлять свой норов.

К концу дня Скотт придирчиво осмотрел уже подготовленную для закладки дома местность и большой зеленый шатер, в котором должны были жить теперь строители и те, кто ухаживал за животными. Никаких особых замечаний у него не возникло: люди работали старательно, материалы оказались вполне пригодными к использованию, да и погода пока еще оставалась милостивой.

Несколько последующих дней все без исключения полярники и члены корабельной команды трудились от рассвета до заката: выгружали припасы и перевозили их на базы; собирали большой бревенчатый дом, обустраивали основной склад экспедиции.

Но даже события этих благополучных дней напомнили Скотту, что он — в Антарктике и что каждый проведенный здесь день становится еще одним днем борьбы за выживание. Случилось так, что две эскимосские собаки были временно привязаны неподалеку от корабля, почти у края ледового поля. Как только они оказались там, у носа судна появилась стая агрессивно настроенных дельфинов-косаток.

Поначалу Скотт не связывал их появление с присутствием здесь собак и даже позвал кинооператора Понтинга, чтобы тот спустился с судна и заснял игры приблизившихся хищников. Истинные же намерения косаток раскрылись лишь тогда, когда, поняв, что у края ледяного барьера лаек им не достать, косатки нырнули под ледовое поле, а еще через минуту огромный пласт льдины всколыхнулся и буквально взорвался на глазах у полярников. Но и этого хищникам показалось мало.

Чтобы расширить трещины, косатки одна за другой подныривали под лед и мощными спинными ударами пытались окончательно разрушить льдины. И только чудом можно объяснить то, что Герберт Понтинг сумел устоять на ногах и спастись бегством и что трещины прошли рядом с привязью собак, а не под ней. Что же касается хищников, то, убедившись, что ни человека, ни собак в пробитой ими полынье не оказалось, они сразу потеряли к происходящему всякий интерес и, к счастью полярников и их лаек, убрались восвояси.

Однако на этом приключения не закончились. Выгрузка с судна третьих мотосаней прошла нормально, но во время транспортировки к берегу, в двухстах шагах от судна, они внезапно попали в трещину и, расширив ее своей массой, ушли на дно. Пытаясь спасти машину при переправе через трещину, несколько полярников удерживали ее канатами, из-за чего сами чуть не поплатились жизнями.

«Если бы Амундсен узнал об этой нашей потере, наверняка мстительно расхохотался бы, — подумалось капитану. — Он-то, судя по всему, ограничился только выносливыми эскимосскими лайками, да прихватил с собой нескольких эскимосов, которые не только станут ухаживать за ездовыми псами, но и будут идти впереди полюсной команды, выстраивая для нее иглу — эти, по-полярному уютные, почти теплые, веками проверенные на опыте многих арктических народностей ледяные домики».

Когда Скотт узнал, что, прервав свой полярный рейд, Амундсен направил «Фрам» к берегам Южной Америки, он потерял душевное равновесие, хотя первое известие об этой авантюре Норвежца он узнал из милых уст Кетлин.

* * *

— Извините, мой великий мореплаватель, но вынуждена признаться, что скрыла от вас еще одну малоприятную новость, — томно произнесла Кетлин, когда они покинули апартаменты губернатора и пошли к поджидавшей их у подъезда машине, которая должна была доставить их сначала на виллу Гладстона, а затем и на железнодорожную станцию. — Думаю, что о ней вам лучше узнать сейчас.

— Видно, я вступил в такую полосу своего бытия, когда все вокруг сговорились ошарашивать меня новостями, как правило, малоприятными.

— Увы, путь к лучезарной славе всегда пролегает через мрачные тени бесславия.

— А нельзя ли как-нибудь обойтись без этих «теней»?

— Уже нельзя. Однако напомню, что вы сами стремились к такому положению в обществе, капитан Скотт.

— Я всегда стремился только к Южному полюсу.

— Многим кажется, что не столько к Южному полюсу, сколько к полюсу славы.

— «Полюс славы» — всего лишь приложение к тому, истинному полюсу, — возбужденно парировал Роберт. — Подобно нашивке на погоне, которая определяет в боях добытый чин или орден… Неужели это сложно понять?

— Лично я никакого нравственного расхождения между этими двумя полюсами не нахожу, — пожала плечами Кетлин, предусмотрительно отделяя себя от всех тех, кто в принципе не способен уловить этого единства.

— Лицемеры чертовы! Хотел бы я встретиться с кем-нибудь из них посреди ледовой пустыни, в ста милях от полюса, при температуре минус шестьдесят по Цельсию. После двадцати ночевок в насквозь промерзшей палатке.

Они устроились на заднем сиденье и проследили за тем, как водитель медленно объезжает фонтанную статую, украшавшую внутренний двор губернаторской резиденции. Они уже знали, что у губернаторских водителей этот «круг почета» воспринимался в виде своеобразного ритуала.

— Как вы понимаете, мой полярный капитан, большинство джентльменов Британии, как, впрочем, и её доминионов, предпочитают более краткий путь к славе, — молвила Кетлин, явно желая продолжить их разговор. — Можем ли мы осуждать их за это?

Роберт воспринял слова жены как упрек, но вместо ответа мягко взял ее пальцы в свои. Всякий раз, когда ему хотелось ответить на какой-либо выпад Кетлин в свой адрес, капитан напоминал себе, что там, посреди безжизненной ледовой пустыни, в порыве любовной тоски он пожалеет о любом резком слове, любом упреке, высказанном этой женщине. Независимо от того, насколько этот упрек окажется справедливым.

Да, Кетлин порой пользовалась этим настроением, этим состоянием, но стоило ли истинному джентльмену замечать подобные женские хитрости? Тем более что порой они оба забывали о предстоящей разлуке и вели себя так, словно впереди у них много ночей, которые предстоит провести в объятиях друг друга.

— Вам, сэр, известно, что в Министерстве иностранных дел у меня завелся свой агент, — почти на ушко прошептала Кетлин.

— Почитатель вашей красоты и добродетели, — все же не удержался Роберт. — Так буде точнее.

— Разве я назвала бы своим агентом человека, не способного плениться моими достоинствами? Вы меня недооцениваете, мой великий мореплаватель! — Когда Кетлин улыбалась, на правой щеке ее, почему-то только на одной, образовывалась едва заметная ямочка, которая, вместе с привычкой морщить слегка вздернутый носик, придавала выражению лица этой «женщины за тридцать» озорную подростковую шаловливость. — Но дело, конечно, не в этом. Вчера, во время телефонного разговора со мной, он сообщил нечто такое, о чем я благоразумно не решилась уведомить вас перед сном, сэр.

Роберт вспомнил, какими прощально страстными были объятия Кетлин и насколько бурной выдалась вся прошлая ночь, особенно ее первая половина, и мечтательно улыбнулся. Ах, эти ночи на африканских холмах, под львиный рев и любовные призыва ночных птиц! Какими же сладостными будут воспоминания о них в антарктических палатках полярного странника! После таких ночей любой женщине можно простить все, даже напоминание об этих ее «тайных агентах», подобранных из числа ревностных ценителей ее красоты и добродетели. Исключительно из числа ценителей.

— Он уведомил вас, что правительство Южно-Африканского Союза собирается выделить значительно меньше средств, нежели нужно для того, чтобы не пасть в глазах лондонских аристократов?

— Можете не сомневаться, что сумма эта будет значительно меньшей, — поспешно заверила его Кетлин. — Однако мистер Рой Грекхем сообщил не об этом. Вы, мой великий мореплаватель, ошибаетесь, если думаете, что ваш единомышленник Амундсен дрейфует сейчас в сторону Северного полюса.

Услышав это, капитан первого ранга тут же насторожился:

— А… куда он дрейфует на самом деле?

Они проезжали мимо ресторана «Бристоль», который в Претории представал в роли «Английского клуба», и Кетлин предложила зайти туда. Скотту хотелось потребовать немедленного ответа, но, зная упрямство супруги, он понял: чем скорее усадит ее за ресторанный столик, тем скорее узнает о том, что его интересует.

Как только метрдотель подошел к столику, Кетлин сразу же попросила его принести бутылку любого красного вина, но обязательно аргентинского.

— Только аргентинского. Закуска на ваш выбор. И все это — как можно скорее, у нас мало времени. — И лишь после того, как с бокалом красного аргентинского вина в руке Кетлин произнесла тост и они выпили, она сказала:

— На самом деле этот Норвежец дрейфует к берегам Аргентины.

— С какой стати?

— Вскоре мои агенты выяснят это.

— Я всегда знал, что в географии Амундсен не силен, однако никогда не думал, что он решится идти к Северному полюсу, направляясь из Европы к берегам Аргентины.

И лишь когда Роберт окончательно впал в угрюмое молчание, женщина поняла, насколько несвоевременной оказалась для него эта новость. В общем-то, подобную реакцию она предвидела, но решила, что скрывать от мужа это известие не имеет права.

— Теперь мне понятно происхождение вина, которым мы здесь наслаждаемся, — задумчиво произнес тем временем капитан первого ранга. — Интересно, что он намеревается исследовать здесь со своей полярной командой?

— Каюсь, я сообщила тебе далеко не все.

— Значит, и это еще не все… — обреченно обронил Роберт.

— Вместо того чтобы отправляться к полюсу, Амундсен надолго пришвартовал свое судно «Фрам» в порту острова Мадейры. И только оттуда, в письме, составленном не в полярной палатке, а под пальмой, в том письме, которое он адресовал кому-то из королевского двора Норвегии, он признался, что в действительности давно потерял интерес к Арктике и направляется в Аргентину, в Буэнос-Айрес. Но самое интересное для вас, мой великий мореплаватель, заключается в тех строчках его письма, в которых он сообщает, что из Аргентины он отправится в Антарктику, откуда от него уже никаких вестей поступать не будет. Вообще никаких, вплоть до марта 1912 года.

— До марта 1912-го?! — не удержался Скотт, чувствуя, как кровь приливает к его лицу.

— И если учесть, что южные границы Аргентины почти вплотную подходят к границам Антарктики, — уже откровенно и безжалостно добивала его Кетлин, — то становится ясно, что для Амундсена не будет проблемой сделать бросок из Огненной Земли к северным землям Антарктики, в частности, к Антарктическому полуострову, к Земле Грейама, к шельфовому леднику Ларсена.

— Стоп-стоп, эти названия взяты из письма Норвежца?! Это принципиально важно: Амундсен сам указывал эти географические точки Антарктиды?

— Насколько я поняла, никаких, как ты порой изволишь выражаться, «географических привязок на местности» Норвежец не делал. Во всяком случае, агент о них умалчивает. Зато я сама сверялась с картой южного полушария.

— Оттуда, от южной оконечности Огненной Земли, до Ледового материка действительно недалеко, — почти со стоном выдавил из груди Скотт.

Он прекрасно понимал, что с сегодняшнего дня уже никогда, ни одного полярного дня не будет чувствовать себя спокойным; что, по милости своего основного соперника, навсегда теряет монополию на путь к Южному полюсу.

— Вот я и подумала: а не может ли случиться так, что пока мы будем тащиться на своем барке сначала к Австралии, а затем к Новой Зеландии, чтобы там и там пополнить свои запасы, а уже оттуда — к берегам Антарктиды… Амундсен уже будет двигаться к полюсу?

— Поэтому я и хотел выяснить: не конкретизировал ли Руал, что именно его интересует в Антарктиде?

— А разве для такого авантюриста, как Норвежец, — упорно наделяла его этим прозвищем Кетлин, — в Антарктиде может существовать иная достойная цель, кроме самого полюса? Еще никем не изведанного.

Скотт долил себе вина, залпом опустошил бокал и невидящим взором уставился в окно ресторана, за которым виднелась крона экзотического латиноамериканского дерева.

— Но ведь он же знает, что к полюсу движется моя экспедиция, — хрипловатым, осевшим голосом процедил капитан. — Не по-джентльменски это.

Кетлин грустно улыбнулась:

— О каком джентльменстве может идти речь, если на кону лавры первооткрывателя Южного полюса?

— Леди, а тем более супруга капитана первого ранга Скотта, — назидательно напомнил ей полярник, — не может рассуждать подобным образом.

— Раз уж норвежец Амундсен закусил удила, джентльменские предрассудки англичанина Скотта его не остановят, — окончательно решила не щадить своего супруга Кетлин. — Не говоря уже о том, что для «запоздалого викинга», как назвала Норвежца одна из газет, джентльменские каноны ровным счетом ничего не значат. И никогда не значили.

— К тому же следует учесть крайне напряженные отношения между Британией и Норвегией, — почти с отчаянием покачал головой полковник флота, давая понять, насколько несвоевременной оказалась эта выходка Амундсена. — Как все это некстати! Как некстати.

— Неслучайно это сообщение Норвежца уже попало не только на страницы скандинавских, но и на страницы некоторых лондонских газет. И вызвали там сенсацию, которая нам с вами, мой великий мореплаватель, сейчас абсолютно ни к чему.

— Еще бы! Вместо того чтобы восхищаться успехами моей экспедиции, газетчики теперь станут забавляться подробностями моей заочной дуэли с Норвежцем!

9

Заметив на льду лейтенанта запаса королевского флота Уилфреда Брюса, капитан решил немного пообщаться с ним. Как-никак брат его жены Кетлин оставался самым близким ему, почти родственным человеком в экспедиции.

— Как вы чувствуете себя, лейтенант? — приблизился он к Брюсу, когда тот на пару с Аткинсоном в очередной раз перевозил на лошади грузы от причального склада в лагерь.

Лейтенант оглянулся на голос, но при этом вел он себя как-то странно.

— Нормально, сэр. Осваиваю профессию портового грузчика.

— Не жалеете, что из-за меня ввязались в некую опасную авантюру? — произнося это, капитан умышленно сместился в сторону шедшего позади Аткинсона, чтобы проверить свое предположение.

— Она действительно опасна, и в этом ее прелесть, — ответил Брюс, но при этом смотрел в том направлении, где недавно стоял Скотт.

— Вы правы, — вмешался в этот эксперимент Аткинсон, — лейтенант почти ничего не видит, снежная слепота. Впрочем, у меня дела не лучше. Полагаемся только на лошадок, которые уже привычно ведут нас по наезженной дороге.

— Немедленно обратитесь к лейтенанту Бауэрсу и получите защитные очки, — сурово молвил Скотт. — Каюсь, я и сам не сразу воспользовался ими, в чем теперь искренне раскаиваюсь. Ночью вам придется, как минимум, два часа просидеть у шатра, всматриваясь в темноту. Это поможет вашим глазам хоть в какой-то степени восстановиться. И впредь снежными пейзажами любоваться только сквозь зеленые защитные очки.

— Считаете, что это поможет? — усомнился Брюс.

— Если не поможет, отправлю вместе с судном в Новую Зеландию. Слепцы мне здесь не нужны. Причем отправлю обоих, — уточнил капитан, дабы сделать свое жесткое предупреждение хоть в какой-то степени объективным.

На закате следующего дня Скотт вместе с лейтенантами Эвансом и Кемпбеллом официально осматривал дом, строительство которого уже подходило к концу. Это надо было сделать, чтобы при необходимости внести коррективы в его достройку. Излагая затем свои впечатления на страницах дневника, капитан писал: «Вторник, 10 января. Сегодня идет шестой день, как мы находимся в заливе Мак-Мердо, и могу сказать, что мы уже устроились. Никогда и ничего подобного не удавалось сделать так быстро и так совершенно. Сегодня утром возили в большинстве своем корм, после полудня — брикеты на топливо, более двенадцати тонн…

Дом продвигается быстро, и все согласны с тем, что он должен быть очень удобным жильем… Стены обшиты с двух сторон и переложены прекрасными простеганными мешками, набитыми морской травой. Крыша снизу и сверху имеет дощатую подстилку. На нее положены: двойной рубероид, потом изоляция, затем снова дощатый настил и, наконец, тройной рубероид. Первый пол тоже настелен, однако на нем будет изоляция, затем войлок, потом второй пол и на нем линолеум. А поскольку со всех сторон можно насыпать вулканического песка, которого вокруг великое множество, то трудно предположить, что будет поддувать снизу, и нельзя предположить, чтобы много тепла уходило в этом направлении…

Кроме изоляции стен с южной и восточной сторон были высоко нагромождены тюки прессованного сена. Эта стена окажется в два тюка в ширину и в шесть тюков в высоту. Помещение для лошадей будет накрыто деревом и брезентом, поскольку не хватает досок. Нужно будет следить, чтобы на этой крыше не собиралось много снега; во всем же остальном конюшня — хоть куда».

На следующее утро Скотт вновь внимательно осмотрел еще недостроенную экспедиционную «хижину» и вновь остался доволен и ходом строительства, и ее предполагаемым уютом. Но именно в те минуты, когда капитан растрогался по поводу будущего пристанища, ему вдруг вспомнился другой дом — прекрасная вилла на окраине Клифтона, настоящий шедевр архитектурного искусства, предоставленный им с Кетлин на новозеландском Южном острове страховым агентом Джозефом Кинси.

Выстроенное на краю горного плато, это двухэтажное строение напоминало небольшой двухпалубный барк, аккуратно выброшенный штормом на каменистый остров. Они вели себя на этой вилле как влюбленные молодожены, и Роберту до сих пор грезились загорелые ноги Кетлин, ее золотисто-бархатная, во время каждого поцелуя вздрагивающая шея; ее слегка скуластое, смуглое лицо, озаряемое белозубкой улыбкой и зелеными, с голубоватой поволокой глазами…

Кетлин любила подолгу стоять на окаймленной колоннами веранде виллы, с высоты которой открывался вид на улочки Крайстчерча, на уголок океанского пляжа и на бухту, служившую пристанищем для суденышек местных рыбаков и яхтсменов. Настоящая же гавань открывалась на стыке испещренной озерцами и речными долинами Кентерберийской равнины и гряды прибрежных холмов. Ночью они спали в саду, напоминающем оранжерею, и пьянящий аромат цветов удивительным образом сливался с неповторимым запахом океана.

Когда утром Роберт уезжал в отведенный ему в Крайсчерче офис, Кетлин провожала его с таким эмоциональным настроем, с такой нежностью, словно он уже отправлялся в Антарктику. За время отдыха в Крайстчерче он всего несколько раз побывал на «Терра Нове», чтобы проследить подготовку к экспедиции, но всякий раз ловил себя на том, что палуба корабля привлекает его все меньше и меньше. Нет, от Антарктиды он не отрекался, но все же его влекло не в страну глетчеров, а туда, к «дому на утесе», как называла эту виллу Кетлин; к домашнему уюту, к женскому очарованию.

— Ты бы хотел, чтобы у нас был такой дом? — спросила его Кетлин за день до того, как они должны были навсегда покинуть виллу Кинси и отправиться в Порт-Чалмерс, приютившийся в двухстах милях южнее Крайстчерча, в предгорьях Какануи.

— Ты же знаешь, что мои мечты связаны с совершенно иными представлениями.

— Нет-нет, — тут же уточнила супруга капитана, вынужденного жить исключительно на свое скромное жалованье морского офицера, — я имела в виду не роскошь этой виллы, которая нам явно не по карману, а красоту местности, в которой она расположена.

— Порой я умудрялся забывать, что возвращаюсь в наше с тобой временное пристанище, дружески предоставленное нам меценатом. — Утомленные длительной прогулкой, они поднимались по тропинке, ведущей к вершине холма, то и дело останавливаясь, чтобы осмотреть окрестности.

— Так, может быть, нам стоит?…

— Я уже трижды отвечал тебе на этот вопрос, — решительно прервал ее Роберт. — И еще раз повторяю: «Нет, я не останусь на этих прекрасных берегах и не стану малодушно дожидаться здесь возвращения экспедиции!»

— Ну что вы, мой великий мореплаватель, — игриво погладила его Кетлин по предплечью, — я не посмела бы отговаривать вас от экспедиции. Наоборот, хотела пофантазировать по поводу пребывания здесь после вашего возвращения с полюса.

— Извините, леди Кетлин. Я и сам не против того, чтобы купить где-нибудь в этих местах некую хижину.

— Или перевезти сюда ту, в которой будете зимовать в Антарктике. Кстати, а ведь это мысль, причем вполне коммерческая.

— Ты говоришь о такой возможности всерьез?

— А что в этом нереального? Ведь ради тренировки твои люди уже собирали этот дом, затем разобрали его и погрузили на судно. Так почему бы опять не разобрать ваше жилище и не доставить сюда, в Новую Зеландию? Чтобы собрать уже в том виде, в каком оно прошло испытание в Антарктиде?

— А что, это получилось бы чудное обиталище!

— В полном смысле этого слова, историческое, в котором всегда было бы полно друзей, ветеранов Антарктики и просто странников, — вдохновенно вводила Кетлин мужа в существо своего замысла. — Это было бы жилище, которое еще при твоей жизни стало бы музеем покорения Антарктиды, музеем капитана Скотта.

Роберт подал ей руку, помог взойти на небольшой барьер, через который пролегала тропа, и, приблизив к себе, нежно поцеловал в губы.

— Какие у вас дальновидные планы, леди Кетлин, — с придыханием произнес он, осмотревшись, словно подыскивал место, способное заменить им брачное ложе.

— Напрасно иронизируете, мой великий мореплаватель. Рано или поздно вопрос о создании такого музея все равно возникнет. Исходя не столько из вашего престижа, сколько из престижа Британии. Кстати, насколько я помню из твоих рассказов и твоей книги, одну хижину, которая в свое время приютила экспедицию «Дискавери», ты так и оставил на каком-то из глетчеров.

— Так оно и было. Это наша аварийная хижина, расположенная на мысе Хат-Пойнт. Она вполне оправдала свое название, когда, по существу, спасла экспедицию Эрнста Шеклтона[18], члены которой, во главе с ним самим, нашли в хижине пристанище в пургу и лютый мороз.

— Обязательно постарайся проведать ее, — беспорядочно переходила Кетлин в своем обращении с «вы» на «ты», и обратно. Переход на «вы» всегда сопровождался появлением в ее тоне неких высокопарных ноток.

— Не раз думал об этом.

— И, если это возможно, тоже прикажи разобрать и погрузить на судно. Таким образом, здесь, в Новой Зеландии, а возможно, и в самой Британии, может образоваться своеобразная «антарктическая деревушка». Представляете, на какие воспоминания она навевала бы вас, мой великий мореплаватель!

…Вспомнив об этой беседе, капитан с какой-то особой теплотой взглянул на недостроенное пристанище полярных странников и представил себе, как бы оно смотрелось на одном из прибрежных холмов Крайстчерча, открытое всем горным и океанским ветрам.

10

К экспедиции на Хат-Пойнт, к своей «аварийной хижине», расположенной в пятнадцати милях от базы, капитан Скотт мысленно готовился давно. Другое дело, что из-за несметного количества дел на базе постоянно приходилось откладывать её. Но теперь, когда, в преддверии зимы, отопительная печь в Экспедиционном доме была установлена, трубы обогрева проложены, плита для приготовления пищи тоже заработала, капитан мог позволить себе и такую вот, тренировочную, перед рейдом к полюсу, разминку.

Поскольку это был воскресный день, Скотт решил взять с собой только Сесила Мирза, подарив остальным время для банных услад, отдыха и написания писем, которые «Терра Нова» должна была доставить в Новую Зеландию.

— Поскольку до Хат-Пойнта всего пятнадцать миль, советую создать упряжку из девяти собак, — предложил Мирз, как только капитан окончательно остановил свой выбор на нем. — В более далекий путь и при более тяжелом грузе полагается впрягать двенадцать-пятнадцать.

— Мы берем с собой только походную металлическую печь, спальные мешки, лом, топор, две лопаты и продовольствия на пять суток. При любом рейде с ночевкой из экспедиционного лагеря следует выходить, имея трехсуточный резервный запас продовольствия, — объяснил Скотт, обращаясь ко всем собравшимся вокруг него офицерам. — Считайте это приказом, который не будет отменяться до конца нашей экспедиции.

— Такой запас легко способен вмещаться в наших рюкзаках, — напомнил Сесил, — вместе с летними спальными мешками.

Капитан потому и остановил свой выбор на Мирзе, что во время недавнего похода тот успел разведать основательно заснеженную дорогу к Хат-Пойнту через мыс Эванса к мысу Ледовый Язык[19]. К тому же он хорошо управлялся с собаками, которые его знали. И хотя лейтенант преодолел не более четырех миль, этого было достаточно, чтобы появилась уверенность, что большую часть расстояния санки пройдут по вполне пригодной, то есть полностью заснеженной трассе.

Солнце поднялось достаточно высоко и светило так, как и должно было светить в воскресный летний день. Словно бы истосковавшись по привычному занятию, ездовые собаки тянули легко, так что на отдельных участках капитан даже позволял себе снимать лыжи и подсаживаться на нарты вместе с Мирзом, экономя при этом силы.

Без каких-либо приключений добравшись до Ледового Языка, полярники обнаружили там почти голый, изъезженный морскими ветрами лед, на котором лишь кое-где виднелись остатки былых снежных заносов. Зная, по описанию Шеклтона, что в этих местах должен располагаться оставленный им склад, они сошли с материковой равнины и поднялись на прибрежный глетчер. Уже через милю Мирз заметил справа по курсу врытые в лед толстые жерди, пространство между которыми было частью заложено тюками прессованного сена, а частью — ящиками с маисом, который со временем мог стать резервным запасом продовольствия теперь уже его, капитана Скотта, экспедиции. Для большей сохранности весь этот «Нимрод-склад», как назвал его капитан, был огражден естественной для Антарктики оградой из ледовых блоков и накрыт надежно закрепленным брезентом.

Оба полярника были уверены, что на складе должна храниться небольшая зернодробилка, которая бы им очень пригодилась. Не обнаружив ее, полярные странники не проявили больше интереса к содержимому пакгауза и вновь старательно закрыли его. Уже отойдя от «Нимрод-склада», Скотт с романтической грустью оглянулся на него. Любое строение в этой ледовой пустыни, пусть даже такое условное, как это, представало перед полярным странником символом цивилизации, некоей меткой бытия, признаком того, что кто-то здесь уже побывал, чья-то нога уже ступала…

— Вы правы, господин полковник флота, — попытался прочитать его мысли лейтенант Мирз, — в драматической ситуации этот склад с тюками сена вполне мог бы сойти за пристанище для полярников и даже спасти их от ураганного ветра, мороза и метели.

— Надо бы оставлять как можно больше таких «меток бытия», которые становились бы не только памятниками той или иной экспедиции, но и придавали последующим исследователям уверенности.

Мирзу показалось, что идти по приморской низине будет легче, но когда они спустились с Ледового Языка на паковый лед, то вскоре оказались перед огромной трещиной, по обе стороны от которой грелись на солнышке десятки тюленей.

— А вот и наши охотничьи угодья, — азартно воскликнул лейтенант, нервно нащупывая у себя в кармане пистолет, — в которых легко можно запастись на зиму тонной-другой мяса.

— Возможно, со временем мы действительно приедем сюда для антарктического сафари, поскольку мясо и жир этих животных нам так или иначе понадобятся, — охладил его пыл капитан, — однако сегодня отвлекаться не будем.

На всякий случай все офицеры экспедиции были вооружены пистолетами. Но, глядя на азартный блеск, вспыхнувший в глазах Мирза, капитан подумал, что следует установить жесткое правило: ни одного выстрела, ни одной гибели животного, если это не продиктовано жесткими условиями выживания группы, ее крайней нуждой.

— Мне рассказывали, что во время путешествия на «Дискавери» у вас из-за тюленей возник конфликт с вашим вторым помощником и штурманом экспедиции Альбертом Эрмитеджем. Он даже заявил журналистам, что «Скотт чувствует сентиментальное отвращение к забою тюленей в количествах, необходимых нам на зиму».

— Я действительно чувствую сентиментальное отвращение к бессмысленному истреблению этих беззащитных животных, — отрубил Скотт. — Однако с лейтенантом Эрмитеджем у нас возникали конфликты и по более серьезным поводам.

По пути им встретились еще две трещины, вокруг которых тоже безмятежно возлежали небольшие стада этих морских ленивцев, однако полярники уже не отвлекались на их созерцание, да к тому же досадовали на потерю времени, потраченного на обход каждого из провалов.

Когда на возвышенности Хат-Пойнта им наконец открылась «аварийная хижина», капитан почувствовал, как в груди его шевельнулось чувство, похожее на встречу с родным домом. Да, эта хижина оставалась частью его жизни, его памяти, его судьбы. Сидя на импровизированном крылечке у входа в это строение, Скотт мог бы часами вспоминать те дни, когда команда «Дискавери» возводила его, готовясь к зимовке; рассказывать о тех вечерах, которые были проведены у печного огня этой обители.

Именно эту хижину, те ситуации, которые были связаны с ней, капитан и описывал в своей книге «Путешествие на „Дискавери“». Упоминал и построенный рядом с ней небольшой сарайчик, почти конуру, который тем не менее напыщенно именовался «лабораторией», ибо использовался полярниками для магнитных наблюдений.

Впрочем, «хижиной» её можно было называть лишь условно, потому что на самом деле это был настоящий дом, с двумя окнами и дверью, выходящими на океан, и двумя полузакрытыми галерейными пристройками, которые использовались в виде складов. И стоял этот дом на возвышенности, на которой летом не оставалось ни снега, ни льда и которая под лучами яркого солнца представала в образе эдакого полярного пляжа.

Скотту вспомнился циничный рассказ Шеклтона о том, как небрежно сам он и его люди отнеслись к сохранности «хижины Скотта», в которой нашли ночной приют, и в душе его вспыхнуло что-то среднее между гневом и досадой. Еще больше это чувство зародилось в нем, когда, приблизившись к хижине, увидел, что покосившаяся дверь сорвана ветром, оконница открыта, а вся середина хижины завалена слежавшимся, заледенелым снегом.

— Как же можно так по-варварски относиться к жилью?! — решительно возмутился Скотт, когда вслед за Мирзом ему удалось влезть в дом через окно, чтобы осмотреть остававшиеся там ящики. — Как нужно не уважать и себя, и тех, кто эту хижину возводил, не говоря уже о тех, кому понадобилось бы искать в ней приюта так же, как искал его Шеклтон?!

— Этому нет ни объяснения, ни оправдания, — лаконично поддержал его Мирз.

Чтобы освободить из-под ледового панциря ящики и очистить саму хижину, у них уже не было ни сил, ни времени. Мирз извлек из «магнитной хижинки» несколько листов асбеста, и они устроили себе у дома небольшой закуток, в котором сварили какао и разогрели консервы. Палатки у них не было, и, чтобы не терять времени, они улеглись в своем закутке под открытым небом, полагаясь только на спальные мешки.

Прежде чем предаться сну, Скотт написал в своем походном дневнике слова, которые должны были не только пристыдить в глазах потомков самого Шеклтона, но и стать уроком для многих других путешественников: «Обнаружить нашу старую хижину в таком запущенном состоянии было очень неприятно. Мне так хотелось найти наши старые строения почти неповрежденными.

Это очень грустно, когда тебя вынуждают проводить ночь под открытым небом, зная при этом, что уничтожено все, что было создано для удобства. Я лег в очень угнетенном состоянии. Казалось бы, первое проявление человеческой культуры должно заключаться в том, чтобы, посещая такие места, люди оставляли все в расчете на помощь будущим путешественникам и на их приятное впечатление. И сознание того, что наши прямые предшественники забыли об этой простой обязанности, страшно угнетало меня».

Проснувшись утром, Скотт дал себе слово, что придет сюда, к «аварийной хижине», как впредь и решил ее именовать, с большой группой, чтобы очистить ее, подремонтировать и привести в состояние, пригодное для жилья. Возможно даже, что на какое-то время двое-трое полярников поселятся в ней, чтобы окончательно обжить и привести в надлежащий вид.

* * *

Позавтракав и накормив собак, полярники оставили нарты у хижины, а сами, став на лыжи, пошли осматривать окрестности. Впрочем, значительные участки прибрежной равнины были такими же оголенными, как и склоны ближайших гор, поэтому время от времени им приходилось нести лыжи на себе. Однако это не мешало Скотту узнавать знакомые места и мечтательно вспоминать былые дни, осматривая залив Конская Подкова, небольшой мыс Прам или прибрежную ледовую гряду, видневшуюся вдали, на восточной оконечности мыса Эрмитедж. Того самого, на который недавно они порывались, но так и не смогли высадиться с борта «Терра Новы», чтобы создать там свою базу.

Настоящим чудом показалось капитану то, что на одном из склонов они обнаружили термометрные «трубки Феррара», которые торчали из снега так, словно их только недавно вставили туда. И наконец почти с полчаса они провели у могилы полярника Джона Винса, подправляя на ней гурий[20]и устанавливая повалившийся под натиском ветров бамбуковый флагшток.

— Как погиб человек, чью могилу мы сейчас?…

— Это не могила, Сесил, — прервал его Скотт. — Как у всякого истинного матроса, у него нет могилы. Этот крест воздвигнут в память о нем. Правда, смерть какая-то роковая получилась: ураганным ветром матроса Винса снесло со скалы в море. Антарктида словно бы отомстила ему, моряку, за предательство.

— Считаете, что этот континент и в самом деле хранит в себе какие-то странности, тайны?

— Причем гибель Винса — не самая сокровенная. Это скорее случайность.

— Какую же из тайн следует считать наиболее сокровенной, сэр?

Скотт вдруг обратил внимание, что краска на кресте Винса оказалась на удивление свежей, словно кто-то совсем недавно наложил ее[21]. Другое дело, что надпись на дощечке следовало подправить, сделать выразительнее. Эта условная «могила» тоже была одной из тех «меток бытия», которые следовало ценить и которые каждой экспедиции нужно было поддерживать в надлежащем виде.

— Так какую же из тайн вы готовы выделить особо, господин капитан?

— Мы поговорим об этом в базовом лагере в присутствии доктора Уилсона, который был участником моей экспедиции на «Дискавери».

— С нетерпением буду ждать этого разговора.

Добравшись до «аварийной хижины», полярники впрягли собак и, погрузив на сани несколько листов асбеста, которые могли пригодиться на новом месте, отправились в обратный путь. Но еще долго они оглядывались на венчавшую возвышенность хижину, мысленно давая себе слово обязательно вернуться к ней.

11

Наконец-то «день великого переселения» настал. Осмотрев свою небольшую «капитанскую каютку», Скотт остался доволен её скромным убранством и рациональным использованием площади, но тут же приказал выложить еще одну перегородку из ящиков, которая бы отделяла офицерскую часть дома от помещения команды. И поскольку это решение устраивало тех и других, перегородка появилась мгновенно.

После этого, в промежутке между каютой капитана и кубриком команды поселились офицеры Отс, Аткинсон, Мирз, Боуэрс и Черри-Гаррард, которые тоже отгородились от центра их общего большого строения. Механик Дей и биолог Нельсон предпочли расположиться у окна, там же, где располагалась крохотная биологическая лаборатория. Рядом с ними, за тонкой дощатой перегородкой, нашли приют австралийцы-геологи Дебенхэм и Грифит-Тейлор, а также младший лейтенант запаса норвежских военно-морских сил Гран. Они тут же умудрились разделить свой угол на спальню и лабораторию. Метеоролог Симпсон и физик Райт тоже решили создать себе каюту, превратив в нее склад, предназначенный для научных приборов и инструментов. Остальные оказались в общем зале, который одновременно выступал и в роли кают-компании.

Их строение само по себе было огромным, достигая более пятнадцати метров в длину и почти восьми метров в ширину. Однако с юга полярники во главе с Бауэрсом пристроили склад, в котором сложили запасную обувь и одежду, палатки и все прочее, что находилось в ведении каптенармуса экспедиции; с севера же была возведена конюшня, а с востока и северо-востока — лаборатории, оборудованные по проектам Нельсона и Симпсона.

Появление всех этих пристроек сразу же утеплило основное здание, да к тому же создало много дополнительных помещений, глядя на которые Роберт не мог не вспомнить предложение Кетлин — после экспедиции здание базы разобрать и перевезти в Новую Зеландию. Ему, конечно, трудно было представить себе, как этот строительный «осьминог» смотрелся бы на одном из холмов Крастчерча, рядом с роскошной виллой Джозефа Кинсли и ей подобных, и все же напрочь отвергать замысел супруги полковник флота не решался.

Однако первая же ночь, проведенная Скоттом в Экспедиционном доме, завершилась настоящей флотской тревогой. Услышав, как в заливе с грохотом разламываются льдины, Скотт вышел на берег, чтобы взглянуть, что происходит с судном, командовать которым остался штурман Гарри Пеннел. Вслед за ним поспешило еще несколько офицеров. И, как оказалось, встревоженность их была неслучайной.

Как потом выяснилось, сильный ветер сорвал судно с ледовых якорей. Поскольку пары были разведены, Пеннел какое-то время пытался задним ходом отвести барк за гору, чтобы укрыться там от ураганных порывов, но при попытке развернуться носовая часть барка уперлась в отмель. Опасность усиливалась еще и тем, что к судну начали подходить осколки морского прибрежного льда, который в отличие от материкового существовал только в течение одного сезона, от лета до лета.

Скотт бессильно наблюдал за тем, как команда переносит грузы с носа на корму, как часть команды и те полярники, которые отправились на судно вечером на китобойном баркасе, перебегают от борта к борту, пытаясь своей общей массой расшатать застрявший барк, а мотористы дают задний ход.

В такой борьбе прошло около двух часов, прежде чем с борта корабля раздались возгласы радости и стало заметно, что, медленно пятясь, «Терра Нова» уходит на глубину. Этот момент наступил тогда, когда Скотт практически потерял надежду на счастливый исход и опасался, что все еще достаточно загруженный барк начнет разрушаться под собственной тяжестью.

Затем до самого утра командир судна искал место, где бы можно было вновь пристать к ледовому причалу. При той интенсивности ледовой ломки, которая наблюдалась полярниками, вполне можно было ожидать, что со временем «Терра Нова» могла бы подступиться чуть ли не к самому Старому Дому, как начали называть в экспедиции аварийную хижину «Дискавери». Но кто мог бы сказать Скотту, сколько дней для этого понадобится? И вообще станет ли подобный заход в Бухту Старого Дома возможным?

Осмотрев окрестности, Скотт передал через старшего на баркасе, чтобы лейтенант Пеннел увел судно к Ледовому Языку. А как только барк вновь оказался на ледовом якоре, бросил туда все нарты, все собачьи и лошадиные упряжки, чтобы как можно скорее весь экспедиционный груз оказался на материке. Он не мог дальше рисковать успехом экспедиции, полагаясь на мощь «ледовых якорей». Тем более что антарктическое лето быстротечно и вскоре барку предстояло уходить к берегам Новой Зеландии.

Разгрузка судна еще продолжалась, а Скотт уже формировал две группы полярников. Одну из них, ту, которую капитан называл «осенней вспомогательной партией», возглавил он сам. Взяв под свое командование ротмистра Отса, лейтенантов: Эванса, Бауэрса, Черри-Гаррарда, Крина, Мирза, Аткинсона, младшего лейтенанта Грана, доктора Уилсона, а также матросов Форда и Кеохэйна, он принялся перебрасывать провиант в направлении полюса, создавая экспедиционные склады, а также отмечая путь на юг гуриями — невысокими сигнальными вышками, сложенными изо льда и спрессованного снега. Ориентируясь по ним, а также пополняя свои запасы на складах, основная партия должна будет следующим летом идти на штурм полюса.

При этом «склад номер один» полярники заложили неподалеку от Старого Дома, перевозя туда провизию и все прочее, необходимое для похода «полюсников» прямо с судна. И уже оттуда полярники перебрасывали провизию для последующих складов. Причем для закладки их капитан приказал использовать восемь лошадей и двадцать шесть собак, отобрав при этом более слабых животных, поскольку более сильных полярники оставляли для весенних походов.

«Первый транспорт с провизией и топливом на четырнадцать недель, приблизительно 5885 фунтов, — отмечал в своем дневнике Скотт, — перевезено на склад номер один. Судно подвезло до Ледового Языка сто тридцать тюков сена, двадцать четыре ящика собачьих сухарей и десять мешков овса; собаки с санками вернулись к судну, взяли этот груз и отвезли на склад номер один, захватив при этом из Старого Дома еще пятьсот фунтов сухарей.

Сани, запряженные лошадьми, везут: две палатки, две лопаты, два лома, разные инструменты; а также овес, сухари, провизию, масло, спирт, походные печи, запасную одежду и многое другое. Собаки везут то же самое, но в меньшем количестве».

А накануне выхода этой партии на барк переправилась «западная партия», командовать которой было поручено лейтенанту Кемпбеллу, первому помощнику командира «Терра Новы». Задача у этой группы, состоявшей из геолога Пристли, врача лейтенанта Левика, а также моряков Эббота, Дикасона и Браунинга, представлялась особой. Судно должно было доставить их в Китовую бухту, откуда, после закладки основной базы, полярники обязаны были пройти вдоль Великого Ледяного барьера до земли Эдуарда VII.

Причем Кемпбелл даже предположить не мог, что очень скоро ему придется менять свои планы.

Но это будет потом, а пока что остававшиеся обитатели базы провожали эту партию с такой трогательной торжественностью, словно она уже выступала в сторону полюса.

12

— Прошу прощения, доктор Уилсон, за любопытство, — молвил Мирз, когда с обедом на стоянке второго склада было покончено и капитан объявил, что через пятнадцать минут группа уходит дальше на юг, — но мне очень хотелось бы задать вам один вопрос, связанный с экспедицией на «Дискавери». Сразу же признаюсь, что натолкнул меня на это любопытство какой-то странный намек капитана Скотта.

— Никогда не поверю, что капитан способен говорить намеками. Полковник флота всегда открыт и прямолинеен, — настаивал на своем Уилсон. — Порой излишне.

— И все же, когда мы с капитаном оказались у памятного креста моряку Винсу, тому, что погиб во время прошлой экспедиции Скотта, он почему-то так и не объяснил мне, какая история скрывается за этой «меткой бытия». Точнее, мне непонятно, на какие воспоминания она наталкивает начальника нашей экспедиции.

— Мне известна судьба бедняги Винса, лейтенант, — проворчал Уилсон, очевидно, недовольный тем, что Мирз не позволяет ему побыть наедине. — Что вас заинтересовало в этой трагической истории?

— Памятный «крест Винсу» всего лишь послужил для Скотта толчком для воспоминаний.

— В присутствии полярников капитан обычно не любит предаваться воспоминаниям о путешествии на барке «Дискавери», считая, что все, что он способен был поведать о нем, он уже поведал в своей книге. Поэтому считайте, что вам неслыханно повезло.

— Так вот, во время этих скупых воспоминаний Скотт намекнул, что в своей первой антарктической экспедиции столкнулся с чем-то таинственным, которое не поддается простому и внятному объяснению. При этом капитан пообещал, что вернется к этому разговору в вашем присутствии, сэр.

— В моем присутствии? Почему… именно в моем? Странно, — пожал плечами доктор. — И что же он имел в виду?

— Этого я не знаю. Никакого ясного намека. После прибытия на базу я дважды пытался вернуться к этой теме, однако полковник флота всячески уходил от нее. Причем не уверен, что делал это из-за нехватки времени.

Уилсон потерял интерес к склону утеса и заинтригованно взглянул на Мирза. Интуитивно старый разведчик уловил, что доктор уже понял, что именно имел в виду Скотт, но почему-то не решается говорить откровенно.

— Полковник флота, как вы его называете, находится рядом. Почему бы вам не подойти и не спросить еще раз?

— Даже если мы сделаем это вместе с вами, все равно это будет выглядеть бестактно.

— Это правда, господин Мирз, что вы связаны с разведкой?

— Да, с британской разведкой, сэр. И ни с какой другой. И хотя я предостерегаю вас от разговоров на эту тему, тем не менее напомню, что мы с вами оба — офицеры армии Его Величества.

— То есть сведениями, которыми вы сейчас интересуетесь, на самом деле интересуется наша разведка?

— Можно выразиться и по-другому. Нашу разведку будет интересовать все, что способно заинтересовать во время экспедиции меня. В этом смысле командование вполне доверяет мне, полагаясь на мой профессиональный опыт. Я основательно ответил на все интересующие вас вопросы, доктор Уилсон?

— Настолько основательно, что других вопросов, связанных с вашей прямой профессиональной деятельностью, не последует, — предельно точно уловил доктор подтекст его вопроса.

Желая отрешиться от этой темы, офицеры демонстративно помолчали. Где-то неподалеку раздался треск льда, и они увидели, как на склоне ближайшей возвышенности, буквально на их глазах, начали проявляться очертания большого разлома. Не хотелось бы им оказаться сейчас рядом с ним — зрелище представало жутковатым.

— Известно, — первым нарушил молчание Мирз, — что, отправляясь в британско-норвежскую экспедицию, Карстен Борхгревинк[22], человек, который первым познал все прелести зимовки в Антарктиде, вооружил свою команду таким количеством оружия и боеприпасов, словно отправлялся не в Антарктику, а на Англо-бурскую войну. Правда, вспоминал он потом об этом неохотно, тем не менее факт остается фактом…

— Насколько мне помнится, Борхгревинк объяснял свою воинственность сведениями о том, что Антарктида не такая уж необитаемая, как это многим кажется.

— Так, может, он действительно прав?

— Помня о вашей принадлежности к столь солидной организации, этот вопрос имел право задать я. Хотите сказать, что никакой полезной информации выудить у членов этой экспедиции разведке не удалось?

— Это вызвало большое разочарование. Все-таки речь идет о целом континенте — недоступном, неизведанном, и уже поэтому таинственном.

— После того, с чем нам пришлось столкнуться во время прошлой экспедиции, такой вариант развития событий не исключен. Хотя, замечу, что экспедиция на «Дискавери» состоялась спустя три года после зимовки здесь этого джентльмена. Поэтому руководствоваться нашими сведениями он не мог.

— Не испытывайте мое терпение, многоуважаемый доктор, — бесцеремонно взял Мирз под руку своего собеседника. Он произнес это с вежливой улыбкой, однако в его голосе прозвучала откровенная угроза. «Не хотите же вы, чтобы я получал от вас эти сведения под пытками?!» — вот что должно было послышаться Уилсону на фоне этой разведывательно-диверсионной вежливости.

— В ходе экспедиции на «Дискавери» мы открыли и под определенными названиями нанесли на карту более двухсот хребтов, отдельных гор, ледников, мысов, бухт, вулканов и всего прочего. Но там вы не найдете той таинственной, усеянной пещерами и чистыми озерцами долины, которую мы назвали «Антарктическим оазисом Скотта».

— Так-так, уже проясняется… Что он представляет собой, этот ледовый оазис?

Находившийся к ним ближе всех лейтенант Бауэрс, назначенный помощником командира группы, передал приказ Скотта трогаться в путь, однако доктор и лейтенант Мирз попросту проигнорировали его.

— В том-то и дело, что он не ледовый. Как-то, преодолевая один из хребтов массива Принца Альберта, мы со Скоттом сбились с пути и прошли несколько миль по горному плато в глубь континента. Каковым же было наше удивление, когда, стоя на краю обрыва, на котором едва удерживались под порывами штормового ветра, мы увидели в полумиле от себя обширную долину, совершенно свободную ото льда и снега. Мы конечно же приблизились к этому полярному Эдему, насколько это было возможно, однако сколь-нибудь приемлемого спуска не обнаружили. Хотя он, несомненно, должен существовать.

— То есть вы так и не побывали в нем? Никаких исследований в самом оазисе не проводили?

— Нет, до этого дело не дошло. Осматривая этот оазис в подзорную трубу, мы не заметили какой-либо растительности, но, судя по всему, там вполне можно выращивать, скажем, картофель. Зрелище было поразительное: пиала тепла и жизни — посреди безбрежного океана материковых льдов, толщина которых достигает порой сотни метров; океана вечной мерзлоты[23]. В книге капитана Скотта и в других публикациях этот оазис только упоминается. Причем делается это вскользь, чтобы у читателей создавалось впечатление, будто речь идет об участке Антарктиды, оголяющемся в летнее время, а таких участков на побережье континента, как вы знаете, немало.

— Так, может быть, основные усилия вспомогательных партий нашей экспедиции, таких, как партии лейтенантов Кемпбелла и Эванса, следует нацеливать не на экскурсии по прибрежным ледникам, а на исследование «Оазиса Скотта»? Причем бросить туда нужно было бы всю научную группу экспедиции.

Уилсон как-то странновато оглянулся по сторонам, словно здесь их мог кто-то подслушать, и, уже направляясь к стоянке, обронил:

— Совсем недавно я пытался склонять к такому предназначению нашей экспедиции капитана Скотта. Но он то ли не понимает важности подобных исследований, то ли что-то останавливает его.

— Стремление во что бы то ни стало покорить полюс? Причем обязательно прийти первым?

— Этот «акт покорения» нужен не столько капитану Скотту, сколько самой Британии. Амбиции и лавры первооткрывателя роль свою, естественно, сыграли, но все же в данном случае интересы империи — превыше всего.

— Но вы дали понять, что существует еще нечто такое, что способно останавливать Скотта на пути к покорению оазиса. Что, по-вашему, это может быть? — вкрадчиво поинтересовался разведчик, хотя и понимал, что сам доктор Уилсон считает разговор законченным.

— Например, нежелание преждевременно раскрывать местонахождение и возможности этого антарктического оазиса. Ведь он доступнее полюса, а значит, сами понимаете… Тем более что правовой и административный статус Антарктиды международными организациями пока что не определен.

— Согласен: статус этого континента пока что не определен, — задумчиво согласился Мирз. — Что же касается «Оазиса Скотта»… Вы назвали серьезные аргументы.

— Достаточно серьезные для того, чтобы вспомнить, что пора трогаться в путь, — признал доктор.

Бесконечная снежная пустыня притупляла бдительность и доводила людей до нервного исступления. Усталость, мороз, обжигающий ветер и снежная слепота сплетались в единый клубок ощущений, вызывая тупую боль в голове и особенно в глазах, и порождая самоубийственное безразличие ко всему, что окружало полярного странника, что он делал и к чему ранее стремился. Неудивительно, что, когда средние пары лаек из упряжки Скотта вдруг стали одна за другой проваливаться куда-то под лед, словно в бездну, в течение нескольких минут полярники очумело наблюдали за этим гибельным процессом. Они видели, что каждая ездовая пара старалась зацепиться когтями за ледовые края трещины, чтобы устоять, как это удалось сделать самому сильному из псов, вожаку Осману, но как им помочь, не знали.

Сам Осман успел проскочить снежный мост, скрывавший трещину от глаз и животных и полярников, и теперь изо всех сил пытался устоять на месте, чтобы не уйти в провал вслед за остальными собратьями. Своим мужеством и упорством он словно бы призывал людей опомниться, напрячь свои умственные и физические усилия.

Осознав, что только чудо спасло их от падения в трещину вместе с санками, полярники бурно суетились, пытаясь вытащить собак, спасти от падения сани и ослабить постромки, в которых задыхался Осман. Первым сознание прояснилось у Скотта. Он приказал быстро сбрасывать все с санок и приготовить запасную альпинистскую веревку. Срезав ремни с одного из спальных мешков, капитан с помощью Мирза подвел их под туго натянутую веревку, приподнял и, освободив таким образом Османа, сумел разрезать на нем хомут. Затем, прикрепив альпинистскую веревку к главному постромку, полярникам удалось вытащить и освободить одного пса, но при этом веревка так глубоко врезалась в ледовый склон, что тащить ее дальше люди уже были не в состоянии. Тогда Мирз предложил перебросить освобожденные сани через трещину, чтобы проводить дальнейшую спасательную операцию, находясь по обе стороны трещины.

Обвязав себя страховочной веревкой, Мирз спустился почти на два фута ниже и, находясь на одной из полок, прикрепил альпинистскую веревку к главному постромку. Только после этого спасение пошло активнее.

Но когда уже Мирз поднялся наверх, оказалось, что они спасли только одиннадцать собак из тринадцати. Выяснилось, что паре собак удалось вырваться из хомутов, но при этом они оказались значительно ниже остальных животных и сидели теперь на узеньком карнизике, тесно прижимаясь друг к другу.

Логика подсказывала, что их следовало обречь на гибель, к этому полярные странники и склонялись, однако Скотт решительно обвязал себя веревкой и потребовал спустить его к животным. Все попытки Уилсона и Бауэрса отговорить командира от этой опасной авантюры, при которой следовало спускаться почти на семьдесят футов вниз, ни к чему не привели. Там он снял с себя веревку, и одну за другой собак подняли наверх. Однако спасенные животные неосторожно подошли к соседней упряжке, и там началась такая ожесточенная грызня, что, увлекшись усмирением собак, полярники на какое-то время совершенно забыли о командире, который ждал своей очереди на узенькой полочке, нависавшей на краю настоящей бездны.

— Согласен, джентльмены: это были не самые приятные минуты в моей жизни, — признался потом капитан, когда с помощью товарищей выбрался из ледовой западни. — Но каждый из нас должен запомнить все детали этой операции, чтобы в будущем действовать более осознанно и профессионально.

13

Бесстрашно врезаясь в плавучие ледовые острова, барк выходил из бухты Мак-Мёрдо, чтобы взять курс на Землю Эдуарда VII. Уже за скальными отрогами мыса лейтенант Пеннел приказал спустить на воду китобойный баркас, чтобы высадить на берег группу полярников, в которую вошли два австралийских геолога — Гриффит-Тейлор и Дебенхэм, а также физик Райт и унтер-офицер Эдгар Эванс. В течение нескольких дней эта группа должна была исследовать подступавший к заливу горный массив, который пока что именовался «Западными горами».

Проводив полярных странников прощальными гудками, судно вырвалось на открытую воду и взяло курс на северо-восток. Но с борта «Терра Новы» еще долго видели, как по склону прибрежного ледника уходили в неизвестность четверо впряженных в санки людей, которые отсюда, с «плавучего осколка цивилизации», — как, прощаясь с командой, назвал судно Райт, — они казались брошенными на произвол судьбы и обреченными.

— Трогательное прощание, не правда ли? — остановился возле Кемпбелла командир судна Гарри Пеннел.

— Любой человек, которого мы способны увидеть посреди этого ледового безумия, будет воспринят как апостол мученичества, — холодно ответил лейтенант. — Хотя знаю, что Гриффит-Тейлор и Дебенхэм воспринимают эту свою небольшую экспедицию в полярные горы как подарок судьбы. Кому еще из коллег-геологов выпадет такая уникальная возможность — исследовать неизвестные горы посреди неизвестного континента? Так позволительно ли упускать такой случай?

Высокого роста, крепко сбитый и ладно скроенный, Виктор Кемпбелл самим присутствием своим способен был внушать спокойствие и уверенность. Еще недавно он исполнял обязанности первого помощника командира «Терра Новы», и штурману Пеннелу не раз приходилось наблюдать, с каким стоическим спокойствием этот лейтенант воспринимал удары стихии, как уверенно и профессионально руководил палубной командой. Когда этот могучий человек с резкими, словно бы грубо вытесанными неумелым резцом чертами лица, появлялся на палубе, даже самые отчаявшиеся способны были обретать надежду.

— Геологов можно понять. А что вы, моряк, ищете в этих ледяных пустынях? — Пеннел искренне считал, что, по справедливости, судном должен был командовать сейчас не он, а Кемпбелл, и не понимал, почему тот вдруг оказался в береговой команде Скотта.

— Того же, чего искали тысячи других моряков во все века и во всех частях света, — невозмутимо ответил Кемпбелл, — новых морей, новых земель, новых приключений. Заметьте, что всего этого в Антарктиде хватает, как-никак последний неисследованный континент.

Пеннел поднес к глазам бинокль и, в последний раз взглянув на уходившую по ледовому перевалу группу полярников, невольно передернул плечами: не хотелось бы ему оказаться сейчас в числе этих полярных бродяг.

— Не возникало мысли отказаться от антарктического эксперимента Скотта и прямо сейчас отправиться на судне в Новую Зеландию? — поинтересовался командир барка, не отрываясь от бинокля.

— Те, кому через несколько дней предстоит уйти из Антарктики, так по-настоящему и не познав ее, воспринимаются мной как изгнанники судьбы.

— Это мы, уходящие из этого вселенского ледового безумия, — изгнанники судьбы? — смеясь, покачал головой Пеннел. — Неубедительно вы как-то говорите, Кемпбелл, неубедительно.

— Вы — команда экспедиционного судна, и это объясняет ваше поведение. Я же говорю о тех, кто зачислен капитаном Скоттом в береговую партию экспедиции. Если так, чисто по-человечески, то мне хотелось бы оказаться сейчас в каком-нибудь отеле на новозеландском берегу Тасманового моря или на южноафриканском берегу Индийского океана. Но уверен: если бы кто-либо из офицеров решился на такое дезертирство из Антарктиды, через несколько месяцев он покончил бы жизнь самоубийством[24]. Ибо простить себе такое невозможно.

Пеннел угрюмо помолчал, как бы пристыживая самого себя за слабость, и сказал:

— Человеческое сознание остается таким же неизученным, как и этот ледовый континент. По себе знаю: на море тоскуешь по берегу, а на берегу — по морю, все никак не можешь определиться.

Все три попытки приблизиться к берегу Земли Короля Эдуарда VII ни к чему не привели: несколько миль плавучего ледяного поля не позволяли команде судна подойти к берегу, чтобы высадить группу лейтенанта Кемпбелла, их груз и лошадей. Когда провал этого плана стал очевидным, командир судна Пеннел сказал:

— Разумнее всего, лейтенант, будет поступить так: мы вернемся к мысу Эванс, и ваша группа перезимует на экспедиционной базе вместе с основной группой капитана Скотта.

— Там будут зимовать те, кто весной должен пойти к полюсу, — задумчиво поморщился Кемпбелл, давая понять, что и сам понимает: это было бы разумно, — а также люди из вспомогательных групп, которые продолжат закладку складов.

— Если вы, лейтенант, вернетесь в экспедиционный лагерь, у вас появится реальная возможность принять участие в штурме полюса. Пусть даже, для начала, во вспомогательной партии; да, во вспомогательной, а там — все может быть. Вдруг Скотту понадобится кого-то из своих спутников заменить?

Пока офицеры решали, как им поступить, судно медленно выходило из усеянного плавучими льдинами залива на чистую воду и, казалось, не подчиняясь воле команды, намерено было уйти в Индийский океан, в сторону берегов Новой Зеландии.

— Моя группа получила приказ заняться исследованием одного из участков Антарктиды, — упорствовал Кемпбелл. — Это было предусмотрено давно, еще во время составления общего плана антарктической экспедиции. А значит, у нас должна быть проведена своя автономная зимовка, со своими особыми исследованиями.

Пеннел мрачновато ухмыльнулся.

— Но ведь приказ капитана выполнить невозможно, только что вы сами в этом убедились. Я могу вернуться на десяток миль назад и высадить вас на произвол судьбы, чтобы вы могли добраться до мыса Эванса по суше. Понимаю, что путь неблизкий. Зато по пути вы будете производить замеры, наблюдения, вести описание береговой линии. Ознакомившись с вашими материалами, Скотт поймет, что ему не в чем упрекнуть вас. Словом, решайтесь, лейтенант; в противном случае вам придется уйти от «этой мертвой земли мертвых» вместе с нами и вернуться только следующим летом, но уже в роли экскурсанта.

— Трогательная перспектива, — так же мрачно улыбнулся Кемпбелл, восприняв предположение командира «Терра Новы» как шутку. — Но решение будет таким: вы высаживаете меня на леднике Росса, а там уж я определюсь с местом зимовки.

— Топлива у меня, конечно, в обрез, — старательно набивал табаком свою трубку лейтенант Пеннел, — но не могу же я высадить вас на первом попавшемся айсберге!

— Хотя чувствую, что мысль такая у вас уже возникала.

Командир «Терра Новы» великодушно взглянул на будущего аборигена Антарктиды, снисходительно улыбнулся, но все-таки промолчал.

* * *

Последующие несколько дней Кемпбелл проводил то в отведенной ему каюте, где он попросту отсыпался, то в кают-компании, где вместе с членами своего отряда обсуждал план предстоящих исследований и антарктической зимовки. В вещевом мешке лейтенанта было несколько брошюр с описаниями полярных путешествий и зимовок, и теперь он зачитывал некоторые выдержки из этих мемуаров, справедливо полагая, что в них таится бесценный опыт предшественников.

Когда состав «Западной партии Кемпбелла», как именовал ее в своих отчетах Скотт, был окончательно определен, капитан дал Виктору возможность ознакомиться с «Кратким отчетом об экспедиции бельгийского лейтенанта Адриена де Жерлаша, командира судна „Бельжика“». Это был небольшой, отпечатанный на машинке отчет, составленный, как понял лейтенант, кем-то из служащих Адмиралтейства, кто имел под рукой не только записки самого путешественника, но и множество сообщений в прессе.

Здесь же содержались комментарии к запискам бельгийца, составленные патриархом полярных исследований Нансеном, упорно доказывавшим, что Антарктида — никакой не континент, а всего лишь обледенелый архипелаг высоких вулканических островов, а также предположения некоторых других исследователей.

Возможно, теперь лейтенант не придавал бы значения экспедиции бельгийского лейтенанта, если бы не одна существенная деталь: старшим помощником капитана этого, зафрахтованного у норвежцев крепкого китобойного судна был тогда еще молодой норвежский путешественник… Руал Амундсен! Что сразу же определяло особый интерес к приключениям полярных бродяг с «Бельжики».

Из самого же отчета явственно следовало, что бельгийский аристократ-авантюрист де Жерлаш был крайне стеснен в средствах, поскольку сумел собрать для нужд своей команды всего лишь двенадцать тысяч фунтов стерлингов, сумму совершенно мизерную, на которую кто-либо иной вряд ли решился бы снаряжать столь долгую и трудную экспедицию. Зато план его был до первобытности прост: добравшись в ледовом дрейфе до материка, высадить на него небольшой отряд зимовщиков, а судно до весны вернуть к теплым берегам Аргентины.

Вот только у судьбы оказались совершенно иные виды на этих полярных авантюристов. Отправившись в Антарктику с недалекой Южной Америки, судно еще на дальних подступах к Антарктиде оказалось в ледовом плену, и находившиеся на его борту полярные странники вынуждены были провести на нем более года, преодолев при этом порядка двух тысяч миль. Результат похода к «овеваемой вечными ветрами земле», на которой, — как уведомлял мир другой исследователь, капитан судна «Соузерн Кросс» Борхгревинк, — «не ходит, не ползает и не летает ничто живое», оказался весьма поучительным.

До материка бельгиец так и не добрался, зимовщиков тоже высадить не сумел. И вообще можно было считать чудом, что сама команда «Бельжики», не имевшая в достаточном количестве решительно ничего: ни продовольствия, ни антарктической экипировки, ни горючего для освещения судна, ни полярного опыта, во время всей этой темной полярной зимовки не погибла. Хотя, по всем канонам, должна была бы — если не от «ледового сжатия океана», то от холода, голода и цинги.

Кемпбелл не раз уверял себя: полярникам из «Бельжики» несказанно повезло, что во время этого безумного дрейфа лишились разума всего лишь два члена команды, а не все во главе с лейтенантом де Жерлашем. Кстати, оказалось, что все эти парни только потому и выжили, что на борту судна находилось несколько норвежцев, имевших опыт охоты во льдах на тюленей и белых медведей. Косолапых в Антарктике не оказалось, зато попадались колонии любопытных, медлительных, не ведавших страха пингвинов, этих ходячих мясных туш.

Вспомнив сейчас об одиссее бельгийского лейтенанта, Кемпбелл сказал себе: «Нужно иметь большое мужество, чтобы, пережив это ледовое безумие, решиться еще на один поход в сторону Антарктиды или Северного полюса! Но ведь Амундсен решился! Вот почему для тебя, лейтенант Кемпбелл, этот поход должен послужить уроком не только географии, но и мужества. Как, впрочем, и опыт экспедиции Борхгревинка, отчет о которой даже сам Скотт штудировал в свое время с пылкостью юного мореплавателя».

Ведомое этим капитаном судно «Саузерн Кросс» не только сумело пробиться к ледовому материку, но и впервые в истории человечества высадило отряд зимовщиков. Понятно, что зимовка в небольшой деревянной хижине на мысе Адэр тоже оказалась для полярников мучительно трудной, тем не менее весной у начальника англо-норвежской экспедиции Борхгревинка хватило силы воли продолжить наступление на Антарктиду, следуя по маршруту, проложенному исследователем Россом более чем за полстолетия до него.

Другое дело что после того, как Борхгревинку не удалось преодолеть горно-ледовый барьер, отделявший мыс Адэр от остальной части Антарктиды, всех своих последователей он уверял: «Великая ледяная стена, высота которой местами достигает ста футов, несомненно, существует, но основная трудность, препятствующая исследованию внутренних районов Антарктического материка, состоит в огромной высоте и крутизне склонов внутриматериковых возвышенностей. Не думаю, чтобы какой-либо экспедиции удалось достигнуть Южного магнитного полюса. Полагаю, что он расположен на обширном материке, представляющем собой скопление скал, льдов и вулканов, где нет ни деревьев, ни цветов, ни животных, ни птиц — вообще никаких признаков жизни, кроме некоторых лишайников и мхов».

…Во время одного из таких собраний группы Кемпбелла в кают-компанию «Терра Новы» влетел вестовой матрос и прокричал:

— Приказано сообщить, сэр, что мы — на подходе к бухте Китовой! Командир судна просит вас срочно подняться на мостик! Нужно посоветоваться!

— Не пойму только, что же лично вас, матрос, так взволновало в этом сообщении? — не скрывая иронии, поинтересовался лейтенант.

— Так точно, взволновало! Из-за мыса просматривается грот-мачта какого-то судна, сэр!

— Судна?! — почти хором прокричали полярники.

— Какого еще судна, матрос? — жестко поинтересовался Виктор Кемпбелл.

— Лейтенант Пеннел полагает, что норвежского.

На несколько секунд в кают-компании воцарилось тягостное молчание. Каждый из полярников допускал появление в этих краях какого угодно судна, только не норвежского, которое могло появиться в водах Антарктики разве что под командой Амундсена.

— И правильно полагает, — поиграл желваками Кемпбелл, поспешно надевая подшитую волчьим мехом куртку. — Никакого иного судна быть здесь в это время просто не может. Это ведь бухта Антарктиды, а не Ливерпуля.

14

Операция по закладке складов еще только начиналась, а Скотт уже стал замечать, как постепенно выходят из строя и тягловые животные, и люди, хотя любая потеря угрожала срывом всей подготовительной экспедиции. Первым с докладом подошел унтер-офицер, ирландец Кеохэйн. Его конь растянул сухожилие, и поскольку освободить это животное от нагрузки невозможно, а пристреливать жалко — вдруг оно еще вернется в строй, — придется сбавлять темп движения. Затем лейтенант Бауэрс доложил, что его конь окончательно ослаб на передние ноги, и теперь уже встал вопрос: как долго он продержится? И стоит ли тратить на него фураж? Пока что этого коня пришлось привязать сзади к санкам, чтобы как-то довести до Старого Дома, а оттуда, возможно, до базы.

Но еще большее беспокойство вызывало состояние лейтенанта Аткинсона. Почти целый день он пролежал в палатке второго лагеря с распухшей пяткой, и теперь уже ясно было, что без вскрытия нарыва, образовавшегося на месте прорванной мозоли, не обойтись. Но проблема в том, что самому корабельному врачу Аткинсону полноценно сделать на себе эту операцию — да к тому же, на морозе, в полевых условиях — вряд ли удастся.

Чтобы лишний раз не рисковать, Скотт запретил ему браться за скальпель, пока не прибудет доктор Уилсон, отправившийся с группой за очередной порцией груза в первый лагерь. Однако же зря терять время тоже было непозволительно, поэтому, уложив Аткинсона на санки, группа отправилась к месту закладки «Безопасного» лагеря, в котором должен был размещаться очередной продовольственный склад.

Уже приблизившись к ледяному барьеру, полярники вдруг заметили чуть в сторонке от маршрута какой-то темный предмет. Скотт сам направился к нему и, к своему изумлению, обнаружил две полузасыпанные снегом палатки. Даже на обитаемом континенте такая находка показалась бы невероятной, а тут вдруг посреди «ледового безумия»… Одна палатка оставалась целой, вторая оказалась полуповаленной, но самое удивительное, что между ними безмятежно спал одинокий, впавший в линьку императорский пингвин. Почему он оказался здесь, вдали от мест кормежки и от своей стаи, — оставалось загадкой.

— Следует полагать, что перед нами лагерь, оставленный Шеклтоном? — приблизился к капитану Бауэрс.

— Кто еще с такой небрежностью и расточительностью мог относиться к своим лагерям и к имуществу? Достаточно вспомнить, в каком состоянии он оставил после своего визита мою хижину на мысе Хат-Пойнт.

— Хотя, с другой стороны, для кого-то из попавших в беду исследователей этот памятник полярной небрежности может оказаться спасительным. Уверен, что кроме пристанища он сможет найти здесь еще и запас продовольствия.

— Не исключено, не исключено, — проворчал капитан, давая понять, что при любом истолковании этого поступка Шеклтона свойственное ему разгильдяйство оправдания не имеет.

— Попытаемся пробиться внутрь палаток?

— Не сейчас, не будем терять времени.

— Вдруг там обнаружится нечто, представляющее общий интерес…

— Не обнаружится, Бауэрс, — мягко осадил его начальник экспедиции. — Увы, не обнаружится. К тому же нам еще предстоит пройти через ледяную гряду, чтобы разбить свой собственный лагерь, а значит, нужно торопиться, пока не испортилась погода. На гряде постоянно гуляют ветры.

— И потом, не можем же мы нарушать покой «его императорского величества», — неохотно согласился с ним Бауэрс, кивнув в сторону пингвина, который так и не сдвинулся с места, разве что гортанно пророкотал что-то на своем императорско-птичьем языке.

Они ушли в сторону гряды, решив, что направят сюда группу после того, как обоснуются в лагере «Безопасном». Они явно торопились: по их подсчетам, уже двадцать третьего апреля на этой широте должна наступить полярная ночь — с ее теменью, штормовыми ветрами и морозами. И тогда всякие рейды придется прекратить, пережидая многомесячную ночь в базовом лагере, на томительной полярной зимовке, вплоть до появления солнца, увидеть которое странники смогут не раньше середины сентября.

Тем временем склад, который они решили заложить за ледовым барьером, должен был стать перевалочным. Большая часть груза, которую вспомогательным партиям в течение нескольких челночных рейсов удастся забросить в «Безопасный», затем будет транспортироваться все дальше и дальше, пока не будет заложен последний из экспедиционных складов, из которых станет пополнять запасы штурмовая группа капитана Скотта, идущая к полюсу.

Заложить этот лагерь они решили по ту сторону гряды, на небольшой возвышенности, с трех сторон прикрытых заледенелыми холмами. В нем полярные странники действительно чувствовали себя защищенными от ураганных ветров и снежных буранов, причем устроен он был на такой местности, пройти мимо которой, не заметив склада, практически невозможно.

Как только были установлены все три палатки, капитан приказал матросам сооружать ледовый грот, в котором должен располагаться склад экспедиции, а сам с зоологом Черри-Гаррардом осмотрел ногу доктора Аткинсона. Вид у нее был ужасный. Высокий консилиум, возглавляемый самим доктором, пришел к выводу, что дальше тянуть нельзя. Если этот гнойный нарыв не ликвидировать, во время последующего перехода он наверняка прорвется сам, и тогда может произойти заражение крови. В лучшем случае Аткинсон окажется надолго «прикованным» к своему спальному мешку, а болеть посреди ледового безумия Антарктиды — роскошь непозволительная.

Поскольку при одном виде крови Скотту до сих пор становилось дурно — старая, затянувшаяся неприязнь детства, — то он с радостью поручил обязанности эскулапа молодому лейтенанту Черри-Гаррарду, консультантом у которого выступал сам доктор. Когда, спустя полтора часа, капитан вернулся с разведывательного лыжного похода по окрестностям, нарыв уже был ликвидирован, рана промыта кипяченой водой и спиртом, а сам доктор с перевязанной ногой упакован в спальный мешок. Понятно, что на несколько дней он, по существу, выбывал из строя, зато теперь можно было надеяться, что вскоре их доктор пойдет на поправку.

— Никогда не думал, что первым своим пациентом в этой экспедиции окажусь я сам, — сокрушенно произнес Аткинсон, завидев капитана, — и что потери отряда тоже начнутся с меня. Недостойно все это. Звания медика недостойно…

— Будем надеяться, что на этом наши «потери» завершатся, — суховато успокоил его Скотт. — Но отныне каждый вечер вы должны проводить опрос и осмотр всех полярников, чтобы не доводить любую царапину до нарыва. Считайте это моим приказом, доктор Аткинсон.

— Именно так я и воспринял ваши слова, сэр. И еще… Не хотелось бы, чтобы эта ничтожная операция на пятке помешала мне войти в состав вашей штурмовой группы.

— «Штурмовой группы», доктор? Прекрасно сказано, по-военному. Группа, которую мне придется уводить в сторону полюса, в самом деле будет штурмовой.

— Но вы не ответили на мой вопрос, — скептически выслушивал его Аткинсон, понимая, что капитан попросту тянет время.

— Не терзайте себя сомнениями, док. Я пока что и сам не знаю, кто войдет в эту нашу «штурмовую группу». Окончательный состав, очевидно, сформируется только весной, в зависимости от физического состояния каждого из претендентов.

— Благоразумно, — признал доктор.

— Не исключено, что вы будете назначены руководителем базового отряда, который останется на мысе Эванса, — тут же подсек капитан появившуюся было у доктора надежду.

Прооперировав пятку доктора, лейтенант Черри-Гаррард тут же вызвался пойти вместе с Бауэрсом и тремя матросами к обнаруженным во льдах палаткам. Поисковая группа вновь набрела на лагерь, оставленный командой шеклтонского судна «Нимрод», и полярники принялись откапывать обе палатки. Одна их них, полузаваленная, оказалась забитой осколками льда, и парусина ее полусгнила. В другой же, неплохо сохранившейся, образовался лишь небольшой внутренний сугроб у задернутого входа, который и защищал брошенное пристанище полярных скитальцев от бесконечных антарктических метелей.

Осмотрев содержимое палаток, полярники обнаружили походную металлическую печь, несколько ящиков с углем, канистры с керосином, множество ящиков с провиантом и запасной экипировкой, целый склад всевозможных инструментов и даже разбросанные консервные банки и пакеты с прочими продуктами. Причем значительная часть этих припасов хранилась в ледовом складе, наспех созданном между палатками.

— И как вы все это можете объяснить, лейтенант Черри-Гаррард? — спросил Бауэрс, когда последний ящик с провиантом был извлечен из-под снега и ледовой корки и тщательно осмотрен.

— Создается впечатление, что обитавшие здесь люди покидали свой лагерь с такой поспешностью, словно уходили от какой-то страшной угрозы.

— Предположение верное. Но сразу же возникают вопросы: от какой угрозы они уходили, если палатки их стоят до сих пор? И где искали спасения — в глубинах ледовой пустыни?

— Если же предположить, что моряки с «Нимрода» создавали здесь один из экспедиционных лагерей, — продолжил его мысль Черри-Гаррард, — то почему оставили его в таком беспорядке, словно их подняли ночью по тревоге?

Так и не придя к единому мнению по поводу того, что способно было вынудить людей оставить здесь палатки с таким большим запасом продовольствия, топлива и всевозможных вещей, полярники внимательно осмотрели окрестности стоянки. Теперь их интересовало только одно: не обнаружится ли поблизости могила или просто оставленное на снегу тело кого-то из покорителей Антарктики. Однако поиски их были безуспешными.

Выслушав доклад Бауэрса, полковник флота лишь снисходительно улыбнулся:

— Даже если бы там не было ящиков с надписью «Нимрод», можно было бы не сомневаться, что в таком виде свою стоянку мог оставить только Шеклтон.

— Если последует ваш приказ, мы возьмем завтра лошадиную и две собачьи упряжки и перебросим все содержимое шеклтонского склада сюда.

— Следует ли прибегать к полному разорению чужого склада, джентльмены? — мгновенно отреагировал ротмистр Отс. — Имеем ли мы на это право?

— Этот склад как раз и оставлен Шеклтоном для тех, кто пройдет его маршрутом несколько лет спустя, — объяснил свою позицию Бауэрс. — Почему весь этот провиант должен бессмысленно погибать во льдах?

— Но ведь до сих пор он не погиб. И потом, почему мы решили, что Шеклтон создавал свой склад именно для нас? Предлагаю взять из его запасов лишь незначительную часть продовольствия, которое пополнит склад «Безопасного» лагеря, а все оставшееся в лагере Шеклтона считать аварийным запасом. Отмеченная на антарктических картах Адмиралтейства эта стоянка станет запасным лагерем для тех, кто, дойдя до здешних мест, действительно окажется в смертельной опасности.

— Ротмистр Отс прав, — признал Скотт. — Привезите сюда, лейтенант Бауэрс, часть провизии на собачьей упряжке; палатки и склад приведите в порядок и окружите этот аварийный лагерь снежным валом. Для надежности водрузите бамбуковый шест, чтобы стоянка была видна издалека. Координаты ее нанесите на карту. Что именно следует взять со склада Шеклтона, это вы, Бауэрс, определите сами как каптенармус экспедиции.

— Я отнесусь к этому отбору с должным вниманием и тактом, сэр.

Но прежде чем группа лейтенанта отправилась к лагерю команды «Нимрода», капитан Скотт решил созвать «военный совет», чтобы определиться с ближайшими планами действий на полюсном маршруте. «Я изложил свой план дальнейшего продвижения, — отмечал в своем дневнике Скотт. — Он предполагал: взять с собой на пять недель провиант для людей и животных; после двенадцати-тринадцати дней создать склад из двухнедельного запаса провизии и вернуться сюда (в лагерь „Безопасный“). Грузы должны составлять по 600 фунтов с чем-то на каждого коня и по семьсот — на каждую собачью упряжку. Для лошадей это не много, если поверхность окажется хорошей и они смогут идти свободно; а вот собакам, очевидно, придется облегчить грузы».

А днем спустя, во вторник, тридцать первого января, Скотт записал: «У нас все готово. Но сегодня мы провели испытание с конем Уилли: надели ему конские лыжи. Результат оказался чудесным: конь начал прохаживаться вокруг нас, ступая, словно по твердой земле, в тех местах, на которых без лыж беспомощно барахтался. Отс никогда не верил в эти конские лыжи, да и я считал, что даже самому смирному коню нужно будет с ними попрактиковаться.

Сразу же после этой удачной попытки с лыжами я решил, что нужно постараться привезти еще несколько лыж, и уже через полчаса Мирз и Уилсон были в пути к стоянке, расположенной от нас за двадцать с чем-то миль. Может, на наше счастье, лед еще не тронулся, но боюсь, что надежды мало. В то же время думается, что с этими лыжами можно было бы удвоить расстояние дневных переходов».

Прервав свои записи, Скотт вместе с доктором Уилсоном осмотрел ногу Аткинсона. Выглядела она все еще угрожающе, наверняка понадобятся еще три-четыре дня, чтобы доктор смог чувствовать себя уверенно. А главное, ему нужен был покой. Чтобы не связывать себе руки, Скотт решил оставить Аткинсона в палатке, под опекой матроса Крина. Но прежде чем выйти на маршрут, он отправил лучшего лыжника экспедиции норвежца Трюгве Грана с почтой на мыс Хат-Пойнт, к Старому Дому. Он вернулся лишь через четыре часа; к тому времени метель уже была такая, что «почтальон чуть было не прошел мимо стоянки, причем никаких особых новостей не привез: жизнь в Старом Доме, как и в базовом лагере, шла своим чередом.»

Поскольку оставить стоянку решено было утром, в надежде на то, что к тому времени метель уляжется, капитан Скотт принялся анализировать снабжение своей экспедиции. Он вообще считал, что в ряду других научных изысканий большое значение приобретает умение полярников правильно рассчитать груз своей санной экспедиции, калорийность ее питания и экипировку.

«Чем больше, — излагал он свои соображения на страницах дневника, — я размышляю над оборудованием нашей санной экспедиции, тем больше убеждаюсь, что мы недалеки от идеала возможного в данных условиях для цивилизованного человека. Хотя определить грань, отделяющую необходимость от роскоши, довольно трудно. Можно было бы уменьшить вес груза во вред выгоде, но все, что удалось бы при этом сэкономить, составляло бы мизерную часть груза.

Если предположить, что доведенная до крайности борьба за существование заставила бы нас выбросить все предельно необходимое, то после этого мы сохранили бы в течение этого трехнедельного путешествия: топлива для кухни — сто фунтов; кухонного оборудования — сорок пять; одежды, вещей личного пользования — сто фунтов или что-то около этого; палаток — тридцать, инструментов и всего прочего — сто фунтов. То есть половину груза одних только саней, а их десять, или около одной двадцатой части всего нашего багажа. Если эта часть груза составляет все, что при некоторых обстоятельствах можно отнести к рубрике „предметы роскоши“, то из этого вытекает, что уступка, сделанная комфорту, даже не стоит разговора. Такой жертвой мы никак не увеличили бы количество пройденных нами миль.

После этого кто-то может решить, что нами взято много провизии: порция — тридцать две унции в день на человека. Я хорошо помню, как мы изголодались в 1903 году, просидев четыре или пять недель на двадцати шести унциях, и абсолютно уверен, что за это время мы потеряли много жизненных сил. Допустим, что четыре унции в день еще можно было бы сэкономить; на всех нас вышло бы три фунта в день или шестьдесят три фунта за три недели, то есть одна сотая частицы нашего настоящего груза. И от такой незначительной разницы зависит хорошее физическое состояние людей, пока при них есть животные, потребности которых соответственно значительно больше, нежели потребности людей…»

Завершив свои провиантские изыскания, Скотт прочел их каптенармусу экспедиции Бауэрсу. Тот с минуту молчал, думая о чем-то своем, затем, словно бы опомнившись, встрепенулся:

— Да-да, вы правы, господин капитан. Все последующие экспедиции будут признательны нам. А ваши снабженческие выкладки станут воспринимать как наставление человека, не единожды лично прошедшего через все это ледовое безумие.

15

Когда Кемпбелл поднялся на верхнюю палубу, там уже собралась почти вся команда. Вскинув бинокль, лейтенант увидел на флагштоке мачты норвежский флаг и разразился такой бранью, каковой позавидовал бы шкипер любой китобойной шхуны. В этой «мертвой стране мертвых» лейтенант способен был искренне обрадоваться любому суденышку, под любым другим флагом, но, черт возьми, только не этому!

— Вам не кажется, что мы слегка припозднились со своим визитом, лейтенант? — флегматично спросил Пеннел. Только что по корабельному переговорному устройству он отдал команду сбавить ход и двигаться, имея Норвежца на траверзе правого борта, и теперь ждал реакции Кемпбелла.

— Если учесть, что на берегу уже стоят две палатки, то припозднились мы основательно.

— Не исключено, что где-то неподалеку уже разбит базовый лагерь Амундсена.

— Или же люди Норвежца трудятся над ним. Причем обратите внимание, сколь удачно выбраны места — и для стоянки судна, и для лагеря.

С минуту они молчаливо наблюдали за все больше открывающимся кораблем норвежцев. Напряжение, царившее в это время на палубе, могло бы сравниться с напряжением команды, капитан которой принял решение взять корабль противника на абордаж.

— И все же!.. Кто бы мог предположить, что Амундсен уже здесь?! Представляю себе состояние Скотта, когда вы доложите ему об этой экспедиции Норвежца.

— Насколько мне помнится, — с какой-то задумчивой напыщенностью проговорил командир барка, — Норвежец по-джентльменски предупредил нашего капитана, что «Фрам» идет к Антарктиде?

— С того момента, когда этот бродячий викинг решил навязать нам антарктическую гонку к Южному полюсу, понятие «джентльмен» к нему уже не относится, — рассудил Кемпбелл.

— А вот Амундсен почему-то считает, что Южный полюс принадлежит всем, а значит, никому конкретно. Как, впрочем, и Северный. Как прикажете воспринимать подобный подход, который уже давно признан международным?

— Все это уже праздное философствование, — поморщился Кемпбелл, — а надо бы каким-то образом сообщить Скотту о появлении соперника. Жаль, что не существует способа сейчас же связаться с капитаном Скоттом.

— Для начала следует разведать планы Норвежца. Вдруг обнаружится, что полюс в эти планы не входит?

— «Если полюс не входит в его планы», то это не об Амундсене, — покачал головой Кемпбелл. — Он не из тех людей, кто способен спокойно наблюдать, как буквально у него под носом добывают «приз века», причем добывают вместе со всемирной славой.

Появление в бухте судна капитана Скотта тоже привело норвежцев в состояние легкого шока. На палубе «Фрама» собрались почти все, кто находился на корабле, однако командир его, Торвальд Нильсен, поначалу отнесся к прибытию англичан с холодной сдержанностью. Единственным проявлением внимания стал спуск шлюпки с вестовым, который после высадки должен был пройти четыре мили от кромки берега до базы Амундсена, чтобы сообщить о прибытии нежелательных гостей. Впрочем, с отправкой вестового капитан норвежского барка тоже не торопился.

Когда Пеннел велел дежурному матросу сообщить сигнальной флажковой азбукой, что просит командира принять его у себя с дружеским визитом, Нильсен ответил традиционным сигналом: «Жду на борту». Причем тут же поинтересовался: «Сам капитан Скотт на судне?» И лишь получив ответ, из которого следовало, что капитана первого ранга Скотта на «Терра Нове» нет, а старшим офицером на борту является первый помощник командира судна лейтенант Кемпбелл, тут же отправил матроса Людвига Хансена на берег как гонца в лагерь Амундсена. Ну а встречать гостей на палубе «Фрама» поручил своему первому помощнику, лейтенанту военно-морского флота Норвегии Ялмару Ертсену, исполнявшему также обязанности судового врача.

— Командир судна велел сообщить вам, господа, — молвил Ертсен, представившись, — что не ожидал видеть судно капитана Скотта в Китовой бухте. Это не вписывается в нашу доктрину. Поэтому лейтенант очень удивлен вашим появлением на борту своего барка.

Ертсену было под тридцать. Перед Кемпбеллом предстал крепко сбитый моряк, с обветренным, но все еще со следами салонного благородства лицом. Старательно выбритый, без традиционной для норвежских моряков опоясывающей все лицо «шкиперской бородки», он представал бы перед Кемпбеллом по-настоящему европейским офицером английского образца, если бы не эта его грубоватая манера речи и отсутствие какой-либо джентльменской вежливости.

— Это мы должны быть удивлены, лейтенант, увидев в Китовой бухте, посреди Антарктики, судно господина Амундсена.

— Но это прямо вытекает из его доктрины, — вальяжно развел руками норвежец, давая понять, что «доктрина» — его любимое словечко.

— Из доктрины того самого Амундсена, который объявил всему миру, что отправляется на покорение Северного полюса? — парировал Кемпбелл, представив себя и своего спутника, лейтенанта Пеннела. — Из той доктрины, которой Амундсен уверял весь научный мир, что в 1910 году он начнет свой дрейф у берегов русской Чукотки, дабы, оставаясь закованным во льдах, со временем «причалить» прямо к Северному полюсу? Или вся его доктрина в том и заключалась, чтобы последовательно вводить мировую общественность в заблуждение?

Про себя Виктор успел заметить, что норвежец забыл уточнить, как того требовали правила офицерского этикета, что командир судна приятно, именно «приятно», удивлен появлением здесь английских коллег-полярников. Но проблема заключалась уже не в великосветской вежливости, которой потомки диких викингов вообще никогда не отличались. Все выглядело значительно серьезнее.

Однако Ертсен не стушевался. Судя по всему, он готов был к подобным обвинениям в непорядочности. Причем готовым оказался не только он, но и вся экспедиция Амундсена: эти люди знали, какой великосветско-научный грех брали на душу, отрекаясь от своих арктических намерений и поворачивая «ладью» на юг.

— Я не стану напоминать вам, — все же с иезуитской ухмылкой напомнил англичанам Ертсен, — о весьма неубедительных заявлениях американцев Фредерика Кука и Роберта Пири, выступивших недавно в сомнительной роли покорителей Северного полюса. Вы знакомы с ними не хуже меня.

— Только поэтому мы и считали, что водружением норвежского флага в самом сердце Арктики Амундсен намерен раз и навсегда развеять все сомнения относительно того, кто на самом деле по-настоящему покорил Северный полюс.

Первый помощник командира «Фрама» недовольно покряхтел; он и сам прекрасно понимал, что у современников и потомков возникнет несколько принципиальных вопросов к Амундсену, которые будут касаться прежде всего морально-этической стороны его слишком уж беспринципной «полярной доктрины». Но что он мог изменить в развитии событий, в которых лично от него ровным счетом ничего не зависело?

— В своей полярной доктрине, господа, — мрачновато произнес он, — Руал Амундсен всегда придерживался того мнения, что Антарктика, как и арктическое безбрежье, настолько велика, что места в ней хватит для всех желающих померяться силами с природой и соперниками.

16

Они спустились в кают-компанию, где стюард уже приготовил для них бутылку коньяку, плитки шоколада и слегка подогретые отбивные из тюленьего мяса.

— В том-то и дело, что команда Скотта прибыла сюда не для того, чтобы соперничать с кем-либо.

— То есть, хотите убедить меня, что, узнав о появлении на антарктическом побережье экспедиционной базы Амундсена, капитан Скотт тут же ретируется из ледового континента? — уже откровенно издевался Ертсен над англичанином и, забыв о тосте, залпом опустошил свой бокал. — Что именно в этом заключается ваша антарктическая доктрина?!

— Ни в коем случае, — стоически стерпел этот выпад Виктор Кемпбелл. — Просто Скотт со своей командой прибыл сюда исключительно для того, чтобы заниматься научными исследованиями.

Только теперь хозяин кают-компании предложил выпить за мужество первопроходцев, независимо от их национальности и части света, в которой они совершают свои подвиги. Но даже этот суровый тост он произносил с таким выражением на лице, которое больше пристало хитрому портовому трактирщику, а не морскому офицеру.

— Мне говорили, что, исходя из своей доктрины, капитан нанял на судно целый отряд всевозможных ученых — зоологов, биологов, метеорологов и прочих, прочих… — молвил лейтенант Ертсен, и по тому, насколько скептической выглядела его ухмылка, Виктор понял, что такое пристрастие к ученому люду не вызывает у него ничего, кроме иронии.

— А еще — геологов, нескольких медиков, гляциологов…

— Значит, все-таки это правда? Полярная доктрина Скотта именно такова? — остался доволен своей мнимой дотошностью норвежец. — Он действительно решил убедить мир, что некие ученые изыскания значительно важнее для него, нежели британский флаг, водруженный на Южном полюсе? Верится с трудом, однако, в качестве доктрины, подобное развитие событий вполне допускается…

— Капитан Скотт действительно пришел сюда, чтобы исследовать континент, а не устраивать на нем ледовые гонки собачьих упряжек.

— Будем считать это заявлением для прессы, — процедил Ертсен с таким выражением лица, словно пытался превозмочь зубную боль. — А если просто, по-житейски?…

— Если не для прессы, то могу с уверенностью сказать, что ни одна экспедиция мира не имела в своих рядах такого количества ученых, — горделиво вскинул подбородок Кемпбелл. — Мы без труда можем сформировать Антарктический исследовательский институт, а то и Королевскую Антарктическую академию наук.

Это сообщение настолько не вписывалось в «полярную доктрину Амундсена», что тут же вызвало у норвежского офицера непроизвольный приступ гомерического хохота. И пока первый помощник командира «Фрама» усмирял свой взрывной, а посему явно не нордический характер, англичанам оставалось лишь нервно поигрывать желваками.

— Зачем? — хрипловатым басом поинтересовался норвежец, как-то мгновенно прервав свой хохот. — Нет, действительно, зачем вам такое количество ученых мужей?! Исходя из какой такой доктрины? Зачем вам весь этот набор алхимиков?! Вы ведь, кажется, намерены идти к полюсу? Или, может, пресса неверно информировала нас о полярной доктрине капитана Скотта?!

— Естественно, поход к полюсу тоже входит в наши планы, — неохотно процедил Виктор Кемпбелл, словно речь шла о чем-то второстепенном. — Было бы странно, если бы мы не задавались и такой целью.

Лейтенант не знал, как повел бы себя в ходе этой встречи сам Скотт, но уже сейчас давал понять норвежцам, что основная цель экспедиции — не гонка к полюсу, а широкие научные исследования части континента. Тем временем Ертсен вновь наполнил бокалы испанским коньяком, очевидно, из тех запасов, которыми одарили команду Амундсена норвежские земляки-меценаты из Буэнос-Айреса[25], и, провозгласив тост за мудрость командиров экспедиции и здоровье ее членов, все-таки напомнил чопорно восседавшим в привинченных к полу креслам англичанам:

— Но, насколько я понимаю, для броска к полюсу нужны не кабинетные черви при научных степенях, а несколько хороших лыжников и, как минимум, один опытный каюр. А вот зачем Скотт тащил в Антарктиду целый табун маньчжурских пони, превращая судно в плавучую конюшню с сеновалом, — это остается для нас загадкой. Кони — в Антарктиде?… Посреди вечных льдов. Животные, требующие сотни тонн сена и воды?… — артистично развел руками норвежец. — Вместо собак, которые сами способны охотиться на пингвинов, чаек и тюленей…

— Кстати, опытных лыжников и каюров у нас тоже хватает, — проворчал Кемпбелл, поняв, что рассчитывать на Пеннела как на защитника престижа британской экспедиции бессмысленно.

— Извините, лейтенант, но мы, на «Фраме», в этом не уверены. Правда, в последний момент Скотт позаботился о том, чтобы в его команде появился хотя бы один знающий лыжник и по-настоящему умелый каюр, иначе не нанял бы в сугубо британскую команду норвежца Йенса Грана. — Лейтенант Ертсен выдержал ироническую паузу, позволяя англичанам ощутить всю прелесть этой дипломатической пощечины. — Но ведь даже присутствие в группе одного из опытных полярников-норвежцев ситуации спасти не способно. Тем более что Скотт не решится включить Грана в полюсную группу, поскольку он все же… норвежец.

— Формируя собственную группу для «броска к полюсу», Амундсен тоже будет делать ставку не на англичан.

— Нет, конечно, — не сгоняя с лица уже надоевшую Кемпбеллу ухмылку, охотно признал первый помощник командира «Фрама». — Кстати, мне хотелось бы знать: капитан Скотт находится сейчас на «Терра Нова» или действительно остался на берегу?

— Мы уже ответили на этот вопрос, — проворчал Пеннел. — Капитан первого ранга Роберт Скотт возглавляет континентальную группу, которая занимается устройством базового лагеря. Амундсен, насколько я понимаю, тоже ведь в каюте «Фрама» не отсиживается, а занимается организацией зимовки.

— В отличие от командира этого судна, — уточнил Кемпбелл, — так и не удостоившего нас своим посещением.

Однако Ертсен был не из тех, кого легко можно заставить стушеваться.

— Мы с командиром Нильсеном решили, что раз судно Скотта проделало немалый путь к нашей бухте, значит, и сам капитан должен находиться на его борту, — вкрадчиво объяснил он. — А поскольку своим посещением борт нашего судна господин Скотт не удостоил, то стоит ли удивляться, что и командир «Фрама» ведет себя сдержанно? Ему не понятна цель появления здесь «Терра Новы». Амундсена оно тоже удивит и насторожит. Самим фактом появления здесь. Возникает вопрос: уж не собираются ли подданные британской короны заявить свои права на эту бухту?

Как показалось Кемпбеллу, норвежский офицер спросил об этом без иронии, со всей возможной серьезностью.

— Мы появились в этой бухте не для визита на ваше судно и не в виде имперского демарша, — объявил британец. — На борту «Терра Новы» находится моя группа, которой приказано высадиться на Земле короля Эдуарда VII и в течение всей полярной зимы проводить исследования этого края. Ну а судно под командованием лейтенанта Пеннела вернется в Новую Зеландию, чтобы подремонтироваться, а затем дождаться следующего полярного лета.

— Охотно верю, ибо такое же задание получила санная партия лейтенанта Кристиана Преструда, который находится сейчас в палатках, расположенных прямо на побережье, в то время как базовый лагерь Амундсена создан в четырех милях отсюда. Теперь, когда мы выяснили все, что нас с вами, джентльмены, интересовало, давайте просто посидим за рюмкой и вспомним те священные края предков, к которым нам всегда, из любых путешествий, хочется возвращаться.

Они провели в кают-компании еще минут пятнадцать, затем, как и подобает вежливому хозяину, Ертсен провел для британцев небольшую экскурсию по судну, на палубах и в трюмах которого все еще находилась значительная часть антарктического груза.

— И как скоро Амундсен намерен совершить этот свой бросок к полюсу? — спросил Виктор о том, что сейчас больше всего интересовало англичан, особенно капитана Скотта.

— Он уже совершает его, господа! — восторженно округлил глаза норвежец, удивляясь наивности их вопроса.

— Что вы хотите этим сказать? Что капитан Амундсен уже повел свою группу к полюсу, а не находится на своей экспедиционной базе, куда был послан ваш гонец?

— У капитана Амундсена только одна цель — водрузить норвежский флаг на полюсе и вернуться на базу. Никаких изнурительных рейдов вдоль побережья, никаких геологических экскурсий в горы он не планирует; ни на какие крупные научные изыскания не претендует, — уже откровенно подначивал Ертсен зациклившихся на излишней «учености» англичан.

— Но это явно не исследовательский подход.

— Все научные изыскания мы, неученые викинги, возлагаем на ученую экспедицию британца Скотта. Доктрина Амундсена — это доктрина викингов: флаг — на полюс, после чего без потерь вернуться на базу «Фрамхейн», свернуть её и тотчас же покинуть эти «приветливые» берега.

— План, прямо скажем, незамысловатый, — скептически подытожил Пеннел.

— Повторюсь, господа: «доктрина викингов». Этим все сказано. Уже сейчас наши вспомогательные группы, не растрачивая ни сил, ни запасов, продвигаются в сторону полюса! — продолжал тем временем Ертсен уверенно излагать «полярную доктрину» Амундсена. — Только в сторону полюса! Закладывая там склады и выстраивая обведенные снежными валами иглу, в которых основная группа могла бы найти надежный приют при любой, пусть даже самой жестокой, непогоде. После нас сюда придут сотни экспедиций, которые исходят, опишут, исследуют, измерят и выверят, дадут названия и нанесут их на карту… Но первый покоритель полюса на века останется первым, поскольку все прочие будут уже вторыми. И весь мир будет помнить, что первым вновь оказался норвежец — вот в чем суть полярной доктрины Амундсена!

«Многое я отдал бы за то, чтобы капитан Скотт мог слышать эти рассуждения норвежца, — молвил про себя Кемпбелл. — Возможно, тогда он совершенно по-иному выстраивал бы свою собственную „полярную доктрину“, сохраняя людей и животных для того единственного, ради чего действительно стоит жертвовать и этими людьми, и этими животными. Но… судя по всему, Скотт так и не способен понять, насколько он расточителен в своих ресурсах!»

17

Британцы уже подошли к трапу, чтобы спуститься в свой китобойный баркас, когда на палубе показался рослый худощавый джентльмен в короткой меховой куртке с высоким пышным воротом. После того как Ертсен отрекомендовал его как командира судна, Торвальд Нильсен великодушно поприветствовал англичан вежливым, великосветским склонением головы.

— Надеюсь, отдых английских подданных на судне Норвежского королевства был приятным?

— Несказанно приятным, сэр, — процедил Кемпбелл. — Рады будем видеть вас и господина Амундсена на «Терра Нова» с ответным визитом. В любое удобное для вас время.

— Ваше приглашение будет передано, — с той же вежливостью дворецкого заверил их командир барка.

…А спустя два часа после возвращения британцев на свое судно, которое стояло теперь у прибрежного глетчера, в четверти мили от «норвежца», из-за ближайшей скалы на прибрежную равнину выскочила собачья упряжка с каюром и пассажиром.

— Вот и гонец от Амундсена вернулся, — прокомментировал ее появление Пеннел, который только что проследил за швартовкой судна.

— А сам Амундсен разве не с ним? — спросил Кемпбелл, берясь за подзорную трубу.

— Если он таковым представится, — пожал плечами Пеннел, пребывая в таком же подавленном состоянии.

Все то время, которое прошло с момента возвращения на «Терра Нова», лейтенант Кемпбелл чувствовал себя так, словно уже через час должен докладывать Скотту, что соперник, оказывается, давно у «стен» Антарктиды и даже стучит рукоятью меча в ворота, вызывая на поединок.

— Здесь — лейтенант Кристиан Преструд! — в рупор прокричал человек, который только что подъехал на нартах к их «причалу». — С кем имею честь?!

Кемпбелл тоже взял из рук вестового матроса предусмотрительно доставленный рупор и прокричал в ответ:

— Я — лейтенант Кемпбелл! Первый помощник капитана! Слушаю вас, лейтенант!

— Командир Национальной экспедиции Его Величества короля Норвегии господин Руал Амундсен приветствует британскую экспедицию в бухте Китовой! Он также приглашает вас, лейтенант Кемпбелл, и ваших спутников к себе, на основную экспедиционную базу «Фрамхейм»!

Британские офицеры переглянулись.

— Вызов нужно принимать, господа, — поспешил с советом Левик. — Пока вы будете исполнять роль восторженных гостеприимством почетных гостей, я постараюсь познакомиться с их врачом и выведать все, что только можно, об экспедиции, средствах, а главное, сроках похода к полюсу.

— Амундсен ждет вас уже сегодня! — напомнил норвежец. — Мы готовы выделить вам еще одну упряжку и каюра! Всего четыре мили от береговой стоянки!

— Наша группа будет состоять из трех офицеров, — прокричал Кемпбелл, — меня, штурмана судна лейтенанта Пеннела и лейтенанта, корабельного доктора Левика!

— Сочтем за честь провести время в столь достойной компании! — последовал ответ Преструда.

Кемпбелл еще на какое-то время замешкался, но затем, отбросив сомнения, назначил старшим на судне лейтенанта Пристли и приказал Пеннелу вновь спускать на воду китобойный баркас.

Лейтенант Преструд оказался приземистым рыжебородым увальнем, фигурой и походкой напоминающим медведя, который забыл, что давно должен был впасть в зимнюю спячку. Это был добродушный розовощекий здоровяк, которого совершенно не интересовали закулисные игры руководителей двух экспедиций и который искренне радовался самой возможности увидеть перед собой новых людей, пришедших на незнакомом судне. Замкнутый экспедиционный круг людей и ледовая пустыня Антарктиды явно тяготила Преструда; его широкая душа нуждалась в такой же широте общения.

Все они легко могли разместиться на одних нартах. Однако, узнав, что Амундсен не намерен прятать свою базу «Фрамхейм» от англичан и вообще настроен по отношению к ним благодушно, командир «Фрама» Нильсен решил, что неправильным будет держаться в стороне от людей Скотта и вместе со своим первым помощником Ертсеном тоже поспешил на берег. И вскоре в экипаже первых нарт, ведомых матросом-каюром, оказались Преструд, Нильсен и Кемпбелл, а вторых — Ертсен, Пеннел и Левик.

— Это правда, что капитан Скотт терпеть не может собачьих упряжек и предпочитает только лошадиные? — первым нарушил молчание Нильсен, очевидно, пытаясь компенсировать холодность, с которой встречал Кемпбелла на борту своего судна. К тому же он явно рассчитывал оказаться среди гостей «Терра Нова».

— У нас в ходу оба вида упряжек, — уклончиво ответил британец.

— Но предпочитает он все же маньчжурских пони, — настоял на своем Нильсен. — Представляю себе это зрелище: капитан первого ранга Скотт, гарцующий посреди глетчера на пони! Картина, достойная кисти Микеланджело!

— А капитан, гарцующий на собачьей упряжке, вас не вдохновляет?

— Ну, согласитесь, что собачья упряжка — естественный вид транспорта на всех полярных территориях.

— Взгляните на скалы, открывающиеся по «правому борту», — решил вклиниться в их сомнительный диалог Кристиан Преструд. — Разве их красота не достойна Швейцарских Альп?

Нильсен и Кемпбелл умолкли, взглянули в ту сторону, куда указывал Преструд, и увидели нагромождение серых скал и валунов. Чтобы уловить в нем красоту Швейцарских Альп, нужно было напрячь мыслительную фантазию. Однако цели своей лейтенант достиг: норвежец и британец прекратили накалять страсти вокруг достоинств и недостатков экспедиции Скотта и принялись рассматривать пейзажи ледовых предгорий.

Нарты полярников то взлетали на продуваемое северными ветрами взгорье, то вновь оказывались в насквозь промерзшей, исполосованной глубокими трещинами долине, однако чувствовалось, что маршрут был хорошо освоен и каюрами, и их упряжками, поэтому расстояние в четыре мили путешественники преодолели относительно быстро и без каких-либо приключений. Если только не считать стаи ленивых и совершенно неуступчивых в своем губительном любопытстве пингвинов, которые, преградив один из сложных участков дороги, заставляли собак вспомнить о своих охотничьих инстинктах, а офицеров — о пистолетах.

Лагерь Амундсена открылся Кемпбеллу неожиданно. Собачья упряжка долго тащилась между двумя ледяными скалами к перевалу, а как только вырвалась на небольшое плато, в долине возникли большой, приземистый дом с несколькими складскими пристройками, две зеленые палатки и отдельно стоящая хижина, служившая, судя по всему, метеостанцией, а заодно и аварийным пристанищем.

Облаченный в унты, утепленные кожаные штаны, короткую кожаную куртку на меху и черную кожаную шапку с надетыми на нее очками, Амундсен напоминал авиатора, самолет которого совершил где-то поблизости вынужденную посадку. На вид ему было около пятидесяти, хотя Виктор помнил, что он моложе их сорокатрехлетнего Скотта, капитан сам как-то заговорил об этом.

Горячечные, возбужденные глаза Руала и худощавое, с бледновато-серыми запавшими щеками лицо выдавали в этом норвежце человека решительного, но импульсивного, совсем не похожего на классического скандинава с крепкими нервами, холодным рассудком, с сильной волей.

Стол в кают-компании, куда капитан пригласил своих гостей, уже был заставлен бутылками и набором бесхитростных мясных блюд и закусок. Но прежде чем усадить за него британцев, Руал разостлал на приставном столике карту Антарктиды и резко предложил Кемпбеллу:

— Укажите-ка мне место расположения вашего лагеря, лейтенант.

— Вот здесь, на мысе Эванс, — ткнул Виктор пальцем в небольшой выступ суши, врезающийся в море Росса. И заодно взглянул на отмеченное красным карандашом местонахождение «Фрамхейма».

Какое-то время руководитель норвежской экспедиции словно бы парил над картой, подобно стервятнику, который высматривает очередную добычу, а затем вдруг удивился:

— Значит, он все-таки расположился именно здесь? Странно! Нет, я, конечно, предполагал, что он может забраться на этот мыс, но… Почему Скотт избрал именно эту местность? — совершенно искренне поинтересовался Амундсен. — Мне важно понять логику построения его экспедиции, ход его мыслей.

— Рядом, на мысе Хат-Пойнт, еще сохранилась аварийная хижина, которую капитан со своими спутниками заложил во время экспедиции на судне «Дискавери».

— Знаю о ее существовании не только по мемуарам Скотта «Путешествие на „Дискавери“», но и по путевым заметкам Шеклтона. Ну и что?

— Эти места знакомы ему.

— Тогда возникает вопрос: капитан использует эту свою «аварийную хижину» в виде основной базы? — удивленно вскинул брови Амундсен.

— Нет, лагерь заложен в нескольких милях от нее.

— Тогда это не объясняет его решение, не делает его более рациональным.

— Рядом проходил маршрут экспедиции Шеклтона. Хотя, согласен, это тоже не аргумент.

Амундсен снисходительно улыбнулся: «Вот именно, не аргумент». Он вообще вел себя по отношению к англичанам великодушно, как старый, многоопытный гриф, который, безраздельно властвуя над добычей, позволяет мелким хищникам соприсутствовать на его пиру.

— Я готов понять Скотта: знакомые места, ностальгические воспоминания… Ни в одной другой части мира человек не воспринимает с такой сентиментальностью любую «метку бытия», как в Антарктиде. Но в данном случае это не основание для того, чтобы закладывать основную базу на мысе Эванс. Взгляните на карту, — постучал пальцем по листу Амундсен. — Разве не бросается в глаза, что капитан Скотт расположил свою экспедиционную хижину миль на девяносто дальше от полюса, чем наша?

— Похоже на то, — проворчал Кемпбелл.

— Помяните мое слово, что это скажется не только на количестве складов, но и на степени усталости полюсной группы капитана.

— Для меня это уже очевидно, — скрепя сердце, признал Кемпбелл.

— К тому же, насколько мне известно, здесь, в районе Китовой бухты, климат значительно мягче, нежели в той части ледника Росса, в которой остановились вы.

— Возможно, наш метеоролог Симпсон и согласился бы с вашими выводами, однако капитана Скотта это не убедило бы. И вообще вы ведете себя так, словно уже не видите в Скотте реального соперника.

— Я уважаю и ценю полярный опыт своего коллеги, капитана Скотта, — вежливо склонил голову руководитель норвежской экспедиции. — Но это не избавляет меня от необходимости критически осмысливать его подходы к исследованию Антарктиды, которая на безжизненных полях своих преподносит нам уроки жизни.

— Жестокие уроки, — согласился Кемпбелл.

— Но если смотреть правде в лицо и исходить из общей доктрины покорения Южного полюса, — неожиданно вмешался лейтенант Ертсен, — то в ходе нынешнего броска к полюсу экспедиции капитана Скотта вряд ли удастся составить конкуренцию экспедиции Амундсена. У меня создалось впечатление, что господин Скотт попросту не готов к той полярной одиссее, которую затеял.

Выслушав это, Кемпбелл вопросительно взглянул на Амундсена.

— Мнение офицеров моей экспедиции вы только что слышали, — сухо обронил тот. — Понятно, что оно может подвергаться сомнениям. И потом, если уж он рекрутировал в свою экспедицию целый легион ученых, то почему решил высадиться в районе, который буквально «истоптан» исследователями? В чем смысл такого выбора местности?

— Сейчас не время вступать в полемику, — произнес Кемпбелл. — Да к тому же в отсутствие самого капитана Скотта. К тому же мне не ясно, какими секретами пытаетесь обеспечить успех экспедиции вы сами.

— Никаких особых секретов в моей экспедиции не таится, лейтенант, — вальяжно откинулся на спинку грубо сколоченного стула Амундсен. — Первое, что мы сделали, это построили экспедиционный деревянный дом площадью тридцать два квадратных метра, а также возвели несколько складов и вспомогательных построек. Продовольственные склады мы создавали из подножного материала — спрессованных снежных плит и кусков льда, причем большая часть строений углублена в материковый ледник. Ну а при броске к полюсу, мы, как и капитан Скотт, будем использовать промежуточные склады, возведение которых планируется на каждом градусе южной широты. Но в отличие от вашей экспедиции мы будем использовать исключительно собачьи упряжки, причем сами собаки рассматриваются в моих планах и в качестве тягловой силы, и как передвижной резерв питания, поскольку мясо большей их части пойдет на питание не только оставшихся сородичей-собак, но и нашей полярной группы. По моим прикидкам, из пятидесяти двух собак, с которыми мы выйдем из экспедиционной базы «Фрамхейм», приблизительно тридцать пять или тридцать семь придется забить, причем сделать это мы вынуждены будем ради спасения остальных участников экспедиции, а значит, ради нашей цели[26].

— Не опасаетесь раскрывать свои секреты офицеру из экспедиции Скотта?

— Не опасаюсь, поскольку воспользоваться моими секретами капитан Скотт уже вряд ли сумеет.

— Вы правы: не сумеет, — признал Кемпбелл, не скрывая своей горечи.

— Мало того, я был бы искренне рад, если бы сумел обнаружить в своем плане что-либо такое, что способствовало бы успеху его замыслов, — методично добивал его Амундсен своей неистребимой вежливостью.

— …Вы произносите эти слова с такой искренностью, словно хотите предложить английской экспедиции расположиться рядом с вашим лагерем или идти к полюсу вместе с вами.

— А почему вы решили, что я не способен предложить нечто подобное? Антарктида огромная, здесь хватит места и славы для всех. Мне сказали, что вы, лейтенант, хотите организовать собственную экспедицию по изучению этой части континента. Мои офицеры правильно восприняли ваши намерения?

— В Китовую бухту меня привели поиски места для высадки группы.

— И прибыли вы сюда тоже со своими пони-лошадками? — по-отцовски, сочувственно улыбнулся Амундсен.

— Вы правы: с пони, — спокойно ответил Виктор, не позволяя норвежцу смутить себя.

— Так пусть ваши лошадки уходят с судном. Или же держите их при себе для экзотики и воскресного выезда. И еще… мой вам совет: разбивайте базовый лагерь рядом с нашим. Здесь удобно, безопасно, относительно мягкий климат. Поскольку заниматься научными изысканиями мы не собираемся, то никакой конкуренции не возникнет. А что касается транспорта… Берите у нас половину собак, которые вернете, как только закончите свои изыскания, или же перед нашим броском к полюсу[27].

— Можете не сомневаться, — поддержал его лейтенант Преструд. — У нас отличные эскимосские лайки, привыкшие к климату и к постромкам.

18

Выслушав предложения норвежцев, Кемпбелл и входивший в его группу доктор Левик ошарашенно переглянулись. О том, чтобы заимствовать у Руала Амундсена ездовых собак, не могло быть и речи. Английских офицеров интриговало сейчас не это. Неужели, задавались они вопросом, Амундсен искренен в своем стремлении помочь им? Неужто он действительно позволил бы им расположиться рядом с их лагерем, где всегда можно было бы рассчитывать на помощь и поддержку и готов предоставить им половину своих лаек?

— Собак вы можете выбрать сами, сейчас же, — тонко уловил Амундсен их настроение, — доставить с судна ваш груз и разбить лагерь вам помогут мои люди. Где, как не в Антарктиде, господа, мы должны демонстрировать свое человеколюбие, забывая при этом о вере, нации и прочих условностях старого и, как мне представляется, давно заледенелого мира?

— Благодарю, господин Амундсен. В условиях Антарктиды ваши предложения — это действительно предел великодушия, — признал Кемпбелл. — Говорю это совершенно искренне.

— Если капитан Скотт пожелает перенести сюда свою экспедиционную базу, с моей стороны возражений не последует, — пожал плечами Норвежец. — Мало того, если капитан пожелает, мы можем осуществить общую экспедицию на полюс, разделив славу первооткрывателей.

«А ведь предлагая Скотту объединиться, этот норвежец прекрасно понимает, да что там, он уверен, что англичанин на такие условия не согласится, — подумалось Кемпбеллу. — Но зато какой жест, какое проявление снисходительности и великодушия! Конечно же после возвращения в Европу Амундсен позаботится о том, чтобы о его „руке дружбы, протянутой неудачникам-англичанам в сложнейших условиях Антарктиды“ не только писали в газетах, но и слагали легенды. Если учесть, что Норвегия всегда чувствовала свою политическую и экономическую зависимость от Британской империи, то можно себе представить, как этот жест будет воспринят в „Стране викингов и фьордов“».

Коньяк и тюленьи отбивные оказались превосходными и в оценке их никакой неискренности быть не могло. После обеда Амундсен лично показал гостям все свое хозяйство, однако на вопрос о том, в какие сроки он планирует осуществить свой «бросок к полюсу», ответил уклончиво:

— Это будет зависеть от многих факторов, господа. И прежде всего, от климатических условий на избранном нами маршруте. А сам капитан Скотт с окончательной датой выступления своей партии уже определился? — хитровато ухмыльнулся Амундсен, когда настало время прощаться. А затем, не дожидаясь ответа, рассмеялся.

Англичане ответили ему сдержанными ироническими ухмылками, а командир «Терра Новы» Гарри Пеннел тут же пригласил норвежцев прибыть к нему завтра на ланч.

Наблюдая за тем, с каким озорством захмелевшие англичане садятся на нарты и помогают матросу-каюру взбодрить собачьи упряжки, Амундсен, благодушно улыбаясь, поинтересовался у стоявшего рядом Кристиана Преструда:

— Не знаете, лейтенант, почему капитан Скотт так невзлюбил ездовых собак?

— Наверное, это так и останется загадкой для всех, кто когда-либо пробовал выживать в полярных краях, — решительно покачал головой Кристиан. — Особенно в Антарктиде.

— Неужели он и его люди забыли, что благодаря этим, по-настоящему преданным человеку, трудолюбивым животным, существует вся полярная цивилизация планеты?

— Ну что вы хотите? Это же англичане… — произнес Преструд с таким выражением, с каким свое отношение к англичанам мог выразить только истинный норвежец.

— А, по-моему, взгляды этого капитана-англичанина, Роберта Скотта, на использование эскимосских собак в полярных областях основываются на каком-то странном недоразумении, — произнес Амундсен, по-прежнему провожая взглядом уходящие к ледовому перевалу нарты. — Мало ли что могло однажды случиться в жизни этого странноватого англичанина: может быть, в какой-то ситуации собака попросту не поняла хозяина? Или, наоборот, хозяин не понял собаку?[28]

— Судя по всему, хозяин — собаку, — убежденно предположил лейтенант. Но, затем, немного поколебавшись, уточнил: — Впрочем, я сомневаюсь, чтобы у этого англичанина-собаконенавистника когда-либо водилась хоть какая-нибудь живность.

— Не будьте так строги, лейтенант, — поморщился Амундсен. — Особенно по отношению к англичанам.

* * *

Кемпбелл был почти уверен, что на ланч на «Терра Нову» норвежцы не прибудут. Каковым же было его удивление, когда он увидел, как от «Фрама» отчалила шлюпка, в которой кроме самого Амундсена восседали командир «Фрама» Нильсен и все тот же лейтенант Престуд.

— В конечном итоге я решил, — еще с трапа принялся объяснять свой поступок Руал, — что было бы непростительно отказаться от визита на единственное иностранное судно, которое можно встретить в эту пору на всем пространстве Антарктики. А главное, хоть как-то разнообразить наше полярное бытие.

— Мы были уверены, что вы не откажете нам в такой любезности, — молвил Пеннел, приглашая гостей в кают-компанию судна.

— В то же время мы преследуем и сугубо меркантильные цели, — взял командир «Фрама» из рук матроса-гребца мешок. — Надеемся, что вы доставите до ближайшего новозеландского порта и нашу почту.

— Было бы странно, если бы мы этого не сделали, — охотно принял почтовый мешок из его рук лейтенант Пеннел.

Стол был накрыт с королевской щедростью, норвежцы сразу же признали это. Однако после первого же тоста Амундсен, казалось, потерял всякий интерес к трапезе. Предложив своим офицерам продолжить общение с английскими коллегами, он увлек Кемпбелла за собой на палубу, якобы для того, чтобы осмотреть судно. Однако при первой же попытке устроить ему экскурсию по «Терра Нове» Амундсен прервал Виктора и со свойственной ему прямотой заявил:

— Вы же понимаете, лейтенант, что интересует меня не строение вашего полярного ковчега.

— А что еще может заинтересовать вас? — с таким же простодушием спросил Виктор. — Если дата выступления полюсной партии Скотта, то мне она пока что не известна. Как, полагаю, и самому капитану.

— Сани, лейтенант. Хваленые мотосани, которые, как мне сообщили, в количестве трех штук Скотт умудрился заказать, испытать их в нашей благословенной Норвегии, а затем в Швейцарских Альпах и доставить в Антарктиду. Что они собой представляют?

— Я не специалист по мотосаням, — попытался Виктор уйти от этого разговора. О том, что одни мотосани команда Скотта уже умудрилась утопить в водах Антарктики, он решил Норвежцу не говорить: зачем давать очередной повод для злорадства? Достаточно с них пони.

— От вас и не требуется выкладок по работе двигателей, лейтенант. Как вы заметили, вчера я ответил на все ваши вопросы и хотел бы почувствовать в вашем объяснении некую взаимность. Скотт конечно же не предоставил одну из этих машин в ваше распоряжение?

— Они нужны ему на экспедиционной базе на мысе Эванс.

— Жаль, я рассчитывал присмотреться к ним. Кстати, мне известно, что в Норвегии испытания оказались неудачными. У мотосаней часто выходил из строя мотор, они слишком тяжелы, очень медлительны и очень неуклюжи, да к тому же неудобны в управлении.

— Но при этом учтите, что гусеничный ход позволяет мотосаням создавать прекрасное сцепление с ледовой поверхностью.

— Согласен, это их несомненное достоинство.

— Тогда добавьте к нему, что даже на слежавшемся снежном насте мотосани проваливаются в снег настолько глубоко, что буквально зарываются в него, — и вы получите полное представление об этом чуде полярной техники.

Амундсен остановился у борта и задумчиво смотрел на озаренную бледно-розоватыми лучами вершину айсберга, величественно возвышавшегося за «воротами» бухты, посреди свободной ото льда, «чистой», как было принято говорить у полярных моряков, воды.

— Скотт намерен идти на этих санях к самому полюсу?

— Вряд ли это возможно. Слишком уж неровная, изрезанная ледовыми хребтами и глубокими трещинами поверхность. Там, где лыжник проскочит через трещину по затвердевшему снежному настилу, мотосани мгновенно провалятся в нее под тяжестью собственного веса.

— Мне нравится ваша аналитичность, лейтенант. Почему бы вам самому не возглавить одну из экспедиций к полюсу, просто в глубины Антарктиды или, например, трансантарктическую, в попытке пересечь Ледовый континент с севера на юг?

— Уже хотя бы потому не решусь, что мне известно, каких усилий и какой организационной, финансовой суеты стоила подготовка к экспедиции капитану Скотту. Наверное, я не создан для подобных авантюр.

В промежутке между судами появилась стая косаток. Когда несколько этих могучих хищников неожиданно понеслись на борт «Терра Новы», Норвежец инстинктивно отшатнулся. Рой черных тел этих огромных рыбин напоминал «эскадру» торпед, способных вдребезги разнести даже самый мощный броненосец.

— Вы правы, лейтенант: Скотт не дойдет на мотосанях до полюса, — высказал Норвежец то, что давно не давало ему покоя. — Эти машины, конечно, дают ему какие-то преимущества на начальном этапе экспедиции, когда надо перебрасывать десятки тонн груза от причала до базового лагеря и до ближайших промежуточных складов. Но всерьез полагаться на них при броске к полюсу?! Кстати, наш предшественник Шеклтон уже основательно испытал и пони, и мотосани, и вывод его был однозначным: ни тот ни другой вид транспорта в Антарктиде не приемлем. Никогда не поверю, что Скотт не удосужился изучить его записки и высказывания в прессе.

— Конечно же изучил, — неохотно заверил Кемпбелл Норвежца. После чего у Руала чуть было не сорвалось с губ: «Тогда в чем дело, почему не учел его горький опыт?!», однако вовремя понял, что в разговоре с Кемпбеллом подобные вопросы неуместны.

— И вообще, мне кажется, что если бы кто-либо из нас уселся на подобную машину или на аэростат, то это было бы не настоящее покорение полюса, а так, некое подобие. Согласитесь, что в таком покорении Южного полюса ученый мир узрел бы нечто противоестественное, этически неполноценное.

— Этически… неполноценное? — переспросил Виктор.

— Возможно, существует какое-то другое, более емкое определение, но вы и так понимаете, о чем идет речь. На пути к подобному покорению, — продолжил свою мысль Амундсен, — не происходило бы того главного, что составляет суть нашей полярной романтики, суть борьбы с жесточайшими природными условиями, борьбы за выживание. Было бы упущено важнейшее в нашем полярном деле звено — познание континента, познание тягот покорения, осознание того, что весь этот путь, скажем, от ледника Росса до полюса пройден собственными ногами; что на этом пути действительно «ступала нога человека».

Выслушав его спич, Кемпбелл задумчиво провел взглядом стаю касаток, устремившуюся к створу Китовой бухты, и произнес:

— Вполне могу согласиться с вами. Хотя «этическая полноценность» того или иного способа покорения полюса на собачьих или пони-упряжках, на лыжах, мотосанях или аэростатах… — может стать темой большой научной дискуссии.

— Скорее псевдонаучной, — недовольно проворчал Амундсен. — Кстати, предложение относительно базирования вашего отряда рядом с «Фрамхеймом» остается в силе. Нет-нет, не торопитесь с ответом. В таких серьезных экспедициях следует отбрасывать любые национально-политические предрассудки и амбиции и руководствоваться исключительно целесообразностью тех или иных решений.

Выслушав его, Кемпбелл отделался сухими, ничего не значащими словами благодарности, после которых Амундсен позволил себе лишь вальяжно развести руками, дескать, «ну, знаете ли, от таких предложений не отказываются! Это уже несерьезно!».

Когда они вернулись в кают-компанию, пиршество было в самом разгаре, однако все находившиеся там офицеры приумолкли и настороженно взглянули на вошедших джентльменов. И даже пылкий тост, провозглашенный Амундсеном во славу полярного братства путешественников и исследователей всех времен и народов, настороженности этой не развеял.

А как только шлюпка с норвежцами отошла от борта «Терра Новы», Кемпбелл, обращаясь к командиру судна, вполголоса проговорил:

— Через полчаса снимаемся с якоря и уходим.

— Почему такая поспешность?

— Нужно как можно скорее добраться до мыса Эванса или Старой хижины и сообщить капитану о лагере и намерениях норвежцев.

— Но ведь Амундсен сразу же поймет, почему мы «сбежали с поля боя» и куда направили стопы свои.

— Мнение Амундсена по этому поводу меня уже не интересует, — холодно процедил лейтенант. — Существуют соображения высшего, государственного порядка. Поэтому наше донесение может решительно подстегнуть капитана Скотта, резко изменить его, как выражается лейтенант Ертсен, «полярную доктрину».

19

После катастрофы над ледовой пропастью партия Скотта с трудом добралась до «Безопасного» лагеря, где застала группу лейтенанта Эдгара Эванса. Все люди этой группы чувствовали себя нормально, тем не менее лейтенант пребывал в унынии: из трех выделенных им пони, двоих они умудрились потерять. Первым выбился из сил конь матроса Форда. Едва партия отошла от одиннадцатого склада, как разыгралась сильная метель и, несмотря на то, что матрос относился к своей лошадке с предельной заботливостью, до ближайшей стоянки она дотащилась уже в безнадежном состоянии.

— Она действительно была совершенно обессиленной, — подтвердил рассказ матроса лейтенант Эванс. — Жертвуя своим отдыхом, Форд несколько часов возился с ней, усиленно подкармливал, укутывал в попону и одеяла, устраивал ей небольшие прогулки, однако все это ничего не давало. Когда пришло время делать последний переход к «Безопасному» лагерю, лошадка буквально свалилась с ног и через несколько минут испустила дух. А через десять миль пришлось оставить на нашем южном тракте и второго коня, по кличке «Блоссом». Он был так же плох, как и конь Форда, но мы надеялись, что до «Безопасного» все же дотянет. Последние несколько миль он останавливался после каждых ста метров; мы его тоже укутывали, подкармливали, а когда поняли, что зря теряем силы и время, прекратили его мучения.

Реакция Скотта оказалась совершенно непредсказуемой.

— Вы назвали этот санный след «Южным трактом», лейтенант? Чудное название. Есть в нем нечто такое, воодушевляющее. «Южный тракт…» А что, пожалуй, впредь так и будем именовать его.

Не обращая внимания на удивленные лица Эванса и прочих полярников, капитан с романтической хитринкой в глазах осмотрел тот самый, санно-лыжный «тракт», уходящий к подножию ледового барьера, загадочно улыбнулся и пошел осматривать недавно спасенных собак, большая часть которых тоже пребывала в критическом состоянии. Эванс догадался, что и в партии Скотта произошло какое-то неприятное событие, но распространяться о нем капитану не хотелось, а глядя, на него, Уилсон, Мирз и все прочие тоже помалкивали.

Зато отзвуки этого события хорошо улавливались из разговора Скотта с лейтенантом Мирзом.

— Если мы намерены использовать собак с пользой для экспедиции, то всем, и прежде всего вам, Мирз, придется отказаться от сугубо русской привычки — приспосабливать собачьи упряжки для транспортировки людей. Я понимаю, что вам хотелось бы прокатиться на собачьих упряжках до самого полюса, но увы!..

— Я и теперь настаиваю на том, чтобы следующим летом мы отправились туда на нартах, налегке, приберегая свои ноги и силы для исключительно трудных участков, — уверенно подтвердил старший каюр экспедиции. — Поинтересуйтесь у русских каюров — Дмитрия и Антона. Разве, работая на Амурско-Сахалинском почтовом тракте, кто-либо из коллег Антона бегает туда-сюда через пролив, вслед за нартами, соревнуясь при этом с целой сворой крепких псов?

— Мое мнение о русском восприятии нарт как северных пролеток вам уже известно, — решительно осадил капитан старшего каюра. — Причем основано оно исключительно на нашем с вами горьком опыте. Хотя мы и назвали наш убийственный маршрут «Южным трактом», однако воспринимать экспедиционные нарты в образе пролеток было бы легкомысленно. На нартах должны перемещаться только грузы, мы же всегда должны бежать на лыжах или без них рядом с караваном. Поэтому уже сейчас нужно отрабатывать темп передвижения, знать расстояние, которое мы способны без особого вреда для здоровья, своего и животных, преодолевать от стоянки до стоянки. — Капитан умолк, а затем вдруг неожиданно сказал: — Впрочем, эти упряжки, собачьи и лошадиные, создают столько проблем и заставляют настолько увеличивать размеры грузов, что следует подумать, нужно ли рассчитывать на них при решающем рывке к полюсу.

— Именно этот вопрос меня больше всего и занимает, — пробормотал Мирз, стойко удерживаясь от того, чтобы вновь затевать с капитаном полемику по поводу использования собачьих упряжек. Одну из тех, которые возникали между ним и Скоттом уже не раз и которые всегда сбивали с толку подчиненных ему каюров.

Отведя своей группе четыре часа на сон, капитан поднял ее и с одной собачьей упряжкой двинулся в сторону Старого Дома. Этот участок Южного тракта был прекрасно знаком не только полярникам, но и собачьему вожаку, поэтому добрались они до Хат-Пойнта без каких-либо приключений и не брезгуя давним русским способом передвижения.

Эту аварийную хижину Скотт всегда воспринимал с каким-то особым чувством, словно возвращался не в полярную хижину на берегу заледенелого моря, а в окруженную садом родительскую усадьбу Аутлендс, примыкавшую к городской черте Сток-Дэмэрела, что неподалеку от Плимута.

Да, здесь частица его, капитана Скотта, прошлого, его жизни, его души. Но здесь же теплилась и его надежда на тот великий успех, ради которого он прибыл на эту «мертвую землю мертвых» и на который он, подобно азартному игроку, поставил решительно все: несколько лет жизни, если только не всю жизнь, свою репутацию полярного исследователя, свою славу.

Старый Дом встретил их пустотой, сквозь которую, однако, просматривалось недавнее присутствие здесь людей — настолько он был подчищен, убран, приготовлен для встречи новых постояльцев. Ответ на вопрос о том, кто тут хозяйничал, лейтенант Эванс обнаружил на листике, приколотом к стене дома. В записке доктор Аткинсон, которого после операции на пятке капитан отправил «в тыл» в сопровождении матроса Крина, сообщал, что на мыс Эванс, на базу, заходила «Терра Нова» и что Кемпбелл передал «важное письмо» для капитана Скотта, которое находится в почтовом мешочке. И тут же Аткинсон уведомлял, что вместе с Крином отправляется к лагерю «Безопасный». Полярники осмотрели весь дом, однако почтового мешочка так и не обнаружили.

— Очевидно, в последнюю минуту доктор Аткинсон решил прихватить мешок с собой, рассчитывая застать вас в «Безопасном» или встретить на Южном тракте, — выдвинул догадку Эванс, — однако вносить изменения в записку не стал или же забыл сделать это. Ну а к «Безопасному» эти скитальцы Антарктики пошли другим путем, а посему с нами разминулись.

— А «важное письмо», очевидно, касается появления в близлежащих водах судна Амундсена, — мрачно предположил Скотт.

— Неужели Норвежец до того обнаглеет, что решится расположить свой лагерь неподалеку от нашего? — усомнился Эванс.

— А что еще могло заставить Кемпбелла отставить высадку в указанном ему районе и вернуться на судне в экспедиционный лагерь?

— Не хотелось бы, чтобы Норвежец оказался бок о бок с нами и решился устраивать гонки на опережение.

— Будем надеяться, что письмо Кемпбелла многое прояснит.

Скотт с минуту молча прохаживался по дому, покусывая нижнюю губу и время от времени заглядывая в записку Аткинсона, словно пытался выучить ее наизусть или рассчитывал найти в ней нечто такое, что ранее ускользнуло от его внимания.

— Всем — два часа отдыха, — наконец жестко распорядился он, понимая, что, коль уж есть донесение Кемпбелла, терзать себя догадками бессмысленно. — После этого выступаем в сторону «Безопасного».

Юрта, в которой расположились Аткинсон и его спутник, была установлена чуть в сторонке, за ледяной скалой, на берегу залитой талыми водами низины, поэтому в группе Скотта заметили ее не сразу. А как только обнаружили, тут же направили свои нарты к ней.

— Где записка Кемпбелла?! — еще издали прокричал капитан, увидев вышедшего из юрты доктора Аткинсона.

— Здесь, в мешке!

— Вы уже читали её?!

— Естественно! Важно было знать, что именно… Впрочем, кое-что лейтенант пересказал и на словах.

— Тогда читайте еще раз, теперь уже вслух! — выпалил Скотт, на ходу соскакивая у лагеря с порезвевшего собачьего запряга. — А потом — все, что на словах. Важна любая деталь. Всем собраться у юрты! — обратился к выбирающимся из палаток полярникам.

Прежде всего лейтенант Кемпбелл объяснил, почему он с группой не высадился в указанной ему местности, и сообщил, что у него появилась идея высадиться в Китовой бухте. Но и этой высадке не суждено сбыться, поскольку в названной бухте «Терра Нова» наткнулась на судно Амундсена «Фрам».

— Какого черта этот выскочка делает в такой близи от нас?! — возмутился лейтенант Мирз. — Очевидно, ему забыли объяснить, что в цивилизованном мире так не ведут себя?

— Никаких комментариев, — осадил их обоих Скотт. — Во всяком случае, до конца чтения письма. Не отвлекайтесь, Аткинсон, не отвлекайтесь!

Дальше шло сообщение о том, что Кемпбелл принял решение высадиться на гористом мысе Адэр, где пони ему вряд ли понадобятся, к тому же с ними возникает масса проблем, поэтому он возвращает бравых лошадок, вполне здоровых и пригодных к путешествию на полюс, на экспедиционную базу.

Скотт поиграл желваками. В этом отказе лейтенанта от пони он улавливал некий намек на неудачный выбор своего командира. Тем более что после встречи Виктора с Амундсеном намек этот приобретал какой-то особенно неприятный «привкус». Ну а дальше следовало разъяснение, что заход в бухту Мак-Мёрдо судно совершило по пути от берегов Земли Короля Эдуарда VII к берегам новой Зеландии, а значит, никаких особых отклонений от курса делать не пришлось[29]. И что лейтенант Пеннел прекрасно справляется с обязанностями командира барка, а на судне никаких происшествий не случилось.

Все это длинное объяснение Скотт выслушивал, закрыв глаза, со стоическим терпением, хотя внутренне не раз вскипал, поражаясь словоохотливости лейтенанта, явно подстраховывавшегося на тот случай, если бы командир остался недовольным его решением. И наконец, последовали слова: «А теперь я считаю необходимым изложить все, что мне удалось увидеть и услышать во время двух встреч с господином Амундсеном и его людьми».

— Он дважды встречался с Амундсеном?! — не удержался капитан, вновь заставив доктора Аткинсона прервать свое чтение. — Норвежец «снизошел» до встречи с людьми Скотта? Любопытно, любопытно…

— Судя по всему, Норвежец нагло намеревался как можно больше узнать о ваших планах, — процедил лейтенант Мирз. — Жаль, что я не оказался в группе Кемпбелла.

— Какое упущение, господин Мирз! — не терял чувства юмора Отс. — Какое непростительное упущение! Нужно было предвидеть, что Амундсен уже рыщет в наших территориальных водах, господа из разведки. Да, в антарктических территориальных водах Британии. Почему бы не поставить вопрос и таким образом?! Из-за вас, Мирз, разведка очень многое потеряла.

— Продолжайте, Аткинсон, — жестко потребовал Скотт, и шутники сразу же унялись.

Как оказалось, Кемпбелл со всеми возможными подробностями описал устройство и состояние лагеря Амундсена «Фрамхейм», оценил гостеприимство норвежцев и изложил тактику их действий во время «броска к полюсу». А еще лейтенант не забыл указать, что Амундсен «скептически отзывался о пользе лошадок-пони во время длительных полярных экспедиций». Но в то же время настойчиво интересовался техническими характеристиками мотосаней, о которых уже немало знал, но к использованию их в Антарктиде тоже отзывался «со свойственным Амундсену скептицизмом ко всему, что делается в британском антарктическом лагере и предпринимается его полярниками».

В завершение лейтенант сообщил, что принял от норвежцев мешок с почтой, который те попросили доставить в Новую Зеландию, — и этот жест взаимопомощи вызвал у Скотта явное одобрение. Но тут же обратил внимание капитана, что Норвежец всячески пытался выведать сроки экспедиции Скотта на полюс, не указывая при этом сроков собственного броска на крышу мира.

— Да, Амундсен ведет себя как прожженный норвежский агент, — процедил лейтенант Мирз, вызвав тем самым язвительную ухмылку Отса, который не то чтобы недолюбливал Сесила за причастность к разведке, а просто не упускал возможности подковырнуть его по этому поводу. Как, впрочем, и многих других полярников по всяким прочим поводам. Незлобная язвительность драгун-ротмистра, как именовал его сам уязвленный Мирз, была общеизвестной.

— Он ведет себя так, как и положено вести себя любому другому исследователю, чувствующему дыхание в затылок своего соперника, — парировал Бауэрс.

— Вы правы, лейтенант, — поддержал его Скотт. — А вот я, признаю, явно ошибался, наивно полагая, что Амундсен отправится в антарктическое море Уэдделла, чтобы заняться там рутинным исследованием побережья и всевозможными полярными исследованиями. По крайней мере так я понял из послания Норвежца, с которым ознакомился в Австралии. — Капитан немного помолчал, а затем добавил: — Теперь я понимаю, что пытался успокоить себя, выдавая желаемое за реалии бытия.

20

Среди британцев воцарилось угрюмое молчание, даже неукротимый в своем черном юморе драгун-ротмистр Отс немного отдалился от группы, точно так же, как это сделал сам Роберт Скотт, и смотрел куда-то в безликую серую даль.

Поднявшись на пригорок, возвышавшийся рядом с юртой, Скотт окинул взглядом все то, что между собой полярники называли «метками бытия». В эти минуты лагерь, созданный из двух палаток, юрты и ледового склада, казался Скотту затерянным посреди безжизненной ледовой планеты, представая чем-то чужим, инородным и неотвратимо обреченным. Он невольно задал себе вопрос: зачем он здесь? Что он здесь ищет, на что надеется, к чему стремится? У него уже была успешная экспедиция в Антарктиду, засвидетельствованная его книгой «Путешествие на „Дискавери“», многочисленными публикациями в прессе, научными и правительственными наградами.

Все, что он мог сделать для Британии в этой стране ледового безумия, он уже сделал. Тогда чего он добивается сейчас? Какая иная цель кроме цели во что бы то ни стало выжить и довести эту экспедицию до какого-то более или менее логического завершения достойна его внимания?

Капитан уже не сомневался, что в гонке на опережение он проиграет. Какие бы слова он ни произнес через несколько минут людям, доверившимся ему, какими бы аргументами ни приободрял их, самому себе лгать уже не имело смысла: Амундсен оказался более опытным, более предусмотрительным, а значит, и более подготовленным. Нацеленный исключительно на «бросок к полюсу», он не стал метаться по окрестным глетчерам и ледовым барьерам, не стал зря морозить и калечить людей и животных. О, нет, подобно барсу, Норвежец собирает сейчас воедино свои силы, волю, опыт и возможности, чтобы совершить этот судьбоносный полярный бросок и, водрузив норвежский флаг на полюсе, тут же триумфально отплыть в Европу.

— Что будем предпринимать? — поинтересовался лейтенант Эванс, когда Скотт вернулся к лагерю.

Все это время полярники напряженно следили за каждым его шагом, каждым движением. Они понимали, что командиру сейчас нелегко, что теперь он пребывает в стадии мучительных сомнений, но в то же время осознавали, что зашли в своих планах слишком далеко — причем далеко не только в фигуральном, но и в совершенно конкретном смысле. И выбора у них теперь нет, нужно идти до конца.

— Как я понимаю, известие, которое мы только что получили, ошеломило не только меня, но и вас, — мрачно произнес Скотт. — Понятно, что мы оказались в очень сложном положении. План Амундсена кажется мне продуманным, взвешенным и целеустремленным. Ясно, что теперь он уже представляет собой реальную угрозу нашим намерениям первыми достичь полюса и водрузить там знамя Великой Британии. Из сведений Кемпбелла вытекает, что базовый лагерь Норвежца расположен как минимум на шестьдесят миль ближе к полюсу, чем наш. Он сделал ставку на эскимосских ездовых собак, на полученный эскимосами в течение многих веков опыт путешествия и самого выживания в ледовых пустынях; он игнорирует какие-либо научные изыскания и локальные экспедиции, сохраняя силы только на путь к полюсу.

— Разве мы уже не в состоянии откорректировать свой собственный план броска на полюс? — как можно вежливее, осторожнее поинтересовался лейтенант.

— Теперь уже слишком поздно, — мгновенно отреагировал полковник флота. Но произнес таким резким тоном, что Эванс понял: даже если бы у Скотта была реальная возможность изменить свой план, он не стал бы прибегать к этому, хотя бы из самолюбия. И что из того, что он, Эванс, решительно не поощряет подобные проявления командира экспедиции?

— Кстати, мне никогда бы не пришло в голову, — как бы про себя проговорил Скотт, отрешенно глядя при этом в сторону ледового хребта, — что на антарктические льды можно доставить такое количество собак, план использования которых Амундсеном кажется мне вполне приемлемым, а может, и отличным. Но самое важное, что со своими собачьими упряжками Амундсен способен выступить в поход уже ранней весной, то есть в начале сезона, в то время, как с нашими пони это невозможно.

— Если только к весне у нас останется, хотя бы один способный к длительному рейду пони, — обронил драгун-ротмистр Отс. — Уже сейчас мы значительную часть этих лошадок потеряли, изранили или истощили.

— Увы, с собаками дела обстоят не лучше, — решительно дополнил его реплику лейтенант Мирз.

— Согласен, джентльмены: нам есть, над чем задуматься, и есть, что высказать друг другу в назидание, — не стушевался Скотт, интуитивно чувствуя, что «на борту» назревает бунт. В эти минуты он вел себя как опытный капитан пиратской шхуны, прекрасно понимавший, что или он удержит инициативу и власть на судне в своих руках, или уже на рассвете окажется вздернутым на рее.

— Мы, конечно, можем созвать на совет всю команду, — молвил Мирз, — и устроить здесь нечто подобное заседанию палаты лордов. Однако будет ли это способствовать сплоченности экспедиции, в которой все построено исключительно на армейской дисциплине, а значит, на единоначалии?

— А на чем еще может зиждиться дисциплина в коллективе, в котором большая часть людей являются военнослужащими Королевских вооруженных сил, в том числе офицерами? — устало огрызнулся Скотт.

— Я не оспаривал принцип единоначалия, а всего лишь напоминал о нем, — объяснил офицер британской военной разведки.

— В то же время мне ясно одно, — постарался не упустить инициативы полковник флота, — в эти дни будет правильнее и мудрее вести себя так, будто ничего особенного не произошло. У нас нет иного пути, кроме как неустанно идти вперед, чтобы без страха, сомнений и паники сделать все, что в наших силах, во имя чести Британии, чести нашей родины[30].

— Я согласен с мнением капитана Скотта, джентльмены, — тут же поддержал его лейтенант Бауэрс, поскольку не сомневался, что первая фраза любого из офицеров очень многое значит сейчас и для капитана Скотта, и для всей его команды. — У нас есть цель, к которой мы должны идти твердо и мужественно, не обращая внимания на то, что к такой же цели движется еще кто-либо, тем более — иностранцы.

Скотт обвел свою команду тяжелым, пронизывающим взглядом, а затем решительно поинтересовался:

— Так что, джентльмены, кто-то из вас хочет высказать свое собственное мнение, отличное от моего и лейтенанта Бауэрса? Давайте, выкладывайте. Как видите, я не пытаюсь скрыть от вас реальное положение вещей.

— У нас не может быть иного решения, поскольку в данной ситуации его попросту не может быть, — ответил за всех командир «Терра Новы» лейтенант Эванс. — И давайте не будем больше возвращаться ни к планам Норвежца, ни вообще к этой теме.

— Будем считать речь командира барка блестящим завершением нашего офицерского совета, — поспешно согласился Скотт, вызвав этим явное удовольствие Эванса.

…Но значительно позже, уже в своих мемуарах, Эдвард Эванс[31]признавался: «Несмотря на все попытки сохранить бодрость, мы провели очень тревожную ночь. Нам, очевидно, не оставалось ничего другого, как пренебречь наукой и отправиться к полюсу, как только закончится зима и начнется санный сезон. Вопрос теперь стоял так: кто победит — собаки или пони? Ибо мы знали, что большую часть наших грузов придется, по необходимости, везти на пони, и никто не рассчитывал, что их удастся заменить моторными санями.

Но никакие споры по этому поводу не могли вытеснить Амундсена и его собак из Антарктиды, а потому нам оставалось только сделать хорошую мину при плохой игре».

Как бы там ни было, к утру капитан Скотт окончательно взял себя в руки и, привычным взором моряка окинув огромное пространство ледовой пустыни, словно поверхность покоренного штилем океана, скомандовал:

— Всем подняться! Лагерь свернуть! Через тридцать минут выступаем в направлении Старого Дома.

Несмотря на все метели и ураганные ветры, их старый дом, которого, по аналогии с названием судна, они еще называли «Дискавери», выстоял и встретил их, пусть даже иллюзорным, теплом. Вот только уюта в нем явно не хватало. Размышляя на страницах походного дневника над условиями своего пребывания в Старом Доме, Скотт писал: «Вчера утром мы с Уилсоном прошли к маленькой бухте, расположенной неподалеку, чуть севернее нашего дома, и выяснили, что лед оставался там целым, а на нем обнаружили стадо тюленей. Одного молодого мы убили, забрав с собой немалое количество мяса и немного жира.

Тем временем остальные мои спутники придавали дому более удобный для жилья вид. После обеда мы все старательно взялись за дело и творили чудеса. Пустыми ящиками отгородили в середине дома комнату в виде литеры „Z“, забивая щели войлоком. Из пустой керосиновой банки и нескольких штук огнеустойчивого кирпича соорудили чудесную маленькую печь и соединили её со старой печью трубой. На этой печи мы варим и жарим самые солидные блюда, а чай и какао готовим на примусе.

Температура в доме низкая. Но во всем остальном дела обстоят неплохо. Сухарей у нас много, и после нашего недавнего открытия (тюленьего лежбища) мяса теперь вдоволь. Чая, кофе и какао у нас немало, есть также солидный запас сахара и соли. К этому следует добавить небольшой запас лакомств, как например: шоколада, изюма, чечевицы, овсяных круп, сардинок и варенья, что позволяло разнообразить нашу пищу. Так или иначе, а мы умудрялись устраиваться очень уютно на время нашего пребывания здесь, и чувствуем себя, хоть и временно, „как дома“».

Но, как бы уютно ни чувствовали себя полярные странники в доме, доставшемся им от экспедиции на «Дискавери», нужно было думать о том, как поскорее добраться до мыса Эванса, чтобы готовиться к длинной зимней ночи. А сделать это было непросто. Поскольку по прибрежной суше от мыса, а значит, и от экспедиционной базы, их отделяло большое разводье, капитан и доктор Уилсон специально провели разведывательную вылазку на приморский утес Кастль-Рок, чтобы с его высоты и с помощью подзорной трубы определить, можно ли дойти до мыса по прибрежному льду.

Результат оказался неутешительным: ни по льду, ни по берегу преодолеть те пятнадцать миль, которые отделяли их от базы, было невозможно. Или по крайней мере очень рискованно, тем более что идти нужно было с собачьими и лошадиными упряжками и тяжелыми, основательно нагруженными санями. Единственный путь, который все еще оставался открытым для них — это был путь в обход, через труднопроходимые отроги вулкана Эребус. Переход этот обещал быть долгим и трудным, но иного решения Скотт не видел.

Поскольку льдина, облюбованная тюленями для лежки, все еще оставалась у берегов Хат-Пойнта, капитан решил основательно пополнить свои запасы мясом. Сформировав группу охотников, вооруженных пистолетами, ружьями и топорами, капитан приказал в течение одного утра забить одиннадцать тюленей, туши которых позволили полярникам добыть более полутоны жира и отличного мяса. Причем жир необходим был полярникам не только для употребления в пищу, но и для печного топлива и освещения, а также для смазки лыж и полозьев санок.

Перебросив всю эту живительную массу на склад Старого Дома, капитан тут же снарядил последнюю санную экспедицию в район «Углового» лагеря. С одной, груженной мясом и прочим провиантом, упряжкой туда двинулись: лейтенант Эванс, Райт, Крин и Форд; с другой, под началом лейтенанта Бауэрса, — Отс, Черри-Гаррард и Аткинсон. Пополнение запасов «Углового» лагеря, от которого Южный тракт резко поворачивал на юг, было очень важным для основной экспедиции, которая следующим летом должна отправиться к полюсу. А тем временем Уилсон, Мирз, Тейлор вновь возобновили охоту, чтобы пополнить запасы мяса не только для зимовки полярников, но и для кормежки собак, поскольку зимой, на десятки миль от экспедиционного дома, ни одного тюленя или пингвина им уже не встретить.

Эти охотничьи вылазки оказались очень своевременными, поскольку в течение нескольких последующих дней над мысом Хат-Пойнт царили метели и ураганные ветры. Все было бы ничего, но капитан с тревогой отмечал, что белый пес, который несколько дней назад упал в трещину, но был спасен, все равно издох; еще четверо псов пребывали в совершенно безнадежном состоянии, а семеро, хотя и выглядели немного лучше, оказались нездоровы и непригодными к работе. Если так пойдет и дальше, рассуждал он, вскоре о собачьих упряжках вообще придется забыть. О лошадиных, впрочем, тоже.

Как бы там ни было, а понадобилось еще немало дней, чтобы, уже после возвращения экспедиции лейтенанта Эванса из «Углового», капитан решился вести часть людей к базовому лагерю. Десятого апреля, сразу после завтрака, Скотт сформировал два санных отряда с двумя палатками. В первый, возглавляемый самим капитаном, вошли Бауэрс, унтер-офицер, выступавший на судне в качестве матроса, Эдгар Эванс и Тейлор. Во второй, под командованием лейтенанта Эванса, — Гран, Дебенхейм, Крин и Райт.

В то же время в Старом Доме по-прежнему базировался отряд под командованием лейтенанта Мирза, вместе с которым остались ротмистр Отс, доктор Аткинсон, лейтенант Черри-Гаррард, матросы Форд и Кеохэйн. Но пока «переселенцы» готовились к выступлению, все пространство вокруг лагеря заволокло морозным туманом, под прикрытием которого повалил густой снег. Идти в такую погоду по сложнейшему маршруту Старый Дом — экспедиционная база было сущим безумием.

На следующий день погода улучшилась не намного, однако Скотт решил, что откладывать дальше не стоит и приказал выступать.

Скалу Кастль-Рок полярники вполне благополучно обогнули с восточной стороны, но когда они вышли на открытое пространство, то увидели, что лед по обе стороны глетчера Ледовый Язык кажется твердым, однако покрытое им пространство очень невелико. Более семи миль полярники двигались по прибрежной равнине, но когда, представ перед скальной грядой, Скотт спустился на лед, оказалось, что все пространство, вплоть до предгорий вулкана Эребус, испещрено трещинами, широкими расколами и ледяными грядами.

Еще какое-то время они продолжали петлять по узенькой прибрежной тропе, но когда настала пора спускаться вниз, обнаружилось, что самый «удобный» спуск представляет собой крутой обрыв, высотой в двадцать четыре фута. Пока полярники совещались, налетел ветер, закружилась метель, и стало ясно, что нужно срочно принимать какое-то решение. После недолгих раздумий Скотт повел себя несколько странноватым образом: никак не объясняя свои действия, он пробрался к самому краешку обрыва, присел на нем и стал вырубать топором сначала площадку, а затем углубление для ног.

Только благодаря этому углублению, он, поддерживаемый другими полярниками, смог спустить на веревке самого крепкого из отряда, унтер-офицера Эванса, а затем Бауэрса и Тейлора. После этого, закрепив багаж, они с трудом спустили сани, и только тогда капитан забил в лед альпинистский крюк, благодаря которому стоявшие внизу полярники принялись подстраховывать еще троих своих товарищей, а также командира, который спускался последним.

— Мы должны отработать всевозможные приемы подъема и спуска людей и груза, особенно санок, до высокого альпинистского мастерства, — назидательно проговорил капитан, когда оба санных отряда вновь готовы были двигаться дальше. — Мы ведь даже общего представления не имеем о том, какая поверхность ждет нас на всем пространстве от восьмидесятой параллели до полюса. Поэтому, если хотим выжить и победить, нужно пройти основательную альпинистскую подготовку; уже сейчас здесь, в беспощадных условиях Антарктиды.

Словно бы подтверждая его слова, уже через несколько миль прибрежная Антарктика заставила полярных скитальцев совершить не менее сложный «саночный» подъем на шестифутовую ледяную стену. После чего им пришлось еще дважды совершать спуски и подъемы, пока, уже в сумерках, перед ними не открылись строения экспедиционного лагеря, охваченные довольно высоким снежно-ледовым ограждением. А еще спустя несколько минут навстречу им вышла вся базовая группа, представавшая в глазах капитана Скотта чем-то вроде гарнизона полярного блокгауза: лейтенанты Симпсон и Нельсон, кинооператор Понтинг, моторный механик Дэй, а также старший кочегар Лешли, повар Клиссольд, буфетчик Хупер; русские каюры Антон и Дмитрий.

— Сначала я осмотрю все сам, — упредил их доклады Роберт Скотт, — а затем вы сообщите о том, чего мне не дано было видеть и слышать.

* * *

Полярники считали, что капитан наконец угомонится и их бесконечные метания по различным маршрутам, физически и морально изматывавшие людей, прекратятся до следующего сезона. Но Скотт словно бы боялся хоть на день оставить своих основательно измотанных людей в покое. Совсем недавно, тринадцатого апреля, он с большим трудом привел два санных отряда от Старого Дома. Но уже семнадцатого апреля заставил часть своего отряда вновь впрячься в пару больших десятифутовых саней, причем упряжка первых состояла из самого Скотта, а также Лешли, Дмитрия и Дэя; а тащить вторые сани выпало Бауэрсу, Нельсону, Крину и Хуперу.

«Выступили в восемь утра, — сообщал в своем дневнике капитан, — взяв кроме легкого личного багажа недельный запас провизии и запасов для хижины: коровьего масла, овсяных круп, муки, свиного сала, шоколаду и так далее.

Холодный ветер с юго-запада. Мрачно, плохо видно. Ледовый Язык преодолели почти по прямой линии, но было много трещин. Следуя впереди, я не раз неожиданно исчезал с глаз товарищей, которые очень пугались, пока не подходили настолько быстро, чтобы увидеть, что произошло. Очень трудно было идти морским льдом, и тянуть при этом сани против сильного ветра, который разносил снег. Все настолько замерзли, что я решил сделать привал, напиться чая и переобуться. Пока готовили чай, Бауэрс и я пошли на юг, потом на север вдоль береговых скал в поисках места, в котором можно было бы подняться и, наконец, нашли нависший карниз, доступный с помощью веревки».

До Старого Дома они добрались в полдень восемнадцатого апреля, обнаружив при этом, что все обитатели его живы и здоровы, и, как заметил потом Скотт: «Не видно было, чтобы по нам очень скучали». На следующий день он устроил охоту на тюленей, а двадцатого апреля приказал выступить в обратный путь, «оставив, — как он уведомлял читателей своего дневника, — Мирза заведовать станцией и при нем Дмитрия — для ухода за собаками, Лешли и Кеохэйна — ухаживать за лошадьми. Нельсон, Дей и Форд остались, чтобы составить себе представление о местной жизни. Со мной пошли Уилсон, Аткинсон, Крин, Бауэрс, Отс, Черри-Гаррард и Хупер».

Путь вновь оказался предельно трудным и опасным. Люди настолько устали, что, когда добрались до базы, то обнаружили, что их нижнее белье покрылось льдинками от замерзшего пота.

— Все эти передвижения, — ворчал драгун-ротмистр Отс, видя, что люди, как и сам он, буквально валятся с ног от усталости, — имели бы смысл, если бы мы не знали, что через несколько дней вся группа Старого Дома должна прибыть сюда и зимовать вместе с нами.

— Мне тоже кажется, что «дискаверцы» вполне могли продержаться эти несколько дней без нашего визита, — признал Бауэрс, к которому Отс обращался. — Кстати, в течение двух дней море в районе Хат-Пойнта уже промерзло на четыре с половиной дюйма. А разводье, отделяющее Хат-Пойнт от мыса Эванса, промерзло значительно глубже, так что через несколько дней добраться от Старого Дома до нашей базы по хорошо накатанному маршруту будет так же просто, как и раньше. Но ничего не поделаешь, решение принимает командир, — тут же напомнил он ротмистру.

— Только странные у него порой решения получаются, не находите?

— По-моему, это уже настолько очевидно, что не подлежит ни обсуждению, ни, тем более, осуждению.

Но когда через несколько дней в разговоре с ними Скотт возмутился по поводу того, что обитатели Старого Дома почему-то задерживаются с перебазированием на место зимовки, офицеры лишь многозначительно, как опытные заговорщики, переглянулись.

— Они берегут свои силы и здоровье животных для выхода на «Южный тракт» в следующем сезоне, — молвил Отс. — Хотя я уверен, что, если бы мы не распыляли свои силы на десятки ничего не дающих нам боковых экспедиций, то уже в этом сезоне побывали бы на полюсе. Для этого у нас были все предпосылки.

— Но мы со своими складами, — все в том же возмущенном тоне напомнил ему полковник флота, — не продвинулись достаточно далеко на юг, дальше восьмидесятой широты.

— А что нам мешало сделать это? — пожал плечами Отс. — Нужно было только отказаться от лошадок и довериться собачьим упряжкам, как это делает Норвежец.

— У меня создается впечатление, что вы жалеете, ротмистр, что вложили свои деньги в мою экспедицию, а не в экспедицию Амундсена.

Бауэрс впервые присутствовал при подобной стычке офицера с командиром экспедиции. Он знал, что капитан был крут характером и старался поддерживать дисциплину самым жестким образом, как знал и то, что в отряде нарастало недовольство его бесконечными рейдами по окрестностям базового лагеря вместо того, чтобы сосредоточить все усилия людей и животных на полюсном направлении. Но никто не смел перечить полковнику флота столь откровенно, да еще с саркастической ухмылкой на лице, как это делал сейчас ротмистр-миллионер Отс, один из финансистов данной экспедиции.

— Пока особой досады по этому поводу не ощущаю, — все с той же саркастической ухмылкой парировал Отс, — но не исключено, что со временем действительно пожалею.

Скотт смерил ротмистра своим суровым проницательным взглядом, однако бравый драгунский офицер спокойно выдержал его.

— …А в самом деле, — спросил Бауэрс, когда Скотт ушел к себе в «капитанскую каюту», — что вас, как поговаривают, весьма и весьма состоятельного человека, привело в эту экспедицию, на этот континент?

— Желание убедиться, что я вполне в состоянии был снарядить свою собственную экспедицию на полюс, — лишь теперь магнат Лоуренс Отс стер со своего лица остатки сарказма и посмотрел в глаза собеседнику трезвым, решительным взглядом. — Да, собственную, только значительно мудрее, рациональнее организовав её. Например, назначив начальником экспедиции вас, лейтенант Бауэрс.

21

Скотт давно намеревался побывать на мысе Ройдс, на котором должна была находиться хижина, построенная экспедицией Шеклтона. Ничего нового для себя обнаружить на этом мысе капитан не намеревался; это была одна из тех познавательных экскурсий, которыми Скотт пытался поддерживать в своем отряде походный настрой и дисциплину. Наверное, поэтому в спутники себе он взял отборных, наиболее проверенных полярных странников: Уилсона, Бауэрса, Аткинсона, лейтенанта Эванса и Клиссольда.

Транспортом, в который им пришлось впрягаться на сей раз, служил специально сконструированный механиком Дэем «возок», состоявший из трубчатой рамы, укрепленной на четырех велосипедных колесах и загруженный походной печью, спальными мешками и небольшим запасом походной провизии. Оказалось, что «колесницу Дэя», как окрестил её Уилсон, тянуть значительно легче, нежели сани, особенно в тех местах, в которых санные полозья вообще проходили с трудом, теряя всякую способность к скольжению. И полярных странников это уже приободряло.

Подстрелив в бухте за мысом Барна императорского пингвина с редкой красоты оперением и тем самым пополнив свои мясные запасы, полярники уже к вечеру сумели пробраться сквозь скальную гряду и каменные завалы и оказались на «поляне», посреди которой и ждала их «южная резиденция Шеклтона». Архитектурным шедевром это строение назвать было трудно, тем не менее полярники обрадовались ему так, словно посреди ледовой пустыни их взору вдруг явился фешенебельный отель.

— …А я считаю, что начальникам экспедиций следует законодательно запретить увековечение себя в Антарктиде какими-либо строениями, — объявил Бауэрс, первым рванувшийся на лыжах к этой странноватой хижине и к прибытию остальных полярников уже успевший затопить печь. — Иначе через несколько лет мы станем ездить по прибрежью материка как по усеянным хуторами равнинам Нидерландов. Будет утеряна первозданная дикость здешних мест — вот что произойдет, джентльмены, если мы не остановим этот созидательный разгул!

— Никаких запретов! — шутя, запротестовал Аткинсон. — Я недавно загорелся идеей купить здесь небольшой участок под антарктическую виллу.

— Лучше создайте здесь ферму по разведению пингвинов, — посоветовал ему Эванс. — Экономически это очень перспективно. А мы с Бауэрсом создадим агентство по распродаже земельных участков.

— И… айсбергов, — уточнил «истопник».

Пока их спутники согревали хижину и готовили ужин, Скотт и Аткинсон прошлись по «набережной» и осмотрели берега небольшого заледенелого озерца. Несмотря на то что свирепствовал тридцатипятиградусный мороз и со стороны моря дул пронизывающий ветер, с возвращением в хижину капитан не торопился. Наоборот, находил в себе мужество любоваться окрестными пейзажами, все больше утверждаясь в мысли, что здесь и в самом деле мог бы расположиться прекрасный полярный поселок, в бухте которого летом могли бы останавливаться рыболовные и даже туристические суда. А на берегу возникли бы уютные таверны и отели. С этой утешительной мыслью он и поспешил вслед за удаляющимся доктором Уилсоном, чтобы оказаться в хижине Шеклтона.

Только утром, когда настала пора возвращаться на базу, они внимательно осмотрели все запасы провизии и инструментов, которые в беспорядке были сложены в самой хижине, ее пристройках и даже в сугробах поблизости. Шеклтон уже не раз поражал Скотта своей бесхозяйственностью, и знакомство с его хижиной на мысе Ройдс мнение о нем не изменило. Приказав как можно быстрее навести в домике порядок, Скотт поинтересовался у Бауэрса, выступавшего в роли главного ревизора, что он может сказать о находящемся здесь провианте.

— Основные запасы, — охотно отозвался тот, стоя с блокнотом в руках, — состоят из довольно большого количества муки и коровьего масла. Есть некоторое количество мясных и рыбных консервов, шоколада и какао. Обнаружено несколько бочонков с керосином и мешок с кожей, вполне пригодной для пошива и ремонта обуви. Если не лениться и пополнять запасы свежего мяса охотничьей дичью, наша группа могла бы спокойно провести здесь около года. Кстати, я обнаружил здесь пять англиканских молитвенников, сэр.

Скотт задумчиво осмотрел штабеля ящиков, мешков и бочонков.

— Возможно, для кого-то эта хижина с ее запасами и в самом деле станет «аварийной», а значит, спасительной. Но с собой мы возьмем только пять молитвенников, поскольку все церковные книги по нашему недосмотру уплыли на борту «Терра Новы», и три куска кожи, которые нам, несомненно, пригодятся. Все, наведите после себя порядок, дверь надежно закройте, и уходим. Вы, Бауэрс, составьте записку от моего имени, в которой укажите, когда и в каком составе здесь побывала наша группа. Для кого-то из полярников она станет согревающим душу посланием предшественников, голосом из прошлого, из Британии.

Хижина уже давно скрылась за скальным массивом, когда Уилсон неожиданно произнес:

— Могу я поинтересоваться, сэр, в чем заключался смысл этой нашей экспедиции на мыс Ройдс?

— Чем она вам не понравилась, доктор? — спокойно отреагировал Скотт.

— Нет, сама по себе она была хоть и непродуктивной, но увлекательной. Но почему бы нам не использовать это время и усилия для того, чтобы продвигаться в сторону полюса? Например, почему бы не создать ледовые хижины у основных наших лагерей вдоль Южного тракта, чтобы потом, во время великого похода к полюсу, устраивать свои ночевки с таким же комфортом, с каким, с помощью эскимосов, устраивал их себе Амундсен?

— Кстати, к наступлению сезона мы уже могли бы находиться в «иглу-лагере», где-то в районе восьмидесятого градуса широты, — добавил Аткинсон, — которого в подготовительный период мы так и не достигли.

Скотт с минуту молча шел рядом с «колесницей Дэя», но похоже было, что размышлял он в эти минуты о чем-то своем, совершенно далеком от «хижины Шеклтона» и мыса Ройдс.

— Не волнуйтесь, господа полярные странники, — наконец произнес он, когда группа преодолела горную гряду и вышла к заснеженной приморской низине, — рано или поздно мы достигнем полюса. Невозможно изменить того, что предначертано судьбой.

— Вот только знать бы, что же нам на самом деле предначертано, — проворчал Уилсон.

— Во-первых, мы испытали «колесницу Дэя», — вступился за капитана Бауэрс. — Во-вторых, навестили «хижину Шеклтона», подготовив ее к визиту наших последователей.

— И все же, прежде всего, — стоял на своем Уилсон, — наши помыслы и усилия должны быть связаны с Южным полярным трактом, с походом к полюсу. Если говорить правду, я не уверен, что в эти минуты Амундсен не рвется на своих собачьих упряжках к нашей с вами заветной мечте.

22

В конце июля, когда в далекой, облагодетельствованной зеленью садов и лужаек Англии блаженствовало нежаркое североатлантическое лето, здесь, на антарктическом мысе Эванса, полярные скитальцы с ностальгической радостью воспринимали первые признаки завершения долгой полярной ночи. «Свет быстро прибывает, — со щемящей радостью в душе уведомлял мир своими дневниковыми записями Скотт. — Сегодня (среда, 26 июля) в полдень было очень красиво: воздух совершенно ясный и все детали „Западных гор“ и световые контрасты проступают, словно под безгранично нежной кистью». А днем позже: «Тихо. Небо розовеет. Свет на глазах прибывает. Мы никогда не изводились тоской, однако приближение ясных дней вызывает у нас прямо-таки праздничное настроение».

Поскольку в полярную зимнюю ночь санные экспедиции стали невозможными, да и лыжные экскурсии тоже были сведены до минимума, Скотт попытался превратить базу в своеобразный университет, в котором каждый из специалистов обязан был поделиться своими знаниями, опытом и практическими навыками. Метеоролог Симпсон неожиданно блеснул своими ораторскими способностями во время обстоятельной лекции: «Короны, ореолы, радуги и южные сияния»; а Райт вовлек научную часть полярников в полемику по поводу кристаллизации льда и роли ледников в жизни планеты.

Отличился и студент из Австралии, будущий геолог Фрэнк Дебенхэйм, который ознакомил полярных странников с основами теории происхождения каменных пород и их классификацией. Кроме того, лейтенант Бауэрс прочел основательный доклад о проблемах рационального питания во время санных экспедиций; механик Бернард Дей предельно доступно ознакомил с устройством мотосаней, а доктор Аткинсон попытался погрузить своих слушателей в мир медицинской паразитологии, а также прочел основательный доклад о причинах появления цинги и развитии этого заболевания.

Неменьший интерес вызывали и сугубо познавательные лекции об истории, экономике и туристических красотах Бирмы, Японии, Австралии, других стран и континентов. Заметным событием стал выпуск Черри-Гаррардом возрожденного журнала «South Polar Times»[32], который появился в виде небольшой книжечки, политуру к которой, из тюленьей кожи и украшенных резьбой дощечек, изготовил Бернард Дэй.

Скотт не раз отмечал, что молодые русские Антон и Дмитрий неплохо уживаются с остальными членами экспедиции. При этом оба они прекрасно трудятся. Правда, у Антона работы больше, зато Дмитрий легче поддается обучению и уже достаточно хорошо общается на английском языке.

Перед отходом «Терра Новы» в экспедицию, Национальная телефонная компания решила потратиться на рекламу, передав полярникам несколько телефонных аппаратов и десятки миль кабеля для налаживания связи в районе полярной базы. Благодаря этому исследователи провели три телефонные линии, которыми соединили экспедиционную базу с расположенным в пятнадцати милях «Старым Домом», а также с небольшой обсерваторией, где проводил свои исследования канадский астрофизик Чарльз Райт. Еще одна линия завершалась у ледового домика, построенного возле полыньи, в которой биолог Нельсон выуживал сетью свои «объекты изучения».

К вечеру первого августа вернулась экспедиция доктора Уилсона к далекому мысу Крозье, где сам доктор, а также лейтенанты Бауэрс и Черри-Гаррард занимались изучением жизни императорских пингвинов, превративших этот мыс в одно из мест своего размножения. Эта «жестокая экскурсия», как называл ее сам Уилсон, длилась более пяти недель, не раз доводя физически истощенных полярников до грани гибели. Маршрут оказался очень сложным, а нарты слишком тяжелыми, чтобы троим полярным странникам можно было десятки миль тащить их по гористой ледовой местности.

— Это было немыслимо, — едва шевеля потрескавшимися от ветра и мороза губами, рассказывал Уилсон на следующий день после приезда, когда все трое приняли ванну и отоспались. — Температура иногда опускалась до минус шестидесяти. Порой казалось, что ни наша палатка, ни одежда, ни сами мы попросту не способны выдержать такого космического холода. Знаю, что во время своего путешествия к северному магнитному полюсу земли Амундсен вроде бы выдерживал температуру, доходящую до шестидесяти двух градусов. Но его сопровождали эскимосы, эти «люди севера», которые на каждом привале возводили для него ледяной дом, иглу, в стенах коего можно было комфортно отдыхать и при минус семидесяти.

— К тому же он шел днем, при солнечном свете, — поддержал его Скотт, — а сама экскурсия на магнитный полюс длилась всего-навсего пять дней, после которых он вернулся на судно, в свою утепленную каюту.

— Понадобилось почти две недели, чтобы мы добрались до той местности на мысе, в которой смогли расположиться лагерем, не пугая пингвинов, высиживавших в это время птенцов. В течение трех суток мы выкладывали из камней стенки хижины, которую накрыли куском парусины. Особой архитектурой это жилище не блистало, тем не менее… Хмурый полдень на мысе был настолько коротким, что, завершив строительство, мы отправились на поиски пингвинов уже в темноте, что называется, на ощупь.

— При этом, — дополнил его рассказ Бауэрс, — нам понадобилось около двух часов, чтобы добраться до прибрежной ледяной гряды и почти столько же, чтобы, составив связку, перебраться через нее к колонии пингвинов.

Скотт и члены экспедиции сидели за столом в кают-компании базы, а почти все остальные обитатели ее сгрудились вокруг стола, молча выслушивая впечатляющий рассказ «экскурсантов», в счастливое возвращение которых еще недавно вообще с трудом верилось.

— Но и после этой альпинистской операции мы оказались всего лишь на плато, возвышавшемся над обиталищем птиц, — вернул себе инициативу Уилсон. — В полярных сумерках мы слышали крики пингвинов, но не могли найти более или менее безопасный спуск. Когда уже совсем стемнело, мы с трудом вернулись на стоянку, но это было возвращение ни с чем. На следующий день мы вновь преодолели уже знакомый нам путь и, поблуждав какое-то время между базальтовыми скалами, умудрились проползти через ледовый тоннель, связывающий плато с прибрежной равниной.

— Каковы же ваши трофеи, доктор? — спросил Скотт.

— Трофеи? Увы, они жалкие. Мы немного уменьшили популяцию, убив трех пингвинов, чтобы получить жир для походной печи, и собрали с полдюжины яиц, только три из которых оказались пригодными к изучению, после чего поспешили вернуться в лагерь до наступления полной темноты. Причем наше счастье, что мы сумели добраться до хижины раньше, чем разыгралась сильнейшая снежная буря. Сначала она сорвала закрепленную у самой стены хижины палатку, в которой оставалась часть наших вещей, и куда-то унесла ее, а затем точно так же унесла парусиновую крышу хижины. После этого нам оставалось надеяться разве что на спальные мешки, в которых, под открытым небом, мы и провели не только длинную лютую ночь, но и первую половину следующего дня. Когда же пурга, наконец, угомонилась, мы повыползали из своих заледенелых коконов, закрепили на крыше обнаруженный неподалеку брезент и растопили печь, чтобы согреться и приготовить себе еду. Ну а дорожную тактику мы избрали такую: при организации ночлега вырывали глубокую яму, устилали её, накрываем сверху сохранившимися напольными коврами и погружались в нее в спальных мешках.

— А что, тактика вполне приемлемая, — признал доктор Аткинсон. — Во время бури или снегопада над этой ямой можно было устанавливать сани для прикрытия и общего утепления.

— Очевидно, додумались бы и до такого решения, — согласился Уилсон. — К счастью, испытывать нашу тактику на деле не довелось. Пройдя около полумили, мы обнаружили свою палатку между валунами, причем совершенно целую. Опасаясь, как бы ее вновь не унесло, Бауэрс обвернул себя на привале вместе со спальным мешком и заявил, что если на сей раз ураган унесет палатку, то пусть уносит вместе с ним.

«На следующий день они отправились назад (на экспедиционную базу), — излагал Скотт рассказ этих чудом спасшихся людей в своем дневника, — но здесь их захватила новая метель и задержала на двое суток. За это время вещи их дошли до невозможного состояния. Спальные мешки настолько затвердели, что их нельзя было свернуть, — так замерзли, что нельзя было хотя бы немного согнуть их, не ломая кожу; пуховая подшивка на оленьих мешках Уилсона и Черри-Гаррарда едва затыкала из середины новые трещины. Все носки, меховые сапоги, меховые перчатки давно покрылись льдом, пролежав целую ночь в боковых карманах; они и не думали оттаивать, не то чтобы сохнуть.

Черри-Гаррард порой целых три четверти часа не мог влезть в свой мешок, так он сплющился, смерзся и так трудно было его раскрыть. Вряд ли можно представить себе ужасное состояние несчастных путешественников, когда они плелись домой через барьер при температуре, которая упорно держалась ниже шестидесяти градусов. Вот так они и добрели домой.

Уилсон огорчен, что ему мало пришлось наблюдать пингвинов; но для меня и для всех, кто оставался здесь, главная польза от этого путешествия заключалась в представляемой картине одного из наиболее удивительных подвигов, занесенных на страницы полярной истории. Посреди ужаса полярной ночи люди не побоялись противостоять неимоверным морозам и самым лютым снежным бурям, что само по себе уже что-то новое; они прониклись упорством и выдержали в течение пяти недель, что уже является геройством. Поход этот обогащает наше поколение таким рассказом, который, можно не сомневаться, не забудется».

Поскольку группа Уилсона находилась в той климатической зоне, в которой пребывала сейчас и норвежская экспедиция, капитан Скотт поневоле задумался над положением Амундсена и его спутников. Если в течение всей зимы, рассуждал он, группе Амундсена приходится выживать при температуре близкой к шестидесяти градусам, то как она выживет и каким образом ей удастся сохранить для своего броска к полюсу ездовых собак? И еще Скотт, уже в который раз, обратил внимание на лейтенанта Бауэрса.

Из троих путешественников на мыс Крозье у него одного внешний вид почти не изменился. Причем из рассказов Уилсона и Черри-Гаррарда следовало, что лейтенант по-настоящему сдал экзамен на выдержку и мужество. Прислушиваясь к их словам, капитан окончательно укрепился в мысли, что Бауэрс является не только самым бесстрашным, но и самым мужественным из всех полярных странников.

Больше благодаря намекам, нежели откровенным оценкам его спутников, Скотт пришел к выводу о том, что этот невысокий, худощавый, словом, невзрачный на вид офицер обладает какой-то неуемной энергией и чрезвычайной для его комплекции физической силой, которые позволяют ему работать при условиях, которые буквально парализуют его товарищей.

23

Весна в Антарктиде своеобразная, как и все на этом континенте. Ни привычной капели, ни подснежников на проталинах, ни едва уловимых и тем не менее щемящих запахов оживающих рощ и садов. Да, солнце уже проникает через окно экспедиционного дома, достигая противоположной стороны, и склоны окрестных холмов вспыхивают мириадами разноцветных ледово-снежных алмазов. Но даже к середине весеннего сентября термометр упорно дотягивает до тридцати пяти ниже нуля, давая понять, что на вершинах Большого ледового барьера полярных странников все еще может ожидать пятьдесят и больше градусов мороза.

Нужно было готовиться к «броску к полюсу», поэтому, несмотря на сильные морозы, капитан отправил лейтенанта Эванса, норвежца-каюра Грана и матроса Форда в разведывательную экспедицию к «Угловому» лагерю, тому самому, после которого Южный тракт спрямлял свою линию вдоль прибрежного глетчера и круто сворачивал в сторону полюса. В задачу этой партии входило: разыскать и вновь основательно пометить сам лагерь, забросить туда небольшое количество продовольствия и вернуться назад, улучшая санную колею. После этого лейтенант Мирз и каюр Дмитрий, которые в это время занимались отстрелом тюленей, должны были доставить туда столько собачьего корма, сколько довезет их собачья упряжка. Точнее, у него было задание: до конца октября перебросить в «Угловой» четырнадцать мешков корма по 130 фунтов в каждом и после этого быть готовым отправиться в главную экспедицию со вспомогательной партией — в составе двенадцати отобранных полярников — в сторону полюса.

Уже к десятому сентября Скотт, который в сопровождении Бауэрса и Симпсона решил осуществить исследовательскую экспедицию к Западным горам, был убежден, что все особенности экипировки, питания и транспортировки грузов, которые необходимы для полярной экспедиции, уже учтены: отобранные им люди и животные — здоровы, а моторные сани готовы к длительной антарктической эксплуатации.

Впрочем, на «моторы», как он их называл, Скотт по-прежнему особо не рассчитывал, однако же в дневнике своем записывал: «… Но если бы оказалось, что работают они хорошо, это значительно облегчило бы нашу первую задачу: переход к глетчеру. И кроме этой помощи я бы хотел, чтобы эти машины хотя бы частично имели успех, оправдывая затраченные на их создание время, деньги и умственную работу. Я все еще верю в возможность моторной тяги, хотя и понимаю, что при нынешней непроверенности и недоразвитости этого дела нельзя пока что полностью полагаться на мотосани; добавлю, что мой взгляд — наиболее осторожный из всех, которые у нас были высказаны.

Дэй убежден, что он со своими мотосанями сможет пройти достаточно далеко и охотно взял бы значительно больший груз, нежели я определил ему. Лешли кажется не столь уверенным, но тоже рассчитывает на успех. Клиссольд идет с моторами четвертым. Я уже вспоминал о нем как о талантливом механике. Он очень образованный человек и большой знаток моторов; Дэй рад видеть его своим помощником».

Днем «икс», которого все так ждали, оказалось тринадцатое сентября. В этот день на общем собрании членов команды Скотт выступил с докладом «О планах будущей южной экспедиции». Полярные скитальцы внимательно выслушали ее от начала до конца, но больше всего эмоций вызвал список группы счастливчиков, которым выпало идти на штурм самого полюса. Состояла она всего лишь из четверых полярников, в числе которых кроме самого капитана Скотта оказались ротмистр Отс, доктор Уилсон, а также самый сильный человек экспедиции — бывший военно-морской спортинструктор унтер-офицер Эванс.

Конечно, каждый из тех восьми полярников, которые должны были входить во вспомогательную группу, хотел бы оказаться на месте любого из «полюсников», однако оспаривать решение начальника экспедиции никто не осмеливался. Уже хотя потому и не осмеливался, что это было бессмысленно.

Уже на следующий день Скотт сформировал группу из Бауэрса, Симпсона и унтер-офицера Эдгара Эванса и отправился с ней на «весеннюю экскурсию» к Масленому мысу, чтобы доставить туда провизию, предназначенную для западной экспедиции. Первая же ночевка подтвердила репутацию двойной палатки, сшитой таким образом, чтобы между двумя слоями парусины сохранялась воздушная прослойка. Оказалось, что она значительно лучше сохраняет тепло и надежнее защищает от полярных ветров. Стало ясно, что к полюсу следует идти, имея на вооружении именно такие утепленные палатки.

Оставив привезенный груз на заранее подготовленном складе, Скотт повел свою, уже основательно уставшую группу к глетчеру Феррара, держась при этом южной оконечности на удивление низкого прибрежного ледника. Достигнув ледовых скал, названных из-за своих форм «Церковными», полярные скитальцы обнаружили оставленные там в свое время физиком Чарльзом Райтом вехи, и в течение половины дня определяли их местонахождение, чтобы сопоставить с теми данными, которые были установлены канадским ученым. Как оказалось, старый глетчер, лед которого проникнут духом прошлых столетий, не такой уж и неподвижный, каким может на первый взгляд казаться, но и не настолько подвижный, как это следовало из предположений некоторых полярных путешественников и гляциологов.

А на следующий день их ждало еще одно «ледовое откровение»: они вдруг распознали в попавшемся им на пути ледовом полуострове тот самый «язык», который они видели далеко отсюда, у подножия вулкана Эребус и на котором когда-то собирались строить свою экспедиционную хижину. Еще в марте оторвавшись от подножия вулкана, этот двухмильный в длину ледник описал в своем дрейфе огромный полукруг, развернувшись при этом на сто восемьдесят градусов.

Причем все их сомнения по поводу идентичности этого ледового странника развеялись после того, как полярники взошли на вершину глетчера и обнаружили там заложенный лейтенантом Кемпбеллом склад корма и ряд жердей, оставленных для обозначения пути к нему наших конных и собачьих упряжек.

— Представляю себе, на каком ледовом ковчеге мы оказались бы, — заметил Бауэрс, завершая свои вычисления и нанося нынешнее местонахождение гигантской льдины на карту, — если бы и в самом деле доверились этому глетчеру и построили здесь свою базу.

— Насколько мне припоминается, — поддержал его Скотт, — этот глетчер находился в пяти милях южнее мыса Эванс, на котором мы сейчас обитаем.

— А теперь он находится в сорока милях на северном западе от него.

Разбив у северной оконечности глетчера свой временный лагерь, полярники осмотрели образовавшуюся возле него Новую гавань, а затем, поднявшись на морену, около мыса Бернакки обнаружили большие участки чистого кварца, в котором явственно просматривались толстые жилы медной руды. Отбивая несколько кусочков этих каменных пород, Скотт с восторгом объявил, что наконец-то они нашли такие запасы одной из руд, которые вполне пригодны для промышленной разработки. Понятно, что спутники встретили это заявление командира троекратным возгласом «Виват!».

В последующие трое суток, уже по пути назад, полярные странники дважды оказывались в эпицентрах снежных бурь, во время которых, при попытках установить палатки, они основательно подморозили лица и пальцы рук. Когда группа наконец достигла экспедиционного дома, капитан отметил, что ходившие с ним Бауэр и унтер-офицер Эванс держались мужественно и что они вполне достойны того, чтобы оказаться в составе группы, выступающей на покорение полюса.

Но при этом Скотт почему-то не обратил внимание, что его спутники, как и почти все остальные полярники, принимавшие участие в локальных разведывательных экспедициях, выглядели уставшими, многие получили травмы и страдали от обморожений. Тот же ротмистр Отс, который окончательно был зачислен в «полюсную» группу, одновременно оказался и в группе риска из-за сильно обмороженного носа. Матрос Форд, который должен был работать во вспомогательной партии, до волдырей обморозил руку, которая второй месяц не заживала. У лейтенанта Мирза были основательно подморожены пальцы ног.

Повар Клиссольд отправился вместе с фотографом Гербертом Понтингом на видовые съемки, предложив себя в роли фотомодели, но сорвался с утеса и, пролетев по ребристой поверхности ледника, с высоты шести футов упал на остроконечный выступ ледяной стены. На базу его привезли без сознания, с сотрясением мозга и в довольно критическом состоянии. Во время похода на велосипеде к скале «Голова турка» выбился из сил и чуть было не погиб геолог Гриффит-Тейлор.

В душе Скотт уже понимал, что давно пора ограничить количество изнурительных локальных походов, что наиболее важные из них следует перенести на период, который наступит после возвращения из экспедиции на полюс. Выплескивая эти свои тревоги, он записывает в дневнике: «Похоже на то, что некоторым из нас придется нелегко во время весенних походов. Нос у Отса вечно под угрозой обморожения; Мирзу доставляет сильные мучения палец на ноге, а в горах не может быть ничего хуже этого. — И этот перечень капитан мог бы продолжать и продолжать… — Не знаю, выдержу ли я сам подъем на ледник: этот мороз наводит на всякие мысли. Надеюсь, что все обойдется хорошо, но нужно быть готовым ко всяким неприятностям».

Однако приостановить эти челночные рейды, сосредоточив усилия на подготовке к походу по Южному тракту, полковник флота так и не решился. Исключением являлся разве что длительный поход группы лейтенанта Эванса к «Угловому» лагерю, в результате которого Скотт смог убедиться, что в этом лагере все осталось без изменения и что во время «великого похода» к полюсу он сумеет отыскать находящийся там склад.

Правда, молодой австралиец Фрэнк Дебенхэм был очень доволен своими изысканиями у подножия «Головы турка». Он уверен, что сумеет доказать: вулканические явления в этой части связаны вовсе не с вулканом Эребус, а с какими-то более ранними извержениями, происходившими, возможно, даже задолго до появления Эребуса на теле Антарктиды.

Но всякий раз, когда австралиец заводил об этом разговор, доводы его Скотт выслушивал рассеянно. В отличие от неизменно присутствовавшего при этих «ученых спорах» ротмистра Отса, который, как свидетельствовал в дневнике капитан Скотт, в своих иронических выпадах «вечно подсмеивался над Австралией, её народом и учреждениями». Не забывая при этом и всевозможные изыскания «местных» австралийцев, приписанных им к числу антарктических аборигенов, то есть Гриффита-Тейлора и Дебенхэма.

Капитан понимал, что каждый из ученых его экспедиции наберет достаточно материала для своей докторской диссертации; каждый вернется к себе на родину с каким-то, пусть маленьким, гипотетическим, но открытием. Но вот вопрос: сумеет ли сам он, капитан Роберт Скотт, совершить при этом свое личное открытие — полярный полюс?!

24

Этот день обещал быть воистину божественным: багрово-золотистый круг солнца полыхал между вершинами гор, словно величественный костер, зажженный на ледовом жертвеннике континента; температура удерживалась во вполне приемлемых пределах восемнадцати градусов ниже нуля, а порывы ветра нацелены были строго на юг, предлагая полярным скитальцам превратить свои сани в антарктические парусники.

Словно бы проникшись вещим предназначением этого полярного восхода, как «метки бытия», Скотт, стоя к нему лицом, объявил о начале похода на юг, который должен завершиться взятием полюса. При этом первой ступить на Великий южный тракт выпало механизированной группе лейтенанта Эванса, в которую, в виде обслуги двух основательно нагруженных мотосаней, вошли полярники Лешли, Дэй и Хупер. Однако торжественные проводы не удались из-за банальных поломок обеих машин, которых, казалось бы, механики готовили к странствию самым тщательным образом. Конфуз завершился тем, что Лешли и Дэй вынуждены были провозиться с моторами до позднего вечера.

На следующее утро, то есть двадцать четвертого октября, торжественных проводов капитан не устраивал только потому, что опасался, как бы они не оказались плохой приметой. Тем не менее все, кто находился в это время на базе, стали свидетелями того, что мотосани то и дело останавливались, а если и двигались, то с такой медлительностью, что ничего, кроме раздражения, их ход вызывать не мог. Едва моторы прошли милю в сторону Южной бухты, как механики вынуждены были доложить командиру обо всех тех недостатках, о которых он и сам давно знал: мотосани оказались слишком тяжелыми, чтобы их мог выдерживать снежный наст, и в то же время на ледовой поверхности гусеницы попросту скользили, не захватывая поверхности.

К тому же выяснилось, что трансмиссия саней совершенно не приспособлена к суровым антарктическим условиям, а двигатели воздушного охлаждения постоянно перегреваются. Как вскоре оказалось, ни механики, ни все остальные полярники изначально не верили в то, что эти моторы способны выполнить свою главную функцию — доставить три тонны грузов на склад, расположенный на 80°30′ южной широты.

Вечером сам капитан, склонившись над дневником, буквально шаманствовал по поводу того, чтобы мотосани хоть в какой-то степени оправдали большие надежды и еще большие средства, потраченные на их строительство. «Мне очень хочется, чтобы эта попытка удалась, даже если моторам и не суждено было сыграть большую роль в нашей экспедиции. Незначительного успеха оказалось бы достаточно, чтобы показать, чего от них можно ждать, и способны ли они в конечном итоге совершить переворот в полярной системе перевозок. Сегодня, присматриваясь к работе машин и вспоминая, что все доселе выявленные ошибки оказывались сугубо механическими, не могу не верить в их преимущество. Но эти ошибки, пусть и незначительные, а также недостаточный опыт, показывают, как опасно скупиться при испытаниях. Во всяком случае, прежде чем выступить в поход, мы наверняка узнаем, чем завершилась попытка — катастрофой или хотя бы каким-то успехом».

Почти двое суток спустя капитан довольно далеко прошел на лыжах вдоль побережья Южной бухты и в подзорную трубу сумел рассмотреть моторы, которые пока еще не достигли Старого Дома, а находились всего лишь в районе Ледового Языка. Когда же он вернулся на базу, метеоролог Симпсон, который прибыл в Старый Дом вместе с каюром-норвежцем Йенсом Граном, позвонил ему по телефону, чтобы доложить:

— Убежден, сэр, что с той поверхностью, которая виднеется в районе мыса Хат-Пойнт, моторам не справиться. Механики жалуются, что цепи скользят по очень легкому снегу, который укрывает глетчер. Решать, конечно, вам, сэр, но, по-моему, следует готовить аварийные бригады собачьих и конных упряжек.

— Пожалуй, прислушаюсь к вашему совету, Симпсон, — озабоченно ответил Скотт. — Формирую группу, к которой вам с Граном следует присоединиться.

Однако Симпсон с норвежцем сразу на лыжах бросились догонять мотогруппу. Когда же аварийная группа Скотта прошла мимо аварийной хижины, эти двое разведчиков уже возвращались на мыс. Ничего утешительного сообщить начальнику экспедиции они не могли. Да, моторы продолжают движение в сторону ледника Бирдмора, вот только скорость их не достигает даже километра в час, притом, что механикам приходится часто останавливать их из-за перегрева цилиндров, особенно задних.

Скотт со своими спутниками вскоре обогнал «мотористов» и дождался их прибытия уже в разбитом лагере. Однако помочь Дэю и Лешли, которым приходилось неустанно возиться с мотосанями, они ничем не могли. Дабы не терять времени, капитан повел всю аварийную группу назад, на базу, чтобы готовить к выступлению санную группу пони, которую решил повести сам. Отдохнув и перегруппировавшись в районе Старого Дома, капитан разбил свой отряд на три партии. Первой из них выступила партия Аткинсона, имевшая в своем распоряжении трех лошадей, затем партия Скотта, в которую вошли Уилсон и Черри-Гаррард, и, наконец, последней, с собачьей упряжкой, выступила партия лейтенанта Мирза.

Правда, появилась еще и небольшая творческая партия, которую составили фотограф Понтинг со своей аппаратурой и русский каюр Дмитрий Гирёв. Однако основная их задача состояла в том, чтобы запечатлеть для потомков начало «Великого южного похода». Но Понтинг, очевидно, был единственным, у кого во время этой экспедиции особых проблем не возникало: стояла солнечная безветренная погода, температура оставалась вполне европейской — в пределах минус пяти градусов; события были волнующими, а героев, пейзажей и сюжетов хватало. Зато вновь немало проблем возникло у моторной партии.

Уже четвертого ноября Скотт увидел на своем пути брошенные и теперь уже бесполезные мотосани Дэя. Из записки, оставленной механиком, стало ясно, что у его машины отломилась часть цилиндра, а единственный запасной цилиндр уже был использован его коллегой Лешли. Из этой же записки следовало, что еще первого ноября полярники вынуждены были перегрузить девять мешков корма из саней Дэя на сани Лешли, которые двигались теперь всего лишь в пределах семи миль в день.

Однако и это «торжество технического прогресса» длилось недолго: шестого ноября конная группа Скотта увидела на санной колее Южного тракта и вторую брошенную машину, с той же поломкой, что и в машине Дэя: лопнул цилиндр. Как и было условлено, «моторная» группа ждать «конников» не стала. Она погрузила на свои сани столько мешков, сколько способна была тащить, впрягаясь в них, и двинулась дальше, в сторону «Однотонного» лагеря.

Наверное, капитан воспринял бы это поражение спокойнее, если бы не вид его лошадок, которые постепенно выбивались из сил, становились привередливее к корму и неотвратимо превращались в шкап. Именно так, «шкапами», капитан и называл их теперь в своих дневниковых записях.

Пока Скотт молча осматривал брошенные мотосани, полярники напряженно ждали, что он скажет. Однако капитан молча отошел от них, поднялся по склону холма, верхушка которого напоминала разрытый курган, и уже оттуда, с кромки «кратера», вновь внимательно осмотрел машину. Это был взгляд полководца, который перед самой битвой потерял свою последнюю боевую машину, последнюю надежду.

— А ведь как все заманчиво, обнадеживающе начиналось, лейтенант! — с какой-то неадекватной веселостью произнес начальник экспедиции, обращаясь к поднявшемуся вслед за ним Бауэрсу, который в последние дни вел себя, как подобает адъютанту.

— Понимаю, теперь придется рассчитывать только на пони.

— Я не об Антарктиде, — покачал головой Роберт. — О том, как все это начиналось еще там, в Европе.

— На всякий случай я сфотографировал эти мотосани, а в отчете укажу, с какими трудностями в эксплуатации пришлось столкнуться нашим механикам.

— Заодно приложите отчет самих механиков с полным перечнем всех замеченных недостатков.

— Несомненно. Вот уж их конструктору Белтону Гамильтону[33]будет что читать и над чем работать!

— Увы, лорду Говарду де Уолдену тоже будет что читать, — с грустью уточнил Скотт. — Хотя мне очень не хотелось бы ни огорчать, ни разочаровывать его.

Да, перед самым богатым пэром Британии, молодым двадцатисемилетним лордом Говардом де Уолденом, который финансировал строительство всех трех машин, ему будет особенно неудобно. Капитан прекрасно понимал это. Впрочем, как бы ни складывались их дальнейшие отношения, Скотт всегда будет признателен этому меценату, бывшему лейтенанту 10-го гусарского полка, проявившему себя во время Англо-бурской войны. Праведно или неправедно нажил он в свое время огромное состояние на земельной ренте, которую получал с лондонских землевладельцев, сие известно только Богу. Но даже перед ним Скотт мог засвидетельствовать, что частью этих прибылей лорд сумел распорядиться по-божески, во имя исследования Антарктики, а значит, во имя отчизны.

Обнаружить «Однотонный» склад оказалось делом нехитрым: помогали шесты и гурии, установленные и во время осенней экспедиции, и совершенно недавно, партией лейтенанта Эванса. Здесь же отыскалась и датированная еще девятым ноября записка самого лейтенанта, в которой сообщалось, что его группа достигла этого рубежа, имея в запасе всего четыре ящика сухарей. Поскольку читали они это послание уже пятнадцатого ноября, Скотту не составило труда представить себе, какой жестокий голод терпят в эти дни бывшие «мотористы». Да только помочь им ничем не мог. Когда шесть дней спустя группа Скотта наконец-то настигла партию Эванса, оказалось, что члены её все шесть дней ждали приближения основной группы в лагере № 17.

— Вы очень вовремя прибыли, господин капитан, — обрадовался Эванс, у которого еще хватило сил выйти навстречу «конникам». — Мы настолько изголодались, что если бы так пошло и дальше…

— Становится ясно, что количества пищи, которое вполне устраивает людей, выступающих в роли возниц, явно не хватает для тех, кто сам впрягается в сани, — похлопал его по предплечью Скотт.

— Особенно отчетливо это проявляется в моей фигуре, — отрекомендовал себя в роли экспоната механик Дэй, который и так особой упитанностью не отличался.

— Но праведный дух Антарктиды видит, что в своих продовольственных расчетах мы весь этот дисбаланс предусмотрели. Вы, механик, пройдете с нами еще трое суток, после чего вместе с Хупером отправитесь назад, — объявил Скотт. — А вот лейтенант и Лешли еще какое-то время будут сопровождать нас в составе вспомогательной партии.

— Как прикажете, сэр, — покорно согласился Дэй, но капитан почувствовал, что сообщение это механик воспринял с облегчением.

После этого Скотт вместе с Мирзом, Аткинсоном и ротмистром Отсом принялся оценивать шансы лошадей. Они тоже оказались безрадостными. Мирз призывал капитана уже сейчас застрелить пони Джию, чтобы вдоволь накормить его мясом собак. Следующим на очереди были Виктор и Японец, которые тоже долго идти в упряжке не могли.

Скотт воспринимал эти доводы спокойно, признавая их правомерность. Но уж очень ему хотелось, чтобы полярники продержались еще хотя бы трое суток, поскольку лишь через трое суток они достигнут местности, в которой забил своего первого коня Эрнест Шеклтон.

Услышав эту аргументацию, Мирз лишь снисходительно пожал плечами: она явно выглядела неубедительной. Начальник экспедиции и сам понимал, что такого рода принципиальность никому не нужна, и все же оттягивал забой животных, понимая, что после этого весь груз придется тащить на себе. Но, с другой стороны, в тот день, когда капитан разрешил застрелить Китайца, лошадиного корма у них оставалось всего четыре мешка, так что деваться было некуда. Тем более что добытого таким образом свежего мяса хватило не только для подкормки собак, но и для питания самих полярников. Из него получилось несколько порций прекрасного рагу.

25

Они шли и шли, проклиная мороз, пургу и проникающую во все щели одежд и палаток снежную крупу; шли, обливаясь потом, который тут же превращался в ледяную осыпь; проклиная свою полярную прихоть, которая, как известно, пуще неволи, а вместе с ней — и свою распроклятую судьбу.

Они обессиленно брели, теряя счет дням и милям, ежеминутно ощущая боль в обмороженных натертых конечностях и в любую минуту рискуя свалиться в прикрытую легким снежным настом ледовую трещину или в материковую бездну. И когда в этом снежно-ледовом бреду вдруг раздался крик лейтенанта Бауэрса: «Земля!», полярники встрепенулись так, словно голос этот прозвучал на палубе судна, давно лишившегося компаса и парусов и безнадежно заблудившегося посреди океана.

Это действительно была земля, восстававшая посреди ледового безбрежья треглавой вершиной горы Меркхема, рядом с которой в подзорную трубу хорошо просматривались окаймленные базальтовыми скалами мысы Литтлтон и Голди. Люди настолько устали от бесконечной снежно-ледовой пустыни, настолько истосковались по виду обычной земли, что интуитивно потянулись к ней взглядами, как-то сразу же почувствовав себя защищеннее и увереннее.

Однако взбудораживавшее людей «видение» это продолжалось недолго. Оно развеялось так же неожиданно, как и появилось, и вскоре полярные странники опять начали углубляться в ледовую пустыню, в свои ощущения и проблемы, в однотипность мыслей и движений.

«Мы стоим лагерем в „бездне тоски“, — доверялся своему дневнику капитан Скотт. — Метель сатанеет с неслабеющей лютостью. Температура дошла до плюс одного, в палатке все промокло. Кто выходит на улицу, возвращается, словно бы из-под ливня. Из них стекает вода и тут-таки у ног образуется лужа. Все больше снега навевает возле палаток, валов, лошадей; последние выглядят до крайности жалкими. О, это ужасно! А до глетчера только двенадцать миль. Охватывает полная безнадежность, бороться с которой бессмысленно. В таких условиях нужно какое-то особое терпение».

Коней они теперь отстреливали одного за другим: Христофора, Виктора, Михаила… Полярникам казалось, что свежая конина придает им сил, возрождает бодрость и возвращает утраченный вес, однако впечатление это было обманчивым и уж в любом случае временным, поскольку с каждым убитым конем все больше груза ложилось на сани, в которые приходилось впрягаться им самим.

Однако апофеоз этой трагедии наступил в субботу, девятого декабря, когда полярники разбили лагерь в местности, которую Шеклтон назвал «Воротами». Здесь Скотт приказал застрелить всех оставшихся лошадей, и часть мяса, которое может пригодиться им во время возвращения с полюса, поместить в склад. А, нанося лагерь на путевую карту, по суровой справедливости назвал его «Бойней».

Описание «Ворот» знакомо было капитану по воспоминаниям Шеклтона, но всякое красноречие меркло перед зрелищем, которое открывалось сейчас его взору. Посреди каменистой равнины перед путником восставали три огромных гранитных столба, которые представляли собой правое основание «Ворот», в то время как левым служил острый угол горы Надежды. И хотя «воротами» этот гористый проход можно было называть лишь условно, все равно создавалась иллюзия того, что стоит пройти их, как взору откроется то ли огромный внутренний двор крепости, то ли стены величественного замка. Иллюзия эта была настолько яркой и привлекательной, что капитану долго не хотелось расставаться с ней.

Когда десятого ноября полярная партия оставляла этот лагерь, основная масса грузов, порядка восьмисот фунтов, размещалась на санках, которые тащили собаки. Но в этот же день Скотт принимает решение: завтра после полудня перегрузить всю эту массу на санки с людскими упряжками, а собак, под опекой лейтенанта Мирза и каюра Дмитрия, отправить на базу.

— А стоит ли уже сейчас отправлять собак на базу? — воспротивился этому решению ротмистр Отс. — Мирз и Дмитрий могут возвращаться, но без упряжек. Мы могли бы еще несколько дней использовать тягловую силу собак, постепенно убивая их и скармливая сородичам, а также добавляя собачье мясо к своему рациону.

— Мы не станем убивать собак, они должны вернуться на базу, — резко ответил капитан.

— Тогда нам придется самим тянуть трое саней, причем на каждых из них будет по двести фунтов. Согласен, в этой местности довольно глубокий снег и движение нарт не столь эффективно, как хотелось бы. Но ведь так будет не всегда. Почему бы нам не поберечь себя еще хотя бы два-три дня, пусть даже мы слегка уменьшим нагрузку на собак.

— Решение уже принято, — спокойно, сухо напомнил начальник экспедиции Отсу, давая понять, что обсуждение неуместно.

— А я уверен, что Амундсен дойдет на своих упряжках до самого полюса, — проворчал ротмистр. — При этом значительную часть собак убьет ради пропитания, да и то на обратном пути.

Скотт оскорбленно взглянул на ротмистра, как бы укоряя его за напоминание о сопернике, но, так ничего и не ответив, вошел в палатку, чтобы приготовить записку, которую собирался передать в базовый лагерь через Мирза. «Глетчер Бирдмора, — писал он, обращаясь не столько к оставшимся на мысе Эванса полярникам, сколько к тем, кому выпадет читать его письма после завершения экспедиции. — Посылаю с собаками только маленькую записку. Дела не такие уж и розовые, как могли бы быть, однако мы не теряем надежды и уверяем себя, что должно же когда-то повернуться на лучшее. Хочу лишь сказать вам, что я, как и раньше, могу не отставать от других».

После прощания с Мирзом и Гирёвым партия пошла в глубь глетчера тремя санями, первые из которых тащили сам Скотт, доктор Уилсон, Отс и унтер-офицер Эванс. Над командой вторых саней, в составе Аткинсона, Райта и Лешли, старшим был назначен лейтенант Эванс. А в третьи, которые шли под командой Бауэрса, впряглись Черри-Гаррард, Крин и Кеохэйн. Причем к тяжести санок и бесконечному количеству трещин и снежных заструг, которые мешали движению экспедиции, добавилась еще и жестокая «снежная слепота», которой одновременно заболели Отс, Бауэрс, Кеохэйн, унтер-офицер Эванс и Лешли. Но их болезнь не могла что-либо изменить в требованиях капитана к этим полярникам. Нужно было идти вперед, и с каждым часом команда все выше и выше поднималась на высокогорный глетчер, где её ждали сильные морозы, метели, трещины и немыслимо тяжелый труд.

Дни тянулись медленно и изнуряюще. Скотту не хотелось расставаться со своими спутниками, но он вынужден был прибегать к этому. И вот двадцать первого декабря, то есть через десять дней после прощания с Мирзом и русским каюром Дмитрием, настал черед прощаться со «штурмовой» партией группе Аткинсона, в которую вошли Черри-Гаррард, Райт и Кеохэйн. Понятно, что все четверо прощались с уходящими в сторону полюса с тоской в душе, но особенно болезненно воспринимал это возвращение на базу канадский физик Чарльз Райт.

— Нельзя ли мне пойти с вами, сэр? — вполголоса, стараясь не привлекать внимания остальных полярников, спросил молодой ученый.

— Это уже невозможно, — покачал головой Скотт.

— Только потому, что я — канадец, а группу, исходя из патриотических соображений, вы формируете исключительно из англичан?

— Во время формирования штурмовой группы мне и в голову не приходило подбирать себе спутников по национальному или религиозному признакам. Иное дело — опыт, подготовленность к данной экспедиции, физическое состояние людей.

— Оказаться так близко от полюса и не дойти до него!

— Понимаю, что в Канаду вам хочется вернуться национальным героем, — мягко улыбнулся Скотт. — Однако вы еще молоды и впереди вас ждет немало всяческих экспедиций, исследований, открытий. Кстати, пусть вас утешает то, что лейтенанту Эвансу, Крину и Лешли возвращаться будет еще труднее, ведь им придется покинуть штурмовую партию в каких-нибудь ста пятидесяти милях от вожделенной цели. Так что вам, Чарльз, еще в какой-то степени повезло.

— А не допускаете, сэр, что кто-то из тех, кому выпало идти дальше, согласен будет поменяться со мной местами?

— Не допускаю, — решительно повел подбородком Скотт. — Вот этого я действительно не допускаю!

Экипаж первых саней после этого расставания не изменился, а в экипаже вторых место Райта занял неутомимый Лешли.

Расходясь в разны стороны, эти две группы полярных странников еще долго оглядывались друг на друга, словно бы надеялись, что кто-то один не выдержит и позовет остальных. Неважно, кто именно и в какую сторону, главное, что позовет. Слишком уж страшно это было для каждого из них — оставлять своих друзей посреди безжизненной ледовой пустыни.

26

Ветер обжигал их лица и легкие; солнце слепило так, что зеленоватые защитные очки, к помощи которых полярники обратились слишком поздно, теперь уже не помогали; а коварные снежные корки, под которыми скрывались глубокие трещины, то и дело устраивали им смертельную западню, словно бы отпугивая полярников от идеи продвигаться в глубь материка.

Положение этих запряженных в тяжелые сани людей усугублялось еще и тем, что вот уже в течение более десяти дней они все время взбирались на вершину глетчера, и лейтенант Бауэрс, взявший на себя обязанности навигатора, на каждом привале сверялся с гипсометром, чтобы сообщить начальнику экспедиции: «Сэр, мы поднялись еще на 160 футов, и теперь находимся на высоте 7750 футов. Температура — минус 20 градусов, барометр показывает 550 миллиметров ртутного столбика». «Сэр, мы уже на высоте 8000 футов, при минус 21 градусе и 550 миллиметрах по барометру…»

Казалось, этим подъемам и неожиданным спускам в неглубокие горные долины не будет конца. И никто из полярников не мог знать: удастся ли им в конце концов преодолеть этот высокогорный глетчер или же они окажутся перед таким ледовым барьером, на который им, неальпинистам, подняться, да к тому же с тяжелыми санями, будет просто невозможно.

— …И ведь самое страшное, — буквально под ухом капитана бубнил Отс, — что никто, ни один человек, ни одна карта мира, не способны предугадать, что нас ждет за вон тем горным кряжем: то ли неприступная, ангелами заговоренная гряда, что ли источающая адский смрад и холод бездна.

— Поздравляю, драгун-ротмистр, — иронично заметил Уилсон, — вы заговорили языком апостола Матвея. Если бы вы не ленились записывать на стоянках свои высказывания, к концу экспедиции мир получил бы «Евангелие от ротмистра Отса».

— Первое, заметьте, антарктическое евангелие, — поддержал его выводы унтер-офицер Эванс.

— Только боюсь, — в своем духе проворчал ротмистр, довольный тем, что сумел спровоцировать своих спутников на разговор, — что, прочтя заметки об этом «мертвом континенте мертвых», об этом ледовом аде, меня нарекут не «евангелистом», а «сатанистом».

Скотт знал, сколь угнетающим становится длительное молчание запряженных в сани людей, которых трудная дорога и полярное безлюдье способны довести до полного безумия, и только поэтому тоже подключился к разговору:

— Вряд ли мы стали бы тащиться сюда, если бы знали, что движемся по давно проложенному маршруту, джентльмены. Так что цените наше первенство, господа, ибо во всяком первенстве заложено великое служение науке и отечеству, — не заметил капитан, как и сам перешел на некое подобие «евангелического стиля».

— В таком случае не завидую тем, кто станет тащиться по этому Великому южному тракту после нас, — проворчал Отс. — Но ведь обязательно потащатся, теперь этот процесс уже не остановить.

Их светскую беседу прервало появление впереди трещины. Полярники даже не заметили, как ледовая равнина, на которой они оказались, начала превращаться в лабиринтную паутину трещин. Более часа они блуждали между ними, пытаясь добраться до ближайшей возвышенности. А когда капитану показалось, что команде это удалось, Уилсон вдруг заметил, что в экипаже лейтенанта Эванса что-то произошло — люди суетились у края очередной трещины, пытаясь извлечь кого-то из своих.

Как потом оказалось, это Лешли по неосторожности провалился в трещину и чуть было не потащил за собой всех остальных. От падения экипаж спасло, возможно, только то, что санки продвинулись вперед и застряли между краями этого провала. Первым овладел собой Бауэрс. Он тут же достал из мешка с инструментами альпинистскую веревку и сначала организовал спасение старшего корабельного кочегара Уильяма Лешли, а затем, с помощью подоспевших членов первого экипажа, и основательно засевших саней.

— Вам, унтер-офицер Эванс, надлежит внимательно следить за всем, что возникает впереди нас и по сторонам, — попытался сделать выводы из этого чрезвычайного происшествия начальник экспедиции, — а вас, доктор Уилсон, я попрошу постоянно оглядываться, чтобы держать в поле зрения задние сани. Не хватает только, чтобы мы потеряли их вместе с людьми.

Новый, 1912 год полярные странники встречали все еще на ледовом плате глетчера, на высоте более девяти тысяч футов. В последний день уходящего года они немного разгрузили сани, заложив «Склад третьего градуса», где содержался провиант и для вспомогательной группы лейтенанта Эванса, которая вскоре должна будет возвращаться на базу, и для штурмовой группы после ее возвращения с вершины планеты. Кроме того, унтер-офицер Эванс и бывший рулевой «Дискавери», а ныне — матрос «Терра Новы» Томас Крин, взялись за сооружение — на старой основе — новых десятифунтовых саней, тех, с которыми Скотт должен был достичь полюса.

И хотя на переделку этих нарт ушло значительно больше времени, нежели предполагалось, капитан остался доволен. Они оказались прочными и нетяжелыми, и можно было лишь удивляться, что люди способны смастерить нечто подобное на двадцатиградусном морозе, посреди Антарктиды.

Ну а само празднование Нового года было ограничено взаимными поздравлениями и выданной каждому плиточкой шоколада. В Антарктиде захватывающим событием становится даже то, что на любом другом континенте, возможно, вообще осталось бы незамеченным. Вот почему не только настоящей весточкой из океана, но и весточкой из «иного мира», стало появление на Южном тракте чайки «скуа».

Как она оказалась в такой дали от морского берега, об этом можно было лишь гадать, но в течение целого дня птица сопровождала полярников, время от времени садясь на снег прямо по курсу их движения, а затем взлетая при их приближении.

— Разрази меня гром, если это обычная чайка, — прокричал унтер-офицер, когда птица в очередной раз уселась на ледовый пригорок, чтобы с интересом понаблюдать за движением людей.

— А что вы нашли в этой блуднице морей необычного, Эванс? — насторожился доктор Уилсон, давно увлекавшийся орнитологией. — Поделитесь-ка наблюдениями с научным миром.

— То и нашел, что в чайке этой — душа кого-то из погибших в этих краях полярников, так и не дошедшего до полюса и теперь предупреждающего нас о предстоящих опасностях.

Когда, совершив прощальный круг над экспедицией, чайка наконец устремилась на север, то есть назад, к морю, полярники провожали ее со слезами и завистью в глазах. Да, и с завистью тоже.

Именно под впечатлением от этих проводов Скотт неожиданно вспомнил, что пора отправлять на базу последнюю вспомогательную группу, поскольку до полюса должны были дойти только четверо из восьми, находящихся теперь при нем. После долгих и тягостных раздумий капитан объявил:

— Исходя из создавшейся ситуации, я принял окончательное решение, джентльмены. Завтра на базу уходят: командир судна лейтенант Эванс, а также матрос Крин и старший кочегар Лешли.

Моряки удивленно переглянулись.

— Разве «полюсная» партия будет состоять не из четверых полярников, а из пяти?! — удивился лейтенант.

— Вы наблюдательны, Эванс: лейтенант Бауэрс присоединяется к моей группе.

— Но ведь и я тоже мог бы присоединиться, — сдержанно возмутился Эванс.

Стоянка уже была развернута, и они собрались между двумя стоявшими друг против друга палатками и нартами, на маленьком пятачке, создававшем иллюзию защищенности от окружающего их ледового безумия и хоть какой-то обетованности.

— Не спорю, могли бы. Но вам предстоит довести свою группу до базы, что тоже очень ответственно.

— Поэтому-то лейтенант Бауэрс нам очень пригодился бы, — несмело обронил Лешли, хорошо помнивший о том, что оспаривать решение командира не положено, тем более нижним чинам. Но в то же время он не мог забыть, что только недавно благодаря смекалке этого парня полярники быстро извлекли его из гибельной трещины. — Все-таки еще одни руки, еще одни плечи в упряжке.

— Возвращаться всегда легче, моряк, — без излишней раздражительности напомнил ему Роберт. — Сани будут не тяжелыми; след, ведущий от склада к складу, свежий… Справитесь.

Произнеся это, Скотт интуитивно повернулся лицом к стоявшему у него за спиной драгуну. И не ошибся: тот уже тоже готов был высказать свои претензии. Причем, как один из финансистов экспедиции, имел на них заранее оговоренное джентльменским соглашением право.

— Согласен, появление в нашей группе такого навигатора, как Бауэрс, лишь укрепляет нас в вере, что до полюса мы все же дойдем, — в присущем ему ироническом тоне согласился Отс. — Но позволю себе заметить, что палатка у нас рассчитана на четверых. Запасы продовольствия и горючего во вспомогательных «складах возвращения» — тоже.

Скотт понимал, что это серьезный упрек; увеличивать состав группы, у которой и палатка, и запасы провианта рассчитаны на четверых, — решение не из лучших. Но в то же время он понимал, что при том физическом состоянии, в котором находятся его основательно подмороженные и утомленные дополнительными экспедициями спутники, выносливый, морозостойкий и сообразительный крепыш Бауэрс становился хоть какой-то подстраховкой успеха.

— Предполагаю, что это мое решение будет подвергаться критике не только в нашем нынешнем кругу, — взглядом обвел полярных странников капитан. — Особенно, если мы потерпим неудачу. Но каждый из тех, кому выпало идти со мной дальше, сможет убедиться, что решение мое было правильным. Даже с учетом того, что и в палатке нам придется потесниться, и в отдельных случаях поделиться провиантом. Еще какие-то соображения на этот счет последуют?

Отряд ответил молчанием.

— Благодарю за доверие, джентльмены. Эту ночь вы, лейтенант Бауэрс, уже проведете в нашей палатке. Кстати, запаса провианта, который мы увозим с собой, должно в течение месяца хватить на пятерых, а дальше ситуация покажет.

Утром часть провианта, находившегося на санях вспомогательной партии, Скотт приказал перегрузить на свои. Затем Бауэрс, без лыж, впрягся между капитаном и Уилсоном, только чуть-чуть позади, а за ними — унтер-офицер Эванс и Отс. Все почувствовали, что сани значительно потяжелели, однако тянуть можно. Группа лейтенанта Эванса уже давно должна была уйти, однако еще около получаса все трое полярников провожали их налегке, помогая тащить сани и всячески подбадривая. Когда же настала пора возвращаться в лагерь, прощание оказалось более чем трогательным.

«Товарищи, которые оставляют нас, — записывал потом в своем дневнике капитан Скотт, — еще в течение какого-то времени провожали нашу группу, так, на всякий случай, как бы чего-то ни случилось. Но вскоре я убедился, что у нас все в норме, мы остановились и начали прощаться. Тедди Эванс был очень огорчен (тем, что не попал в штурмовую группу), но бодрился и перенес обиду, как и подобает мужчине. Бедный Крин расплакался, и даже Лешли был взволнован. Я был рад, что их санки теперь будут казаться для них игрушечными; поэтому верил, что в дороге они задержатся не надолго. Расставшись, мы прошли без привала более шести миль…»

Но эта запись появилась лишь со временем, а пока что две группы все дальше уходили друг от друга, оставаясь наедине с безжизненным Полярным плато, с коварной Антарктидой, со своей судьбой…

27

Прошло всего несколько дней с той поры, когда последняя вспомогательная партия ушла на север, а Скотту порой казалось, что на этой ледовой равнине его полярная, от всего мира изолированная группа провела уже целую вечность; причем каждый из полярников наедине с собственным одиночеством и вселенской неизвестностью.

— Докладываю, сэр, — предстал перед ним лейтенант Бауэрс, только что завершивший свои географические изыскания, — наш лагерь расположен на высоте 10 430 футов над уровнем моря, вблизи восемьдесят восьмой параллели, на которой располагался самый южный лагерь Шеклтона, и приблизительно в ста двадцати милях от полюса. До лагеря Шеклтона остался всего один дневной переход.

Они только что поужинали и теперь стояли в своем лагере, образовывавшемся в промежутке между высоким снежным застругом, палаткой и нартами. В этой ледовой пустыне не могло появиться ничего такого, что представляло бы опасность для этих полярных скитальцев. Тем не менее было в этой местности нечто такое, сугубо мистическое, что порождало у видавших виды путешественников чувство полной незащищенности и какого-то неосмысленного страха. Именно этот страх, это ощущение безжизненности, заставляло полярников любую «очеловеченную» вещь, любое проявление человеческой деятельности считать «меткой бытия», радуясь ей, как своему земному следу, как доказательству собственного существования.

— Просто не верится, что до нас кто-то уже доходил до этой отметки, — задумчиво всматривался начальник экспедиции в серовато-оранжевое пространство перед собой, на котором едва проклевывалось нечто похожее на основательно поугасший небесный диск. — Все-таки мужественный человек этот Шеклтон, если сумел добраться сюда.

— Завтра мы уже будем уверены, что южнее нас ничто живое не появлялось: ни зверь, ни птица, ни человек.

— Как знать, как знать, — вмешался в их разговор стоявший рядом доктор Уилсон. — Многое ли мы знаем об этой «мертвой земле мертвых», чтобы рассуждать таким образом?

— В летописи Антарктиды вы, доктор, неминуемо предстанете в ипостаси её первого философа, — едва заметно склонил голову Бауэрс. — Уверен, что этот титул закрепится за вами на века. Но углубляться в ваши философские постулаты мы все же не будем, увольте.

— Нет, вы изъясняйтесь, изъясняйтесь, — великодушно позволил ему доктор.

— Из записок самого Шеклтона нам известно, на какой параллели он прекратил свой путь к полюсу, и этого достаточно, чтобы уже завтра объявить всему миру, что этот антарктический Рубикон мы перешли. Разве что вы подозреваете, что нас уже опередил этот вездесущий Норвежец?

— О, нет, я не имел в виду Норвежца, — резко взмахнул руками Уилсон, скосив при этом глаза на Скотта. — Просто мы еще не знаем, по каким законам развивается наша планета и как давно этот континент покрыт вековыми льдами. А поскольку единственным транспортом все равно остаются собачьи упряжки, то кто знает, не побывал ли здесь кто-либо из китобоев или латиноамериканских индейцев?

Услышав упоминание о Норвежце, капитан тут же опустил голову и отошел, предоставляя двум офицерам возможность продолжить свой диспут без его присутствия. Но оказалось, что уйти от чьих-то разговоров о его сопернике значительно легче, нежели избавиться от собственных мыслей о нем. До поздней ночи тень Амундсена, как трагическая тень Командора, нависала над капитаном, заставляя сомневаться в своем первенстве, а значит, и в правильности организации этого похода, в самом смысле всей этой экспедиции.

Ох, не зря его офицеры вновь вернулись к разговору о собачьих упряжках, не зря! Судя по всему, никто из них не сомневается, что Норвежец идет к полюсу в окружении огромной своры эскимосских собак, которые не только тащат на себе весь груз, но и позволяют отдыхать на санях тем из полярников, кто выбивается из сил, если только в группе Амундсена такие находятся. И, не доведи господь, если Норвежец придет к вершине планеты первым, только тогда причина поражения британцев станет очевидной.

Утром капитан поднялся в прескверном настроении, в каком обычно бывают люди, терзаемые подозрениями и дурными предчувствиями. «Если ты сейчас же не избавишься от своих страхов и сомнений, то погибнешь, так и не узнав, появился флаг Норвежского королевства на полюсе или нет!», — попытался раздраженно одернуть себя Скотт, однако это ему не помогло. Забылся же опытный полярник только тогда, когда с очередного вала ему открылась огромная снежная пустыня, покрытая высокими застругами[34]. Какие бы мысли и предчувствия его ни одолевали, сейчас у него есть только один путь — к полюсу. Даже если бы Скотт был уверен, что на краю этой долины его ждет гибель, свернуть он уже не смог бы, поскольку всем мировым сообществом это было бы воспринято, как предательство интересов отечества; предательство надежд всех тех полярных странников, которые давно и безгранично доверились ему.

С высоты ледового вала покрытая застругами долина казалась ему морем с застывшими пенными волнами, но миражная красота эта исчезла, как только полярники очутились посреди этого коварного «моря». На какие-то заструги они рисковали взбираться, какие-то предпочитали подолгу обходить, чтобы тут же предстать перед еще более крутым «барханом», да к тому же охваченным щетиной скрепленных снегом ледовых кристаллов. При этих переходах полярникам, естественно, пришлось отказаться от лыж, которые легко можно было сломать на любом из застругов; мало того, шестого января они даже решились оставить лыжи на месте очередной стоянки, чтобы облегчить вес саней и в надежде подобрать их на обратном пути.

Но утром, пройдя чуть больше мили и увидев перед собой плато, покрытое ровным, почти идеально «лыжным» снегом, группа поняла свою ошибку и потратила массу времени, чтобы вернуться за лыжами.

При этом Скотт дал себе и своим спутникам слово никогда, ни при каких обстоятельствах от лыж не отказываться, а, чтобы облегчить санный груз, пообещал вскоре заложить еще один склад.

Появилось и первое ранение: ремонтируя сани, унтер-офицер Эванс сильно порезал руку. Врач Уилсон тут же наложил на нее повязку, но, обрабатывая рану, взволнованно покачивал головой. Рассчитывать на скорое избавление от такой глубокой раны моряк мог, только пребывая в тепле и в спокойствии, однако ни того, ни другого обещать ему группа не могла.

Правда, сутки спустя полярники вынуждены были задержаться на перевале какой-то ледовой возвышенности, где утром их застала метель, сопровождаемая густым снегопадом. Воспользовавшись этим вынужденным отдыхом, врач еще раз обработал рану Эванса и туго перевязал ее, так ничего утешительного и не пообещав. Упакованные в спальные мешки, уложенные в двойной утепленной палатке, полярные странники вновь чувствовали себя комфортно, кроме начальника экспедиции, над которым вновь нависала норвежская «тень Командора».

— Каковой бы ни была погода, — сразу же предупредил он своих спутников, — больше суток задерживаться здесь мы не имеем права. И не только потому, что кое-кому постоянно грезится видение в облике Амундсена, который вроде бы опережает нас, — раздраженно заметил он, явно упреждая рассуждения Отса и Бауэрса. — Не нужно забывать, что мы и так основательно выбились из летнего графика и что у нас очень мало провианта.

— Ну вот уже появилась нехватка провианта, — проворчал ротмистр Отс, явно напоминая капитану о лишнем пятом члене, — чего и следовало ожидать.

И благо, что у капитана хватило мудрости «не расслышать» эту его колкость. Впрочем, Отс есть Отс. Поскольку деваться от него некуда, остается только одно: смириться с его присутствием и его характером.

Чтобы не терять времени зря, капитан засел, точнее, залег, поскольку пребывал в спальном мешке, за свой дневник. «Не могу нахвалиться своими товарищами, — как можно старательнее выводил он карандашом по слегка увлажненной бумаге. — Каждый выполняет свои обязательства относительно других: Уилсон — прежде всего как врач, который постоянно находится в состоянии готовности облегчить и вылечить небольшие недуги и боли, без которых в нашей работе не обходится. Потом — как повар. Он — умелый, заботливый, вечно придумывающий что-то такое, что способно улучшить нашу лагерную жизнь. В работе он крепкий, как сталь, не слабеет от начала и до конца перехода.

Э. Эванс — работник-богатырь, действительно одаренный хорошей головой. Только теперь я понимаю, чем мы ему обязаны. Лыжи и обувь на шипах были для нас абсолютно необходимы, и если первая мысль принадлежала не ему, то ему и только ему мы обязаны разработкой деталей и прекрасным исполнением. Каждые сани и каждое приспособление к ним, палатки, спальные мешки, сбруя — все это дело его рук, к тому же нельзя припомнить ни одного слова, которое свидетельствовало бы о его недовольстве или торопливости…

Маленький Бауэрс — чудо природы. Он во всем находит наслаждение. Всю продовольственную часть я передал ему, и он всегда в совершенстве знал, сколько у нас чего есть и что следует выдавать каждой партии, которая возвращается (на базу)… Кроме заведования припасами он ведет наиболее обстоятельный и точный метеорологический журнал, а теперь еще и принял на себя обязанности фотографа, а также ведет астрономические наблюдения. Он не уклоняется ни от какой работы. Его трудно заманить в палатку; о холоде он словно бы забывает и, лежа в своем спальном мешке, пишет или обрабатывает свои наблюдения, когда остальные давно спят.

Большое счастье, что каждый из этих трех людей профессионально выполняет свою работу; к тому же никто не мог бы выполнять обязанности остальных двоих так же хорошо, как они. Каждый в своей области незаменимый».

На этом Скотт уже хотел было завершить излияние своих чувств, не останавливаясь на личности «драгун-ротмистра» Отса, но, вспомнив, что рано или поздно с этими записками будут знакомиться люди, далекие от их экспедиции, вновь вернулся к записям, долго не зная, с чего начать. Наконец написал так, чтобы и душой не кривить, но и не давать повода кому-либо заподозрить, что между ним и Отсом возникали серьезные разногласия. «Отс был незаменим при лошадях; теперь он неутомим на ногах, выполняет свою часть лагерной работы и, как все мы, терпит беду и неудобства. Я без него не обошелся бы. То есть лучшего подбора людей не придумать».

Когда девятого января в лагере под номером шестьдесят один, Бауэрс наконец доложил капитану, что они находятся на 88°25′ южной широты, а значит, уже оказались южнее точки, которой достиг со своей группой Эрнст Шеклтон, все полярные странники встретили это возгласами одобрения и сразу же как-то приободрились. Они как бы давали начальнику экспедиции понять, насколько важны теперь для них на этом бесконечном изнурительном пути любые рубежи, любые, пусть даже самые маленькие, победы.

Остаток этого дня группа шла, не останавливаясь, и сумела пройти более шести миль. К тому же все свидетельствовало о том, что изнурительные подъемы на все новые и новые плато завершились и теперь они двигались по ровной плоскости, зафиксированной на высоте, чуть большей 10 270 футов над уровнем моря.

— Вам не кажется, сэр, что сейчас, после восемьдесят восьмой параллели, все воспринимается как-то по-иному? — спросил Уилсон, поравнявшись с капитаном перед спуском в небольшую низину, в которой решили разбить ночной лагерь.

— Это естественное восприятие, — охотно отозвался Скотт, поскольку его одолевали те же чувства и восприятия. — До сих пор мы двигались по маршруту, который так и войдет в историю изучения Антарктиды, как «маршрут Шеклтона».

— И будем справедливы, он такого увековечения заслужил.

— Не об этом речь, — поморщился Скотт. — Просто до сих пор над нами постоянно довлело осознание того, что мы здесь не первые, что до нас этим маршрутом уже прошли наши коллеги. Мало того, они выжили, вернулись и описали его в своих полярных дневниках.

— То есть своеобразный рекорд продвижения на юг мы уже в любом случае установили, — едва заметно улыбнулся Уилсон. — И все те мили, которые мы будем проходить в дальнейшем, на всех картах уже станут именоваться «маршрутом Скотта».

— Все-таки не ваше это занятие — география, доктор Уилсон, — буквально задышал ему в затылок ротмистр Отс. — Слишком торопитесь с названиями, док. Почему бы не подождать решения «судьи», — указал он лыжной палкой на небо. — Вдруг в его оглашении списка любимчиков пьедестала первым возникнет имя известного нам Норвежца?

— Чье бы имя там не возникало, господин ротмистр драгунского полка, название именно этого маршрута наш общий, справедливый судья перечеркнуть уже не сможет. Ибо даже ему это не дано.

— Кстати, для имени ротмистра 6-го Иннискиллинского драгунского полка британских войск Лоуренса Отса места на карте Антарктиды тоже окажется достаточно[35], — заверил его Скотт, не теряя при этом присутствия духа. — Если же Британское географическое общество или Адмиралтейство решат, что маршрут этот тоже стоит назвать «маршрутом Отса», лично я возражать не стану, — осенил свое лицо холодной аристократической улыбкой полковник флота.

— Ну, уж этого-то я и сам не позволю! — неожиданно возмутился ротмистр. Причем совершенно искренне.

28

Вот уже в течение нескольких дней Скотт решал: стоит ли рисковать, закладывая еще один склад продовольствия? Да, это значительно облегчило бы их сани, но лишило бы того резерва, который может понадобиться на полюсе или во время возвращения. В последние дни в группе было высказано много предположений относительно того, что именно — какая поверхность, какая высота над уровнем моря и какая погода — ждут их на полюсе, но в конечном итоге оказывалось, что все это лишь ничего не значащие догадки. Потому что никто из полярников даже представления не имел о том, что их ждет на полюсе на самом деле.

И все же, чувствуя, насколько утомлены его люди, десятого января капитан решился оставить часть продовольствия и кое-что из запасной одежды на месте стоянки, обозначенной в его дневнике под названием «Лагерь № 62».

— С собой берем только самое необходимое, — определил капитан цель своих действий. — Идем, что называется, налегке, имея запас продовольствия только на восемнадцать суток. Рацион будет усиленным, поэтому, если почувствуем, что не укладываемся в названный срок, сможем растянуть свой запас еще на двое суток, а, кроме того, сутки сумеем продержаться натощак.

— Напоминаю, что до полюса осталось восемьдесят пять миль, — воспользовался Бауэрс паузой, наступившей после того, как Скотт умолк. — Расстояние, в общем-то, небольшое, но, судя по всему, оно потребует от нас напряжения всех наших сил, нашей воли и нашей выдержки.

— Итак, вы знаете все, что должны были знать, — вновь заговорил Скотт. — Есть противники того, чтобы мы закладывали здесь склад?

Вслед за капитаном все молча посмотрели на Отса.

— Ничто так не способно подстегивать нас поскорее добраться до полюса и вернуться к этому складу, как голод, — понимающе улыбнулся ротмистр. — Знаю это по опыту Англо-бурской войны.

— Теперь у вас появится еще и полярный опыт, — подбодрил его Скотт.

Под контролем ведавшего продовольствием Бауэрса они быстро выгрузили с саней все лишнее, присыпали кусками льда и снега, а сверху выложили высокий, прочный гурий, который не позволил бы им пройти мимо склада.

Сани действительно стали значительно легче, но на душе у Скотта легче от этого не стало. Уже сутки спустя, плутая между застругами, он усомнился, что сумеет довести своих людей до полюса в те сроки, которые установил сам для себя. А еще через сутки стал сомневаться в том, что они вообще способны достичь этой цели. Он теперь все чаще вспоминал о собачьей упряжке, которую слишком рано отправил с лейтенантом Сесилом Мирзом на базу. И все чаще задавался вопросом: «Неужели Амундсен доедет на своих собачках до самого полюса?! А если все-таки доедет на них, то хотелось бы знать, как ему это удастся? И почему все так неудачно складывается с собачьими упряжками в моей экспедиции?»

Скотт боялся признаться себе, что с каждым днем впадает во все большее смятение, но как только возникала мысль о возврате, вспоминал о своем предшественнике Шеклтоне, которому так и не хватило духа дойти до полюса. Хотя, несомненно, мог бы. В любом случае капитану ни за что не хотелось повторять его горький опыт, спасаясь бегством за какую-то сотню миль от великой цели.

«Заструги выглядят все более запутанными и пролегают с юга на восток, — нервно жаловался он в дневнике на непредсказуемость антарктической погоды. — Очень трудно выдерживать курс при нестойком свете, исходящем от быстролетящих туч. Тучи эти приходят неизвестно откуда, собираются и расходятся без видимой причины. Поверхность как будто бы становится мягче. Метеорологические условия, наверное, свидетельствуют об основании района изменчивых легких ветров, и эти условия будут ухудшаться в меру того, как мы продвигаемся наверх».

«До полюса приблизительно семьдесят четыре мили. Выдержим ли мы еще семь дней? Предельно истощаемся. Никто из нас никогда не терпел подобной каторги. Тучи целый день блуждают туда-сюда, непрерывно изменяя свою форму. Все время снег шел сухими кристаллами; сначала был легенький южный ветер, но быстро замер. Вечером солнце яркое и горячее, и почти не верится, что может быть мороз. Снег как будто бы становится мягче, по мере того, как мы продвигаемся; заструги, хотя порой и высокие и снизу подточены, не очень твердые — нет корки, и вчера только раз поверхность проломилась под ногами, как бывало на барьере. Постоянного ветра здесь абсолютно не бывает. У нас все еще есть шансы на успех, мы справимся с работой; но сейчас мы переживаем ужасные дни.

…В ночном лагере сегодня всем было холодно, и мы решили, что ударил сильный мороз; но, к нашему удивлению, температура была выше, чем вчера, при которой мы грелись на солнце. Абсолютно непонятно, почему мы так замерзли; может, от чрезвычайной усталости, а еще, как мне кажется, от излишней влажности воздуха».

— До полюса осталось менее сорока миль, сэр! — доложил Бауэрс, когда воскресным вечером они разбили лагерь посреди какой-то низины. — Всего сорок миль!

— Все еще сорок, — сдержанно поправил его Скотт, — которые еще следует пройти. Впрочем, если и не дойдем, то окажемся ближе к полюсу, чем кто бы то ни было до нас.

Прошлым утром все полярники ощутили холод в ногах. Капитан понял, что это вызвано было состоянием их обуви, поэтому, переобувшись в спальные сапоги, старательно втирал теперь в кожу походных сапог тюленевый жир. Все остальные путешественники последовали его примеру и уже на следующее утро ощутили, что холод и влага из обуви почти исчезли. Тем не менее идти было очень трудно: температура понизилась до минус тридцати двух градусов, поверхность оказалась отвратительной, а люди чувствовали себя предельно уставшими.

Поняв, что силы на исходе, Скотт приказал заложить на месте обеденной стоянки еще один мини-склад, в котором Бауэрс оставил четырехдневный запас продовольствия и две сумки: одну — с инструментами, другую — со всякой мелочью.

Даже в своем журнале капитан записал, что это был последний из складов, который они заложили по пути к полюсу. Каковым же было удивление всех, и, прежде всего, каптенармуса экспедиции Бауэрса, когда через сутки, за два дневных перехода до полюса, капитан приказал заложить еще один склад с провиантом на девять суток.

— Зачем это, сэр? — удивленно спросил его лейтенант, но уже после того, как приказ был выполнен, и трое их спутников завершали сооружение высокого основательного гурия. — Полюс ведь уже рядом.

— Вы могли бы заметить, Бауэрс, что в каждом складе я на всякий случай оставлял небольшие письменные отчеты с указанием наших имен и физического состояния.

— Заметил, естественно.

— Это на тот случай, если нам не удастся вернуться на базу, и наши тела останутся посреди Антарктиды. Я не хочу, чтобы вокруг покорения Южного полюса разгорались такие же страсти, как и вокруг покорения Северного. Эти склады и эти записки должны будут убедить любого, кто захочет по этому поводу подискутировать.

— Предусмотрительно, — признал лейтенант. — Правда, я уверен, что подобные аргументы окажутся излишними, тем не менее…

— Понимаете, лейтенант, со мной происходит какая-то странная метаморфоза: чем ближе мы подходим к полюсу, тем больше у меня проявляется сомнение — дойдем ли мы туда, а если дойдем, то окажемся ли первыми?

«Странно представить себе, что два больших перехода должны привести нас к полюсу, — доверялся в тот вечер своему дневнику капитан Скотт. — Сегодня заложили в склад провизии на девять дней, и единственная грозящая нам неприятность заключается только в одном — если нас опередил норвежский флаг… Самая низкая температура в эту ночь — минус тридцать четыре. До полюса только двадцать семь миль. Теперь уже должны дойти…»

Ночью капитану снилась утопающая в зелени вилла генерал-губернатора Южной Африки, и… Кетлин, которая, стоя на пригорке, посреди цветов, с грустью всматривалась куда-то в поднебесную даль. Еще до того, как проснуться, капитан вспомнил, что однажды, в самом начале экспедиции, ему уже снились эти зеленые холмы Претории, на одном из которых встречала его божественно красивая женщина с распутившимися из-под ослепительно-белой шляпки волосами. Вот только, поднимаясь на этот холм, Роберт явственно ощущал, как ноги его свинцово уходят в землю под какой-то наваливавшейся на него тяжестью. И столь же явственно осознавал при этом, что до заветной вершины, до её прекрасной хранительницы, добраться он так никогда и не сможет, ибо не суждено…

И все было бы ничего, если бы дуновением ветра на лицо Кетлин не набросило спадающую со шляпки черную вуаль.

Проснувшись под впечатлением от этого сна, Скотт вышел из палатки и обратил внимание на Уилсона, курившего трубку на задке саней. Впервые за множество прошедших дней — курившего!

— Вам тоже не спится, сэр? — спросил доктор, увидев перед собой капитана.

— Сон какой-то странный приснился… — проворчал Скотт, хотя никогда раньше снами своими с полярниками не делился.

— Именно сон и заставил меня сначала проснуться, а затем выйти сюда и закурить. Жена приснилась. Впервые за всю экспедицию. Стоит на холме, зовет меня… Фигуру ее угадываю, голос признаю, а лицо… Лицо почему-то закрыто густой черной вуалью. И последние слова ее до сих пор в ушах звенят: «Не ходи туда, Эдвард! Хватит уже, вернись!»

Выслушав пересказ этого сна, Скотт поневоле содрогнулся: не может такого быть, чтобы двум разным людям снились одинаковые сны! Причем, судя по всему, одинаково вещие.

— Как считаете, сэр, что бы это могло значить?

— Медикам больше пристало разгадывать сны, нежели морякам, Уилсон.

— Увы, в моей душе всегда было больше материалистического, нежели христианского.

— Иначе вы не стали бы медиком. И, бога ради, не вздумайте пересказывать этот сон еще кому-либо из наших полярных странников. Через два перехода мы будем у полюса — вот тот единственный, общий для всех нас «вещий сон», который достоин сейчас внимания!

29

Лейтенант Эванс еще успел заметить гурий с черным флагом, сооруженный на небольшом ледовом утесе, и даже успел радостно улыбнуться, но тут же упал к ногам своих спутников-матросов — Лешли и Крина.

Еще там, у подножия глетчера Бирдмор, полярники обратили внимание, что их командир еле держится на ногах, а по кровоточащим деснам, высокой температуре и общей слабости определили, что у него начался сильный приступ цинги. Правда, после каждого привала офицер снова и снова становился на лыжи, впрягался в лямку ведущего и изо всех сил продолжал тащить всем им осточертевшие сани. Вот только долго так продолжаться не могло.

— А все-таки капитан был прав, отказываясь включать меня в состав полярной группы, — проговорил он, когда, после легкого обморока, матросы помогли ему приподняться и усадили на снег так, чтобы мог привалиться спиной к санному передку.

— Наш капитан все взвесил, это точно, — согласился с ним Лешли, подавая офицеру флагу с ромом. — Будем надеяться, что теперь он уже приближается к полюсу. Но и нам тоже надо идти. Здесь закон простой и жестокий: кто не движется, тот гибнет.

— Вы правы, Лешли, законы здесь одинаковы для всех; они суровы, как сама Антарктида, и так же, как она, неумолимы. — Он отпил из фляги, сплюнул на снег черно-красный сгусток слюны и в отчаянии покачал головой. — Не ожидал я, что все кончится так быстро и бесславно.

— Пока еще ничего не кончилось, — возразил Крин. — Мы еще способны идти, у нас палатка и провиант… При таких условиях настоящие моряки не гибнут.

— «Настоящие» не гибнут, в этом ты, матрос, прав.

— Разрешите, мы усадим вас на сани, лейтенант, — предложил Лешли. — До склада осталось не больше мили, а там все вместе отдохнем.

— Никаких санок! — резко воспротивился Эванс, вновь отпивая немного рома. — Мне нужно десять минут, ровно десять. После этого я займу свое место в упряжке, и мы пойдем дальше, к «Однотонному».

Спустя десять минут с помощью Лешли Эванс действительно поднялся и занял свое место в упряжке. Несколько раз он оступался, однажды даже упал на колени, но, поддерживаемый товарищами, вновь упорно продолжал двигаться к спасительному складу.

Установив палатку, моряки тут же приготовили бульон, разогрели замороженные мясные брикеты и сварили какао. Подкрепив себя и лейтенанта, они устроили двухчасовый привал, но когда палатка уже была снята и полярники начали закреплять на санках груз, Лешли вдруг заметил, что лейтенант все еще продолжает сидеть у склада на своем спальном мешке.

— Вы не в состоянии подняться, сэр? — спросил Крин, наклоняясь, чтобы выдернуть из-под лейтенанта мешок и уложить его на санки.

— Нет, подняться я еще смогу, — Эванс тут же с трудом встал на ноги, но пошатнулся и упал на гурий. Как оказалось, стоять он мог, только опираясь на лыжные палки. О том же, чтобы впрягаться в санные лямки, не могло быть и речи.

— Уверен, что вы все понимаете, джентльмены, — сдержанно произнес лейтенант, стараясь при этом все еще храбриться. — Поэтому поступим, как и подобает поступать в подобных ситуациях. Вы оставляете мне немного продовольствия, ровно столько, сколько сможете выделить, чтобы я не брал того, что остается на складе, а также оставляете мне спальный мешок, а сами уходите. Возможно, сутки я здесь еще полежу, поразмышляю о жизни, напишу несколько писем, которые затем будут найдены при мне капитаном Скоттом… Ну а личное оружие, как вы знаете, всегда при мне.

Лешли и Крин многозначительно переглянулись.

— Мы не можем оставить вас здесь, господин лейтенант, — растерянно произнес Крин.

— Уверен, что несколько суток вы еще продержитесь, — поддержал его Лешли. — Санки мы будем тянуть сами, вы идите сбоку, придерживайтесь. Если устанете, ложитесь сверху на груз.

— Мой ответ вам уже известен, джентльмены, — спокойно ответил Эванс. И, выбрав себе закуток между гурием и углом ледового склада, разложил спальный мешок. — Немного продовольствия, и без каких-либо угрызений совести уходите.

— Но мы не можем уйти, оставив вас на гибель! — возмутился Лешли. — Как мы будем выглядеть в глазах всей экспедиции? Впрочем, дело даже не в этом. Просто не можем, и все тут…

Эванс забрался в спальный мешок, устроился так, чтобы голова его упиралась в подножие гурия, и закрыл глаза.

— Я ведь сказал вам: никакого угрызения совести. Вы всего лишь выполнили приказ. Если хотите, я могу изложить его письменно, чтобы уже никто не усомнился.

— Не нужно нам письменно… — обиженно произнес Крин. — Не по-человечески все это…

— Выполняйте приказ, матрос Крин. Кстати, я передумал. Никакого продовольствия оставлять не нужно. К чему излишества? В любом случае вам оно больше пригодится.

Крин и Лешли вновь многозначительно переглянулись и отошли за сани. Когда они начали возиться с грузом, лейтенант был уверен, что они готовятся уйти без него. Каковым же было его возмущение, когда матросы неожиданно бросились к нему, перенесли вместе со спальным мешком на сани и крепко привязали к ним, словно тюк с лошадиным фуражом.

В течение четырех дней, выбиваясь из сил, моряки тащили на санках своего командира, переходя с ним от гурия к гурию, от стоянки к стоянке, пока, наконец, не достигли «Углового» склада. Того долгожданного склада, у которого завершался их путь на север и от которого следовало уходить на запад, в сторону спасительного мыса Хат-Пойнт.

— Оставите вы меня, наконец, или так и будете тащить в виде все еще живого трупа?! — раздраженно спросил Эванс, когда, застигнутые у самого склада жесточайшей пургой матросы сумели установить двойную палатку и поспешно занялись приготовлением ужина.

— Оставить? После такого четырехдневного перехода?! — победно улыбнулся Лешли. — Когда до Старого Дома осталось каких-нибудь тридцать пять миль?! Нет, господин лейтенант, теперь уже — ни за что!

— Но эти тридцать пять миль еще нужно пройти, — едва сдерживая стон, произнес лейтенант.

— Чтобы после такого адского рейда и не пройти? — хитровато ухмылялся Лешли, искренне радуясь тому, что они с Крином сумели спасти своего командира.

А еще через несколько минут на плато, на котором располагался «Угловой» склад, обрушился удар ураганного ветра, а вслед за ним принялась свирепствовать пурга. Одна из тех губительных стихий, которая способна возникать только в Антарктиде. Она терзала лагерь полярников до следующего утра, дважды пыталась сорвать их палатку и только чудом не унесла её в долину, по которой завтра морякам предстояло идти в сторону мыса Хат-Пойнт.

Когда же утром Лешли спустился в долину, то обнаружил снег такой глубины, по которой тянуть тяжелые сани с лейтенантом «на борту», было невозможно. И в то же время чувствовалось, что вот-вот начнется новая пурга, которая неизвестно когда завершится. Надолго оставаться у склада тоже было нельзя: лейтенанта срочно требовалось показать доктору Аткинсону. Впрочем, был и еще один момент: как члены вспомогательной группы, они не имели права опустошать запасы складского продовольствия, которое предназначалось для группы Скотта.

После недолгих раздумий Крин высказал то единственное решение, которое позволяло спасти их всех. Он предложил Лешли оставаться в палатке, чтобы ухаживать за лейтенантом, а сам решился налегке, без санок, идти на лыжах до Старого Дома, чтобы просить там о помощи. Расчет был прост: даже если бы оказалось, что в аварийной хижине сейчас никого нет, с экспедиционной базой оттуда можно было связаться по телефону. Так что главным было — дойти до этой хижины «Дискавери».

— Но один ты вряд ли дойдешь, — воспротивился этому решению Лешли. — Давай оставим лейтенанту палатку и продукты, а к хижине пойдем вместе.

— Тогда лейтенант наверняка решит, что мы все-таки бросили его, — не согласился с товарищем Крин, — и пустит в ход оружие, чтобы прекратить мучения. А если и не применит его, то без твоей поддержки вряд ли выживет.

Крин ушел в пургу, при которой рассчитывать на то, что, не имея палатки, он не замерзнет, не собьется с пути, не погибнет в одной из трещин или просто не исчезнет где-то в ледовой пустыне, — уже не имело смысла. Можно было разве что молиться, прося о чуде. И хотя в подобных ситуациях Господь обычно оставляет полярных и прочих странников на произвол судьбы, на сей раз морякам-полярникам чудо было ниспослано. Через трое суток, когда стихия немного улеглась, вышедший на разведку Лешли заметил посреди белой долины какую-то черную точку, которая очень медленно приближалась. Как впоследствии оказалось, это была собачья упряжка, которую вел опытный каюр Дмитрий и на санях которой восседали Крин и доктор Аткинсон.

Пользуясь чудной солнечной погодой, полярники доставили лейтенанта на базу, и уже спустя неделю доктор сумел спасти больного, а затем отправил на борту уходящего судна «Терра Нова» в Австралию, долечиваться в госпитале. Но и там Эванс надолго не задержался. Еще окончательно не оправившись от болезни, он вместе с секретарем экспедиции Френсисом Дрейком отплыл на почтовом судне в Англию, чтобы заняться сбором пожертвований для дальнейшего финансирования экспедиции, а главное, для оплаты её долговых обязательств.

Никаких сведений о том, что происходило в это время на базе экспедиции и в группе Скотта, лейтенант, естественно, не имел. Стоит ли удивляться, что в его интерпретации в Антарктиде все вроде бы складывалось удачно, так что британцам оставалось лишь дождаться возвращения своих полярников на родину.

А тем временем популярность самого Эванса в Британии возросла. Благодаря представлению, составленному рукой капитана Скотта, в Адмиралтействе и вообще в Лондоне лейтенанта-полярника встретили как национального героя. За заслуги в исследовании Антарктиды он был произведен в капитаны второго ранга[36]и даже удостоен королевской аудиенции. Журналисты преследовали его, как заезжую знаменитость; многие известные люди страны, особенно ученые и писатели, искали с ним встречи как с носителем некоей высшей истины, обладателем высших степеней познания Антарктики.

Другое дело, что капитан Эванс не был готов к такому восприятию своей персоны, а главное, не умел подогревать интерес к ней. Впрочем, к этому он и не стремился, хотя понимал, что само общественное мнение потребует от него письменных воспоминаний об этой экспедиции Скотта.

Окрыленный этим успехом, капитан Эванс прекратил лечение и всякую общественную деятельность в Британии, чтобы в конце августа вновь отправиться в Новую Зеландию. Там он сразу же принял командование «Террра Новой» и устремился в Антарктиду. Эванс не мог допустить, чтобы кто-либо еще кроме него удостоился чести привести это, теперь уже легендарное антарктическое судно в залив Мак-Мёрдо, первым встретить Скотта и снять с ледового континента всю команду покорителей Южного полюса.

…Однако все это было уже потом, а пока что полярная группа капитана Скотта приближалась к той части Антарктического континента, на которую даже самое общее понимание «жизни на Земле» уже не распространялось, поскольку здесь оно теряло всякий биологический, философский и просто житейский смысл.

Часть вторая. Полюс капитана Скотта

Каждый, кто решится покорять Антарктиду, должен отчетливо понимать, что, прежде чем постигать мудрость этого таинственного замысла Природы, он вынужден постичь непостижимую тайну его ледового безумия.

Автор

1

Издали эта возвышенность напоминала ритуальный могильный холм, наподобие тех, которые Скотту не раз приходилось видеть в Уэльсе, этой «стране кельтов», однако восходить на его вершину было так же трудно, как преодолевать последние метры заоблачных горных вершин. Она пролегала на их пути туловищем умерщвленного дракона, обходить которое не имело смысла, поэтому «полярные странники» покорно преодолевали это препятствие с тем же упорством, с каким ранее преодолевали сотни подобных вершин, ледяных застругов и снежных дюн.

Едва сани, которые капитан Скотт и лейтенант Бауэрс тянули в первой паре, оказались на небольшом, усеянном осколками льда плато, как все четверо полярников почувствовали смертельную усталость, при этом трое из них тут же свалились на покрытые санным брезентом мешки с грузом, в традиционных позах обессилевших бедуинов. И только Бауэрс повел себя как-то слишком уж странно: лишь на минутку припав грудью к зависающему над санным передком свертку палатки, он вдруг медленно поднялся и, словно лунатик на подернутую серой пеленой луну, побрел на едва просматриваемый круг холодного полярного солнца.

Заслышав скрип снега под его ногами, трое полярных скитальцев медленно повернули головы и взглянули вначале на оставленные лейтенантом лыжи, а затем — на его неброскую фигуру. Они обратили внимание, что Генри почему-то продолжает идти строго на юг, словно бы, по молодости своей, решил опередить всех остальных, первым ступив на долгожданный полюс.

— Одумайтесь, Бауэрс! — иронично окликнул его ротмистр Отс. — Не для того капитан Скотт в самую последнюю минуту включил вас в состав группы, чтобы вы лишили его священного права первопроходца!

— Это уж точно! — поддержал коллегу доктор Уилсон, напомнив тем самым Скотту, что именно он решительно воспротивился появлению пятого полярника в группе, в которой и палатка, и запасы продовольствия были рассчитаны только на четверых. — Если уж вы решили избавиться от нашего общества, то советую обратить свои стопы на север!

— Оставьте его в покое, господа, — проворчал Скотт. — Даже в Антарктиде человеку иногда хочется побыть в одиночестве.

— Охотно верю. Вот только заночевать-то наш лейтенант явно решил на полюсе.

— Причем раньше нас, — поддержал его унтер-офицер Эванс. — В полярном уединении.

Роберт помнил, что, включая этого молодого офицера в состав отряда, он нарушил сразу две святые заповеди руководителя подобных экспедиций. Первая из них гласила: в группе должно быть ровно столько людей, на сколько рассчитаны палатка и запасы продовольствия; вторая: ни один человек не должен появиться в полярной группе в последний момент, без соответствующей проверки и притирки в коллективе, а главное, без крайней на то необходимости.

Как врач, Уилсон первым осознал всю опасность подобного решения, поскольку появление в «полярной группе» человека, который по всем предварительным прикидкам обязан был вернуться в базовый лагерь со вспомогательной партией, сразу же сделало их палатку слишком тесной и неприспособленной для нормального отдыха. К тому же оно лишало группу значительной части резервного продовольствия, которое необходимо было на тот, самый крайний, случай…

Однако внимание и мысли самого Бауэрса были заняты в это время чем-то другим.

— Господин капитан! Сэр! — прокричал он, остановившись шагах в тридцати от саней. — Там, впереди, что-то виднеется!

Скотт и Уилсон настороженно переглянулись. Они уже привыкли полагаться на дальнозоркость самого молодого «странника» своей группы, поэтому медленно, неохотно, но все же стали отрывать свои тела от блаженной упругости поклажи.

— Что именно?! — спросил капитан, первым поднявшись и подавая руку доктору.

— Нечто похожее на гурий!

— На гурий?! — дуэтом прокричали Роберт и Эдвард. — Вы уверены?!

— О, Господи, только не это! — хриплым унтер-офицерским басом прорычал Эванс. — Неужели этот чертов Норвежец все-таки опередил нас?!

Лейтенант подождал, пока двое его товарищей приблизятся, и только потом неуверенно как-то пробормотал:

— Да нет, скорее всего, мне что-то пригрезилось, — указал меховой рукавицей в сторону небольшой возвышенности по ту сторону заснеженной долины. — Очевидно, это небольшая скала или высокий заструг.

— Откуда здесь взяться скале? — пожал плечами доктор. — Судя по всему, под нами несколько миль тысячелетнего льда.

Сколько Скотт ни всматривался в том направлении, куда указывала рука Бауэрса, однако так ничего и не разглядел. Тем не менее он не поверил сомнениям лейтенанта. Тот определенно что-то узрел в серой пелене ландшафта, но, сообразив, каким страшным известием окажется для начальника экспедиции появление впереди гурия Амундсена, решил оттянуть минуту мучительного разочарования.

— Вы действительно ничего не видите, Генри? — потянулся подбородком к его плечу капитан.

— Ничего определенного, сэр.

— Почему-то же вы решили, что там виднеется гурий?

— Как это обычно бывает: снежное видение, ледяные миражи. Но дымка сгущается, а очертания слишком неясные.

— И все же вы запомнили, где именно явилось вам это видение? — спросил Уилсон.

— Так точно, док. Чуть восточнее нашего основного направления.

Скотт еще раз задумчиво всмотрелся в заснеженную даль, взглянул на постепенно проклевывающееся из серой скорлупы поднебесья солнце и решительно направился к саням, предупредив: «Еще двадцать минут отдыха, и продолжаем путь к полюсу».

Наверное, это был первый случай, когда традиционные двадцать минут передышки тянулись в восприятии Скотта нескончаемо долго. Многое он отдал бы, чтобы выяснить, где сейчас находится группа Амундсена.

Честь морского офицера, о которой капитан никогда не забывал, не позволяла ему молить Создателя о том, чтобы экспедиция Норвежца потерпела неудачу, но какие же хвалебные молитвы он возносил бы, если это все-таки произошло! Если бы чудо все-таки свершилось и какие-то силы небесные помешали норвежцам появиться на полюсе хотя бы на час раньше «королевских гонцов Британии», как назвал его полярных странников кто-то из австралийских журналистов — он, капитан Скотт, почувствовал бы себя самым счастливым человеком в этом подлунном мире…

С той поры, как была получена телеграмма этого удачливого скандинава о намерении идти к Южному полюсу, само присутствие его в Антарктиде порождало в душе капитана неистребимую тревогу, круто замешанную на соперничестве, на ревности, на осознании некоей высшей несправедливости. И внешне невозмутимый, предельно сдержанный британец ничего не мог сделать ни с этой тревогой, ни с самим собой.

— До полюса теперь уже не более двадцати пяти миль, сэр, — негромко, доверительно проговорил лейтенант, впрягаясь рядом с начальником экспедиции в санные лямки. — Если Амундсен где-то рядом, то мы должны быть готовы к упорным гонкам на финише.

— Он и в самом деле где-то рядом, — мрачно подтвердил Скотт. — Но уже впереди нас. Нутром его чувствую, как старый моряк — приближение жесточайшего шторма.

— С его стороны было бы по-рыцарски, если бы к полюсу обе экспедиции пришли вместе.

— Вы о чем это, лейтенант?! — нахраписто ухмыльнулся ротмистр. — В гонках на приз так не бывает. Какое, к чертям, рыцарство, когда на кону — никем не изведанный полюс, на котором каждый появившийся тут же перевоплощается в памятник самому себе?! Молите господа, как бы прямо там, у флага Великой Британии, не дошло до перестрелки.

— Ну, это уже слишком, — попытался остепенить его Скотт. — Не нагнетайте атмосферу, Отс.

— Вы считаете, что «слишком»?! А вспомните, каким противостоянием между британской и французской коронами завершалось освоение большинства территорий Канады.

— И все же никакое соперничество от священных традиций рыцарства освободить нас не способно, — не оглядываясь, возразил Бауэрс, а, выдержав небольшую паузу, неожиданно добавил: — Как, впрочем, и от необходимости водружать флаг империи на любой территории, которая достанется нам по праву первопроходцев.

— В том-то и дело, — подловил его на слове ротмистр Отс, шедший чуть позади, но все же в промежутке между Скоттом и Бауэрсом, — что… первопроходцев, а не исследователей чьих-то давнишних полярных стоянок.

— Умерьте свой пыл, джентльмены, — холодно осадил их капитан Скотт, воспринимая замечание магната Отса как очередной упрек в свой адрес. — Сохраните силы для последних переходов.

2

Около получаса группа продвигалась по жесткому ледяному насту в полном молчании, которое, однако, более красноречиво свидетельствовало о напряжении всех её сил, чем любые другие проявления. При этом Скотт не сомневался, что все его «полярные странники» думают сейчас только об одном: что их ждет впереди — слава первооткрывателей или же утешительное право водрузить флаг Британской империи рядом с победным флагом Норвежского королевства? И был признателен своим полярникам за то, что лишний раз не терзают его и без того истерзанную душу горечью своих сомнений и разочарований.

— И на сей раз никакие зримые очертания вам все еще не являются, Бауэрс? — наконец нарушил это молчание ротмистр Отс, когда все четверо вдруг увидели перед собой какую-то контрастно черную на огромном сером фоне точку.

Лейтенант козырьком приставил ладонь к глазам и, прежде чем огрызнуться, вопросительно взглянул на начальника экспедиции.

— Просто теперь я уже могу точно сказать, что природной чертой этого равнинного ледового ландшафта, — как можно сдержаннее отреагировал Роберт, — этот предмет быть не способен. Скорее всего, перед нами гурий. А это уже заставляет задуматься.

Полярные странники переглянулись и помолчали. Но еще через несколько мгновений четверо из них ожидающе смотрели на капитана.

— Вполне допускаю, — процедил Скотт, понимая, что молчание затягивается. — Уж не ожидаете ли вы, что, в связи с появлением гурия Норвежца, я прикажу поворачивать обратно, господа?

А еще несколько минут спустя они сумели разглядеть то, что так смущало Бауэрса. Перед ними действительно вырисовывалась «метка странников». И принадлежать она могла только норвежцам. Не оставалось никакого сомнения, что шагах в пятнадцати от них, чуть левее компасом проложенного курса, виднелся врытый в лед санный полоз с прикрепленным к нему черным флагом.

Убедившись в этом, лейтенант сбросил с себя лямку, снял лыжи, на которых они с Отсом шли попеременно, и по-мальчишески помчался к этому сигнальному знаку, словно к спасительному роднику посреди пустыни. Его можно было бы понять: сотни и сотни миль они продвигались, не встречая на своем пути ничего, что могло бы свидетельствовать о существовании здесь чего-либо живого, ни одного человеческого следа. И вдруг этот «знак бытия»!.. Да, действительно, капитан мог бы понять и простить ему, как самому младшему в группе, это проявление восторга, если бы речь шла не о флаге Норвежца и если бы этот шест, возникший прямо у них по курсу, не казался ему в эти минуты чем-то похожим на… эшафот.

Да, Скотт все это понимал, тем не менее смотрел ему вслед с такой растерянностью, словно лейтенант бежал не к санному полозу полярных странников, а к стану врага, предавая своих товарищей в самые трудные минуты боя. Наверное, Отс ощутил то же самое, потому что, рванувшись было вслед за Бауэрсом, он лишь на два шага обошел медленно идущего впереди начальника экспедиции, но тут же остановился и виновато, словно расшалившийся школьник на учителя, взглянул на него.

— Получается, что он все-таки опередил нас, этот чертов викинг, — довольно добродушно проворчал настигавший Скотта доктор Уилсон.

— Я так и знал, что увижу за несколько миль от полюса пиратский флаг этих бродяг, — поддержал его ротмистр. — Вспомните, что я говорил еще там, у Старого Дома: «Мы слишком долго топчемся у кромки океана, вместо того, чтобы сразу же устремляться к полюсу, как это сделает Амундсен!».

— Помолчите, Отс, не то время… — упрекнул его доктор, однако Скотт тут же возразил:

— Пусть изольет душу, тем более что нечто подобное он действительно произносил.

Но именно это «высочайшее позволение» командира, эта безропотность его признания, заставили ротмистра пристыженно умолкнуть. Сам же капитан чувствовал себя прескверно. Ноги его подгибались, но не от привычной путевой усталости, а от какого-то внутреннего душевного бессилия, которое настигает человека вместе с осознанием краха всех его надежд.

«Все — зря! Как оказалось, все зря! — мучительно подводил Скотт итоги своего трудного восхождения к южной вершине планеты. — Вместе с победой Норвежец вырвал у тебя из рук, из души все: твой полюс, твою мечту, твою славу и даже твою репутацию опытного полярника… И если уж по справедливости, то проиграл ты этот „заезд“ еще там, на материке, когда удивлял мир тем, что доверился каким-то маньчжурским лошадкам, обрекая себя на создание целых конюшен, корабельных и антарктических сеновалов, а этих несчастных, совершенно неприспособленных к полярным условиям животных — на мучительную гибель».

— Увы, никакой записки здесь нет, сэр! — докладывал тем временем Бауэрс, не ведая о терзаниях командира.

— Мы увидим ее на полюсе! Норвежец не откажет себе в таком удовольствии — уведомить нас о своей победе.

— А вдруг они прямо отсюда повернули назад?! — неожиданно ожил унтер-офицерский бас Эванса. — Поддавшись ошибке в расчетах!

— Этот не вернется, — сокрушенно покачал головой Скотт. — Этот вспашет лыжней все снега в радиусе ста миль, на всякий случай, чтобы уж наверняка. Чтобы никто не смог подвергнуть его посещение полюса таким сомнениям, каким подвергается экспедиция Пири на Северный полюс.

— Вы правы, сэр! — поддержал его Бауэрс. — Здесь осталось множество собачьих и лыжных следов! — буквально «обнюхивал» он небольшую низину рядом с флагом, уподобляясь героям-следопытам Фенимора Купера. — Но основной, санный след уходит строго на юг. Следует полагать, что это был их последний лагерь перед прыжком на вершину планеты!

— Причем следы уже довольно давние! — заметил Уилсон. Не доходя до полоза, он свернул в сторону бывшей стоянки Амундсена, присоединяясь, таким образом, к лейтенанту. — Странно, что снег не успел окончательно замести их.

— То есть как это… давние?! — не выдержал Отс, уже приблизившийся к «знаку бытия» и теперь старательно осматривавший его. — Быть такого не может!

— Не менее трех недель, господин ротмистр, — ответил лейтенант. — Не менее трех.

— Дьявол меня растерзай! — потряс поднятыми кулаками Отс. — Мы еще только будем переводить дух на полюсе, а мир уже будет знать имя его первого покорителя — норвежца Амундсена!

— В этом уже можно не сомневаться: будет знать.

— Такой пощечины я не переживу. Скандинав был прекрасно осведомлен обо всех наших приготовлениях, и, прежде всего, о том, что мы ушли к берегам Новой Зеландии, чтобы оттуда взять курс на Антарктиду. Так какого же черта он решил устроить нам эту гонку на опережение?!

— Ведите себя, как подобает, ротмистр, — осуждающе процедил Скотт, пытаясь совладать с собой. Он и сам готов был опуститься перед этим санным полозом на колени и биться о него головой. Но впереди еще был не только скорбный путь к полюсу, но и немыслимо трудный путь назад, к береговой базе.

Капитан взглянул на часы. Они показывали четырнадцать тридцать пять, можно было еще в течение нескольких часов продолжать путь к полюсу, вот только спешка эта уже не имела смысла. Доползи они до полюса хоть через месяц, все равно обречены стать вторыми. Всего лишь вторыми, на всю историю человечества.

Опустившись на снег перед полозом, Скотт приказал подтянуть сани и установить палатку. Если уж им не суждено было достигнуть полюса первыми, то по крайней мере они достигнут его отдохнувшими и бодрыми. Хотя, если бы он оставался честным перед самим собой, то признался бы, что с удовольствием повернул бы назад.

— Стоит ли удивляться, что норвежцы опередили нас?! — окончательно добивал его впрягшийся в лямку унтер-офицер Эванс. — Судя по количеству собачьих следов, они не только дотащили на собаках весь свой груз, но и сами доехали до полюса на санках, как на провинциальной пролетке.

— Попробовали бы они тысячу верст тащить все это на себе, — буквально прорычал Лоуренс Отс. — Как таскали все это время и тащим сейчас мы!

И начальник экспедиции, он же полковник флота, понял: достаточно малейшего повода — и «на борту» вспыхнет бунт. Причем он прекрасно осознавал, что полярным странникам в самом деле есть что предъявить ему, прежде чем «вздернуть на рее».

— Только не останавливайтесь на стоянке Норвежца, — сдавленным голосом распорядился он, видя, что «экипаж» затаптывает своими следами следы пребывания группы Амундсена. — Это не этично. Протяните шагов на двадцать на юг, все же ближе к полюсу.

Странники остановились, молча взглянули на капитана, затем так же молча переглянулись и, неохотно повинуясь, вновь впряглись в осточертевшие им сани. «Странно: они все еще повинуются! — с удивлением отметил про себя Скотт, так и не поднявшись из-под „пиратского“ флага норвежцев. — Кто после этого смеет усомниться, что в команде твоей — святые люди?!»

После неспешного, прошедшего при полном молчании обеда, Бауэр по привычке сделал короткую ревизию припасов и, напомнив капитану, что в последнем своем складе они оставили продовольствия на четверо суток, вновь отправился к полозу, чтобы сфотографировать флаг и в одиночестве провести все необходимые измерения. Прежде чем забраться в свои мешки, Отс и Эванс критически осмотрели сани, пытаясь выяснить, насколько долго их хватит. Каждый из них помнил напутствие шкипера-каптенармуса экспедиции Мирза: «Сохранить в Антарктиде свои сани — значит сохранить себе жизнь». Какая философская глубина в этих простых, суровых словах!

Оставшись довольными осмотром, странники направились назад, к стоянке норвежцев. Скотт понимал их порыв: в этой безжизненной снежной пустыне чудом казался уже сам тот факт, что рядом возникли следы человеческого присутствия; тем не менее предупредил, чтобы надолго там не задерживались, не теряли времени, отведенного для отдыха.

— Теперь уже полюс, так или иначе, наш, — снисходительно взглянул на него ротмистр. — Самое время прекратить спешку и осмотреться, в каком из миров земных мы оказались.

3

Когда знакомишься с дневниками Роберта Скотта, порой создается впечатление, что капитан и его спутники «пали» еще там, у флага, вывешенного Амундсеном на подходах к полюсу. И что после такого удара судьбы физическая гибель этих психологически сломленных, деморализованных людей оставалась лишь вопросом времени.

Автор

Оставшись в одиночестве, Скотт вновь призвал себя сохранять подобающие джентльмену выдержку и достоинство, забрался в спальный мешок и, сменив несуразные меховые рукавицы на кожаные перчатки, взял в руки дневник. Обычно он сразу же принимался описывать пройденный путь, а также делиться впечатлениями о спутниках и событиях прожитого дня, однако теперь в нем словно бы что-то надломилось. Роберт несколько раз прижимал карандаш к листу бумаги, но всякий раз бесславно отступал от своего замысла. Причем происходило это отторжение от блокнота с такой неумолимостью, словно речь шла не об обычных путевых записках полярного странника, а о каком-то возвышенном поэтическом произведении.

— Позвольте доложить, сэр, — застал его за этим мучительным занятием Бауэрс. — Измерения показали, что на сей раз мы остановились лагерем на высоте 9760 футов, на 89 градусе 42 минутах южной широты и пребываем здесь при температуре минус 30 градусов. Если Господь не отступится от нас, завтра мы должны быть у полюса.

— Он не отступится, лейтенант.

— Хотя и оказался более благосклонен к команде Амундсена, — просунул голову в палатку лейтенант.

— Просто Норвежец больше полагался на свой опыт, нежели на молитвы, — заметил Скотт. — Точнее, не только на свой собственный опыт, но и на опыт многих своих предшественников, не раз искавших славу на ледяных полях Арктики. Вот почему я готов признать, лейтенант, что этот великий Норвежец превзошел меня как начальника экспедиции по всем параметрам. Причем я признал бы это, даже если бы оказался у полюса первым.

Лейтенант слегка стушевался, как это происходило с ним всякий раз, когда оставался наедине со вдвое старшим по возрасту и чину начальником экспедиции и, не зная, каким образом отреагировать на признание капитана, растерянно произнес:

— Но ведь мы с вами сделали все, что смогли. Разве не так, сэр?

Скотт хотел вспыльчиво возразить, что в принципе и подготовиться к этой экспедиции еще там, на континенте, они могли бы значительно лучше и уже здесь, в Антарктиде, более рационально спланировать ее, но, увидев, с какой надеждой смотрит на него этот двадцативосьмилетний лейтенант, покорно согласился:

— Следует полагать, Бауэрс, что мы действительно сделали все, что могли. И да простят нас все те, кто решит, что это не так.

— В конце концов побывать на Южном полюсе вторым — тоже ведь не мало, — молвил лейтенант, извинившись за вторжение и отметив, что не хочет мешать ему.

«Вторник, 16 января. Лагерь № 68, — с каким-то душевным облегчением вывел на бумаге начальник экспедиции и, указав данные измерений, сделанных Бауэрсом, с горечью продолжил: — Оправдались наши самые худшие опасения, или почти самые худшие. Утром мы пошли довольно бодро и прошли семь с половиной миль… После завтрака мы собирались в путь в самом радостном настроении от осознания того, что завтра достигнем своей цели.

Но около второго часа после этого Бауэрс своим острым зрением заметил какой-то предмет, который поначалу принял за гурий. Он встревожился, но решил, что это, наверное, заструга. Через полчаса увидели впереди черную точку и очень скоро убедились, что это не могла быть черта снежного ландшафта. Подойдя поближе, увидели, что это был черный флаг, привязанный к полозу саней; здесь же поблизости — остатки лагеря: следы саней и лыж, которые двигались туда-сюда, и выразительные следы собачьих лап — от многих собак…»

Скотт услышал у палатки голоса Отса и Эванса, вернувшихся от стоянки норвежцев, однако лейтенант Бауэрс попросил их на несколько минут задержаться на воздухе, дабы позволить капитану завершить свои записи.

— Представляю, как трудно ему будет объяснять и себе и читателям дневника, почему норвежский флаг оказался на полюсе раньше флага Британии, — с кавалерийской простотой отреагировал ротмистр, не очень-то заботясь о том, чтобы слова его не дошли до слуха начальника экспедиции.

— Объяснять вообще-то придется не только ему, но и всем нам, — возразил Бауэрс.

— И все же никто, кроме самого Скотта, не способен будет внятно объяснить миру, почему, как всякий уважающий себя полярник, Амундсен умудрился дойти до полюса на северных лайках, а нам пришлось тысячу миль тащить эти санки на себе, отвлекаясь при этом еще и на собирание всевозможных камней. Стоит ли после этого задаваться вопросом, почему мы уступили Норвежцу и в чем наши просчеты?

— Только благодаря этим камням, да еще нашим наблюдениям и дневникам, рейд в глубь Антарктиды наши соотечественники будут воспринимать не как гонку за славой, а как полноценное научное исследование этого ледового континента, — вклинился в их разговор доктор Уилсон. При этом речь его, как всегда, была медлительно-взвешенной, словно доктор произносил свои фразы не во время мимолетного спора на морозном антарктическом ветру, а на ежегодном конгрессе медицинских светил.

— Совершенно с вами согласен, сэр, — поддержал его Бауэрс.

— Зато я с вами решительно не согласен, джентльмены, — повысил голос ротмистр. — Лично я отправлялся в Антарктиду, зная, что у экспедиции есть совершенно конкретная цель — Южный полюс! Вспомните мое слово: когда в Лондоне и во всех прочих столицах мира узнают, что в этом соревновании с норвежцами проиграли англичане, которые высадились на Антарктиде значительно раньше прытких, но безнравственных скандинавов, им всем будет наплевать на то, какие там камушки мы таскали в ящиках к полюсу и обратно к судну. На нас будут смотреть как на неудачников, а к неудачникам, как вы знаете, человечество всегда оставалось немилосердным.

— А ведь он прав, — даже не заметил Скотт, что пробормотал эти слова вслух. — К неудачникам мир всегда оставался равнодушным и немилосердным.

— Мы — первооткрыватели, — все больше возбуждался Отс, хотя лейтенант попросил его говорить тише или хотя бы отойти подальше от палатки. — У нас — своя цель, свой крест. Собиратели камней, гляциологи, географы, метеорологи и все прочие придут сюда после нас. Они не будут подвержены азарту гонки, над ними не станет зависать страх перед упущенным лидерством. Но беда в том, что Норвежец это понимал, поэтому, отметая все условности, устремился к полюсу, а наш капитан-камнесобиратель понять этого не способен.

Судя по всему, Бауэрсу с трудом удалось увлечь своих спутников подальше от палатки. Теперь их голоса долетали откуда-то из-за саней, поэтому Скотт мог слышать лишь невнятные отрывки фраз, и только тогда, когда слово вновь и вновь брал ротмистр Отс, всегда поражавший его своим кавалерийским басом.

«Твое счастье, — сказал себе капитан, — что разговор этот проходит без тебя», — и решил не вмешиваться; пусть выговорятся. Точно так же, как выговаривается сейчас он, сидя над полярным дневником.

«Вся история, словно на ладони, — как можно старательнее выводил он, чувствуя, что пальцы его немеют на тридцатиградусном морозе, — норвежцы нас опередили и первыми достигли полюса. Страшное разочарование, и мне больно за своих товарищей. Мы многое передумали и о многом переговорили. Завтра нужно идти дальше, к полюсу, а затем с максимальной скоростью поторопиться с возвращением домой. Конец всем нашим мечтам; возвращение будет печальным. Очевидно, мы спускаемся (с горного плато. — Б. С.) и очевидно также, что норвежцы избрали более легкий путь».

Скотт несколько раз пытался продолжить описание, но всякий раз обессиленно и опустошенно отступал. Он вдруг почувствовал, что все, что он мог сказать, уже сказано словами той скупой исповеди, на которую он решился, полулежа в нескольких шагах от победного черного флага соперников-норвежцев. Он чувствовал себя так, словно раненым оказался в стане врага, где его уложили у ненавистного ему флага. Конечно, никакой особой неприязни к Амундсену он не испытывал, или по крайней мере пытался не испытывать. Тем не менее горечь утерянной возможности все явственнее проявлялась у него вместе с неукротимой завистью, и капитан пока что не мог ничего с собой поделать.

Улегшись в спальный мешок, он закрыл глаза и попытался возродить в памяти лицо Кетлин, ее ослепительно белозубую улыбку, её голубые, с какой-то подростковой хитринкой, глаза…

Она — с двухмесячным сынишкой на руках; она — лежащая в призывной позе на высокой кровати в каком-то лондонском отеле, названия которого он теперь почему-то не мог вспомнить; она — на небольшом утесе, на фоне умопомрачительно зеленых новозеландских холмов в окрестностях Литтелтона.

После первых ностальгических приступов тоски по жене капитан дал себе слово как можно меньше тревожить ее дух своими воспоминаниями, а теперь раскаивался в том, как непростительно редко обращался к ее образу, ко всему тому, что их сближало и роднило.

«Стоит ли эта безжизненная ледяная пустыня того, чтобы на целые годы лишать себя общения с женой и сыном, общения со всем тем прекрасным миром, который простирается за последними скоплениями пакового льда и потерявшимися посреди океана айсбергами?» — вот тот мучительный вопрос, который уже не раз возникал в его «полуотмороженном» и воспаленном сознании. И который теперь, после поражения у вершины полюса — Скотт прекрасно понимал это, — с каждым днем будет становиться все более навязчивым.

Единственное, что могло его хоть как-то умиротворять, так это то, что путь к полюсу, путь к мечте и славе, он избрал сам, не подчиняясь ничьей злой воле, не стыдясь прошлого и не страшась будущего. «Поэтому теперь ты сам себе судья, — огласил Скотт безжалостный вердикт судьбы. — И даже Господь не сподобится быть с тобой более жестким и суровым, чем способен быть по отношению к своим решениям и поступкам ты сам!»

4

Вырвавшись из потока сумбурных мыслей, капитан приказал всем полярным странникам зайти в палатку и предаться сну, а затем из-под прикрытых ресниц проследил за тем, как его спутники, один за другим, молчаливо протискиваются в их обшитую шкурами хижину и опускаются каждый на свое привычное место.

«Очень скоро и ты и все они так навеки и останетесь в этой палатке, — неожиданно ожил его внутренний голос, возможно, подчинявшийся некоему духу этой ледовой империи. — Вы так и дойдете до грядущих поколений вечно молодыми, не поддающимися телесному и душевному тлену. Этот спящий подо льдами веков континент уже никогда не отпустит вас».

За все время странствия к полюсу Роберт ни разу не допускал мысли о возможной гибели экспедиции, и вдруг она каким-то образом ворвалась в его сознание. Причем произошло это в самой благоприятной ситуации, когда никто и ничто не угрожало ни ему, ни его товарищам. Как это понимать? Неужели голос судьбы?

«Скорее всего, ты так и погибнешь здесь», — теперь уже вполне осознанно сказал себе капитан Скотт, явственно осознавая, что мрачная перспектива почему-то ничуть не страшит его. Да, теперь уже не страшит.

Мало того, Роберт неожиданно поймал себя на мысли, что возможно, теперь, в создавшейся ситуации, его мученическая гибель в снегах была бы лучшим из всех возможных исходов этой полярной авантюры. «Видимо, все то главное, что ты мог сказать о себе миру, — размышлял Скотт, — ты сказал своей первой экспедицией в Антарктиду, увенчавшейся выходом книги „Путешествие на „Дискавери“».

Именно тогда тебя заметил король, именно тогда ты познал цену славы, любви и… зависти. Впрочем, о зависти сейчас не стоит… Иное дело — специально по случаю успеха экспедиции на «Дискавери» отлитая по приказу короля Антарктическая медаль, которой были награждены все участники этого похода; или избрание тебя почетным доктором наук Кембриджского университета[37]. Затем были золотые медали Королевского географического общества, а также географических обществ Дании, Швеции, Шотландии, США.

Даже Императорское географическое общество России неожиданно откликнулось избранием своим почетным членом. И, наконец, объявление тебя кавалером ордена Виктории, вслед за которым последовало назначение, уже в чине капитана первого ранга, на должность командира линейного корабля «Виктория», а затем — самого современного, прекрасно вооруженного линкора «Балоук», в кают-компании которого тебе, морскому полковнику, уже пророчили чин контр-адмирала Королевского флота.

«Может, и в самом деле все твои неудачи начались тогда, когда чиновники из Адмиралтейства предали твое судно „Дискавери“, решив пустить его с молотка? Вспомни, — сказал себе Скотт, — в какое отчаяние пришел тогда „отец“ экспедиции на „Дискавери“ президент Королевского географического общества Клементс Маркхем, даже избравший это решение адмиралтейцев поводом для демонстративного ухода в отставку».

Предпринимая сей демарш, семидесятипятилетний, но все еще крепкий и деятельный Маркхем властно заявил Роберту:

«Не нравится мне все это, капитан Скотт! Решительно не нравится! Мы с вами многое сделали и для того, чтобы это судно стало национальной гордостью Британии, и для того, чтобы оно было передано в ведение Адмиралтейства, где оно, все еще вполне пригодное для полярных плаваний, могло бы послужить последующим экспедициям».

«Вы правы, сэр: „Дискавери“ прекрасно зарекомендовало себя в антарктических льдах, — поддержал его Скотт. — Судов такой „полярной отделки“ в мире не так уж много. Еще меньше среди них судов, которые уже прошли испытания столь длительными плаваниями и дрейфами во льдах».

«Не скрою, я рассчитывал, что оно еще раз послужит вам во время экспедиции к Ледовому материку, о которой, насколько мне известно, вы уже деятельно помышляете».

«Я серьезно готовлюсь к такой экспедиции, сэр, — коротко признал Скотт. — На сей раз — с рейдом к Южному полюсу, о котором мы с вами мечтали еще во время подготовки к экспедиции „Дискавери“».

Беседа происходила в кабинете президента Королевского географического общества, который Клементс Маркхем уже завтра намеревался оставить навсегда. И капитан Скотт понимал, судьба ставит его перед двойной потерей.

С одной стороны, он крайне сожалел, что каким-то образом причастен к уходу своего старого друга и соратника в отставку, поскольку так и не смог отстоять неприкосновенность верного ему судна. А с другой — он понимал, какой мощной поддержки, какого влиятельного патроната лишается сразу же, как только Маркхем окажется не удел. Поскольку вряд ли найдется еще один столь влиятельный человек, который бы так деятельно и беззаветно помогал ему на пути к славе покорителя Южного полюса.

— Мы, то есть я и мои коллеги, — угрюмо проговорил президент, закуривая очередную сигару, — были уверены, что передача «Дискавери» Адмиралтейству станет залогом того, что судно будет использовано исключительно в научных целях. Скажу больше: я даже вел переговоры о том, чтобы после второй вашей экспедиции, которая, верю, обязательно состоится, судно было поставлено на вечный якорь и превращено в Арктический музей. Конечно же, вашего имени.

— Ну, об этом говорить рановато, сэр — стушевался тогда Роберт. — Да и неуместно. Капитан Скотт — не та величина, которая способна…

— Ваша джентльменская скромность, конечно, похвальна, Скотт, — прервал его лепетание патриарх британских географов, — но в данном случае совершенно неуместна. Мы ведь с вами прекрасно понимаем, что вскоре многое чего в Европе и в остальном мире будет называться вашим именем, Скотт. Уверен, что ваши потомки вспомнят мои слова. Даже заносчивый, снобистский Кембридж, и тот почтет за честь увековечить вас в своих стенах[38].

— Признаюсь, что идея с превращением судна в Арктический музей мне нравится. Возможно, тогда нашим последователям не придется нищенски выпрашивать деньги у сотен нещедрых благодетелей. И промышленники, и министры, сенаторы поймут, какую науку и какую великую историю человеческих открытий творят в Антарктике подданные Его Величества.

Впрочем, сейчас капитан вспоминал об этом разговоре не только потому, что Маркхем известил его об окончательном требовании руководства Адмиралтейства: «Немедленно продать „Дискавери“, во имя возмещения тех больших долгов, которые порождены экспедицией капитана Скотта!» Президент географического общества сказал тогда слова, на которые Скотт поначалу не обратил особого внимания, хотя как моряк капитан должен был бы, и которые теперь кажутся ему пророческими, причем зловеще пророческими.

— С судами так не поступают, капитан Скотт! Они становятся частью нашей — исследователей и путешественников — судьбы, частью нашей жизни; нашими спутниками и друзьями. Продавать такое судно, как «Дискавери», которое выжило благодаря вам и на котором вы выжили только благодаря ему, — все равно, что предавать своего изможденного спутника посреди ледовой пустыни. Любой старый моряк скажет вам, что у судна есть своя душа и своя воля. Такого предательства, нам, людям, его владельцам, оно не прощает. И, скорее всего, не простит.

— Но ведь мы-то с вами его не предали, — с надеждой и покаянием напомнил президенту капитан Скотт. — Мы делали все, что могли.

— Сомневаюсь, что все, что могли, — проворчал Маркхем, явно имея в виду то, что Скотт так и не решился пробиться на аудиенцию к королю, чтобы уговорить его вступиться за судно. Причем он готов был идти к монарху вместе с капитаном. — Но даже если так, если предположить, что все, что могли… Для нас это будет слабым утешением. И дай-то бог, чтобы судно, на борту которого вы пойдете в следующую экспедицию, служило вам так же надежно и преданно, как и «Дискавери».

Скотт нервно поворочался в своем спальном мешке, пытаясь вырваться из плена, «из полыньи», как говорила в таких случаях Кетлин, воспоминаний. «Вот именно: „из полыньи“, тут уж лучше и не выразишься», — едва слышно простонал Роберт. Может быть, и в самом деле, преданное ими судно мстит ему?

Скотт никогда не принадлежал к людям, подверженным мнительности и мистике. Но кто знает? Разве весь этот «мертвый континент мертвых», на котором с трудом верится, что ты все еще на планете Земля, а не на какой-либо другой, не предстает перед ними сплошным порождением мистики? Вдруг этот континент и в самом деле является «планетой мертвых», в глубинах которой покоятся души ушедших?

Уже в который раз капитан вспомнил рассказ конюха Антона Омельченко о том, как во время выгула лошадей прямо перед ним, буквально растопив прибрежный лед, поднялся «солнечный диск». Когда он завис над льдиной на уровне груди полярника, тот видел освещенные изнутри квадратные иллюминаторы. Скотт, как и большинство полярных странников, попросту не поверил ему.

Единственным, кто по-настоящему заинтересовался его повествованием, стал тогда доктор Уилсон. Как истинный естествоиспытатель, он вновь и вновь заставлял русского пересказывать эту историю с самыми мельчайшими подробностями. И даже дважды ходил с конюхом к тому месту, напротив которого ему явился этот загадочный диск, известный ученым еще со времен Александра Македонского, войскам которого он тоже не раз являлся.

«Так, может, мы действительно не одни на этой планете? — размышлял Скотт. — Может, Земля действительно полая, как утверждают некоторые чудаки от науки, и в глубинах ее обитают сказочные пока что великаны и гномы, а последние атланты ушли в глубины Антарктиды и Канадского Севера?»

Скотт ухмыльнулся своим ночным бредням, закрыл глаза и попытался все-таки уснуть. Но и на сей раз ему это не удалось. Капитан не только вновь твердо сказал себе, что теперь ему уже не суждено вернуться на землю предков, но и явственно почувствовал, что ему не хочется туда возвращаться. Не хочется покидать континент, который уже через несколько дней может превратиться в огромную и почти идеальную усыпальницу «выдающегося полярного исследователя капитана Скотта».

— Слышите, сэр, — вполголоса, почти шепотом, произнес Бауэрс, ворочавшийся в мешке справа от капитана. — Срывается ветер, причем довольно сильный. Не исключено, что ночью нас настигнет пурга.

— Наверное, так оно и будет, — едва слышно произнес Скотт. — Это хорошо, нам нужно научиться слушать ветер.

— «Слушать… ветер»?

— Разве вы не слышали, как задумчиво и задушевно выводят полярные ветры голосами своих снежных дюн? — улыбаясь какой-то своей мысли, проговорил Скотт, предаваясь упоительному сну полярных странников.

5

В эту ночь капитан уснул лишь под утро, но это был даже не сон, а какое-то непродолжительное забытье, сквозь которое он определил, что, выйдя из палатки, Бауэрс занялся определением силы ветра, температуры и влажности воздуха, а также уточнением координат их лагеря, а Отс и Эванс — осмотром и закреплением багажа.

Скотт знал, что спутники его провели такую же бессонную ночь, как и он сам. Как обычно, он решительно запретил вести в ночной палатке какие бы то ни было разговоры, но теперь понимал, что делать этого не следовало: пусть бы лучше его «полярные странники» еще с вечера выговорились, тогда, возможно, хотя бы полночи поспали.

Ночь и в самом деле выдалась странной. Оказавшись между двумя бередящими душу событиями — ожидаемым выходом к полюсу и открывшейся правдой о походе норвежцев, — его группа так и не смогла определиться в своих чувствах, поэтому до самого утра в равной степени терзала себя и близостью цели, и горечью поражения.

— Температура воздуха, сэр, — принялся докладывать Бауэрс, как только начальник экспедиции выбрался из палатки, — минус тридцать, сила ветра около пяти баллов, видимость вполне приемлемая, — взглянул он на едва просматриваемое сквозь серую пелену солнце, — если только погода окончательно не испортится.

— Но она конечно же испортится, — проворчал Скотт, подходя к санкам и здороваясь с остальными странниками. — Поэтому, чтобы не терять времени, предлагаю выступать в сторону полюса немедленно. Завтрак и обед мы попросту объединим, чтобы предаваться этому чревоугодию ровно в полдень, во время привала.

Он осмотрел стоявших перед ним полярников. Хотя предложение было встречено угрюмым молчанием, однако никто не возражал. Мало того, капитан вдруг почувствовал, что его спутникам попросту перехотелось идти к полюсу, они потеряли к этому предприятию всякий интерес. И если бы он вдруг приказал разворачивать сани на север, они очевидно, точно так же, молча, впряглись бы в них и… развернули. Но он не приказал. И не мог приказать. Если бы пришлось, он пополз бы в сторону полюса, пусть даже один, без продовольствия и без надежды на возвращение.

Встав на лыжи, Роберт первым впрягся в сани, подождал, пока его примеру последуют остальные, и повел группу по едва уловимому склону в открывавшуюся впереди низину.

Около трех миль они шли по санному следу норвежцев, причем Отс сумел определить, что полярников почему-то было всего двое, хотя на стоянке у черного флага их насчитывалось как минимум четверо. Все три гурия скандинавов указывали строго на юг, на полюс, но сразу же после третьего следы почему-то стали уводить на юго-запад[39].

— Интересно, что бы это могло значить? — заинтригованно спросил Уилсон, когда во время короткого привала Бауэрс прошелся по этому следу еще около полумили и, к своему удивлению, обнаружил, что он и дальше уводит прямо на запад. — Они что, сбились с пути, что ли? Или, может, потеряли компас? Что-то же должно было произойти?!

— Так, может, норвежцы все-таки не дошли до полюса? — осклабился Отс. — То ли сбились с пути, то ли выдохлись. Нас пятеро, и мы сможем доказать это.

— Все ответы мы получим на полюсе, джентльмены, — не поддался его эйфории Скотт, мрачно наблюдая за тем, как, избивая руками свое туловище, унтер-офицер Эванс пытается отогреть их старым проверенным способом. — И там, на континенте, расскажем только о том, что увидим собственными глазами, в чем лично убедимся.

— Другого и быть не может, — поддержал его доктор Уилсон.

— А теперь сходим с лыжни норвежцев и идем к полюсу кратчайшим путем, по нашим собственным расчетам. Бауэрс, вы как всегда выступаете в роли штурмана.

— Тронут доверием, сэр, — вежливо произнес лейтенант. И в который уже раз Скотт поблагодарил судьбу за то, что в последнее мгновение включил этого исполнительного, знающего офицера в состав полярной группы.

Они прошли еще около двух миль, и Скотт понял, что самое время сделать привал и основательно подкрепиться. Тем более что руки Эванса уже были на грани обморожения. Остальные странники, как и сам капитан, тоже чувствовали себя отвратительно. Поставив палатку, они вскипятили чай и пообедали консервами. Капитан видел, что люди утомлены, но решил, что терять лишние часы на привале не стоит. Вдруг окончательно испортится погода, кто-то из группы заболеет, да мало ли что может случиться в каких-нибудь шести милях от полюса?! Так стоит ли рисковать?

Очередной привал они сделали, преодолев почти семь с половиной миль, а затем прошли еще столько же, пока, наконец, во время очередного короткого привала, Бауэрс, проводивший свои вычисления на серевшей неподалеку от лагеря небольшой возвышенности, не прокричал:

— Мы на полюсе, джентльмены! Наконец-то мы достигли его: мы на Южном полюсе!

Четверо полярников удивленно взглянули на лейтенанта, словно бы то, о чем он только что известил, представлялось им совершенно немыслимым; медленно оторвали свои тела от санок, на грузе которых полулежа отдыхали, и растерянно осмотрелись: ничего особенного. Абсолютно ничего такого, что бы хоть каким-то образом отличало эту, почти мистическую часть ледовой тверди от всей прочей Антарктиды.

— Вы ничего не напутали, Бауэрс? — неуверенно поинтересовался ротмистр Отс.

— Трижды проверил, джентльмены! — слегка охрипшим голосом заверил их лейтенант. — Ошибка исключается: мы действительно на полюсе!

И все же полярники вновь недоверчиво осмотрелись по сторонам, словно бы пытаясь обнаружить нечто такое, что способно было выделять эту пядь земли на фоне всей прочей планеты, но, так ничего и не обнаружив, по очереди неуверенно обняли друг друга.

— А ведь мне казалось, что, достигнув полюса, все мы сойдем с ума от радости, — проговорил унтер-офицер Эванс, пытаясь утереть выступившие на глазах слезы.

— Так казалось всем нам, — устало отозвался капитан Скотт. — Однако триумфа у нас что-то не получилось.

— И все из-за этих чертовых скандинавов! — процедил ротмистр Отс, который никак не мог простить Амундсену его вторжения в операцию по покорению полюса.

— Нашему походу они не мешали, — возразил Скотт. — Так что проиграли мы в честной спортивной борьбе.

— Никогда с этим не смирюсь! — хрипло взорвался ротмистр. — Слышите, капитан, никогда! Исходя из канонов европейского рыцарства, Норвежец не имел права бросать свою команду на штурм полюса, зная, что на антарктическом берегу уже высадилась группа другого исследователя.

— Следует полагать, — заметил доктор Уилсон, — что на освоение полярных территорий правила рыцарских турнирных боев, как и правила гладиаторов, не распространяются.

— Но что-то я не вижу здесь ни флага Норвегии, — демонстративно осмотрелся вокруг себя ротмистр, — ни оставленного Амундсеном гурия, вообще ничего такого, что свидетельствовало бы о пребывании в данной местности группы скандинавов! Одно из двух: или норвежцы так и не побывали на полюсе, или же мы ошибаемся в своих расчетах. Как вы объясните это, капитан Скотт?

— Возможно, вычисления Бауэрса не точны, — пожал плечами начальник экспедиции. — А возможно, немного ошиблись норвежцы. И потом, вряд ли нам удастся прямо здесь, на местности, определить полюс с точностью до фута[40], а то и дюйма, как на карте. Полюс — точка, в общем-то, условная. Сейчас мы отметим ее покорение и хорошо выспимся, а завтра утром осмотрим окрестности.

— Будем искать стоянку Амундсена?

— Естественно, ротмистр.

— Зачем? — неожиданно заупрямился Отс. — Какой в этом смысл, какой интерес?

— Чтобы убедиться, что она действительно есть. Норвежцы не могли уйти отсюда, не оставив каких-либо вещественных доказательств своего пребывания.

— И все же я не стал бы искать эти вещественные доказательства, — отрезал офицер Королевского драгунского полка. — Мы должны водрузить свой флаг и сказать, что именно он установлен на полюсе, а вот где его устанавливали норвежцы во главе с Амундсеном, — сие нам неведомо.

— Интересно, кому вы предложите выступить в роли арбитра, сэр? — ухмыльнулся Бауэрс. — Кому предоставите право отправиться на полюс с инспекционной поездкой?

Приказав лейтенанту, как каптенармусу экспедиции, дополнительно к усиленной порции ужина выдать еще и по плитке шоколада и сигарете, что выглядело просто немыслимой щедростью, Скотт и в самом деле устроил своим полярным странникам настоящий праздник. А когда сытые и, кажется, вполне умиротворенные, они погрузились в спальные мешки, при неярком свете лампы он в своем полярном дневнике записал:

«Среда, 17 января. Лагерь № 69. Температура утром минус 30 градусов, ночью — минус 29. Полюс! Да, но при каких условиях мы достигли его, явно отличающихся от тех, на которые рассчитывали! Мы пережили ужасный день, добавьте к нашему огорчению еще и противный ветер силой в 4–5 баллов, при температуре минус 30 градусов, притом, что товарищи мои шли, пересиливая себя, с обмороженными руками и ногами. Никто из нас из-за нанесенного нам удара[41]не мог уснуть, и мы тронулись в путь в семь тридцать. Какое-то время шли по следам норвежцев. Насколько мы смогли определить, их было только двое…

Великий Боже! Что это за страшное место. У нас ощущение, что мы за все наши усилия не вознаграждены даже ожидаемым триумфом! Конечно, многое значит уже хотя бы то, что мы вообще дошли сюда, и ветер завтра, наверное, будет холодным. Мы, невзирая на свои огорчения, очень хорошо попировали в честь полюса и теперь чувствуем себя удовлетворенными… А вскоре побежим домой; борьба будет упорная. Вопрос, удастся ли?»

Те, кому выпадет когда-либо возможность прочитать его дневник, должны будут понять, что уже там, на полюсе, он предвидел очень тяжелую борьбу за выживание, которую им придется вести в течение всего перехода к базовому лагерю на берегу океана. И что уже тогда перед ним остро стоял вопрос: «Удастся ли в конце концов дойти до него?»

6

День, который им подарила судьба на подступах к полюсу, оказался хотя и морозным, но на удивление тихим, безветренным и даже по-антарктически солнечным. Основательно позавтракав, Скотт и Бауэрс двумя секстантами и прочими инструментами принялись вычислять свое местонахождение и высоту над уровнем океана.

В конечном итоге оба пришли к выводу, что в реальности лагерь их все же находится в трех с половиной милях от географического полюса планеты. Особого огорчения у них это не вызвало: исправить ошибку было не так уж и трудно. Успокаивало и то, что норвежцы тоже разбили свой лагерь не на самом полюсе, а где-то рядом с ним.

Оставив сани и палатку на месте стоянки, полярные странники решили пройти оставшееся расстояние на лыжах и налегке, прихватив с собой в вещевых мешках лишь самое необходимое. Причем к самому необходимому Скотт причислил и два флага Британской империи, которые, вынув из вещевого мешка, старательно осмотрел и даже попытался разгладить складки.

— Мы что, собираемся устанавливать сразу два флага? — поинтересовался лейтенант Бауэрс, беря полотнища под свою опеку.

— Естественно, два, — ответил Скотт. — Один так и останется на полюсе, а другой, «освященный Антарктидой», мы вернем в Англию, чтобы затем официально вручить королеве Александре[42]как имперскую реликвию.

— Считаете, что это будет возможным, сэр? — усомнился унтер-офицер Эванс.

— Видите ли, джентльмены, вы, очевидно, не знаете, что эти флаги вручила мне сама королева Александра. С тем, чтобы один из них, уже побывавший на полюсе, я вернул королевской семье на вечное хранение.

— И вы, предаваясь своей родовой скромности, пытались скрыть от нас эту историю, капитан?! — с легким ироничным укором молвил ротмистр Отс. — Непозволительное легкомыслие для офицера королевского флота, сэр, совершенно непозволительное!

— Считайте, что свою ошибку я уже исправил, ротмистр.

Освобожденные от привычного груза, полярные странники довольно быстро достигли той ничем не приметной точки на местности, которую следовало считать истинным полюсом, родовой пуповиной планеты, однако задерживаться там надолго не стали — соорудили некое подобие гурия и вернулись в лагерь, чтобы взять палатку и сани.

Впрочем, взбодренные плотным обедом и осознанием того, что цель экспедиции достигнута, они и теперь, в упряжке, чувствовали себя не очень обремененными грузом. Бодро преодолев около мили, Бауэрс, шедший в авангарде отряда, заметил следы саней и лыж, уводящих вправо от маршрута, а еще через полмили указал на что-то черное, возвышающееся над серой заснеженной равниной.

— Правда, это может быть всего лишь очередной гурий норвежцев, — счел необходимым подстраховаться лейтенант, дабы не выслушивать потом упреки. — Создается впечатление, что норвежцы и в самом деле решили исколесить все окрестности полюса, чтобы, выражаясь языком золотоискателей, «застолбить» за собой всю мыслимую территорию вокруг этой географической точки.

— А если там — палатка? — забеспокоился Уилсон.

— Тогда само посещение ее будет служить еще одним доказательством того, что наша группа действительно достигла полюса, — молвил Скотт и тотчас же приказал Бауэрсу прокладывать лыжню к этому «знаку бытия». Пройдя еще около четверти мили, полярные странники оставили свои сани, чтобы остаток пути преодолеть налегке.

Уже несколько минут спустя ни у кого не оставалось сомнения, что там, рядом с очередным гурием, стоит небольшая палатка, само появление которой в этих краях представлялось вселенским чудом. Впервые за много-много дней нечеловеченного, совершенно дикого ледяного однообразия они вдруг наткнулись на нечто такое, что служило им своеобразным посланием из того, обычного земного мира. Именно эта палатка свидетельствовала, что даже на «мертвом континенте мертвых» они не одни; что привычная земная жизнь все напористее вторгается даже в эти ледяные пустыни.

— А ведь, судя по следам, которые просматриваются на этом плато, норвежцев все-таки было не двое, а четверо или даже пятеро! — беззаботно совершенствовался в мастерстве следопыта лейтенант Бауэрс. — Как произошло, что там, у черного флага, я мог ошибиться?

— Ничего странного, — отозвался Отс в свойственной ему иронической манере, — остальные трое мчались на собачьей упряжке, как на городской пролетке.

Услышав это, начальник экспедиции лишь бессильно проскрипел зубами. Ротмистр уже не раз упрекал его в том, что выступать к полюсу без собачьих упряжек — непростительная авантюра. Правда, обычно он это делал в те редкие минуты, когда они оставались наедине. Причем первый упрек прозвучал уже в тот день, когда Скотт отважился включить миллионера Отса[43]в состав своей группы.

— Почему мы решились отправляться к полюсу, не имея ни одной собачьей упряжки.

— Это, однако, не помешало нам достичь полюса, — парировал лейтенант.

— Как же мне надоели ваши соловьиные трели, Бауэрс! — проворчал Отс, явно намекая на экспедиционное прозвище лейтенанта.

Скотт помнил, с каким изумлением встретил его выбор врач экспедиции Аткинсон.

«То, что у Отса сложноватый характер, еще полбеды, — напомнил он. — И что ведет он себя порой как подзагулявший лондонский денди — тоже, в общем-то, простительно. Но ведь он откровенно прихрамывает после ранения в ногу на Англо-бурской войне. Вы обратили на это внимание, сэр?»

«Обратил, док. Как и на то, что участие в войне никогда не делало офицеров покладистее, а их характеры — уживчивее».

«И то, что Уилсон прибыл в Антарктиду с довольно запущенным туберкулезом, вам тоже было известно?»

«Было, док. Уилсон находился в составе моей экспедиции на „Дискавери“».

«Она не была столь суровой, как во время похода к полюсу», — решительно возразил Аткинсон.

«Лично мне Уилсон доверительно говорил, что морозный климат Антарктиды влияет на его легкие благотворно».

В ответ Аткинсон грустно и безнадежно улыбнулся.

«Это трагическое заблуждение, граничащее с самоубийством. Причем не только с самоубийством Уилсона. Когда ваши организмы ослабнут, вы все можете вернуться из экспедиции к полюсу туберкулезниками. Ведь спать-то вам придется в одной, тесной палатке. И потом, что вы станете делать, если болезнь всерьез даст о себе знать где-нибудь в районе полюса? Будете везти Уилсона на санках, и без того перегруженных, или оставите умирать в снегах? А ведь речь идет о медике, который сам должен будет спасать вас от болезней и увечий».

Капитан задумчиво помолчал. Он мог бы возразить Аткинсону, что беда может случиться с каждым из идущих к полюсу, после чего отряд предстанет перед точно такой же дилеммой? И если капитан и не стал спорить, то лишь потому, что понимал: и как врач, и чисто по-человечески Аткинсон все-таки прав.

«Понимаю, что должен был бы отказаться от его услуг, но не могу сделать этого. Кто из наших людей способен предстать передо мной в ипостаси врача, геолога, зоолога, орнитолога, художника и еще бог знает кого? Поэтому решено: Уилсон идет со мной. Как, впрочем, и ершистый, неуживчивый Отс».

Теперь, во время рейда к полюсу, Скотт имел возможность убедиться, что Отс оказался слишком чувствительным к низким температурам и что ни характер, ни манеры его со временем к лучшему не меняются. Там, в базовом лагере, походы из которого были короткими, а большинство ночей ротмистр проводил в их полярном доме, эти особенности в глаза не бросались, но здесь…

— О чем бы вы теперь ни пели мне, лейтенант, я твердо уверен: каюр Йенс Гран с собачьей упряжкой должен был идти с нами, — с явным вызовом молвил ротмистр. — А еще — специально для этого похода мы обязаны были отобрать и сохранить самых крепких и выносливых собак.

— Взять с собой Грана означало бы самим привести на полюс еще одного норвежца, — не согласился с ним Эванс.

— Да, привести, да, норвежца. Но под британским флагом и в составе британской экспедиции. Если бы мы это сделали, нам не пришлось бы ронять слезу скорби, глядя на норвежский флаг над полюсом. И тысячи миль тащить на себе санки тоже не пришлось бы. Их тащили бы собаки, а выдавливать из себя слезу скорби мы заставили бы потомков гордых викингов. Ведь привезли же мы в Антарктиду русских — и ничего, мир от этого не рухнул.

«А теперь представь себе, — мрачно подумал Скотт, — на какие разоблачительные высказывания способен расщедриться Отс, когда в Новой Зеландии или в Латинской Америке его окружат журналисты».

Словно бы почувствовав, что капитан готов взорваться холодной яростью, ротмистр драгунского полка вызывающе оглянулся на начальника экспедиции.

«Ты лучше подумай над тем, что этим же журналистам будешь говорить в свое оправдание ты сам», — жестко умиротворил себя Скотт.

7

Еще шагах в десяти от серо-коричневой палатки капитан остановился, подождал, когда Эванс и Уилсон оставят сани, и только потом взглянул вверх, на возвышавшийся над этой «меткой бытия» шест. То, что открылось его долгому, уважительно-завистливому взгляду, было небольшим, обледеневшим, а потому словно бы застывшим на легком морозном ветру, но все еще прекрасно выглядевшим красным полотнищем — с черным, в белом обводе, крестом посредине.

Этого не должно было случиться. Этого конечно же случиться не должно было! Тем не менее вот и он — флаг Норвегии над полюсом! И хотя все это — и палатка, и прикрепленный к шесту флаг над ней, как и корабельный вымпел с начертанным на нем названием судна «Фрам», — никакой неожиданностью для капитана уже не было, все равно он едва сдерживал слезы горечи.

«Как же это могло произойти, черт возьми?! — сокрушенно покачивал он головой, почти обессиленно бредя к палатке Норвежца. — Почему ты затянул с выступлением к полюсу?! Какого дьявола ты выжидал?! Пока ты возился со своими полудохлыми пони и хоронил во льдах свои идиотские, никоим образом к полярным условиям не приспособленные мотосани, этот Норвежец уложил свои пожитки на санные упряжки и помчался к полюсу. Да и сам лагерь свой он умудрился расположить верст на шестьдесят ближе к заветной точке этого „ледового безумия“!

Там должна была стоять другая палатка, и конечно же над ней должен был развеваться флаг Великобритании! Тогда что же произошло? Как ты объяснишь свое поражение там, в Лондоне, людям, которые доверились тебе со своими амбициями и своими деньгами, которые просто поверили в тебя. Ведь, казалось бы, кто, как не ты?! С твоим, уже немалым, антарктическим опытом… который так убийственно подвел тебя! Если бы вместо тебя экспедицию все-таки возглавил Эрнст Шеклтон, если бы ты позволил ему возглавить этот поход на полюс — все выглядело бы иначе».

«Шеклтон… — тотчас же осадил себя Скотт. — Почему ты должен был уступать этот маршрут Шеклтону, у которого уже была возможность дойти до полюса, но у которого не хватило для этого силы воли? Так что перестань распинать себя и своих людей, — попытался окончательно привести себя в чувство капитан Скотт. — Ты же не станешь уверять новозеландских, английских и прочих газетчиков, что поставил не на то время, не на те средства, не на тех людей… и только поэтому проиграл?! Позорно, со всей очевидностью и неоспоримостью проиграл!» — объявлял он себе приговор, наблюдая за тем, как Бауэрс старательно фотографирует палатку и флаг над ней, покрикивая на спутников, чтобы не подходили, «не мешали чистоте документального свидетельства».

— Внимание, перед вами — занавес очередной полярной драмы! — объявил неугомонный ротмистр Отс, опережая лейтенанта, который в нерешительности остановился у задернутого полога палатки, и бесцеремонно входя в нее.

При этом он проигнорировал ворчание Генри, явно намеревавшегося оставить право первого визита за начальником экспедиции и даже объявившего об этом. Всем своим независимым бунтарским видом ротмистр как бы говорил: «К черту формальности и ритуалы! Здесь, на полюсе, мы все равны перед Господом, королем и природой».

Впрочем, даже беглого осмотра капитаном утепленной палатки, держащейся на толстом бамбуковом шесте, было достаточно, чтобы убедиться, что дальше обычного созерцания этого полярного пристанища норвежцев Лоуренс все равно не продвинулся. И пока Эванс и Бауэрс выносили из палатки три кожаных мешка и ящик со всевозможными инструментами, чтобы при нормальном дневном свете изучить их содержимое, он уже извлек из подвешенной к шесту рукавицы несколько записок.

В одной из них сообщалось, что эту палатку у полюса установили пятеро норвежских путешественников: Руал Амундсен, Олаф Бьоланд, Хельмер Хансен, Сверре Х. Хассель и Оскар Вистинг, которые первыми побывали на полюсе, и произошло это памятное событие 16 декабря 1911 года.

— А вот и имена первых покорителей полюса, — поиграл желваками капитан Скотт, когда Бауэрс вслух прочел список команды Амундсена. — Прошу запомнить их, джентльмены. Всем нам очень хотелось услышать их, разве не так?

Полярные странники устало взглянули на своего командира, затем с еще большей угрюмостью переглянулись между собой. Какая-то странная интонация прорезалась в голосе капитана. Все сказанное им прозвучало так, словно он упрекал своих товарищей в проявленном нежелании или в неспособности бороться за главный приз этой антарктической гонки. А ведь каждый из них на Библии мог присягнуть, что это не так.

— Можно подумать, что и шли мы сюда только для того, чтобы возрадоваться их победе, — процедил Отс. — Чего-то вы не договариваете, капитан.

Как один из финансистов экспедиции, он считал себя вправе не очень-то сглаживать не только эмоции, но и особенности своего испорченного армией характера.

Как оказалось, во второй записке, тоже сочиненной на английском, содержалась просьба к капитану Скотту. Амундсен просил коллегу передать королю Норвегии Хокону VII письмо, в котором норвежская группа уведомляла своего правителя: полюса она достигла, а значит, обещание свое и долг перед Его Величеством и норвежским народом выполнила.

«А что напишешь своему королю ты, капитан Скотт? — поиграл желваками начальник экспедиции. — Что не смог выполнить своего обещания, потому что Норвежец оказался опытнее и мудрее тебя?!»

— И как мы должны воспринимать это стремление Норвежца превратить вас, сэр, в гонца от его верноподданных? — въедливо поинтересовался Отс.

— Прежде всего, должны отметить предусмотрительность Амундсена, с которой он просит передать его сообщение королю Норвегии.

— И что человек, который сочинял это послание, всерьез рассчитывал на то, что капитан Скотт бросится выполнять его великодушное поручение?

— Просьбу, — коротко уточнил Роберт. — Всего лишь просьбу. И кодекс джентльмена потребовал бы от нас… Разумеется, в том случае, если бы экспедиция Норвежца так и осталась бы во льдах Антарктиды.

— Так, может, она там и останется? — сказав это, Отс оглянулся на Скотта и Уилсона и, поняв, что погорячился, тут же, прокашливаясь, извинился.

— Письмо Амундсена, — примирительно объяснил полковник флота, — всего лишь обычная подстраховка, к которой неминуемо прибег бы любой полярник, узнавший, что вслед за ним движется еще одна экспедиция.

— Именно так я и понял, сэр, — с поспешностью подтвердил ротмистр.

8

Усевшись в палатке, Скотт тут же сочинил послание ко всем, кто может оказаться в ней после их экспедиции. В нем капитан перечислил состав группы и сообщил, когда именно она достигла полюса. После этого Бауэрс вновь сфотографировал палатку, а доктор Уилсон сделал набросок рисунка.

Оставив записку там же, где находилась записка Амундсена, Скотт вместе со всеми осмотрел содержимое кожаных мешков, в которых каждый из группы мог подобрать себе запасные носки или рукавицы.

Понятно, что в сложной ситуации любая из этих вещиц могла бы спасти полярнику жизнь, но капитан не мог избавиться от ощущения, что в благородной жертвенности норвежцев заложено нечто унизительное, что должно было еще раз напомнить британцам об их поражении. Кроме того, в одном из мешков полярники нашли очень важные для себя инструменты: два секстанта, искусственный норвежский горизонт и два гипсометра норвежского и английского производства.

— Что ж, по пути к полюсу могло случиться всякое, — задумчиво произнес начальник экспедиции, завершая осмотр норвежской «посылки». — И в определенных условиях нам пришлось бы искренне благодарить Амундсена за его спасительную щедрость.

— Хотя понятно, что таким образом скандинав всего лишь избавлялся от лишнего груза, — проворчал неугомонный Отс.

— Не думаю, чтобы все выглядело именно так — «избавлялся от лишнего груза», — возразил Уилсон. — Тем более что никто не принуждает нас пользоваться щедростью Норвежца.

И лишь Генри Бауэрс отреагировал так, как и обязан был отреагировать всякий уважающий себя каптенармус. Исходя из принципа: «Береженого и Бог бережет», он на всякий случай положил в рюкзак секстант английского производства, а каждому из спутников посоветовал подобрать себе запасные рукавицы и носки, показав при этом личный пример.

Завтракали они тоже в палатке норвежцев, придерживаясь «заговора молчания». Ни оживленности в скупых словах, ни радости во взорах. Вообще само их поведение напоминало пир побежденных на могильнике собственных надежд. И все же прощание с полярным лагерем норвежцев превратилось в своеобразный ритуал: как-никак палатка на полюсе оставалась не только единственным свидетельством былого присутствия здесь человека, но своеобразным мемориальным знаком всем им, полярным первопроходцам.

— Жаль, что мы так и не встретились с норвежцами, — с грустью проговорил Бауэрс, когда начальник экспедиции приказал готовиться к выступлению.

— Зачем? — иронично поинтересовался ротмистр Отс. — Чтобы оказаться гостями в их лагере и пережить еще большее унижение?

— Встреча на полюсе экспедиций двух стран, встреча двух известных полярников… — само по себе событие неординарное, достойно передовиц всех газет мира.

— Встретиться, чтобы потом долго выяснять, кому принадлежат лавры первооткрывателей? Нет уж, увольте. Представляю себе, какой спринтерской была бы гонка к полюсу, если бы мы заметили друг друга хотя бы в районе черного флага Норвежца. Сколько сил и пота было бы растрачено во имя престижа.

— Мы так обрадовались бы друг другу, сэр, — мечтательно возразил лейтенант, — что вряд ли задумывались бы над нюансами престижа.

Скотт давно обратил внимание, что «континентальная ностальгия» донимает лейтенанта сильнее, чем кого бы то ни было другого.

К тому же он больше других тяготился замкнутостью круга своих спутников и неотвратимостью их компании. Сорокатрехлетний капитан, имевший за плечами опыт нескольких экспедиций, готов бы списать это на молодость Бауэрса, хотя тут же признавал, что эта же молодость не мешает ему оставаться предельно исполнительным и вежливым, а значит, уживчивым.

Если когда-либо его дневниковые записи будут опубликованы, то Бауэрс или же кто-то из его потомков смогут узнать, что, решая для себя, кто из полярников должен будет сопровождать его в походе к Южному полюсу, он, капитан Скотт, написал: «Бауэрс подходит мне по всем показателям; я полагаю, что он не только наиболее закаленный путешественник из всех, побывавших в полярных областях, но и один из наиболее отважных.

О том, какую ценность представляет для полярной группы этот человек, я обычно говорю скорее намеками, чем прямо. Но нельзя не отметить его неутомимую энергию и поразительную выносливость, позволяющие ему продолжать работу в таких условиях, которые полностью парализуют других. Не было еще столь крепкого, деятельного и непобедимого человека, как этот маленький Бауэрс».

Правда, из этих же записей они узнают, что за этим низкорослым, щуплым лейтенантиком в отряде прочно закрепилось прозвище «Птичка», но после всего, что они узнают о вкладе Генри в экспедицию, вряд ли эта кличка покажется им унизительной.

* * *

Вернувшись в свой лагерь, они какое-то время задумчиво потоптались возле саней и расстеленной на снегу, но так и не установленной палатки, затем, по команде Скотта, неохотно набросили на себя «упряжь».

— Это уже путь домой? — со скрытой надеждой в голосе спросил Эванс, теперь уже постоянно терпевший мучения, которые причиняли ему обмороженные руки.

— Пока еще нет, — решительно ответил Скотт. — Теперь мы движемся к атлантическим берегам этого ледового безумия. Будем надеяться, что пересечь этот континент из конца в конец норвежцы еще не успели.

— Впрочем, не исключено, что и там мы тоже будем отдыхать в палатке, оставленной Амундсеном, — подключился к этому иронично-жестокому розыгрышу Уилсон.

— Что угодно, только не это! — взмолился унтер-офицер.

Казалось бы, этой шуткой весь разговор и закончится, однако Бауэрс неожиданно придал ей вполне серьезное звучание.

— Не знаю, как относительно палатки Норвежца на том краю ледового материка, но лично мне идея нравится. Просматривая перед отплытием журнал Международного географического общества, в котором речь шла о полемике, разгоревшейся вокруг сомнительного похода Роберта Пири к Северному полюсу, я наткнулся на любопытное сообщение. Оказывается, — поспешно извлекал он из внутреннего кармана куртки карту Антарктиды, чтобы развернуть ее на санном багаже, — вместе с нами к походу готовился и германский полярник Вильгельм Фильхнер.

— Это серьезный исследователь, — молвил Уилсон, — который уже не раз бывал в различных экспедициях.

— Поэтому-то у него и планы оказались еще более амбициозными, нежели наши с вами.

— Но до сих пор исследовательский интерес его в основном распространялся на Памир и Китай.

— Когда мы выходили на судне из Англии, он исследовал Шпицберген, — уточнил Скотт. — До сих пор весь его полярный опыт ограничивался только работой на этом острове. Правда, туда же намерен был придрейфовать на своем «Фраме» и Руаль Амундсен. Во всяком случае, в 1908 году он известил научный мир, что намерен совершить трансарктический дрейф от мыса Барроу до Шпицбергена.

— Получается, что это была арктическая стажировка Фильхнера, — заметил Бауэрс. — Но уже тогда он планировал подойти к Антарктиде со стороны моря Уэдделла и, высадившись на шельфовый ледник в районе острова Беркнера, — указал Генри рукавицей на соответствующую часть карты, — дойти до полюса. Очевидно, Фильхнер предвидел, что первооткрывателем Южного полюса ему не стать. Поэтому в его проектах — побывав на полюсе, уйти оттуда «маршрутом Шеклтона», то есть, по существу, тем же маршрутом, которым будем возвращаться на базу мы. А значит, добраться до залива Мак-Мёрдо. Очевидно, рассчитывает при этом зазимовать на оставленной нами базе.

Все полярные странники склонились над картой Ледового материка. Даже начальник экспедиции подошел, чтобы взглянуть на нее хотя бы через плечо Бауэрса, но тот вежливо уступил ему свое место.

— И когда же он планирует выступить? — встревоженно спросил Скотт. Маршрут и в самом деле впечатлял. Бауэрс видел, как загорелись глаза капитана.

— А что, если не удалось первыми достигнуть полюса, — неуверенно озвучивал он мысли капитана, — то почему бы не оказаться первопроходцем в «трансантарктическом переходе», как назвал его сам Фильхнер?[44]К слову, в это же время в Антарктиду собирались француз Жан-Батист Шарко и какой-то японский путешественник.

— Наверное, речь шла о Нобу Сирасэ, — предположил Уилсон.

— Вы с ним знакомы? — удивленно спросил Бауэрс.

— Не имею чести. Просто знаю, что известие о его планах разбередило душу австралийца Дугласа Моусона, который готовил свою очередную экспедицию совместно с Шеклтоном.

— Я спросил вас, лейтенант, когда Фильхнер намерен был высадиться в Антарктиде, — нетерпеливо повторил Скотт, понимая, что тот почему-то уходит от прямого ответа.

— Видите ли, сэр, не исключено, что он уже работает в Антарктиде.

— Почему вы так решили, Бауэрс? — больше обычного помрачнел Скотт.

— Предполагалось, что в ушедшем году он высадится с исследовательского судна «Дойчланд» на берег моря Уэдделла и возглавит Вторую германскую южно-полярную экспедицию.

— Судя по названию, размах ей придается имперский, — заметил капитан. — И финансирует экспедицию правительство.

— В духе «возрождения великой германской империи», как твердят их пропагандисты. Не думаю, чтобы нашлось что-либо такое, что помешало бы нашему полярному германцу осуществить этот замысел.

— Это верно: в подобных предприятиях германцы настойчивы, как никто иной, — поддержал лейтенанта доселе отмалчивавшийся Эванс.

— В публикации, которую я видел, — продолжал Бауэрс, — утверждалось, что у Фильхнера уже было достаточно средств для организации этой экспедиции.

— С удовольствием присоединился бы к нему, если бы появилась такая возможность, — мечтательно вздохнул унтер-офицер.

— Помолитесь, Эванс, чтобы у вас появилась возможность добраться до спасительного базового лагеря экспедиции Скотта, — язвительно осадил его ротмистр.

— А кто в этом способен усомниться? Конечно же доберемся.

— У нас, в драгунском полку, таких мечтателей, как вы, терпеть не могли, — воинственно осклабился Отс.

9

Скотт понимал, что его люди раздражены, поэтому молча и до конца выслушал их словесные экзальтации и только тогда хриплым голосом шкипера прокричал: «Снимаемся с якоря, джентльмены!». А затем еще более громко и нахраписто, словно отдавал команду штурвальному, штурману и прочим корабельным чинам, уточнил: «Курс — юг, юго-восток! Всем стоять по местам! Штурман, следить за курсом!»

— Опять «юг, юго-восток»? Какого дьявола мы там забыли? — едва слышно пробормотал унтер-офицер, никогда раньше не задумывавшийся над маршрутом, устанавливаемым начальником экспедиции. Однако, встретившись с суровым, вопросительным взглядом капитана, молча подчинился, занимая свое место в санной упряжке.

Капитан уже не раз замечал, как переход к морской терминологии и корабельным командам почти мгновенно дисциплинировал и базовую команду экспедиции, и ее полярную группу. Чем это вызвано, он не знал, но мог предположить, что, очевидно, каждый англичан в душе остается моряком, то есть срабатывает веление предков.

Пройдя более шести трудных миль по вязкому снегу и при температуре минус тридцать, они устроили себе второй завтрак, а заодно определились с местонахождением. Расчеты указывали на то, что теперь их стоянка находится в трех четвертях мили от полюса.

— Самое время соорудить прощальный гурий, — молвил Отс, отличавшийся сегодня несвойственными ему молчанием и замкнутостью. — Как считаете, капитан?

— «Прощальный гурий»? — бодро отреагировал Скотт. — А что, абсолютно точное определение.

Покончив с трапезой, капитан тут же принялся нарезать лопаткой плиты спрессованного снега, чтобы оставить после себя еще одну «метку бытия». Остальные полярники один за другим присоединялись к нему. Работать на тридцатиградусном морозе было, как всегда, трудно, однако на сей раз полярные странники явно увлеклись: гурий получился высоким, массивным, но только… слишком уж похожим на надгробный памятник.

Уловив это, Скотт, который первым решил осмотреть творение рук своих со стороны, подумал, что именно к такой форме самовыражения и стремился каждый из этих людей — предельно уставших, разочарованных, сломленных поражением.

«Если нам суждено погибнуть в этом „ледовом безумии“, — подумалось капитану, — то первый излом нашей судьбы, несомненно, определился еще таким, у палатки Амундсена. Возможно, когда-нибудь исследователи будут справедливо утверждать, что наш путь к гибели начинался именно там, где у норвежцев завершался путь к величию и славе».

Они водрузили флаг на вершине гурия, сфотографировали его, а затем сами сфотографировались под этим священным полотнищем империи. Когда же группа двинулась дальше на юг, Скотт извлек этот флаг из снежной тумбы, старательно свернул и спрятал в вещмешок.

— Понятно, именно это полотнище вы и намерены вручить королеве Александре, — с романтическим огнем в глазах молвил Бауэрс.

— Если будет на то воля Господа.

— Обязательно будет, коль уж была воля королевы.

Пройдя еще с полмили на юг, полярные странники обнаружили еще один врытый в снег полоз от саней. Радость, вызванная этим неожиданным открытием, могла бы показаться странной только тому, кто никогда не познавал на себе, что такое сотни квадратных миль снежной пустыни, когда даже столь скромная «метка бытия» предстает весточкой из иного, живого и животворящего мира. А ведь всем казалось, что после прощания с палаткой Амундсена их взору уже не может открыться ничего такого, что бы свидетельствовало о пребывании на этой «мертвой планете» кого-либо, кроме них.

Но самое удивительное, что к полозу оказался прикрепленным сверток ткани, в котором была еще одна записка Амундсена. Норвежец вежливо уведомлял капитана Скотта и его спутников о том, что в двух милях от полюса находится их палатка. Хотя теперь, после возвращения из лагеря соперников, эта записка никакого значения уже не имела, капитан Скотт сказал:

— Когда вернемся в Европу, нужно будет не только поздравить Амундсена с победой, но и особо поблагодарить за его джентльменское поведение. Если бы мы наткнулись на этот полоз раньше, записка могла бы сориентировать на поиск оставленного им лагеря.

— К тому же именно этот полоз, очевидно, указывал на точное расположение полюса, — поддержал его Бауэрс, который, как всегда в подобных случаях, принялся определять координаты их стоянки. — Хотя, по моим расчетам, наш флаг следует установить на три четверти мили севернее этой точки, что увеличит вероятность приближения к идеальному определению полюса[45].

— То есть, я так понимаю, что ни мы, ни норвежцы так до конца и не будем уверены, что ступили ногой не просто на очередную ледовую плиту, а на лед Южного полюса? — попытался ухмыльнуться потрескавшимися губами ротмистр Отс.

Прежде чем что-либо ответить, лейтенант вопросительно взглянул на Скотта. Даже в том приподнятом состоянии духа, в котором они, как исследователи, должны были ощущать себя на вершине планеты, ротмистр не изменял своей натуре и продолжал предавать сомнению все, что только способно было ему поддаваться. Именно его скептицизм заставлял Бауэрса нервничать во время каждого сеанса вычислений, и только прирожденная сдержанность лейтенанта, да еще, возможно, разница в чине и джентльменское воспитание позволяли группе избегать сколь-нибудь серьезных трений между этими двумя офицерами.

— Каждый из нас волен иметь свое собственное мнение, джентльмены, — пришел на помощь штурману капитан Скотт. — Однако смею заверить: лично у меня нет никаких сомнений относительно того, что наши предшественники-норвежцы действительно достигли полюса и выполнили всю намеченную программу. Это принципиально, господа[46]. Именно таким будет официальное мнение нашей экспедиции после возвращения в цивилизованный мир науки, прессы и имперских интересов.

— …А также злой молвы и хитроумных газетных сплетен, — уточнил ротмистр. — Кстати, об этом самом Пири, который то ли побывал на Северном полюсе, то ли вообще даже близко к нему не подходил. Мне доводилось кое-что слышать о нем из разговоров в офицерской среде. Судя по всему, это опытный проходимец, но не более того. Хотя и Фредерик Кук тоже особого доверия не вызывает.

— Не лучше ли оставить научный спор между этими исследователями на рассмотрение нашей академической науки? — миротворческим взглядом обвел своих спутников доктор Уилсон.

— Все мы, господа, должны придерживаться той правдивой точки зрения, что начальник экспедиции, — вообще не стал реагировать на реплику ротмистра Бауэрс.

— Подтвердить успех Амундсена и его спутников — это вопрос чести, — продолжил тем временем Скотт. — Я не желаю, чтобы его пребывание на полюсе подвергалось таким же сомнениям, каким подвергается пребывание на северном полюсе исследователей Фредерика Кука и Роберта Пири.

Но пока его спутники вели научно-географические споры, унтер-офицер Эванс, он же «мастеровой» экспедиции, выдернул полоз из ледяного тела и, используя кусок материи, из тех, которой полярники обычно застилали палаточный пол, принялся сооружать парус, который при попутном ветре помогал бы им тянуть сани. И вскоре капитан убедился, что на санях это неуклюжее на вид изделие вдруг начало выполнять ту же функцию, что и парус, установленный на баркасе. Убеждаясь в этом, то один, то другой полярник восклицал: «Как же мы раньше до этого не додумались?! Унтер-офицер, вы гений! Может, вы еще и крылья к саням приделаете, мыслитель вы наш?!»

Преодолев с помощью паруса три четверти мили, полярники установили жердь с британским флагом, тем, который должен был остаться на полюсе.

Как только полотнище взвилось на ветру, полярники встретили подъем «Юнион Джека»[47], выстроившись перед ним, а когда настала пора уходить на север, к базовому лагерю, каждый из них лично попрощался с флагом, задумчиво постояв перед ним и на прощание отдав честь. Отныне эта часть Антарктиды становилась частью их родины, их памяти, их души.

Запись в дневнике, которую оставил в тот вечер капитан Скотт, была особенно пространной, насколько вообще могли быть пространными записи, сделанные в жутких полярных условиях. И завершалась она словами: «Мы соорудили гурий, подняли наш бедный, униженный английский флаг и сфотографировались. На таком морозе сделать все это было нелегко… Итак, мы повернулись спиной к цели своих честолюбивых устремлений, и перед нами предстали восемьсот миль непрерывного пешего похода с грузом. Прощайте, золотые мечты!»

10

Он видел это оголенное женское тело на склоне зеленого холма и в то же время ощущал нежное тепло ее ног; он как бы с высоты птичьего полета рассматривал лунные овалы ее груди, и в то же время ощущал их трепет в своих ладонях; он улавливал белизну обессиленно разбросанных рук женщины, и в то же время явственно ощущал их у себя на шее…

Это был один из тех эротических снов, которые сливаются с реальным мировосприятием, причем слияние это происходит настолько чувственно и реалистично, словно это уже происходит не в земном сне, а в совершенно ином, каком-то астральном бытии. И какими же сладостными были эти прикосновения и ласки; и как мучительно было расставаться с этим земным видением, которое вроде бы и не исчезало из сна, а как бы растворялось в холодном ледяном поднебесье.

Даже приоткрыв глаза, капитан Скотт все еще физически продолжал ощущать свою близость с женщиной, которая не была ни его женой, ни одной из любовниц; которую он так и не узнал и даже не пытался узнавать. Она была просто Женщиной и воплощала в себе всю ту плотскую и чувственную тоску, которая все яростнее охватывала этого полярного странника, бродягу ледовых миров.

— Вы просили разбудить вас ровно в семь, сэр, — донесся до его слуха сипловатый голос лейтенанта Бауэрса.

— Вы правы, ровно в семь, — подтвердил начальник экспедиции, но так и не шевельнулся, продолжая лежать с полуприкрытыми, непомерно отяжелевшими и словно бы смерзшимися веками.

— Это время наступило, сэр.

— Да, оно наступило, — сонно повторил Роберт, не желая ни открывать глаза, ни возвращаться в сознание настолько, чтобы окончательно вернуться в холодную, снежными ветрами продуваемую палатку. — Там другой мир, лейтенант, там совершенной иной мир.

Скотт приподнял голову, увидел сквозь распахнутый полог снежную серость плато, на котором они заночевали, и отрешенно покачал головой.

— Я не хочу туда, лейтенант, — уже совсем явственно произнес он. — Туда я уже не хочу… Я смертельно устал, с меня достаточно.

— Увы, господин капитан, теперь нам уже никуда не деться. Хотя я понимаю: наши сны становятся все пленительнее и слаще.

— «Все пленительнее и слаще!» Какая глубокая мудрость, лейтенант, — иронично, хотя все еще сонно, улыбнулся Скотт. — Откуда она у вас в столь раннем возрасте? Так вот, я и хочу остаться в этом мире вечного сна, в котором все столь пленительно и сладостно.

— До него еще нужно дойти, сэр, поскольку этот мир — на другом континенте.

— Нет, лейтенант, он — здесь. На другом континенте — житейская суета.

Порыв ветра неожиданно швырнул в просвет палатки горсть зернистого снега, частицы которого охлаждающе осели на щеках Скотта. Это подействовало на него, как горсть воды, которую плеснули ему в лицо.

— Вам помочь встать, господин капитан?

— Было бы куда человечнее, если бы вы помогли мне остаться «ТАМ», — по-стариковски прокряхтел Роберт, распахивая полы спального мешка и лениво вываливаясь из него, — по ту сторону времени и сознания.

Позавтракать полярники, как всегда, решили во время первого привала, рассматривая утренний марш как своеобразную спортивную разминку.

— Идем на север, джентльмены! — объявил Скотт, как только сани стронулись с места. Причем объявил таким тоном, словно призывал их идти на штурм скрывающейся где-то за морозной дымкой цитадели. — Строго на север! Штурман экспедиции Бауэрс, следите за компасом!

— Есть, идти строго на север! — оживленно отозвался молодой штурман.

— А ведь «идем на север» звучит почти как «идем домой», — вздохнул Эванс. — Возвращаться, наверное, всегда легче.

— Если, конечно, с победой. Со щитом, а не на щите, — обронил ротмистр.

— Разве мы потерпели поражение? — возразил лейтенант. — Мы стремились дойти до полюса и дошли до него. Причем прошли своим маршрутом, которым до нас не шел никто другой. Мы составим карту этой части Антарктиды, представим нашим академикам снимки, рисунки и целую коллекцию камней, всевозможных минералов…

«А ведь Бауэрс прав, — ухватился за эту мысль капитан. — Сам тот факт, что у полюса мы оказались вторыми, корректировке уже не подлежит. А вот что касается оценки моей экспедиции, то здесь кое-какие возможности все еще возникают. Мы первыми высадились на материк, мы провели исследование обширной территории в районе базового лагеря, расположенного почти в шестистах милях от лагеря Амундсена. И к полюсу мы шли своим собственным маршрутом, который так и останется в истории покорения Антарктиды „маршрутом капитана Скотта“. Словом, не так уж все и безнадежно, старый моряк, — подбодрил себя Роберт. — Теперь главное — выстоять и дойти, выстоять и…»

Они спустились в неширокую низину, и взгляды всех пятерых устремились в противоположный склон её. Он казался достаточно пологим, однако напоминал, что впереди — обширный район, усеянный ледовыми кряжами и трещинами. Было бы хорошо, размышлял Скотт, если бы сохранился санный след, оставленный нами на пути к полюсу. Только вряд ли он сохранился в долинах и на плато, пройденных много дней тому.

— Вижу гурий! — прокричал лейтенант так громко, словно был впередсмотрящим на судне и ему открылась неведомая земля.

— Странно, нашего гурия там быть вроде бы не должно, — заметил начальник экспедиции. Но, как ни напрягал свое явно слабеющее зрение, разглядеть эту «метку бытия» посреди серой снежной равнины так и не смог. — Вернемся в Англию, предложу перейти ко мне на судно, лейтенант Бауэрс. Со временем из вас получится прекрасный морской офицер, командир боевого судна.

— Сочту за честь, сэр. В надежде на подобное приглашение я и стал лейтенантом Королевского военно-морского флота, базирующегося в Индии.

— Обо мне тоже не забудьте, господин капитан, — напомнил о себе унтер-офицер Эванс. — После Антарктиды любой шторм в океане покажется всего лишь мимолетным приключением.

Скотт качнул головой и про себя улыбнулся.

— Когда-то давно с таким же убеждением я поступал в Морскую школу. Сколько же раз я убеждался потом в своей неправоте и легкомыслии! Хотя мне тоже кажется, что после похода к полюсу, никакой, пусть даже самый трудный переход через океан уже не страшен.

Тем временем строение скандинавов постепенно проявлялось из монотонной желтоватой пелены, приобретая незавершенные, какие-то несуразные формы.

— Если гурий — значит, опять норвежцы наследили, — заверил их обоих Отс. — Такое впечатление, что своими снежными «болванчиками» они застроили все пространство от Моря Росса до полюса.

— До чего же вы ворчливы, ротмистр, — покачал головой командир экспедиции, не высказывая при этом ни намека на раздражение.

В начале экспедиции, когда в базовом лагере находилось множество людей, Роберт, сам по себе человек молчаливый, относился к «говорунам» предвзято. Но теперь, когда они, пятеро, оказались в узком, неизменном кругу — перед лицом непознанного ледяного континента, он понял, что был неправ. Как только разговоры во время очередного перехода иссякали, тут же наступала депрессия: люди ударялись в воспоминания, углублялись в свои боли и тревоги, впадали в транс при виде бесконечной и в самой сути своей гибельной пустыни.

Гурий действительно оказался норвежским. И хотя он указывал на обратный путь группы Амундсена, уходя от него строго на юг, англичане довольно быстро вышли на свой собственный след. Впрочем, и этот след вновь привел их к полозу, на котором норвежцы закрепили свой черный флаг.

— А вам не кажется, джентльмены, что в свое время норвежцы умышленно отклонились от прямого курса на юг, на полюс, чтобы вывесить этот свой «Веселый Роджер»[48]на нашем пути? — спросил Отс, оставляя свою санную упряжь и приближаясь к «метке бытия».

— Мне тоже так показалось, — отозвался Уилсон, усаживаясь на краешек саней. — А это уже меняет отношение к самому флагу. Причем было бы понятно, если бы речь шла о флаге норвежском…

Подозрение о том, что норвежцы специально отклонились от курса, чтобы, вычислив маршрут англичан, уведомить их о своем присутствии задолго до подхода к полюсу, закралось у Скотта еще во время первого свидания с этой меткой. Теперь же он почти убедился в недружественности этого поступка.

Мало того, он вдруг понял, что таким образом норвежцы еще и пытались воздействовать на настроение, на психику своих соперников. И трудно утверждать, что им это не удалось. «„Как исследователи, они пали духом еще там, на полюсе, при виде норвежского флага на полюсной стоянке Амундсена. Физическая смерть их была уже вопросом времени“ — вот что скажут летописцы Антарктиды, если нам не удастся вернуться на судно живыми», — подумалось Скотту.

— Унтер-офицер, дружище, — вырвал его из потока мыслей голос Отса, — сделайте одолжение: снимите этот пиратский флаг викингов и вывесьте что-либо наше, и поприличнее.

— В самом деле, Эванс, — поддержал он ротмистра, — снимите-ка этот «Веселый Роджер», дабы он не осквернял нашу полярную тропу, и поднимите на ветру наш английский парус.

— Я тоже думаю, что так будет справедливее, — признал унтер-офицер.

Наблюдая, как Эдгар Эванс возится с флагом норвежцев, Скотт достал из вещмешка дневниковую тетрадь и записал: «Пятница, 19 января. До завтрака пройдено восемь с половиной миль, температура воздуха минус двадцать девять. Вскоре после того как мы покинули полюс, мы наткнулись на норвежский гурий и на наши собственные следы. Прошли ими до зловещего черного флага, который первым известил об успехе наших предшественников; забрали флаг, а до флагштока прикрепили свой парус и теперь расположились в полутора милях дальше от наших следов. Вот и все пока что о норвежцах…»

— Лагерь устраиваем прямо здесь? — спросил каптенармус.

— Ни в коем случае, — поднялся Скотт, пряча дневник в вещмешок. — Проходим еще полторы мили и там, установив собственный гурий, разбиваем лагерь. Я даже поведал об этом в своем дневнике.

— Согласен, только не здесь, — мгновенно отреагировал Отс. — Порой место стоянки тоже становится вопросом принципа. К тому же приятно будет осознавать, что завтракаем-то мы еще на полторы мили ближе к спасительному судну.

— И как только настанет время привала, вы, Уилсон, — распорядился начальник экспедиции, — позаботьтесь о достойном окружающих вас джентльменов завтраке.

— Поскольку все мы достойны его, сэр, — великосветски склонил голову доктор, еще в самом начале экспедиции к полюсу добровольно взявший на себя обязанности кока.

11

Надвигавшиеся на полярных странников снежные тучи осыпали их уже даже не снегом, а градом бритвенно-острых ледяных кристаллов. Они врезались в щеки, болезненно обжигали нос и губы, ослепляли световыми переливами глаза, и, казалось, сам воздух этой горной, неприспособленной к жизни «планеты» превращали в какое-то кристаллическое месиво.

Время от времени сквозь эту светло-серую, с пепельным налетом, пелену прямо над ними проявлялось солнце. Однако, не прибавляя ни тепла, ни света, оно заряжало мириады кристалликов каким-то странным, убийственным для зрения полярников блеском, от которого, как и от самого светила, людям хотелось как можно скорее избавиться. Все они в той или иной мере страдали «полярной слепотой», при которой солнечный свет порождал в глазах странников некую синеватую темноту; а сами лучи раздражали их, заставляли слезиться и вызывали режущую, песочную боль.

Санная нагрузка была теперь относительно легкой, к тому же попутный ветер наполнял парус их полярной «ладьи», и тем не менее двигаться становилось все труднее и труднее. Дело в том, что между снежным настом и полозьями санок пролегал слой все той же кристаллической массы, который лишал полозья способности скользить. Порой создавалось впечатление, что они тащат свои сани не по снегу, а по каменистой пустыне. И даже то, что полярники старались идти по своему старому, трехдневной давности, следу, уже не спасало их. Тут и там эти следы были засыпаны снегом и на них образовывались плотные угловатые заструги.

— Странно, — возмущался Бауэрс, в очередной раз внимательно осматривая пространство впереди себя, — мы теряем свои следы уже на четвертый-пятый день, в то время как следы норвежцев сохранились даже спустя месяц после их визита на полюс.

Скотт и сам задумывался над этой странностью, и хотя объяснялась она особенностями погоды, ответ Отса показался ему вполне приемлемым:

— Кажется, мы с вами, лейтенант, купили билеты на судно не того класса, которое достойно нас. Вот Антарктида и принимает нас, как незваных гостей или нищих родственников. Отсюда и все наши беды.

«Что значит: „Не того класса“?! — мысленно возмутился полковник флота. — Что этот драгунишко позволяет себе?!» Однако высказать свое возмущение вслух так и не решился.

— Ну, пока что ничего особого не произошло, — возразил вместо него Бауэрс.

— Произошло, штурман, произошло, — решительно настоял на своем Отс. — Жаль только, что вы не способны понять это.

Он шел без лыж, и капитану не раз казалось, что этот рыжий худенький коротышка вот-вот устанет семенить своими коротенькими ножками и выбьется из сил. «Плохо было бы нам без лыж, — записал он недавно в своем дневнике, — хотя Бауэрс и без них умудряется пробираться сквозь мягкий снег, не очень-то напрягая свои коротенькие ножки».

Держался лейтенант по-прежнему в первой паре, между Скоттом и Уилсоном, только чуть позади. Но как только группа оказывалась в низине и устраивала себе передышку, этот неутомимый, почти подросткового вида человечек оставлял свои лямки и бросался к ближайшей возвышенности, чтобы оттуда осмотреть пространство, оценить обстановку, обнаружить очередной гурий, а главное, определить маршруты подъема и спуска.

Во время каждого из этих разведывательных рейдов Бауэрс терял силы и время, которое другие использовали для отдыха. И хотя Скотт все чаще запрещал ему прибегать к подобным вылазкам, каждое донесение лейтенанта помогало ему сориентироваться: ставить парус или не следует, надевать лыжи или какое-то время лучше обойтись без них?…

«Маленький Бауэрс — чудо природы, — восхищался его выносливостью и незаменимостью Скотт, прежде чем перевести из вспомогательной партии в основную, полюсную. — Он во всем находит наслаждение… Кроме заведования припасами, он ведет самый тщательный и последовательный метеорологический журнал, а теперь еще и взял на себя обязанности фотографа, а также принялся вести астрономические наблюдения. Он не уклоняется ни от какой работы. Его трудно заманить в палатку; о холоде он словно бы забывает и, лежа в своем мешке, пишет или обрабатывает наблюдения, когда другие давно спят».

Провизия была на исходе, когда они наконец увидели на небольшой возвышенности два гурия, поставленных метрах в трех друг от друга, а между ними — небольшое иглу.

— Впереди «Южный склад»! — возвестил своих спутников глазастый Бауэрс. — Хорошо, что мы сразу же обнаружили его, иначе послезавтра уже остались бы без ужина.

Этот был тот последний склад, благодаря которому они разгрузили сани перед броском на полюс. Перед выходом к полюсу Скотт чуть было не вернулся к нему. Он не знал, какая погода ждала их на полюсе, и решил, что слишком опрометчиво было оставлять продукты, уходя в эту мистическую неизвестность, в которой мороз, по представлениям все того же Шеклтона, способен достигать шестидесяти градусов; где могли царить седые дымчатые туманы и непрерывно дуть штормовые ветры. Вот и возникал вопрос: что произошло бы, если бы в районе полюса пришлось задержаться хотя бы на двое-трое суток?

В фантазиях всех, с кем Скотту приходилось общаться, эта местность и в самом деле должна была таить в себе нечто мистическое, представая в виде такой же заоблачной вершины, какими представали перед альпинистами вершины Джомолунгмы или Килиманджаро. Теперь же он ужасался тому, какое разочарование вызовут у многих его рассказы и фотографии Бауэрса, из которых станет ясно, что на самом деле вершина планеты представляет собой заунывную снежную равнину, вообще ничем не примечательную, которую можно было пройти, даже не догадываясь о том, куда именно тебя занесло.

— На сколько дней заложено в этом нашем лагере провианта? — поинтересовался он у Бауэрса.

— На четыре дня. И до следующего лагеря — порядка пятидесяти пяти миль, которые мы должны пройти максимум за семь суток.

— Как считаете, лейтенант, дойдем? — вполголоса спросил Скотт, чтобы не привлекать внимания остальных полярных странников.

— Если продержится такая же погода, как сейчас. Хотя бы такая же, поскольку лучшие времена антарктического лета мы уже потеряли.

— Почему «потеряли»? — рассудительно возразил капитан. — Мы его использовали для экспедиции на полюс, для обширных исследований.

— Возможно, я неточно выразился. Но, судя по всему, Амундсен уже довел свой отряд до базы «Франхейм».

— Вряд ли, — процедил Скотт, удивляясь тому, что Бауэрс решился заговорить об Амундсене.

Лейтенант ведь прекрасно знал, что каждое упоминание об успехе Норвежца воспринималось начальником экспедиции как упрек.

Как-то само собой случилось так, что после снятия «пиратского» флага Амундсена, о его экспедиции никто речи не заводил, словно на эту тему было наложено табу. Хотя капитан вроде бы и не требовал этого.

— К сожалению, в своей записке Амундсен не указал, сколько дней ему понадобилось, чтобы дойти до полюса. Тогда у нас появился бы ориентировочный срок.

— Только вряд ли он пригодился бы для определения пути нашей экспедиции, — заметил Эванс. — Мы избрали своеобразный и не самый лучший метод достижения цели. Теперь это уже очевидно.

Скотт и Бауэрс удивленно взглянули на унтер-офицера. До сих пор от каких-либо оценок организации похода он старался воздерживаться. Однако их недоумение Эванса не смутило.

— Так или иначе нам придется проанализировать степень подготовленности экспедиции, оценить её план и снаряжение, — рассудительно заметил он. — Это важно будет для тех, кто придет в Антарктиду после нас[49].

— Вы правы, — угрюмо проговорил Скотт. — Изучение опыта предшествующих экспедиций всегда было частью общих полярных исследований, и никуда от этого не деться.

Внимательно присмотревшись к выражению лиц собеседников, капитан пробормотал еще какие-то слова, смысл которых разобрать им не удалось, и направился к своей упряжке.

12

Просыпался капитан под завывание ветра. Выглянув из палатки, он увидел желтый полукруг солнца, который едва-едва очерчивался в заснеженном полярном поднебесье. В этих краях все еще продолжался полярный день, и солнце вершило свою круговерть, исчезая разве что за густой пеленой снежного тумана, но и оттуда оно умудрялось являться взору человека — по-неземному холодное и столь же по-неземному далекое и безразличное.

Когда проснулись все остальные члены экспедиции, метель уже разыгралась настолько, что даже мечтать об очередном переходе было бессмысленно.

— Если мы решимся убрать палатку, то рискуем сбиться со следа, после чего вряд ли сможем выйти на контрольную «метку бытия», — заключил Бауэрс, первым вернувшись из вынужденной прогулки по поводу естественной надобности. Остальным еще только предстояло пройти через сию мучительную в полярных условиях процедуру. — И найти ее потом будет очень сложно.

— Не кажется ли странным, капитан, — проговорил Уилсон, — что пугает нас блужданием всегда один и тот же человек — штатный навигатор экспедиции?

— Это он из перестраховки, — предположил Скотт.

— А еще потому, что подобное буйство природы лучше пересидеть хоть в каком-то укрытии, — добавил уже сам Бауэрс. — А еще приятнее — попросту проспать его.

После завтрака полярники провели несколько часов в гнетущем молчании. Даже неугомонный Отс присмирел и мирно лежал в своем мешке, время от времени лениво ворочая головой, чтобы держать в поле зрения всех остальных членов команды; а еще через каждые полчаса требовал от лейтенанта докладывать обстановку за стенками палатки.

Причем Бауэрс подчинялся безропотно, зная, что этим же интересуется и командир экспедиции, который колдует над своим дневником, и Уилсон, при свете лампы рассматривавший камни из коллекции своих минералов. Однако ответ был лаконичным и всегда одинаковым: «Пресквернейшая погода, сэр. Пре-сквер-нейшая, должен вам доложить!»

Члены экспедиции понимали, что надеяться особо не на что, поскольку с каждым днем погода будет только ухудшаться. Поэтому каждый потерянный таким образом час лишь усугублял их положение. Они теряли время, теряли темп продвижения, расходовали продовольствие и керосин, запасы которых были рассчитаны на сутки и мили переходов.

Однако на сей раз именно Отс своим особым чутьем уловил перемены в погоде, поспешно выбрался из палатки и объявил, что можно готовиться к выступлению.

— Но ведь ветер вроде бы не стихает? — усомнился капитан. — Скорее, наоборот…

— Это последние порывы, — объяснил ротмистр, на четвереньках, по-медвежьи стоя в проходе палатки. — Советую приступить ко второму завтраку, чтобы потом уже идти без привалов.

Вроде бы никто и не поверил ему, но все вдруг ощутили приступ голода и молча принялись кипятить воду, чтобы приготовить себе какао и поесть пеммиканы с сухарями и коровьим маслом.

Увлекшись пиршеством, они не сразу заметили, что прогноз Отса каким-то странным образом осуществился. Обратили на это внимание, лишь когда сам ротмистр выбрался из палатки и архиерейским басом прокричал:

— Солнце! Джентльмены, все — к санкам, я вижу солнце!

Выползая из полузасыпанной снегом палатки, полярные странники разочарованно отыскивали взглядами зависающее под низким серым куполом неба светило — неяркое, источающее ледяной холод и окаймленное каким-то угрожающе багровым серпантином. Никакого ликования этот божий светильник вызвать был не способен, однако полярники радовались ему, как «робинзоны» — показавшемуся вдали случайному паруснику.

Впрочем, радоваться и в самом деле было рановато. Пурга действительно утихла, но, прежде чем тронуться в путь, полярникам пришлось сначала очистить полозья, борта и поклажу саней от снега и наледи, а затем в течение нескольких часов тащиться по плоскогорью, на котором небольшие ледяные поля перемежались с высокими застругами. К тому же под вечер им пришлось подниматься на плато, на склонах которого сани казались совершенно неподъемными, и люди буквально выбивались из сил. То один, то другой из них на этом бесконечном склоне спотыкался и падал, причем все чувствовали, что подниматься становилось все труднее. Вот только капитан Скотт права на привал или хоть какой-то отдых не давал.

— Кстати, сегодня воскресенье, — не выдержал наконец Эванс, — и было бы по-христиански, если бы мы отдохнули и помолились местным ветрам и духам.

— Советую думать только о том, что вскоре мы окажемся в теплых южноафриканских морях, в неприлично уютных каютах, — посоветовал Бауэрс.

— Почаще растирайте лицо, ротмистр, — добавил доктор.

— Иначе не пользоваться вам больше успехом даже у провинциальных новозеландских леди, — решил окончательно развеять его мрачные мысли Эванс. И был неприятно удивлен, услышав неожиданный вердикт врача:

— Вас, унтер-офицер Эванс, это касается еще в большей степени, нежели закаленного африканским солнцем ротмистра британских драгун.

Об этом вердикте Скотт вспомнил два дня спустя, когда, сидя в насквозь промерзшей палатке, полуобмороженными пальцами выводил: «Выступили при небольшом ветре по трудной дороге. Затем ветер усилился, и мы до завтрака прошли 8,7 мили, когда уже разыгралась настоящая метель. Старый след очень выразительный, и мы легко могли придерживаться его; это большая удача.

Днем пришлось распорядиться иначе. Можно было распустить весь парус. Бауэрс вцепился в сани, Эванс и Отс должны были удлинить постромки. Мы пошли очень быстро и оказались бы недалеко от второго склада, если б Уилсон вдруг не заметил, что у Эванса отморожен нос: побелел и затвердел. Решили остановиться на ночь в шесть сорок пять. С большими усилиями поставили палатку, но, хорошо поужинав, теперь чувствуем себя неплохо».

Капитан уже хотел отложить карандаш и поместить дневник в вещмешок, но, немного поколебавшись, решил изложить то, что его в последние два дня серьезно беспокоило.

«Эванс несомненно очень болен. Пальцы у него в волдырях, а нос серьезно поврежден частыми обморожениями. Сам он очень скучает, заботится о себе, а это плохой признак. Уилсон, Бауэрс и я здоровы и бодры, насколько это возможно в нынешних условиях. У Отса очень мерзнут ноги. Так или иначе я буду очень рад, когда сойдем с вершины. Мы всего лишь в тринадцати милях от склада и должны завтра же туда дойти. Погода вроде бы проясняется. Пошли нам, Господь, хоть немного заметный след до склада, который называется „Триградусным“, а там уже не так страшно…»

Скотт несколько раз порывался продолжить эту запись, но так и не смог собраться ни с силами, ни с мыслями. Онемевшие от мороза пальцы попросту отказывались слушаться его и угрожающе деревенели, а мозг спасительно отключался, предаваясь упоительной дреме, в состоянии которой капитан только и мог восстанавливать свои силы и спасать свою психику.

Но в тот момент, когда капитану показалось, что он уже окончательно уснул, сквозь эту дрему к нему явственно пробился журавлиный клич. Он был настолько громким и выразительным, что, встрепенувшись, Роберт отбросил дневник, буквально вырвался из спального мешка, словно из трясины, и метнулся к выходу.

Ночь, как всегда, оказалась понятием условным, при полярном дне восход и заход солнца исчислялся какими-то минутами низинного поднебесного стояния. Тем не менее Скотт вдруг со всей мыслимой выразительностью увидел привычный, «земной» закат солнца и большой птичий клин вдали; и услышал, как откуда-то из предзакатной багровости доносится крик журавлиной стаи, возникавший вслед за призывным, душераздирающим кличем вожака.

Все это представлялось настолько реалистичным, что прежде чем осознать, что он оказался во власти галлюцинаций, Роберт интуитивно подался вслед за стаей, словно пытался догнать ее и присоединиться, догнать и…

— Капитан, сэр! — вдруг остановил его решительный голос Отса, в баритонной хрипоте которого мгновенно растворились и крик вожака, и видение клина.

— Но там… — пробормотал он, как бы оправдываясь.

— …Но и там тоже ничего нет, капитан, — бесцеремонно возвращал его к реальной действительности драгунский ротмистр. — Ничего, кроме сотен миль хорошо известного вам «ледового безумия».

Только теперь Скотт окончательно прозрел и обратил внимание, что давно пересек старый санный след экспедиции и почти на два десятка шагов углубился в промежуток между высокими обледеневшими застругами. Осмотревшись, Роберт осенил себя крестом спасения, к которому, как всякий моряк-фаталист, прибегал крайне редко, и подумал, как было бы хорошо, если бы Лоуренс не остановил его. Впрочем, тут же прикрикнул на себя: «Опомнись! „Уйти“ сейчас — все равно, что броситься к спасательной шлюпке, не позаботившись о спасении команды!»

— Вы правы, Отс, — покаянно покачал он головой, вновь поражаясь точности определения, которое еще в самом начале этой полярной одиссеи дал Антарктиде командир «Терра Новы» лейтенант Эдвард Эванс. — Вы, как всегда, правы: ничего, кроме «ледового безумия».

— И все же, что это было: паруса на горизонте, видение родного дома, зов матери? — сильно прихрамывая, подался ему навстречу ротмистр.

— Очевидно, все вместе, — стараясь не встречаться с ним взглядом, проворчал Скотт. — Только доходило до моего сознания в виде зова журавлиной стаи.

— Стаи? Журавлиной? — многозначительно переспросил Лоуренс. Капитан не уловил в его словах такой привычной и уже порядком поднадоевшей «кавалерийской иронии».

— Однако из моих уст ничего подобного не слетало, Отс, — тут же решил подстраховаться начальник экспедиции. Не хватало только, чтобы Бауэрс, или доктор Уилсон вдруг решили, что с начальником экспедиции творится что-то неладное. — Во всяком случае, вы ничего такого не слышали. Из палатки я уходил по естественной надобности — только-то и всего.

— Это понятно, сэр. Но позволю себе заметить: именно с этого, с журавлиной стаи на горизонте, или еще какой-то чертовщины, обычно все и начиналось. Там, у нас в полку, на изможденной земле Южной Африки, в прериях Трансвааля.

— Начиналось с этого, говорите, ротмистр? И что, существовало какое-то противоядие?

— От того душевного яда, которым отравляем сами себя?! Даже такие мудрецы, как доктор Уилсон, в нашем умственном кавардаке бессильны, сэр, — поддерживал его Отс за руку, хотя сам передвигался с большим трудом, явно пересиливая боль. — Старайтесь, как можно реже замыкаться в себе и оставаться наедине со своим дневником. Возможно, я потому и болтаю порой всякий вздор, что боюсь, как бы однажды, сквозь пелену одиночества, в сознание мое не ворвался такой вот крик журавлиной стаи.

Выслушав это, Скотт впервые за все время их знакомства посмотрел на ротмистра с явным уважением, и даже с признательностью. Оказывается, ни там, на основной базе, ни в полубредовой суете полярного похода, он так и не сумел по-настоящему присмотреться к этому человеку.

13

Четверо полярных скитальцев уже стояли у саней, а Эванс все еще продолжал возиться с походной обувью, точно так же, как вчера вечером он возился со своими ночными сапогами[50]. Скотт повелительно взглянул на Бауэрса; лейтенант кивнул и вернулся в палатку, чтобы поторопить, а то и помочь товарищу.

— Я так полагаю, что ноги унтер-офицера вообще вскоре откажутся служить ему, — вполголоса проговорил капитан, приблизившись к врачу.

— Откажутся служить как путешественнику, решившемуся на такой переход, — уточнил Уилсон, задумчиво глядя на собственные изрядно истоптанные сапоги. — Обувь не успевает просушиваться, в тридцатипятиградусный мороз мы выходим в насквозь промокших сапогах.

— Если мы сделаем суточный привал, вы сможете чем-то помочь унтер-офицеру?

— Применю мази, дам небольшую дозу обезболивающего, чтобы он поспал дольше обычного, а значит, набрался сил. Но ровно через два-три часа похода он вновь окажется в том же состоянии, в котором находится сейчас.

— Хотите сказать, что мы лишь зря потеряем сутки?

— Вместе с продуктами, которых нам может не хватить до следующего склада, — молвил Отс.

— Даже если бы мы изыскали возможность устроить себе недельный отдых, все равно общего характера состояния Эванса это не изменило бы. Спасти его может только госпиталь. И еще уход в условиях нашей основной базы или хотя бы корабельной каюты. Но самое страшное не это.

— А что же?

— То, что вскоре все мы окажемся в том же состоянии, что и Эванс. Возможно, с разницей в пять-шесть дней. В том числе и я, потому что…

— Сейчас меня беспокоит состояние Эванса, доктор, — жестко прервал его Скотт, как прерывал каждого, кто пытался затевать с ним разговор о приближающейся гибели экспедиции. — Именно его. При всем уважении к вам, вашему состоянию и конечно же вашему просвещенному мнению.

— Прошу прощения, сэр. Просто я пытался говорить с вами языком медика.

— Если языком медика, то коротко и ясно ответьте мне на один вопрос: сколько дней Эванс еще может продержаться?

— Максимум неделю. При условии, что перед сном мы будем заниматься его ногами и носом, спасая то и другое от гангрены.

— Вот и настаивайте на этом, доктор, настаивайте.

Они молча, сочувственно проследили за тем, как Бауэрс помогает унтер-офицеру выбраться из палатки. Заметив, что все трое обратили на него внимание, Эванс вырвал руку из руки лейтенанта, чтобы показать, что ни в какой помощи не нуждается.

— Если вы ждете меня, джентльмены, то я готов, — проговорил он, впрягаясь в лямки и недоуменно глядя на своих спутников, которые все еще оставались по обе стороны от саней.

Состояние Эдгара не просто беспокоило начальника экспедиции, но и вызывало горечь и недоумение. Он с трудом понимал, что произошло с этим рослым, почти могучего телосложения человеком. На этого унтер-офицера капитан возлагал особые надежды — физически наиболее сильный, уравновешенный, а главное, умелый и по-настоящему мастеровитый, он казался незаменимым и при ремонте саней, и при закреплении поклажи на них или разбивке лагеря, и когда приходилось тащить сани на очередную возвышенность.

И вдруг оказалось, что именно он, Эванс, сдал первым; состояние именно его здоровья вызывало сейчас наибольшую тревогу у доктора Уилсона. Но даже доктор не мог понять, почему Эванс и Отс так быстро мерзнут и так часто обмораживаются. Когда следующим вечером капитан спросил об этом Уилсона, уже после того, как драгун и унтер-офицер скрылись в палатке, тот с академической многозначительностью ответил:

— На мой взгляд, это вызвано двумя причинами, сэр: особенностями восприятия их организмами тех очень сильных и влажных морозов, во власти которых мы здесь оказались, и общей ослабленностью этих людей.

— Вот оно, значит, как…

— Вопрос в том, что, собственно, дает нам знание этих причин? — тут же добавил доктор, как бы упрекая командира экспедиции в желании вникать в подобные медицинские тонкости.

— Нам, возможно, уже ничего, — угрюмо согласился Скотт. — Однако мы должны понять причины, чтобы охарактеризовать их, донести до сведения наших последователей.

— Если бы мы включили в группу гренландских эскимосов, то убедились бы, что они воспринимают антарктический мороз как естественную среду обитания. Точно так же, как они воспринимают морозы Гренландии, Канадского Севера или Аляски.

— Именно поэтому Амундсен и включил группу северных аборигенов, точнее, эскимосов, в список своей команды, — задумчиво согласился с ним полковник флота, чуть ли не после каждого слова решительно кивая головой.

— И не только эскимосов. То же самое касается и некоторых других индейцев Полярного Севера, — попытался доктор уйти от опасной для Скотта темы подготовки Норвежцем своей полярной команды.

— То есть нужен специальный отбор кандидатов в полярники, — вновь согласно кивнул начальник экспедиции.

— Причем не по тому, принадлежит тот или иной человек к касте морских офицеров или нет, и какую сумму он пожертвовал в фонд экспедиции. Уж извините за откровенность, сэр.

— Не нужно всякий раз извиняться. В эти решающие дни мы должны быть предельно откровенны друг с другом.

— Но окончательно откровенными должны оставаться только мы с вами, сэр, и только в разговоре между собой. С Эвансом и Отсом в каких-то ситуациях мне придется беседовать осторожно, как с пациентами, заботясь об их настроении, душевном состоянии.

— Принимается, док. Кстати, вы заметили: когда нам удается хоть в какой-то степени увеличить наш рацион, мы это делаем.

— Слишком редко и очень уж в незначительной степени, господин капитан, — сурово заметил доктор.

— Я ведь подчеркнул, что по мере наших совершенно убогих возможностей. Там, на основной базе, мы могли хоть как-то восполнять наши запасы мясом моржей, тюленей, пингвинов, наконец. Здесь же у нас нет абсолютно никаких резервов.

— Пока что нет, но вскоре они появятся. Как только мы достигнем стоянки лагеря «Бойня», нужно будет отыскать туши убитых нами лошадей и посадить группу на мясные бульоны, на усиленное питание. При таком морозе мясо, уверен, прекрасно сохранилось. Правда, чтобы обеспечить себя витаминами, северные племена поглощают свежую кровь оленей и всевозможные настойки из трав; а еще едят сырую рыбу, насыщаются тюленьим и моржовым мясом и жиром, питаются яйцами птиц.

— И жуют только им известные листья и ягоды, плоды тундры, которыми запасаются на зиму, — продолжил его перечень полковник флота. — О чем мы с вами тоже не позаботились.

— И снова потому, что не обратились к житейскому опыту эскимосов.

— Когда вы в очередной раз акцентируете на этом внимание, я тут же представляю себе, как будет выглядеть тот перечень обвинений, который неминуемо выдвинут мне в Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке, а главное — в Британии, как только там станет известна окончательная судьба нашей экспедиции. Не тушуйтесь, я сказал это не в упрек вам; так, раздумья вслух.

— Как и я тоже — без какого-либо упрека… Сама ситуация вынуждает.

Они прохаживались между палаткой и санками и разговаривали вполголоса, зная, что Эванс и Отс в это время уже кипятят на примусе воду для чая и подогревают кубики пеммикана, а каптенармус Бауэрс раздает сухари и остатки масла.

— Как жаль, что мы с вами находимся не в тундре, а в Антарктиде, где не имели возможности запастись хоть каким-то полезным зельем, — заметил Скотт.

— Наш рацион вообще лишен каких бы то ни было витаминов, сэр. Более бедного на витамины питания даже представить себе невозможно. Не забывайте, что все мы уже больны цингой, основной причиной которой как раз и является отсутствие полноценной пищи.

— Воспринимаю это как горький упрек, но признаю, что он справедливый.

— Благодарю за понимание, сэр. — Уилсон достал платок и промокнул глаза, словно их застилали слезы. — Как у вас со зрением, капитан?

— Порой мне кажется, что вот-вот ослепну.

— У меня точно такое же ощущение. Как только появляется солнце, так сразу же дает знать о себе «снежная слепота».

Они впряглись в сани и с трудом сдвинули с места примерзшие полозья. Снег оказался слишком мягким и влажным, поэтому сани въедались в него глубже обычного, да и скольжение было отвратительным. Однако капитан не роптал. Он уже привык к тому, что нормального «санного» снега в Антарктиде почти не бывает и что всеразъедающая влажность, сопровождавшая каждый морозный антарктический день, становится неотъемлемым атрибутом их бытия и самой опасной преградой к их выживанию.

— Неужели это «ледовое безумие» когда-нибудь кончится, господин капитан? — уже даже не проговорил, а скорее простонал Отс, шедший вслед за Скоттом, во второй паре.

— Если это произойдет, весь дальнейший путь уже будет называться увеселительной прогулкой. Не будь этого безумия, Антарктида превратилась бы в еще один заурядный архипелаг, наподобие Фолклендских островов или Земли Франца Иосифа.

— Как мне хотелось бы оказаться сейчас на самом заурядном пляже любого из Гавайских островов… — еще выразительнее простонал ротмистр-магнат.

14

Скотт посмотрел вдаль, на горизонт, в котором горы сливались с поднебесьем. Подсознательно ему вновь хотелось увидеть где-то там, вдали, журавлиную стаю, пусть даже призрачную. Остановившийся возле него Отс перехватил взгляд капитана и посмотрел в том же направлении.

«Наверное, решил, что у меня вновь галлюцинации, — подумалось капитану, признательному за то, что ротмистр не рассказал остальным членам группы о недавней слабости командира. — Но вряд ли понимает, как мне хочется возродить их».

Чем в более сложной ситуации они оказывались, тем тщательнее полковник флота следил за тем, чтобы не уронить авторитет, сохранить свою физическую и моральную форму, хоть в каком-либо проявлении не предстать перед полярными скитальцами слабым, растерянным или неумелым.

— Склад! — вдруг донесся из вершины небольшой возвышенности голос Бауэрса. Воспользовавшись небольшим привалом, он надел лыжи Уилсона и отправился в разведку. Группа оказалась на большом ледяном поле, старый след на котором определить было почти невозможно, и лейтенант-навигатор опасался, что они вновь собьются с курса. — Там действительно склад! Я вижу флаг!

Услышав это, Уилсон и Отс подняли руки и победно потрясли кулаками. Из-за сильной пурги они почти сутки вынуждены были проваляться в палатке, ожидая возможности вновь тронуться в путь. Чтобы сэкономить провизию, полярные странники отказались от второго завтрака и уменьшили порции за обедом. Ситуация была катастрофической, и сегодня в течение всего дня они шли молча. Лишь однажды основательно осунувшийся богатырь Эванс, который, похоже, больше всех страдал от голода, попытался затеять разговор о еде, но Скотт жестко пресек его, напомнив о суровом уговоре: если провизия на исходе, о еде — ни слова.

Раньше, правда, этот уговор касался еще и женщин, однако теперь все они пребывали в таком состоянии, что сугубо мужское требование «О еде и женщинах — ни слова» во второй своей части уже теряло свою актуальность.

Не дожидаясь возвращения лейтенанта, четверо оставшихся полярников налегли на сани — двое тащили, двое подталкивали, — и вскоре, поднявшись на небольшое плато, действительно увидели шест, воткнутый в довольно высокий гурий.

— Кажется, мы опять спасены, капитан? — проговорил Уилсон, занимая свое привычное место в санной «упряжи» рядом со Скоттом.

— А значит, духи Антарктиды нас все еще хранят, — ответил тот, осматривая гурий в подзорную трубу. Это только глазастый Бауэр мог с такого расстояния увидеть на шесте флаг, а Скотту пришлось прибегнуть к «дьявольскому глазу», как когда-то называли этот инструмент пираты.

Из-за частых снежных туманов капитан пользовался трубой очень редко, поскольку она оказывалась бесполезной, а в какое-то время совершенно забыл о ней, спрятанной в том же ящике, в котором хранились резервные медикаменты и бинты доктора. Однако на прошлой стоянке доктор напомнил об этой «штукенции», и теперь Скотт нес ее в своем рюкзаке.

До склада оставалось еще около полумили, но полярные скитальцы подняли на санях парус и с попутным ветром, который буквально сгонял их с возвышенности, начали спускаться с такой скоростью, словно соревновались с кем-то на бегах.

Перегрузив провизию на санки, они быстро поставили палатку и устроили себе «пиршество скелетов», как мрачно пошутил Эванс, намекая на то, насколько все они отощали. После более или менее сытного обеда самое время было отдохнуть, однако капитан первым вышел из палатки и стал у лямки саней, молчаливо давая пример остальным.

— Мы потеряли почти сутки. Пока держится погода, нужно идти, — объяснил он, когда Эванс и Бауэрс окончательно зачехлили и укрепили на санках их отяжелевшую от провизии поклажу. — Сколько до следующего склада, лейтенант?

— Я сверялся по своим записям. Восемьдесят девять миль, сэр. Склад именуется «Трехградусным».

— Восемьдесят девять миль?! — в ужасе переспросил Отс. — Неужели мы когда-нибудь доберемся до него?

— Возможно, не все, — болезненно сморщился Эванс, — но доберемся. Впереди нас ждут или склад, или небо.

— Не паниковать, унтер-офицер, — усовестил его полковник флота, — только не паниковать. Держитесь, как перед решающим боем.

Бауэрс хотел было вернуть лыжи Уилсону, однако тот заявил, что у лейтенанта лыжня получается ровнее и после установки паруса шел рядом с санками, время от времени помогая своим спутникам преодолеть сугробы и заструги.

Когда накануне Нового года обнаружилось, что они потеряли лыжи Бауэрса, все жалели лейтенанта и, считая, что для него это может закончиться трагически, старались на какое-то время делиться с ним своими. Если бы это был сугубо лыжный поход, без тяжелых санок, «безлыжный» лейтенант в самом деле оказался бы в очень трудном положении и стал бы обузой для всей группы. Однако движение в саночной упряжи уравновешивало его возможности с возможностями остальных полярных скитальцев.

Впрочем, дело не только в этом. Доктор Уилсон вдруг обнаружил, что Бауэрс — единственный, кто до сих пор ни разу не обморозил свои ноги, а потому пришел к удивившему его выводу: остальные обмораживались потому, что шли на лыжах, к тому же медленно. В то время как при ходьбе пешком ноги согревались значительно быстрее. Другое дело, что низкорослому коротконогому лейтенанту приходилось при этом идти в быстром темпе, особенно когда спускались с плато или с возвышенности, а значит, и затрачивать больше энергии…

— Вы еще забыли учесть, доктор, что он самый молодой из нас в этой группе, — напомнил Скотт, когда Уилсон решил поделиться с ним своими наблюдениями.

— Разница между ним и Отсом всего четыре года, — возразил врач. — Так что на первый взгляд это не существенно. Хотя, кто знает…

— Я заметил, док, что в последнее время это свое глубоко научное «кто знает…» вы произносите все чаще.

— Наверное, потому, что постулаты европейской медицины предрасположены к тем климатическим условиям, в которых живут европейцы, а не к тем, в которых обитают королевские пингвины.

— Так, может быть, стоит основать отдельное направление в медицине — полярное, арктическое? Почему бы где-нибудь в Англии или в Шотландии не основать такой институт — с госпиталем при нем, в котором бы изучался опыт полярных экспедиций северного и южного направлений? И где проводились бы исследования, касающиеся не только заболеваний, но и составления рациона, медицинского отбора кандидатов, подбора одежды и оснащения. Скажем, обуви, палаток, всевозможных предметов гигиены.

Пораженный этим предложением, Уилсон непроизвольно остановился и чуть было не оказался под санками, которые надвигались на него с пригорка под силой паруса.

— А ведь вы подали прекрасную идею, господин капитан!

— Я рад, что все еще способен воодушевлять вас, доктор, — искренне произнес Скотт, наблюдая за тем, как преображается лицо Уилсона и как оживают его полуослепшие было глаза.

— После экспедиций Шеклтона, Амундсена и нашей, вряд ли кто-либо усомнится в том, что такое — арктическое или полярное — направление в медицине обязательно должно появиться. И такой лечебно-исследовательский институт. Скажем, Институт арктических, полярных или что-то в этом роде исследований[51]. Вернувшись в Британию, я сразу же попытаюсь связаться со всеми медиками, которые когда-либо принимали участие в полярных экспедициях, ознакомлюсь с мемуарами полярников и с медициной северных племен.

— Именно такой подход к проблеме выживания в полярных условиях я и имел в виду, доктор, именно такой.

— Удивительная идея, сэр.

— Похлеще идеи миссионерства в трущобах лондонского пригорода Баттерси, не правда ли, док? — попытался вклиниться в их разговор Отс. — Которое не принесло вам ничего, кроме туберкулеза?[52]

Однако Уилсон коротко парировал:

— Баттерси — это тоже опыт. Не менее важный, нежели опыт Англо-бурской войны, который также дался вам вместе с серьезным ранением. — И тут же вновь обратился к начальнику экспедиции: — Как только прибудем в основной лагерь, нужно будет сразу же поговорить с врачом экспедиции Аткинсоном и тоже увлечь его этим замыслом.

— Думаю, он не станет возражать, — благодушно заверил его Скотт. — И даже охотно поделится с вами своими наблюдениями. Тем временем советую возобновить ведение своего дневника.

— Я веду его, правда, нерегулярно.

— Что-то в последние дни я не вижу, чтобы вы усердствовали над ним, доктор. А следовало бы. Всех остальных это тоже касается, — повелительно повысил голос начальник экспедиции. — Не забывайте, что прежде всего мы — научная экспедиция. Впрочем, пишите не только о том, что вы пережили, но и о своих мечтах. Сочиняйте письма родным и близким, наконец.

— С надеждой, что адресатов своих они найдут уже после вашей гибели, — не мог отказать себе в удовольствии поворчать Отс.

— Хотя бы и так, — спокойно отреагировал Бауэрс. — Если уж моряки решаются бросать бутылки с записками где-то посреди Атлантического океана, то нам сам Бог велел.

— Так, может, и нам стоит бросить бутылку в одну из расщелин Антарктики? — ухмыльнулся ротмистр. — Когда через тысячу лет эти льды растают, благодарные потомки найдут, прочтут и посочувствуют.

Ему никто не ответил. Несколько минут полярники молча преодолевали заснеженную возвышенность и даже очередной гурий, эту, оставленную когда-то ими по пути к полюсу «метку бытия», появлению которой обычно радовались так, словно добрались до аварийной полярной хижины, на сей раз встретили угрюмым молчанием. И прошли мимо, не пожелав организовывать возле нее привал.

«Какими же осторожными должны быть мы сейчас в словах и в эмоциях своих! — подумалось капитану. — Как легко мы поддаемся теперь тоске и унынию, а возможно, кое-кто и страху».

— …И поскольку идея основания полярного института принята вами, доктор, благосклонно, — попытался он вернуть себе инициативу, — уже сейчас постарайтесь отразить в записях наши медицинские беды и свои рассуждения по этому поводу. Пусть это станет основой вашей будущей книги, эдаких «Записок полярного врача». — А чтобы поднять настроение всем своим спутникам, объявил: — Ужин сегодня будет слегка усилен, и поднимаемся завтра на полчаса позже. С условием, что сейчас мы немного прибавим в скорости.

— О книге я уже думал, — признался Уилсон. — Правда, считал, что в основе ее должно быть исследование жизни одной из популяций королевских пингвинов, проведенное на мысе Крозье, а также проведенные моей научной группой исследования по программе геологических, магнитных и метеорологических особенностей той части Антарктиды, что примыкает к заливу Мак-Мёрдо и к шельфовому леднику Росса. Кстати, наша экспедиция к мысу Крозье была тяжелейшей из всех, какие только можно себе представить.

— Я тоже был в этой экспедиции, сэр, — напомнил ему Бауэрс. — Не забывайте, что она проходила в условиях полярной ночи, то есть в полнейшей темноте, при самых лютых морозах и ураганах. Доктор прав: более ужасных условий даже трудно себе представить. Вот уж где я действительно потерял всякую надежду на спасение. Вопрос заключался лишь в том, каким образом мы все трое погибнем[53]. Может, только поэтому трудности нынешней нашей экспедиции к полюсу я воспринимаю без особого трагизма.

— Да вы у нас, оказывается, самый закаленный из полярников. Любопытно было бы прочесть ваши записки в одном из научных изданий.

«Опять этот Отс пытается затеять кабацкую драчку, — проворчал правда про себя капитан. — Хотя, не будь с нами этого „трансваальского драгуна“, мы бы, наверное, точно взвыли от тоски. Нет, если бы мне предложили сейчас исключить его из полярной команды, я бы с этим не согласился».

— Не исключено, господин ротмистр, — парировал тем временем Бауэрс реплику драгуна, — что когда-нибудь такие записки действительно появятся.

— Это-то меня и настораживает, — все еще скалил большие, крепкие, хотя и основательно пожелтевшие зубы Отс.

— Напрасно настораживает. Уверяю, сэр, что о вашей персоне в них будут самые лестные отзывы.

И лишь поддавшись логике своих размышлений, Скотт вдруг сказал:

— И в моих путевых записках — тоже.

* * *

Вечером, после ужина, Скотт сразу же взялся за дневник, который действительно вел с удивительным упорством и постоянством. Но прежде проследил за тем, чтобы остальные полярные странники тоже добыли из вещевых мешков свои тетради. И дело не в том, что в подобных занятиях своих спутников капитан видел какой-то особый научный смысл. Он надеялся, что работа над дневниковыми записями будет отвлекать их от грустных размышлений, от ностальгии и в какой-то степени даже от боли.

«…В течение всего дня дул легкий холодный ветер с юга, при сравнительно высокой (к вечеру термометр показывал минус 26 градусов) температуре. Воздух — вновь сухой, поэтому палатки и все прочие вещи постепенно выходят из состояния обледенелости, до которого они дошли на прошлой неделе из-за метели.

Спальные мешки сохнут медленно, и боюсь, что понадобится немало подобной погоды, чтобы довести их до надлежащего состояния. Впрочем, всем нам спится в них неплохо. Мы постепенно становимся все более голодными; неплохо было бы иметь больше еды, особенно на второй завтрак. Если через несколько переходов доберемся до следующего склада (до него всего лишь шестьдесят миль, а у нас провизии на целую неделю), можно будет немного позволить себе вольность в еде, однако хорошо наесться нельзя будет, пока не дойдем до того склада, где у нас лежит запас конины… Но туда еще далеко, а работа неимоверная».

— Как вы считаете, капитан, — вполголоса спросил Эванс, — если мы все же не дойдем до основной базы экспедиции, нас станут искать?

— Конечно, станут.

— На самом деле я хотел спросить: поисковый отряд будет состоять из людей доктора Аткинсона, то есть из нашей экспедиции, или же они уйдут, не отыскав нас? А придут другие, через несколько лет?

Скотт осуждающе вздохнул, поскольку унтер-офицер нарушил его недавний приказ: «Никаких панических разговоров о гибели! Никакого нытья! Заботиться следует не о том, как умереть, а о том, как бы побыстрее, и без потерь, дойти до станции». Он снова вздохнул, поморщился… Однако понял, что просто так отмахнуться от этого вопроса Эдгара не получится.

— Уверен, что барк «Терра Нова» не уйдет из полярных вод, пока люди Аткинсона и лейтенанта Эванса не выяснят, где мы и что с нами произошло. Причем искать будут до тех пор, пока не наткнутся на наш последний лагерь. Такой ответ вас, унтер-офицер, устроит?

— Просто я подумал, что следовало бы оставить после себя хоть какое-то письмо, сэр, — столь же добродушно объяснил Эванс.

15

Это был странный день, который Бауэрс назвал «днем спасительных находок и возвращения надежды». Начинался он скверно: ветер исчез, парус поник, и полярным странникам пришлось налегать на лямки упряжи, как экипажу парусника — на весла.

Парадокс их восприятия погоды в том и заключался, что при ветреной погоде возникала опасность очередного бурана, который надолго загонял их в палатку, зато в пути им помогал санный парус. Когда же ветры утихали, тут же появлялось неяркое, нетеплое солнце; наступало небольшое потепление и вообще день казался чудным. Вот только выкладываться при нем приходилось на полную силу, как каторжникам на галере. А сил этих становилось все меньше и меньше.

Однако сегодня все настолько боялись упустить неожиданную оттепель, что, где только позволяла местность, тащили санки почти бегом, проделав в течение пяти часов изнурительного пути почти восемь миль. Полярные странники уже готовы были упасть на желанном привале, когда все еще «глазастый» Бауэрс заметил впереди, чуть в сторонке от старого санного следа, какую-то вещь и, передав свои постромки Уилсону, чтобы они не оказались под санками, поспешил к ней.

— Да ведь это же ночные сапоги Эванса! — прокричал он с таким восторгом, словно для всех них находка эта была спасительной.

— Значит, где-то неподалеку должны лежать и ваши меховые рукавицы, лейтенант! — напомнил ему благодарный унтер-офицер.

— Точно, где-то здесь! — пройдя по следу еще пять-шесть футов, он и в самом деле заметил под неплотным слоем снега ту «потерю», о которой по дороге на полюс так долго сокрушался.

В резервном мешке каптенармуса у них нашлись тогда и запасные сапоги, и перчатки, тем не менее эта находка повеяла на них какой-то щемящей романтикой возвращения. Поэтому они вели себя так, как после долгого плавания в океане ведут себя моряки, увидев впереди маяк или рыбацкую шлюпку.

— По-моему, ваша находка, лейтенант, — прекрасная примета, — излучил первый луч оптимизма тот, от кого Скотт менее всего ожидал его — ротмистр Отс. С самого утра он вел себя с несвойственной ему смиренностью, хотя идти ему было трудно, он жутко хромал и часто оступался там, где вроде бы не было причин оступаться, просто ноги порой не слушались его.

— Ну, если даже вы стали верить в приметы!..

— Зря иронизируете, Бауэрс, в такие приметы я верил всегда. Найти на обратном пути что-либо из того, что было утеряно во время похода… У нас в полку это был самый верный признак удачи.

— Тем более что находить вам приходилось в основном подковы, — вклинился в их разговор Уилсон. — А более верной приметы попросту не существует.

Когда же через пару миль, во время небольшого привала на месте старой стоянки, уже сам Отс случайно наткнулся на торчащий из-под снега мундштук трубки лейтенанта Бауэрса, все дружно рассмеялись.

— А вот и сама удача! — объявил лейтенант. — Как же быстро и верно сбываются приметы и предсказания ваших доблестных драгун, ротмистр!

Какое-то время они шли в ускоренном темпе, словно там, впереди, их ждал не выложенный из снежных плит гурий, а приветливый, уютный дом с поваром у плиты.

— А ведь мы вместе сооружали этот громадный гурий, больше похожий на монумент, — расчувствовавшись, произнес доктор Уилсон, когда до «монумента» оставалось не более трети мили. — Последний из тех, который мы построили при помощи группы лейтенанта.

— Взойдя вон на тот пригорок, — указал рукой унтер-офицер Эванс, — они долго смотрели нам вслед, как обычно смотрят вслед счастливчикам. И мне грустно было за моего однофамильца лейтенанта Эванса, который с радостью присоединился бы к нам.

— Признайтесь, унтер-офицер, — молвил Бауэрс, — что теперь вы с удовольствием поменялись бы со своим однофамильцем ролями.

— Почему вы так решили? — меланхолично возмутился Эдгар Эванс. — Ни за что! Независимо от того, чем этот наш поход завершится. Я давно мечтал побывать на полюсе. Это желание было настолько велико, что я готов был организовать собственную экспедицию.

— Вы?! — удивленно уставился на него Отс. — Собственную экспедицию? Для меня это такое же открытие, как для вас — открытие полюса.

— Ваше мнение по этому поводу меня не интересует, сэр, — все с той же категоричной мягкостью сообщил ему Эванс. — Главное, что эта, почти несбыточная мечта моя каким-то странным, непостижимым образом сбылась. За это не жалко заплатить не только здоровьем, но и жизнью.

Чем ближе они подходили к «прощальному гурию», тем молчаливее становились. Но даже в этом молчании улавливались какие-то нотки торжественности. Когда же мемориал предстал перед ними, полярники окружили его и несколько минут стояли неподвижно, словно язычники, покаянно вернувшиеся к своему забытому и некогда поруганному идолу.

Завершив чествование, Отс лично убедился, что от «мемориала» уходят два санных следа, один из которых, несомненно, оставлен командой лейтенанта Эванса, и сказал капитану, что грех не остановиться здесь лагерем. Скотт немного поколебался, но все же предложение принял, хотя до этого намеревался пройти, «под настроение», еще хотя бы две мили. А значит, разбить лагерь на две мили ближе к очередному сладу провизии и к базовому лагерю.

16

День выдался ветреным, а потому в восприятии полярников чудным. Подняв парус, полярные странники — сытые и хорошо отдохнувшие — прошли уже двенадцать миль и намеревались пройти еще столько же, когда вдруг на одном из косогоров, во время преодоления заструги, доктор Уилсон резко оступился и, как потом сам же и выяснил, растянул себе сухожилие правой ноги. Остальные семь миль, до очередного лагеря, он шел, сильно прихрамывая, с трудом сдерживая резкую боль.

Едва Скотт смирился с этим прибавлением в «команде инвалидов», как произошла беда с унтер-офицером. Еще вчера перед сном он жаловался доктору на то, что вновь разболелась раненая седьмого января, во время ремонта саней, рука, что она опухла и рана гноится. А сегодня вдруг каким-то странным, непостижимым образом умудрился сорвать два ногтя на правой руке. Причем тоже во время небольшого ремонта саней. Узнав об этом, капитан схватился за голову. Получалось, что у Эванса теперь ранены обе руки, у доктора Уилсона распухает одна нога и сильно мерзнет вторая, Отс обморозил все, что только можно было обморозить, и только его неугасимая ирония не позволяла ему окончательно сникнуть и сдаться. Впрочем, в их положении сдаться означало только одно — погибнуть.

Ночью Скотту не спалось. Он предчувствовал, что наступает развязка. Вроде бы у каждого из членов команды еще были шансы выкарабкаться, однако атмосфера в команде становилась все более напряженной. Начальник экспедиции понимал: как только выйдет из строя хотя бы один из пятерых полярных странников, это в какой-то степени парализует деятельность всех остальных. Проблема ведь не только в том, что уменьшится количество людей, способных тащить санки. Почти вдвое увеличится сам груз этих санок, и при любом раскладе двое из этих четверых тоже окажутся больными.

Единственное, чем он мог подбодрить команду, так это сообщить, что завтра они должны достичь очередного склада с провизией и призвать каждого из полярников быть предельно осторожным и заботиться о своем здоровье.

Полярные странники встретили его обращение угрюмым молчанием. Даже Отс — и тот почему-то молчал, словно в предыдущих словесных схватках растерял всю остроту своей иронии и всю язвительность сарказма, который еще недавно казался неистощимым. Стоило ли удивляться, что утром группа поднялась невыспавшейся и вообще неотдохнувшей. Однако Скотт жестко приказал всем идти к санкам, пообещав, что завтрак они себе устроят, только достигнув склада. Капитан прекрасно понимал, что спасать положение — если только его еще можно спасти! — следует ужесточением дисциплины. Поэтому, словно капитан тонущего парусника, он делал все возможное, чтобы погасить панику, а значит, заставить команду спасать и себя, и судно. Поэтому он велел врачу осмотреть руки Эванса, перевязать их, а самого унтер-офицера успокоить.

— Мы должны вспомнить, что все мы — военные, причем большинство — офицеры, — решительно молвил Скотт, когда его маленький отряд выстроился у санок, — в том числе и вы, доктор. А значит, взять себя в руки и действовать, как бою. Наша следующая цель — склад провианта в пяти милях отсюда. Там мы сделаем привал, основательно позавтракаем и пойдем дальше. Не расслабляться, не жаловаться, не впадать в панику. Это приказ, который должен быть выполнен.

— Что ж, Ватерлоо, так Ватерлоо, — прокомментировал его приказ ротмистр Отс.

— Вы не довольны моим приказом, капитан от кавалерии?

— Наоборот, начинаю чувствовать себя, как перед решающей битвой. Правда, не определился, в какой армии состою: Наполеона или Веллингтона.

— Все равно победа будет за той армией, в которой окажетесь вы, «трансваальский драгун». Поэтому не теряйте расположения духа, наш Веллингтон, — в том же ключе отреагировал Скотт.

После того как они опустошили склад, капитан поинтересовался у доктора состоянием его ноги и разрешил идти рядом с санками, лишь время от времени помогая остальным полярникам перетаскивать их через сугробы и заструги. К счастью доктора, помощь его понадобилась только дважды, поэтому вечером, в палатке, он открыл для себя, что воспаление уменьшается, и нога постепенно заживает.

Но еще перед тем, как разбить лагерь на месте старой стоянки, Бауэрс обнаружил в одном из застругов торчащую лыжу.

Поспешив туда, он, к величайшей своей радости, нашел и вторую лыжу, и, таким образом, 31 января вернулся себе то, что умудрился потерять еще… 31 декабря. Уже само сравнение этих дат позволяло полярникам увидеть в нем нечто символическое. Именно с верой в этот и прочие знаки небес они и прошли весь маршрут следующего дня. Восстанавливая его подробности в дневнике, Скотт был скупым на слова и осторожным в оценках: «Почти целый день пришлось тянуть, налегая грудью на лямки. Прошли восемь миль за четыре с тремя четвертями часа. После полудня дело сначала пошло оживленно, тем более что мы спускались с крутого склона; затем поверхность испортилась: сыпучие снежные сугробы — тянуть очень трудно.

Работали мы до восьми часов вечера, пока не добрались до гурия, поставленного 29 декабря. До следующего склада („Верхнего глетчерного“) нам вполне должно хватить недели; у нас на руках еды на восемь дней полными рационами. Мы увеличили их на одну седьмую часть; это дает нам существенную разницу. Ноге Уилсона значительно лучше, однако руки Эванса в ужасном состоянии: слазят два ногтя, полопались волдыри».

Следующий день тоже обещал быть успешным, поскольку ветер дул попутный и парус придавал санкам такую скорость, что полярникам уже приходилось не столько тащить их, сколько направлять движение. И все было бы хорошо, но на первом же крутом спуске удержать санки не удалось и они завалились набок, сбив с ног и протащив за собой всех полярных странников.

— Но даже это падение не должно выбить нас из седла, — первым опомнился Отс, осматривая своих спутников, которых санки разбросали по склону. И, с трудом поднявшись, принялся помогать другим. Оказалось, что все они получили ушибы, причем особенно жестоко прошелся этот «взбесившийся транспорт» по Эвансу. Сильнее всего он ушиб голову, и даже после того, как Отс и Бауэрс помогли ему подняться, унтер-офицер еще с минуту стоял, плохо соображая, что с ним произошло и что следует делать дальше.

Скотт понимал, что самое время дать возможность людям отдохнуть, однако слишком уж хорошим выдался этот день, чтобы можно было терять время. Поэтому он приказал снять лыжи, и еще до завтрака они прошли почти девять миль. Сам же завтрак устроили себе под крутым склоном возвышенности, на которую им еще только предстояло взобраться.

— Пока что мы все еще идем по возвышенности, — попытался подбодрить своих товарищей Скотт, — но дня через четыре мы спустимся с этих вершин и пойдем по низменной равнине. Там и температура значительно выше, и, если помните, крутых подъемов и спусков значительно меньше.

— Хочется надеяться, что когда-нибудь мы действительно выберемся отсюда, — почти всхлипывая, произнес Эванс. — Хотя я уже в это не верю.

— Вначале нам надо взобраться на это плато, — добавил Уилсон, — причем сделать это следует как можно быстрее, пока температура не понизилась до ночной. А склон, как я вижу, заледенелый, скользкий, как бы чего не произошло.

Его слова капитан Скотт вспомнил уже минут через двадцать. Достигая первой седловины, он неожиданно поскользнулся и, сорвавшись с небольшого уступа, с такой силой ушиб плечо, что поначалу показалось, будто совершенно разбил его. Уилсон и Бауэрс тут же спустились к нему в расщелину, помогли встать на ноги, и врач попытался выяснить, нет ли перелома или вывиха. Диагноз: «Ничего страшного, обычный ушиб, хотя и очень сильный», немного утешил и самого Скотта, и остальных полярных странников, однако боль от этого не притупилась. До конца дня и ночью чувствовал он себя скверно.

— Будем надеяться, что это ненадолго, — молвил Скотт, ощущая, как лямка буквально обжигает огнем его предплечье и лопатку.

— Не кажется ли вам, сэр, что мы попали в какую-то роковую полосу неудач, полосу травм и всех прочих неприятностей? — спросил Эванс, обращаясь к нему уже как к товарищу по несчастью.

— Не кажется, унтер-офицер, — довольно холодно произнес «полковник флота». — Никакой роковой полосы нет. Просто сказывается усталость, при которой мы теряем бдительность и осторожность. Причем теряем все, в том числе, как видите, и я, ваш капитан Скотт.

— Нет, сэр, — упорно покачал головой Эванс, — просто все мы пока еще не поняли, насколько здесь, — обвел он взглядом пространство перед собой, — все серьезно.

«А ведь отныне одним инвалидом в палатке может стать больше, — с горечью подумалось Роберту. — Правда, у Уилсона с ногой чуть лучше, но даже у него вскоре все может ухудшиться так же, как у Эванса с руками, особенно с пальцами. И мы окажемся счастливчиками, если сумеем выбраться из этого „ледового безумия“ без особых трагедий».

Помня о недавней аварии на спуске, по склону полярники теперь спускались с максимальной осторожностью, следя за санками и всячески подстраховывая друг друга. Скотту даже показалось, что после его увечья полярные странники стали более внимательно, даже трогательно, относиться друг к другу. Очевидно, потому, что каждый вдруг понял, что следующей жертвой в этой череде падений и ушибов вновь может оказаться он сам.

— Мы опять потеряли след, сэр, — вывел его из раздумий навигатор. После спуска с плато Скотт стал настолько полагаться на бдительность Бауэрса, что почти перестал следить за старой колеей, которая то возникала в очередном гребне, то вдруг вновь исчезала на очередной ледовой поляне. — Впереди высокие заструги, но я не уверен, что мы сумеем быстро отыскать след наших санок. К тому же заструг этих — как волн в океане.

— Что вы предлагаете, лейтенант?

— Судя по всему, мне следует отправиться на поиски следа. Иначе нам придется плутать всем экипажем, вместе с санками.

— След мы, может, и найдем, но потеряем время. И потом, я боюсь за вас, Бауэрс, — проговорил капитан, пытаясь массажировать предплечье, которое время от времени простреливала странная острая боль, словно его пронизывала пущенная кем-то стрела.

— За меня? Почему? Со мной все в порядке, сэр. Пока что ни ушибов, ни обморожений.

После этих слов капитану вдруг захотелось обнять этого парня, как только что нашедшегося родного сына.

— Именно потому и боюсь за вас, что вы — последний из нас, кто пока что по-настоящему держится, что вы — последняя наша надежда.

Бауэрс оглянулся на стоявших позади него спутников и почувствовал себя неловко. Как-то слишком уж трогательно это прозвучало в устах начальника экспедиции.

— Тем более вам стоит использовать меня при самых сложных ситуациях, сэр, — негромко, почти доверительно произнес он.

— Вы сами сказали: «при самых сложных», которые еще ждут нас впереди. А пока что ведите нас строго на север, лейтенант-навигатор. И давайте условимся: как только мы теряем след — движемся строго на север, до самого глетчера — только строго на север. Мы уже несколько раз петляли в поисках старого следа и всякий раз только случайно находили его. Причем только потому и находили, что придерживались курса на север. Все, поднять паруса!

И тактика Скотта вскоре оправдала себя. Пройдя около полумили, группа вдруг наткнулась на колею, которая оказалась следом команды лейтенанта Эдварда Эванса, что вполне устраивало полярных странников.

Как бы там ни было, а перед приказом полковника флота разбить лагерь Бауэрс доложил ему: после последнего привала они прошли еще семнадцать миль.

— Почти невероятно, — признался Скотт, объявляя всей команде благодарность за усердие и преданную службу королю.

17

В этот раз сон перенес его на палубу парусника, судя по всему, того самого, на котором они с Кетлин шли из далеких африканских владений Англии в еще более далекую Австралию. Вдали проплывали берега какого-то острова, по палубе прогуливались разнаряженные пары, а они с Кетлин стояли, плотно прижавшись друг к другу, так что Роберт ощущал не только манящее тепло женского тела, но и проявление той страсти, которая уже давно не поглощала его сознание и не вовлекала в свои губительные сети.

Во сне Роберт вспомнил, что за все время прогулок по прожженной африканским солнцем палубе так ни разу и не решился обнять Кетлин, хотя очень хотелось этого. В невыносимо душной каюте она тоже сторонилась его, поскольку то страдала от жары и морской болезни, то стеснительно переживала период, как она выражалась, «женской непригодности».

Последнее, что ему запомнилось — они с Кетлин стоят на палубе, но уже не обнимаются, а держатся за руки и неотрывно смотрят друг другу в глаза.

Что произошло потом, Скотт, который никогда не был ни любителем, ни толкователем снов, объяснить не мог. Он лишь помнит, что паруса и палуба неожиданно исчезли, а Кетлин, отдаляясь от него куда-то в поднебесное пространство, множество раз произнесла одни и те же слова, смысл которых Роберт считывал с ее ярких, выразительных и таких пленяющих губ: «Зачем, Роберт?! Куда и зачем?!»

С этими же словами: «Куда и зачем?!» — он и проснулся, но уже от прикосновения руки не Кетлин, а Бауэрса, который в последнее время добровольно и негласно взял на себя обязанности адъютанта.

— Пора выступать, сэр.

— Если вы так считаете… — сонно согласился Скотт.

— Этого требует обстановка, сэр.

— И что нас ожидает на этот раз, предсказатель вы наш?

— Температура минус тридцать, ветер попутный, почти солнечно, поверхность твердая, — по-военному отрапортовал Бауэрс.

— Твердая поверхность и ветер — это хорошо, — пробормотал капитан, с помощью Генри выбираясь из мешка и тут же приказывая сложить палатку и готовиться к движению. — Будем надеяться, что нас ожидает не самый трудный день.

— В любом случае, самое время выступать, сэр, не тратя времени на завтрак.

— Вы слышали, как четко доложил о ситуации на маршруте лейтенант? — спросил Роберт доктора Уилсона, когда все вещи и палатка были уложены на сани.

— Вы знаете, что когда, в последний момент, вы вдруг решили включить в группу Бауэрса, я это решение не приветствовал, — напомнил доктор капитану, увлекая его чуть в сторону от саней.

— Но теперь мне даже трудно представить себе наш марш-бросок к полюсу без этого славного парня.

— Признание, конечно, запоздалое, тем не менее… Однако о впечатлении от доклада я спросил потому, что хотел бы точно так же каждый вечер слышать ваш доклад. Только уже — о состоянии здоровья каждого из нас. В том числе — о моем и вашем собственном. Если надо осматривать раны каждого из нас — осматривайте.

— Отныне я буду делать это более тщательно. К тому же стану основательно осматривать членов экспедиции, — пообещал Уилсон. — Хотя, как вы понимаете, медицинские возможности мои весьма скромны.

— Сам осмотр врачом уже придает пациенту кое-какую уверенность. Или, может, я ошибаюсь?

— Во всяком случае, должен придавать, — признал Уилсон.

— Вот и действуйте, доктор. С каждым днем наша палатка все больше напоминает мне полковую санитарную повозку, оказавшуюся у самого поля сражения. Вам, думаю, тоже.

Поверхность действительно оказалась твердой, санные полозья скользили неплохо, поэтому еще до завтрака группе удалось пройти более семи миль. Довольный этим, Бауэрс уже наметил площадку, на которой они намеревались устроить себе завтрак, и Скотт дал согласие на привал.

Все вроде бы шло хорошо, как вдруг, отойдя буквально два-три метра от санок, капитан, а вслед за ним и унтер-офицер Эванс пробили весом своих тел нетолстый снежный покров и провалились в трещину. Это произошло настолько быстро, что остальные трое полярников даже не успели заметить, когда и куда их товарищи исчезли. К счастью, трещина оказалась неглубокой, но при падении Эванс получил такие ушибы, что на дне ее оказался уже без сознания. Скотт тоже довольно сильно ушибся, но тут же позвал на помощь.

Сообразительный Бауэрс сразу же принес постромки; капитан обвязал медленно приходившего в себя унтер-офицера, и вместе они с трудом извлекли страдальца на белый свет. Несколько минут Эванс лежал на снегу, у саней, в окружении товарищей, все еще плохо соображая, где он и что с ним произошло, а доктор Уилсон тем временем ощупывал его, пытаясь выяснить, нет ли переломов. Эванс очень слабо реагировал на эти усилия врача. Завершая осмотр, Уилсон вздохнул с облегчением.

— Конечно, лучше было бы осмотреть господина Эванса в оголенном виде, на кушетке, — беспомощно развел он руками.

— Но в наших условиях это невозможно, — жестко напомнил ему Скотт.

Уилсон попытался ощупать и его самого, однако капитан заявил, что он в порядке и посоветовал не тратить на него времени.

— Судя по реакции Эдгара, особых травм у него не появилось, — продолжил Уилсон. — Голова тоже цела. По всей вероятности, у него легкое сотрясение мозга на фоне общей ослабленности организма.

— Покоя, усиленного питания и госпитализации гарантировать господину Эвансу не могу, — все в том же, на удивление жестком тоне отреагировал Скотт, как бы не обращая внимания на самого унтер-офицера, который, с помощью усердного Бауэрса, сумел приподняться и теперь сидел, прислоняясь спиной к санной поклаже.

— И все же я посоветовал бы сделать часовой привал, — оценивающе присматривался к поведению унтер-офицера Уилсон, — чтобы потом не пришлось делать слишком частые остановки.

— Хорошо, — согласился Скотт, — ставьте палатку. Завтрак и отдых в пределах двух часов. Извините, унтер-офицер, это все, чем я способен вас облагодетельствовать, — только теперь склонился он над Эвансом. — Как вы себя чувствуете?

— Закоренелым неудачником, — мрачно и едва слышно ответил тот, и тут же запрокинул голову на тент.

— Мы все чувствуем себя такими же неудачниками, — заверил его капитан, обрадовавшись, что унтер-офицер понимает его и даже способен на проявление юмора. — Поэтому вы — не исключение.

Скотт приподнялся и взглянул на лицо Эванса. Бледно-серое, лишенное каких бы то ни было эмоций, оно было похоже на посмертную маску. Капитан еле сдержался, чтобы, глядя на него, не перекреститься. Глаза унтер-офицера тоже не выражали ничего, кроме застывшего удивления тем, что, оказывается, он все еще в этом мире, а не где-то там…

— Хорошо, отдыхайте, унтер-офицер, — произнес Скотт, направляясь на помощь спутникам, которые устанавливали палатку, — только постарайтесь как можно скорее прийти в себя и плотно позавтракать.

— Постараюсь, сэр, — едва слышно проговорил Эванс.

Когда палатка была установлена, Бауэрс хотел поднять унтер-офицера и завести его внутрь, однако Уилсон сдержал этот благородный порыв.

— Не нужно, лейтенант.

— Вы так считаете? — ошарашенно уставился на него Бауэрс.

— Он должен подняться сам. Взбодриться, набраться сил и подняться. В этом его спасение, только в этом.

— Но вряд ли он способен сейчас на такое, сэр.

— Способен, если только хочет выбраться из этого ледового безумия и достичь борта судна.

— Согласен, проявление силы воли… Но, если сам он не поднимется, что тогда?

— Доктор прав, он должен подняться сам, — поддержал линию поведения доктора сам начальник экспедиции.

Ни лейтенант, ни Скотт не слышали, о чем именно Уилсон говорил с унтер-офицером, но через две-три минуты, при поддержке доктора, тот все же направился к палатке.

— Мы находимся в такой ситуации, ротмистр, когда все методы хороши, если только они способствуют нашему спасению.

18

Сразу же после завтрака доктор извлек из своего сундучка хорошо укутанный пузырек со спиртом и, отлив несколько граммов в мензурку, дал Эвансу. Тот выпил, но, похоже, что спиртное никак на него не повлияло. Во всяком случае, внешне это никоим образом не проявлялось. Еще с полчаса после этого они молча отдыхали, лежа в своих спальных мешках, затем Скотт взял подзорную трубу и вышел из палатки. За ним тут же увязался неутомимый Бауэрс. Они взошли на набольшую возвышенность, но, прежде чем капитан поднес свой инструмент к глазам, лейтенант успел прокричать:

— Смотрите: там — земля! Оголенная, свободная от снега! Почти свободная. Видны скалы!

Скотт очарованно посмотрел на щупленького лейтенантика, улыбнулся: «Это ж надо обладать таким удивительным зрением!», и, покачав головой, припал к окуляру подзорной трубы. Там, далеко внизу, и в самом деле виднелись скалы. Чтобы дойти до них, следовало спуститься на несколько сотен футов вниз, в другой температурный пояс. То есть, оставив страну вечного льда, им нужно было перейти в страну заледенелых гор.

Совершая походы по Антарктиде, Скотт уже не раз ловил себя на мысли, что понятия не имеет о том, идет ли он по материку, по какому-то из антарктических островков, или же по льдам навечно застывшего океана. Но там, впереди, явно просматривалась земля, по которой они уже проходили, направляясь к полюсу. И вершина, которая белеет прямо перед ними, именуется на карте Антарктиды Горой Дарвин.

— Прямо на эту гору мы и пойдем, лейтенант-навигатор, — произнес Скотт, передавая подзорную трубу Бауэрсу.

— Насколько это будет возможно, — согласился тот, всматриваясь в склон горы с такой пристальностью, словно там показался парусник одного из пиратских капитанов. — Если помните, нас там ожидает множество трещин и даже бездонных провалов.

— Другого пути у нас все равно нет.

— Тем более что у подножия этой горы нас ждет склад с провиантом, «Верхний глетчерный».

— Пусть это и будет нашим призом, джентльмены удачи.

Лейтенант вернул Скотту подзорную трубу, но еще несколько минут они стояли на вершине холма, осматривая заснеженное пространство перед собой, упирающееся в горный хребет.

— Не тоскуете ли по флоту, Бауэрс? — спросил Скотт, когда они возвращались к лагерю, где Отс и Уилсон убирали палатку. Эванс при этом стоял в стороне, в полусогнутом состоянии, зажав руки под мышками, и смотрел в ту сторону, откуда они пришли.

— Я всегда мечтал о сугубо морских путешествиях. К пальмовым островам Латинской Америки и Океании или же к берегам острова Пасхи. Служба в Королевской флоте, базирующемся в Индии, всегда казалась мне слишком размеренной и монотонной. Сражений нет, дальних походов нет, во всяком случае, на том корабле, на котором проходил службу я. Поневоле потянешься к таким полярным странникам, как вы. Хотя конечно же меня больше привлекают теплые моря и острова со знойными индианками.

— Зато мы с вами побывали на Южном полюсе. Вторыми за всю историю человечества. Там, где до Норвежца с его людьми никогда не ступала нога даже островного дикаря.

Пока они спускались, Эванс большую часть пути шел сбоку от санок или же плелся за ними, молчаливый, безучастный ко всему, что возникало вокруг него и что происходило в группе. Лишь время от времени, когда санки увязали в заструге или на склоне каменистого пригорка, унтер-офицер прилагался к ним, чтобы помочь вытолкать. Но делал это как-то безвольно, механически, и только подчиняясь требованию Скотта или врача.

Во время вечерней исповеди перед дневником Скотт вынужден был с горечью констатировать: «Наше физическое состояние не улучшается, особенно Эванса, который как-то тупеет и ни на что не способен. Все это — последствия того сотрясения, которое он получил, провалившись утром в трещину. Еще слава Богу, что трижды в день у нас есть хорошая еда, хотя, несмотря на это, мы становимся все более голодными. Зато Бауэрс чудный — все время энергичный, деятельный…»

— Температура воздуха — минус двадцать семь, — почти торжествующе объявил Бауэрс во время небольшого «санитарного» привала. — Я сверился с записями в блокноте. Во время похода на юг на этом же месте температура была на двенадцать градусом ниже. Мы даже не догадывались, что здесь, оказывается, все еще в разгаре антарктическое лето!

— Если так пойдет и дальше, — оживленно поддержал его Отс, — вскоре мы окажемся в антарктических тропиках и вернемся к своим с шоколадным загаром.

— Если только вернемся, — нарушил дневной обет молчания унтер-офицер.

— Теперь это уже не подлежит сомнению, — заверил его Отс. — Коль уж мы спустились с ледяных вершин и достигли этой благодатной тверди, — кивнул он в сторону небольшого горного хребта.

После недавнего падения Эванса ротмистр остепенился и стал то ли молчаливее, то ли просто угрюмее. При этом Скотту казалось, что внешне он сильно сдал. А еще было замечено, что теперь Отс старался держаться поближе к унтер-офицеру, всячески помогая ему.

— Нам бы только добраться до Горы Дарвин, — мечтательно подпитывал его оптимизм Бауэрс. — А там и до базового лагеря недалеко.

— Но гора уже рядом.

— По пути к полюсу мы обходили этот участок, — озабоченно посмотрел лейтенант в сторону горы, — а теперь идем напрямик, сокращая расстояние. Вот только удастся ли сократить?

Все взглянули на капитана. Тот стоял с подзорной трубой в руке, завороженно смотрел на вершину горы.

Еще около мили спуска полярники прошли, преодолевая каменные заторы, а порой и еле удерживая на весу сани. Вконец измотанные, они устроили себе ночной привал на небольшом пятачке, почти у подножия плато. Как только установили палатку, Уилсон сразу же осмотрел Эванса, затем какое-то время возился с руками ротмистра; переговорил с лейтенантом и с самим капитаном Скоттом.

— Утром, после отдыха, отряд может продолжать путь дальше, — доложил он капитану, выйдя вслед за ним из палатки.

— Прежде всего, меня волнует состояние унтер-офицера. Как считаете, оно не ухудшилось?

— Морозы уменьшаются, это уже вселяет надежду. Теперь все будет зависеть от того, насколько мы сумеем уберечь унтер-офицера от дальнейших потрясений, если учитывать, что входим в полосу горных завалов и трещин.

— Все, что я могу пообещать, будем предельно осмотрительными.

— Как ваше плечо, капитан? Как общее состояние?

— Вы уже спрашивали меня об этом, док.

— Но это было там, в палатке. Теперь хочу услышать ответ здесь, наедине.

Капитан искоса взглянул на доктора, помолчал, а затем ответил:

— Если я и страдаю, доктор, то не потому, что адски ноет плечо или ломит поясницу, а потому, что ничем не способен помочь ни одному из вас, за кого я теперь в ответе и перед родными вашими, и перед Его Величеством, не говоря уже о Боге.

Пожелав ему спокойной ночи, Уилсон ушел в палатку, а Скотт еще минут пятнадцать нервно прохаживался между палаткой и санками, осмысливая все то, что с ними происходило в последние дни. И размышления эти были бесцветными и безрадостными, как само это «ледовое безумие», в которое они так бездумно вторглись.

19

На завтрак они остановились только после того, как прошли более десяти миль. По полярным меркам, они продвигались с такой скоростью, словно это шли не груженные санками, больные израненные люди, а полярные марафонцы, почуявшие приближение невидимого пока еще финиша.

— Неужели мы все-таки вырвемся из этой западни? — попытался Отс доверительно поговорить с лейтенантом после завтрака.

— Разве до сих пор вы в это не верили? — удивленно поинтересовался Бауэрс.

— По-моему, вы остались единственным, в ком эта вера все еще теплится.

— Вот видите, вы сказали об этом в прошедшем времени. Значит, теперь она теплится и у вас.

— Если честно, у меня — уже нет, лейтенант.

— Тогда что вы хотите услышать от меня, сэр?

Отс поднял с земли небольшой осколок искрящегося на солнце зернистого гранита, с безразличным видом повертел его и отшвырнул в сторону.

— Трудно сказать, лейтенант. Просто порой вы ведете себя так, будто все эти беды вас не касаются, словно вы заговорены от них, или знаете что-то такое, что не известно всем остальным полярным странникам.

— Я стараюсь быть максимально сосредоточенным, не терять присутствия духа.

— Веские аргументы. Но все же странно, что до сих пор у вас не появилось ни обморожения, ни травм. Физически вы, уж извините, лейтенант, не самый сильный их тех мужчин, которых мне пришлось повидать на своем веку, но всегда чувствуете себя настолько уверенно, что хочется держаться поближе к вам, как ко всякому удачнику. Нет-нет, я говорю это не из зависти, просто по-человечески удивляюсь.

— Постарайтесь вести себя так же уверенно, как я. Никакого иного совета дать вам, ротмистр, не могу. Кстати, на флоте мы постоянно противостоим ветрам, штормам и всей прочей стихии; постоянно боремся за выживание судна и свое собственное. То есть каждодневная борьба за выживание становится линией поведения всякого моряка, даже если волею судеб он оказался вдали от моря.

— Странно, об этом я почему-то не задумывался, — решительно повел подбородком Отс. — А ведь это действительно так.

— Отсюда, очевидно, и закалка. Отсюда — матросский шарм овеянного всеми штормовыми ветрами храбреца.

— Я обратил внимание, что при подборе состава экспедиции капитан Скотт отдавал предпочтение исключительно морским офицерам.

— По документам Адмиралтейства, сам этот поход к полюсу значится, как «Антарктическая экспедиция Королевского военно-морского флота». Сейчас трудно предположить, каковым будет правовой статус Антарктиды, как сложится политическая судьба этого континента. Но в Адмиралтействе, как, впрочем, и в королевском окружении, уже озабочены тем, чтобы Британия получила все права на местные концессии, а возможно, и на большую часть антарктической территории[54].

— Пытаются учесть кровавый опыт освоения огромных территорий Канадского Севера, где мы столкнулись с сильным противостоянием французов, — согласно кивнул Отс.

— Уже сейчас у нас есть все основания объявить Землю Виктории, Землю Георга V и многие другие — территориями Его Величества короля Британии.

Отс уважительно взглянул на лейтенанта.

— Неожиданный у нас получился разговор, — признал он.

— Куда более патриотичный, нежели уверения друг друга в безысходности нашего положения, — мягко улыбнулся Отс. — Кстати, когда вас зачисляли в полюсную группу, я был против этого. Но если бы сегодня нам предстояло избирать начальника экспедиции, я настаивал бы на том, чтобы во главе этого похода оказались вы.

— Только не вздумайте высказывать эту мысль в присутствии капитана Скотта, сэр. Это неминуемо ранит его.

— Если и промолчу, то лишь потому, что подобные разговоры сейчас не ко времени. Впрочем, капитан догадывается, что мнение мое было именно таковым.

— И все же… На флоте это называется попыткой бунта на корабле или подстрекательством к нему, а потому жесточайше карается по законам моря.

— Не беспокойтесь, лейтенант, команде нашего полузатонувшего судна уже не до бунтов. Но если нам действительно будет суждено вернуться, от имени многих полярников обращусь к Его Величеству с предложением назначить вас первым генерал-губернатором Антарктиды.

— Вы это серьезно, господин Отс? — рассмеялся лейтенант. — Меня — в качестве генерал-губернатора Антарктиды?!

— Рано или поздно, вопрос о правителе этого материка все равно встанет. И более достойной кандидатуры я не вижу.

— И все-таки… Меня — генерал-губернатором Антарктиды?! — вновь рассмеялся лейтенант каким-то детским задиристым смехом, в разгар которого из палатки появились сразу две головы — Уилсона и Скотта.

— Со штаб-квартирой на Южном полюсе в палатке, оставленной Амундсеном, — окончательно предался своим фантазиям ротмистр.

— Захватывающая мысль! Позволите приступить к обязанностям губернатора прямо сейчас, Ваше Величество король Антарктиды?!

Скотт и Уилсон поняли, в чем дело, заставили Бауэрса поделиться своими губернаторскими планами и тоже рассмеялись, заразив своим смехом даже угрюмо-сосредоточенного Эванса. За все время полюсного похода это был первый случай, когда вся команда хохотала. Вот только вряд ли кто-либо из полярных странников догадывался, что этот случай станет последним в их жизни.

Правда, о том, что «король Антарктиды» хоть сейчас готов сместить начальника экспедиции, заменив его генерал-губернатором, «бунтовщики» все же предпочли благоразумно умолчать.

Они прошли еще около мили и оказались на краю широкой открытой трещины, о преодолении которой не могло быть и речи. Несколько минут они шли вдоль нее на восток, но наткнулись на высокую ледяную гряду. Такие же гряды и трещины окружали их теперь со всех сторон. Решили вновь взять курс на запад, пересекли свой след, ведущий от лагеря до первой трещины и лишь через несколько минут сумели обойти эту преграду по узенькому проходу между трещиной и ледяной грядой. Но буквально в нескольких десятках футов перед ними вновь возникла очередная трещина, и та же проблема выбора направления…

В конечном итоге они сумели обойти и этот барьер, чтобы предстать перед следующим. И такое блуждание по полярному лабиринту продолжалось до позднего вечера, когда дальше продвигаться в сторону горы стало просто опасно. Они немного продвинулись в сторону Горы Дарвин, однако расстояние это казалось мизерным по сравнению с тем, сколько миль «полезного пути» пройдено, сколько времени и сил потрачено.

Вконец измотанные, полярники решили установить палатку на каком-то косогоре, поскольку сил искать более пригодную площадку уже просто не было. После ужина Уилсон внимательно осмотрел лица своих спутников и пришел в уныние: все они, в том числе и его собственное, оказались до невозможности выжженными морозами и потрескавшимися на ветру. Менее всех оказалось подверженным этим стихиям лицо Скотта, но и его нос был обморожен, распух и непрерывно давал о себе знать ноющей болью.

Но хуже всего обстояли дела у Эванса. Нос его казался окончательно отмороженным, и Уилсон удивлялся, почему он до сих пор не почернел и не началась гангрена. В столь же плачевном виде были руки и ноги унтер-офицера. Врач наделил всех полярников комками какой-то мази, основной частью которой был моржовый и тюлений жир, и велел старательно втирать во все обмороженные части тела. И сам стал натираться мазью.

— Как Эванс? — вполголоса спросил капитан доктора утром, прежде чем последовала его традиционная команда: «Поднять паруса!»

— У меня создается впечатление, что он прекратил всякую борьбу за жизнь и медленно угасает.

— Я того же мнения. Отс держится, особенно после того, как Бауэрс короновал его на монарха Антарктиды. А вот как пробудить тягу к жизни у унтер-офицера, этого я пока что не знаю. Тем более что в каких-то ситуациях он уже начинает вести себя странновато, неадекватно, порой откровенно глупо, капризничая и вспыхивая по любому поводу.

— Но мы не можем махнуть на него рукой и позволить ему медленно «уходить», — молвил Скотт, глядя на то, с каким безучастием Эванс стоит в двух шагах от санок, с явным намерением не притрагиваться к ним.

— Не можем, естественно. Хотя бы из человеколюбия. Но обращаю ваше внимание, сэр, что его поведение становится опасным для всей команды. Боюсь ошибиться, но мне кажется, что он на грани безумия.

— Так, может, в этом и состоит теперь его счастье? — неожиданно отреагировал Скотт.

— В уходе от реальности?

— От которой в наших условиях можно уйти только в смерть или в окончательное безумие.

Они вновь попытались приблизиться к горе напролом, однако оказались в капкане из двух сходящихся трещин и вынуждены были почти целую милю возвращаться назад, после чего взяли курс на запад, преодолевая узкие трещины на лыжах, переправляя вслед за собой санки.

После нескольких часов таких блужданий и переправ экспедиция оказалась на равнине, усеянной массой заструг и небольших сугробов, и только тогда решились установить мачту с парусом. Идти стало легче, но пришло время завтрака. К тому же у унтер-офицера Эванса очень разболелся нос, а вспотевший перед этим Уилсон насквозь промерз.

— После завтрака мы будем идти до тех пор, пока будем способны передвигаться, — настраивал своих спутников капитан Скотт, пока они устанавливали палатку. — Завтра к концу дня мы должны достичь Горы Дарвин и пополнить на складе свои запасы продовольствия. А главное, мы должны помнить, что каждая миля, каждый час пути приближает нас к спасительному базовому лагерю.

— И к судну, — отрешенно добавил Эванс, глядя в сторону вершины какими-то остекленевшими глазами. — К нашей «Терра Нова». Кажется, я уже вижу ее паруса.

Скотт и Уилсон многозначительно переглянулись, но промолчали.

— Теперь эти паруса чудятся каждому из нас, — отозвался Бауэрс.

— Неправда, вы их пока что видеть не способны, — слишком трезво для человека, теряющего рассудок, произнес Эванс. — Пока что они открываются только мне.

Лейтенант отрешенно взглянул в сторону горной вершины, однако, не уловив в ее очертаниях никакого намека на парус, сдавленным, мальчишеским голосом произнес:

— Такое с каждым бывает. Это всего лишь тоска по морю, по родине.

20

В тот день они и в самом деле шли до изнеможения, с каким-то немыслимым упорством преодолевая все преграды; решительно, словно на окопы врага, бросаясь на ледяные заструги, каменно-ледяные завалы и слегка прикрытые снежно-ледовой коркой трещины.

Остановились они уже на краю плато, зная, что завтра им предстоит очередной, сложный спуск в низину, приступать к которому нужно со свежими силами и ясным умом.

Едва они разбили палатку и стали кипятить чай, как Бауэрс ошарашил всех тем, что в одной из герметически закрытых жестянок, в которых хранилась их провизия, явно не хватает сухарей. Причем не хватает их на целый день. В палатке воцарилось напряженное молчание, во время которого полярные странники старались не смотреть друг на друга.

— Значит, вы ошиблись во время дележа сухарей, лейтенант, — первым нарушил это скорбное молчание Отс. — У каптенармусов такое случается.

— Исключено, сэр. Сухари, как и прочую провизию, я выдавал строго по норме.

— Мы в этом не сомневаемся, лейтенант, — заверил его Уилсон. — Ваша старательность и щепетильность в этих вопросах общеизвестны.

— Получается, что кто-то воспользовался ночным выходом по нужде и съел эти сухари, — продолжал нагнетать обстановку в палатке Отс. — Тогда хотелось бы знать, кто этот обжора. Тем более что я сомневаюсь, чтобы такое количество сухарей можно было съесть во время одной вылазки. Значит, их было несколько.

Все вопросительно уставились на начальника экспедиции, поскольку теперь слово было за ним. Скотт раздраженно покряхтел. Он прекрасно понимал, что попытка расследовать этот инцидент ни к чему хорошему не приведет. Он тоже не сомневался в порядочности лейтенанта и подозревал, что подобными вылазками мог воспользоваться только вечно голодающий унтер-офицер Эванс, причем произошло это совсем недавно. Однако это были всего лишь его подозрения, и не более того. А требовать от постоянно пребывавшего в каком-то полубреду унтер-офицера признаний он не мог. Да и что это дало бы их команде? Поэтому, мудро рассудив, что сухари уже все равно не вернуть, он изрек:

— Если сухарей не хватает, значит, из этого следует только то, что их в самом деле не хватает. Уменьшите порции, лейтенант.

— Есть, уменьшить порции сухарей, сэр, — обрадованно ответил Бауэрс, обратив внимание на то, как все остальные полярники облегченно вздохнули. Хотя Отс тут же опомнился и проворчал:

— Все же это непорядок, господин капитан первого ранга. Форменный армейский непорядок. Мы в своем полку такие вылазки пресекали со всей строгостью.

— Вы знаете, как все мы ценим драгоценнейший опыт вашего полка, капитан от кавалерии, — заверил его Уилсон, довольный тем, что Скотт пытается таким джентльменским образом замять этот инцидент.

— И все же постараемся продержаться без этих сухарей, — завершил свою мысль Скотт. — Тем более что до склада с провиантом осталось не более десяти миль.

— А как быть с тем, что в отряде происходит откровенное воровство? — стоял на своем Отс.

— Попытаться впредь не допускать его.

В своем дневнике события этого дня Скотт излагал крайне деликатно: «Мы очень испугались, обнаружив, что в жестянке мало сухарей. Не понимаем, как это могло произойти. Лишние сухари свыше определенной для каждого из нас порции, не выдавались. Бауэрса это очень огорчило. Оказалось, что сухарей не хватает на целый день…

Провизия кончается, погода ненадежная, пришлось пережить немало тревожных часов; но теперь, вечером, хотя мы зашли не так далеко, как я предполагал, надежда оживает. Больше всего нас тревожит Эванс. Его порезы и раны гноятся, нос очень плох, и вообще унтер-офицер проявляет признаки изнеможения. На глетчере ему, возможно, станет лучше, в менее суровых условиях раны его успокоятся. Мы двадцать семь дней шли от глетчера до полюса и двадцать один день идем оттуда, в целом сорок восемь дней; не много же не хватает до семи недель, проведенных при низкой температуре почти на непрерывном ветру».

— Вам, унтер-офицер, что, и в самом деле являются в грезах паруса нашего судна? — спросил Бауэрс, укладываясь в свой спальный мешок, словно в кожаный челн, в котором он готов был предавать себя стихии волн. — И часто так бывает?

Эванс долго молчал, а когда лейтенант уже решил, что он то ли не расслышал вопроса, то ли проигнорировал его, ответил:

— Вечером я явственно видел шпили огромного собора. Как раз в том месте, в котором должен был видеть вершину Горы Дарвин. Разве сами вы не видели их?

— Очевидно, мне это не дано.

Спуск по склону плато проходил от уступа до уступа, трудно и с огромным риском. В любую минуту кто-то из них мог сорваться на очередной крутизне, но самая большая опасность заключалась в том, что могли сорваться и разбиться вдребезги сани. Поэтому, как только они оказалась в долине, все с облегчением вздохнули. А еще через милю они заметили флаг, развевающийся над «Верхним глетчерным» складом. Скотт воспринял это явление с такой же радостью, словно еще раз оказался на полюсе, только на сей раз — первым. Час спустя он уже приказал разбить у этого склада лагерь.

— Господин капитан, сэр! — обратился к нему Бауэрс, который сразу же после установки палатки занялся ревизией склада. — Здесь письмо лейтенанта Эванса.

— В самом деле?! — оживился Скотт. И вместе с остальными полярниками поспешил к складу.

«Капитану первого ранга Р. Скотту, — вслух прочел он записку начальника второй вспомогательной партии. — Сэр, докладываю, что 14 января 1912 года, в 2 часа 30 минут, мимо склада прошла вторая вспомогательная партия, направляющаяся к базовому лагерю. Больных и раненых в партии нет. Возвращение проходит счастливо. После небольшого привала выступаем в направлении лагеря. Успешного Вам возвращения, сэр. Лейтенант Эванс».

Вряд ли лейтенант догадывался, какую бурю эмоций вызовет его записка в душе капитана Скотта и всех остальных «полюсников». После прочтения капитаном вслух, каждый из полярных странников еще раз прочел ее про себя, радуясь тому, что до него дошла хоть какая-то весточка из того, уже почти нереального мира, который остался где-то там, в базовом лагере, на борту судна, за сотнями океанских миль.

— Жаль, что мы не догадались договориться с лейтенантом Эвансом, чтобы он вышел навстречу нам, — неожиданно заговорил доселе, с самого утра, упорно молчавший унтер-офицер Эванс. — Возможно, эти люди помогли бы нам добраться до нашего Старого Дома. Они бы стали здесь лагерем, хорошо отдохнули и… помогли.

— Если бы эти люди дошли сюда с базового лагеря, у них бы возникли такие же проблемы, как и у нас, — возразил Уилсон.

— Нет, они бы здесь хорошо отдохнули и помогли нам тянуть санки.

— У них были бы свои санки, — еще более резко отреагировал Уилсон. — До Горы Дарвин им самим нужно было бы добираться с собственными вспомогательными партиями, иначе они уничтожили бы все наши запасы провизии. И мы голодали бы здесь вместе.

— …И с ними обязательно пришел бы доктор Аткинсон, — с детским нытьем в голосе стоял на своем унтер-офицер. — У него лекарства. Много лекарств, он помог бы всем нам.

— У него такие же лекарства, как и у меня, — окончательно вселился дух противоречия в Уилсона. — И даже если бы он…

— Успокойтесь, Уилсон, — положил ему руку на плечо Скотт, прервав на полуслове. Он понимал, что сейчас не тот случай, чтобы затевать подобные полемики, да к тому же с тяжелобольным Эвансом.

— Но я всего лишь пытаюсь объяснить ему, что повторный визит сюда лейтенанта Эванса, по существу, был невозможен.

Скотт сильнее нажал рукой на плечо доктора, дескать, «помолчите, ради Бога!» и, выждав, пока Уилсон успокоится, произнес:

— Вы правы, унтер-офицер: нужно было бы позаботиться о такой встрече. К сожалению, в свое время мы об этом не подумали. Постарайтесь успокоиться и отдохнуть.

Вместо ответа унтер-офицер, сидевший в палатке в самом центре, в самом теплом месте, издал нечто среднее между стоном и вздохом и уткнулся лицом в колени.

На следующий день лагерь свой они оставили поздно. Поначалу занимались взвешиванием сухарей и определением количества дневных порций на следующий этап похода, а затем Скотт отправил Бауэрса на лыжах в своеобразную геологическую экспедицию вокруг подножия горы. Вместе с ним хотел идти и Уилсон, однако нога его настолько распухла, что ходить на лыжах он уже был не в состоянии. Поход лейтенанта продолжался почти час, но, как определил доктор, все образцы породы, которые он привез, относились к мелкозернистому граниту, который от выветривания становился красным. Этим-то и объяснялся красный цвет, которым отличался местный известняк.

— Мы зря теряем время на собирание всех этих камней, господин капитан! — возмутился Отс. — Я уже говорил, что собиратели камней придут сюда после нас. Это будут профессиональные геологи, которые во всем разберутся и все классифицируют. Нам же пора уносить отсюда ноги. Пора уносить ноги, вы понимаете меня?! За потерянное здесь время мы могли пройти еще как минимум три-четыре мили.

Скотт не ответил, но взглянул на Уилсона, а затем медленно, встревоженно перевел взгляд на Бауэрса и Эванса. Меньше всего ему хотелось сейчас, чтобы группа восстала против его геологических предприятий.

— Геологи, так или иначе, придут, согласен, — парировал Уилсон, который больше всех был заинтересован в том, чтобы собрать коллекцию камней. — Но для этого мы должны их заинтересовать, показать, что здесь есть или могут быть ископаемые. Что здесь стоит искать то, что потом способно было бы не только компенсировать затраты на подобные экспедиции, но и пополнять казну империи.

— Вот что меня сейчас менее всего интересует, так это состояние казны империи. Да простят меня все монархи, прошлые и будущие нашей благословенной Великобритании.

— В корне непатриотическое высказывание, — повел подбородком Бауэрс. — Но общая направленность ваших мыслей мне понятна, сэр.

— Слава Богу, что хоть кто-то способен понять меня в этой хижине обреченных.

— Прекрасно сказано, сэр, — поддержал его Эванс. — Именно так — «хижиной обреченных» — и следует именовать эту злосчастную палатку. И коль уж мы тут продолжаем сидеть, то не пора ли нам позавтракать?

— Завтракать будем у подножия горы Беккли, — сказал лейтенант. — Так решил господин капитан первого ранга, — уточнил он, хотя подобного решения начальник экспедиции не объявлял.

Чтобы погасить эти минорные настроения, Скотт «протрубил» подъем и приказал продолжить спуск в низину. Теперь в постромках оказались только он и Бауэрс; ротмистр и Уилсон держались по обе стороны от санок, чтобы страховать их от падения, а, при необходимости, сдерживать или подталкивать. Что же касается унтер-офицера, то он следовал позади санок. Считалось, что в трудные минуты он должен толкать их, однако особо рассчитывать на него уже не приходилось. Большую часть пути он плелся, едва держась на ногах.

Завтрак и в самом деле они устроили себе почти у подножия горы Беккли, вершина которой чем-то напоминала днище перевернутого баркаса, один борт которого представал полуразбитым. Она оставалась покрытой толстой снежной шапкой.

Возможно, они прошли бы чуть дальше, за небольшой пригорок, но сильнейший, почти ураганный ветер заставил их убрать парус и укрыться в палатке, поставленной так, чтобы с одной стороны она была прикрыта обломком скалы, а с другой — санками. Полярников это не спасало, тем не менее создавалась хоть какая-то иллюзия защищенности.

Однако задерживаться здесь надолго нельзя было. И не только потому, что ветер не стихал. Скотт опасался, что погода может еще резче ухудшиться, поэтому старался использовать любую возможность, чтобы хоть немного сократить расстояние до следующего склада.

— Слушайте меня внимательно, — объявил он. — Я понимаю, что все мы нуждаемся в отдыхе.

— Опять отдых? — негромко возмутился Отс. — Мы должны идти в лагерю, к побережью. Мы должны идти до тех пор, пока у нас хватает сил.

— …Поэтому сейчас, — демонстративно не отреагировал на его выпад капитан, — мы обуваемся в горные сапоги с шипами и тащим нашу «хижину обреченных» вдоль западного склона Беккли, чтобы оказаться еще ниже, где не такие сильные ветры и более высокая температура воздуха. Кстати, напомню, что впереди нас ждет морена[55]. С геологической точки зрения эта местность представляет собой усеянную камнями равнину, продвижение по которой связано со множеством проблем. Но именно там мы наконец увидим настоящую землю, ощутим под ногами каменную почву, а глаза наши хоть немного отдохнут от снежной пелены и ледового глянца.

21

Уже при первом же спуске по каменистому склону Скотт смог убедиться, что решение переобуть полярников в «горнострелковые» сапоги с металлическими шипами и коротким голенищем оказалось правильным. Идти без них по каменистым наледям было бы очень трудно. Склоны представлялись достаточно пологими, но они следовали друг за другом, перемежаясь трещинами, осколками скал и просто валунами. И каждое из этих препятствий нужно было преодолевать медленно, упорно, со всеми возможными предосторожностями. Медлительность, с которой приходилось все это делать, нервировала, выводила из себя, физически и морально изматывала.

Вот почему, преодолев последний из таких спусков и оказавшись на каменистой равнине, они, не сговариваясь, прокричали каждый свое: «Виват!», «Мы спасены!», «Наконец-то мы можем здесь передохнуть». Причем все полярники настолько устали, что даже Отс не возражал против того, чтобы немедленно установить палатку. Еще и предложил место для лагеря — под уступом скалы, в хорошо защищенном от ветра месте, немного напоминающем незавершенный природой грот. Он нашел его в тридцати шагах от того места, на котором они решили сделать привал, и был очень доволен своей находкой.

— Ну, как вам этот райский уголок?! — спросил он, когда капитан и Бауэрс пришли вместе с ним, чтобы осмотреть местность.

— Лучшее место из всех, которые нам когда-либо удавалось находить в Антарктиде, — искренне признал Скотт.

— Единственное, чего здесь не хватает, так это… костра. Настоящего, большого костра. — Увлекшись этой мыслью, Отс даже присел так, словно и в самом деле оказался у разгорающегося костра, и потянулся руками к пламени.

— С ухой в котелке, — с той же мечтательностью поддержал его Бауэрс. — И танцами индианок.

— Ухи и индианок, джентльмены, не обещаю, но костер мы разведем, как только вернемся в базовый лагерь, — пообещал Скотт. — Соберем все, что способно гореть, и разведем.

Они тут же перетащили сани в «грот под скалой Отса», как назвал это место Уилсон, и все то время, которое уходило на установку палатки и подготовку обеда, фантазировали на темы костра в лесу, причем где-нибудь над рекой, в которой рыба сама просится в сети или на рыболовный крючок.

— Высота над уровнем моря 6260 футов, температура воздуха — минус восемнадцать градусов! — объявил Бауэрс, прежде чем они занялись своим запоздалым обедом.

— Неужели всего-навсего восемнадцать? — был поражен этим известием Уилсон. — Вы, лейтенант, не ошиблись?

— Я, понятное дело, не метеоролог, но предполагаю, что завтра температура повысится еще больше, — с видом знатока антарктического климата поведал Бауэр.

И в который уже раз капитан посмотрел на него с благодарностью и гордостью. Уж в ком в ком, а в кандидатуре Бауэрса при составлении полюсной партии он не ошибся.

После обеда, оставив Эванса на попечении Отса, капитан, Уилсон и Бауэрс вооружились молотком и геологическим топориком и отправились на охоту за минералами. Справа и слева от тропы, которую они прокладывали, виднелись невысокие отвесные скалы из песчаника, склоны которых под воздействием ветров приобретали самые необычные формы, порой настолько образные и замысловатые, что казалось, будто над ними кто-то потрудился со скульпторскими резцами.

Однако этими образами больше увлекались Скотт и Бауэрс, что же касается Уилсона, то он старался меньше любоваться красотами, а больше работать молотком и топориком, пополняя коллекцию, которую держал в своем вещевом мешке. Как раз в то время, когда, напрягая буйную фантазию, Бауэрс, входя в роль гида, растолковывал капитану смысл очередного «полотна природы», доктор вдруг закричал:

— Уголь! Черт возьми, это же настоящий, черный, антрацитовый уголь!

Скотт и Бауэрс тут же поспешили к западной оконечности большой гряды, где их ждал доктор. В скальном грунте и в самом деле хорошо просматривались довольно широкие, до трех футов, пласты угля.

— Еще там, у Скалы Отса, я почувствовал, что здесь мы обязательно наткнемся на какие-то важные ископаемые, — взволнованно объяснял Уилсон, прощупывая пальцами и буквально дюйм за дюймом осматривая открывавшуюся им жилу. Причем довольно большие куски угля валялись прямо под ногами, они были разбросаны в таком количестве, что этим углем можно было не только поддерживать огонь в костре или камине, но и обеспечивать доменную печь.

Подобрав один из таких кусков, Уилсон очистил его топориком от песка и наледи и вдруг, за отколовшейся полоской угля, увидел очень четкий отпечаток листочка, немного напоминающего лист папоротника.

— А вот вам и практическое доказательство того, — объявил Уилсон с такой торжественностью, словно уже демонстрировал свою находку перед солидной научной аудиторией, — что ледовым континентом Антарктида была не от сотворения мира, как нас пытаются уверять некоторые академики и странствующие геологи.

— Поразительная находка, сэр! — загорелись глаза у Бауэрса. — Уверен, она произведет колоссальное впечатление на ведущих ученых всего мира. Ведь до сих пор никто подобных доказательств не предоставлял.

— Мы могли бы пройти мимо них, если бы прислушались к мнению Отса, — заметил доктор.

— Не будем строги к нему, в его-то состоянии, — проворчал Скотт, — при котором требуются участие и милосердие. А вот находка и в самом деле удивительная, — повертел он в руках увесистый кусок угля.

— Этот отпечаток, — продолжил тем временем свой «научный доклад перед высоким собранием» Уилсон, — убедительно свидетельствует, что в свое время в Антарктиде зеленели леса, здесь буйствовала тропическая зелень, били целебные родники, текли реки, и водилось много всяческого зверья. Не исключено, что вскоре мы обнаружим здесь и стоянки людей. Причем не только первобытных.

— …Поскольку речь пойдет о городе, который на много столетий старее Трои и Карфагена, — поддержал его лейтенант.

— Если мы обнаружим его остатки, то они будут датированы тем временем, когда Европа и Ближний Восток еще, возможно, находились подо льдами.

— А центр мировой цивилизации находился в Атлантиде, — задумчиво развил его мысль Скотт, тоже увлекшись осмотром угольной жилы. — Возможно, Атланты и были первыми поселенцами, которые когда-то высадились на берега Антарктиды.

— Хорошо бы намекнуть об этом Амундсену, — улыбнулся лейтенант, — чтобы сбить с него спесь и породить у общества сомнение относительно того, представителя какого народа следует считать первооткрывателем этого континента.

Обнаружить развалины антарктической Трои или остатки поселения атлантов полярникам так и не удалось. Зато к концу этой геологической экспедиции в их коллекции появились еще два куска угля с отпечатками, причем на одном из них отчетливо видны были очертания шарообразных листьев, а на другом природа запечатлела для грядущих поколений землян отпечатки тонких стебельков какого-то растения, причем цветкового, как определил Уилсон. Кроме того, на большом осколке известняка оказались запечатленными небольшие песчаные волны, словно бы в нем навеки застыла прибрежная морская рябь.

«…Сегодня мы добыли кусок известняка с отпечатками, — описывал события этого дня в своем в дневнике капитан Скотт. — Жаль только, что нельзя выяснить, откуда этот камень, очевидно, редкий, поскольку образцов его в морене встречается мало. Довольно много чистого белого кварца. Вообще мы провели очень интересный день, и трудно передать то облегчение, которое мы пережили, выйдя из области ветров в область более умеренной температуры. Надеюсь, даже уверен, что, оказавшись в благоприятных условиях, все мы подтянемся. Целый день здесь царствовала тень, а теперь солнце дошло до нас, слегка затемненное вечерней дымкой.

Много можно было бы писать о том, какое это наслаждение — ощущать под ногами камень, проведя четырнадцать недель на снегу и на льду, а в течение семи недель не видя ничего другого. Это похоже на чувство, с которым сходишь на берег после плавания. После стольких невзгод мы заслужили немного ясной хорошей погоды и надеемся высушить наши спальные мешки и вообще привести в порядок все наши вещи».

Однако записи эти появятся со временем, а пока что, вернувшись к лагерю, они увидели, что Эванс и Отс стоят у входа в палатку и греются на солнышке с такими довольными лицами, словно они оказались на пляже Лазурного берега. К «доисторическим отпечаткам», которыми похвастался Уилсон, унтер-офицер Эванс особого интереса не проявил. Иное дело — Отс, который каждый кусок угля брал в руки с таким благоговением, словно это были некие священные реликвии.

— Что ж получается, что и Антарктида тоже когда-то была землей обетованной? — ошалело осматривал он пространство вокруг лагеря. — Здесь росла трава, красовались цветы?

— И где-то неподалеку виднелись берега теплого, ласкового моря, — поддержал его Уилсон. — Но какой же разрушительной мощи катаклизм должен был произойти на планете, чтобы весь этот цветущий континент превратился в ледовую пустыню?!

— Очевидно, так было задумано природой, — молвил Скотт. — Полагаю, что эти льды понадобились Создателю для того, чтобы уменьшить уровень воды в мировом океане и дать жизнь нескольким другим континентам. Что же касается материковой части Антарктиды, то, возможно, Создатель специально законсервировал его до тех времен, когда полезные ископаемые на ныне обетованных континентах будут исчерпаны.

— У меня не хватает фантазии, чтобы представить себе все это. В Антарктиде — и вдруг тропические леса!

— Но если здесь было столько тепла, почему же тогда мы замерзаем в этих снегах, на «мертвой земле мертвых»? — вмешался Эванс.

Вопрос оказался настолько тупиковым, что Скотт сразу же прервал его, приказав снимать палатку и готовиться к выступлению.

Преодолев несколько миль, они оказались на другом конце хребта Беккли, и доктору Уилсону вновь удалось обнаружить несколько отпечатков растительности в куске известняка.

— Да при таком количестве свидетельств ни один скептик не решится ставить под сомнение наши выводы о прошлом этого материка! — буквально возликовал доктор.

— Решится, — неожиданно охладил его Эванс, — станут утверждать, что вы нашли эти камни не в Антарктиде, а в Новой Зеландии или Австралии.

— Нежели кому-то придет в голову даже такое? — растерянно взглянул Уилсон на капитана.

— Если уж оно прошли в голову Эвансу, — ответил вместо него Отс, — то почему бы не предположить?…

— Нам поверят, — категорически заявил Скотт, чтобы успокоить доктора. — Нас много, и в аргументах своих мы будем убедительными.

22

Пока они шли по морене, температура поднялась до минус одиннадцати градусов. В представлении полярников это уже была почти тропическая жара, от которой они излишне потели и изнывали.

Скотт решил держаться поближе к глетчеру, открывавшемуся к северу от хребта Беккли, но, оказавшись перед спуском, он обнаружил, что тот слишком крутой и погибельно заледенелый. Решиться на спуск по нему могли только самоубийцы. Пришлось пойти в обход, но и там спускаться пришлось по уступам, тоже местами обледенелым, причем настолько, что сами эти уступы казались замерзшими речными водопадами.

Зато когда они оказались в горной долине, то сумели найти место стоянки, на которой располагались лагерем 20 декабря, и только здесь устроили себе завтрак.

Температура по-прежнему держалась в пределах одиннадцати-двенадцати градусов. День оставался тихим и ясным, и во время привалов полярники в буквальном смысле «загорали», нежась под солнечными лучами. Однако все это благополучие казалось Скотту слишком зыбким. Да, пока что они питались относительно неплохо, но слишком уж много получалось привалов, и для того, чтобы провианта хватило до следующего склада, двигаться теперь следовало почти без остановок, разве что выкраивать несколько часов для сна.

Теоретически все было правильно, на практике все вышло по-другому. Они настолько устали, что утром смогли выйти на маршрут лишь к десяти утра, а завтракали в пятнадцать ноль-ноль.

— Продовольствия, сэр, у нас осталось на два дня, — доложил Бауэрс после завтрака.

— А сколько дневных переходов до следующего склада? — спросил Скотт.

— Тоже два. При условии, что мы будем продвигаться без каких-либо осложнений и вовремя достигнем этого склада, который именуется на нашей карте «Средним глетчерным». Если же не уложимся, придется голодать.

— Это исключено, мы и так смертельно устали, — возразил капитан с такой пылкостью, словно благополучие их путешествия зависело исключительно от каптенармуса экспедиции.

В поднебесной словно бы услышали об их опасениях, потому что буквально в миле от лагеря погода резко испортилась. Солнце скрылось за пеленой тумана, видимость уменьшилась до сумеречной, а встречный ветер начал бить в лицо зернистым снегом, мешая ориентироваться на местности. Причем бил он с такой силой, что пришлось сделать привал и поставить палатку.

— Если к завтрашнему дню солнце не появится, — молвил Бауэрс уже перед сном, — придется идти «на ощупь». Только в этом наше спасение. Иначе нас окончательно добьет голод.

— Но и «на ощупь» нас хватит только до ближайшей расщелины, — возразил Отс.

— Я пойду первым и буду прокладывать путь. Хотя бы таким образом постараюсь уберечь вас от неприятностей.

Утром лейтенант так и поступил. Однако группу это не спасло.

«Такого трудного дня у нас еще не было, — писал потом Скотт, — и в значительной степени виноваты мы сами. Вышли мы по очень плохой поверхности, при легком юго-западном ветре, под парус и на лыжах; освещение ужасное — от него все приобретало призрачный вид. По мере того как мы шли, становилось темнее, и вдруг мы оказались среди гряд. Здесь мы совершили фатальную ошибку — решили свернуть на восток. В течение шести часов мы шли в этом направлении, рассчитывая, что прошли немалое расстояние, в чем мы, кажется, не ошибались, но в последний час попали в настоящую ловушку.

Полагаясь на хорошую поверхность, мы не уменьшили порции во время завтрака и считали, что все идет хорошо, но после завтрака попали в ужасный ледовый хаос, какой мне когда-либо приходилось видеть. Целых три часа мы бросались на лыжах из стороны в сторону; то нам казалось, что мы ушли далеко вправо, то забрели слишком далеко влево; тем временем места становились все менее проходимыми, и я очень упал духом. Казалось, что найти выход из этого хаоса почти невозможно…»

На коротком совещании, которое они устроили у санок, склоняясь голова к голове, Скотт прямо признался, что они окончательно сбились с пути, и куда вести их дальше, он попросту не знает.

— Мы действительно плутаем между скалами и трещинами, — попытался подбодрить его и всех остальных Бауэрс, чувствовавший в этом блуждании и свою собственную вину, — но не думаю, что мы слишком далеко ушли от нашего «полюсного маршрута». Мы ведь уже давно не придерживаемся старого следа, а пытаемся идти напрямик и напролом. Тем не менее до сих пор не упустили ни одного склада с провизией. Сколько миль мы прошли сегодня, сказать трудно, поскольку из-за обилия камней, счетчики с саней пришлось снять. Но уверен, что, как только появится солнце, мы вновь изберем правильный маршрут.

— Мне бы хоть немного вашей уверенности, лейтенант, — тяжело вздохнул Скотт.

— Главное в эти минуты — отбросить страхи и избрать четкое направление, — посоветовал ему Бауэрс. — Причем сделать это следует, не теряя больше ни минуты.

— Вы правы, лейтенант, — согласился Скотт и скомандовал поворачивать сани влево.

Все четверо его спутников молча подчинились. Но вскоре стало ясно, что и в этом направлении каменные гряды перемежались с трещинами и ледовыми полями. Лыжи в данной ситуации уже были бесполезными, поэтому начальник экспедиции приказал сложить их на санки и идти без них. Правда, после этого оказалось, что они стали проваливаться в те трещины, которые на лыжах просто перепрыгивали, но к счастью, никто, даже невезучий унтер-офицер Эванс, серьезных травм при этом не получил.

Прошло еще около часа мучительных метаний, прежде чем Бауэрс, который шел впереди группы, сообщил, что вновь видит оголенную ото льда землю и что ведет к ней довольно пологий спуск. Когда же они спустились на ярус ниже, оказалось, что долина буквально растерзана широкими провалами, каждый из которых пришлось обходить.

Привал Скотт объявил лишь после двенадцатичасового перехода, когда люди буквально валились с ног.

— Как далеко мы находимся от склада, лейтенант? — спросил Скотт, когда после ужина Отс, Эванс и Уилсон забрались в свои мешки и тотчас же уснули. Бауэрса капитан умышленно задержал у саней, чтобы поговорить наедине.

— Теперь уже трудно сказать, сэр. Завтра постараюсь определиться. Одно понятно, что мы сильно отклонились от курса. А поскольку спидометр с санок мы сняли, то даже трудно сказать, сколько миль мы сегодня прошли.

— Точнее, проблуждали.

— Можно сказать и так, сэр, — невозмутимо признал Бауэрс. Порой Скотту казалось, что лейтенант ведет себя так, словно его самого все эти беды не касались. Создавалось впечатление, что он наблюдал за всем происходящим как бы со стороны, лишь время от времени вмешиваясь в ход событий, и знает нечто такое спасительное, чего не знает никто из них.

— Что у нас с провизией?

— Плохо. Но продержаться мы еще можем. Из трех порций пеммикана, который является у нас теперь основным питательным продуктом, вынуждены будем сделать четыре. Если завтра не удастся наверстать то, что мы упустили сегодня, придется отказаться от второго завтрака. Это все, что я пока что способен предложить.

— Честно говоря, мне не верится, что мы выдержали такой длительный переход. Особенно в то, что его мужественно выдержали Отс и унтер-офицер Эванс. Главное, что от него требовалось, — чтобы он не отстал от группы. Завтра нужно подняться пораньше и сразу же выйти на маршрут.

— Если только наши спутники в состоянии будут подняться пораньше.

— Ваша задача, лейтенант, определить местонахождение и вывести группу к бывшей стоянке, к складу или хотя бы вернуть нас на старый след экспедиции.

— Утром я займусь этим, но сейчас мне лучше несколько часов поспать.

— Потрудитесь, лейтенант, иначе мы окончательно заблудимся и погибнем.

— Это было бы несправедливо, сэр.

— Кстати, я впервые услышал из ваших уст некий намек на усталость. Никогда раньше усталости своей вы не выдавали.

— Просто работа с приборами требует терпения и ясного ума. Помутнения разума небеса не приемлют.

— Тем не менее ответ ваш — четкий, ясный и вполне осознанный.

Как раз в это время до их стоянки докатился порыв ветра. Он прорывался из глетчера, и Скотт с надеждой смотрел на то, как поземка очищает заледенелую поверхность долины, а сам ветер развеивает поднебесную пелену. Все это дарило капитану надежду на то, что завтрашний день окажется более удачным.

23

Утром они выступили из лагеря довольно рано, но к тому времени, когда четверо полярных странников выбрались из мешков, лейтенант Бауэрс уже завершал свои изыскания и уверенно указал направление, в котором они должны продвигаться. Скотт усомнился в его правильности, однако лейтенант вежливо, но в то же время довольно твердо заявил:

— Быть навигатором вы поручили мне, сэр, поэтому извольте выполнять мои рекомендации.

Скотт поначалу недовольно хмыкнул, почувствовав, что его лишают права руководить экспедицией, но потом неожиданно обронил:

— Ладно, полагаюсь на вас, лейтенант. Признаться, так мне даже легче.

— Для меня это не было тайной, сэр, — многозначительно произнес Бауэрс.

Однако окончательно сомнения Скотта развеялись лишь тогда, когда лейтенант заметил впереди гурий, который указывал на место их былой стоянки.

— Мы ночевали там восемнадцатого декабря, сэр, — напомнил он капитану.

— Господи, как же мало мы продвинулись из-за этих блужданий между трещинами, валунами и провалами! — ужаснулся Скотт. И, против ожидания группы, запретил устраивать здесь стоянку, объявив: — Теперь, когда мы убедились, что находимся на верном пути, нужно совершить еще два-три броска, на сей раз прямо к складу. Первый из этих бросков — вон до той возвышенности, что виднеется чуть правее нас. Именно там ждут нас плотный завтрак и часовой отдых после него.

Возражений не последовало. Но сам вид гурия, этого создания их собственных рук, настолько растрогал полярных странников, что каждый из них постарался обнять это снежное строение или хотя бы дотронуться до него руками.

— Что там говорят ваши записи, Бауэрс? Как далеко от этой стоянки находится склад?

— Здесь мы ночевали на следующую ночь после сооружения склада. Так что еще два дня придется продержаться.

Когда они достигли этой возвышенности, все выглядели настолько уставшими, что в ожидании, пока закипит чайник, все уже дремали, прислонившись друг к другу. Первым спохватился Бауэрс, который всех растормошил сообщением о том, что настала пора раздачи сухарей и пеммикана. Раздача — это было святое, поэтому все мгновенно встрепенулись и потянулись к своим кружкам и к чайнику.

А вот, что произошло после завтрака, — этого Скотт так до конца и не понял. В течение какого-то времени они шли по старому следу, но как только след исчез, они тут же умудрились сбиться с курса, взять намного восточнее его и вскоре оказались в настоящем лабиринте из провалов, трещин и обледенелых валунов.

Первым занервничал Эванс. Он вдруг потребовал, чтобы они вернулись назад, на равнину, и отыскали старый след экспедиции.

— Его уже нет, этого следа, унтер-офицер, — мягко возразил Бауэрс. — Мы вышли на плато, на котором ветры и бураны уничтожили следы и нашей группы и вспомогательных партий, возвращавшихся в базовый лагерь. Со следами покончено, прошло слишком много времени.

— Тогда нужно обойти этот провал и попытаться взойти вон на ту возвышенность, — указал Отс рукой в сторону невысокого плоскогорья. — Не исключено, что оттуда мы увидим флаг склада.

— Зачем нам опять подниматься на какую-то возвышенность? — возмутился Уилсон. — Мы только что с огромным трудом спустились с одной из них.

— И что же вы предлагаете? — остался верен своей выдержке навигатор. — Указывайте ваш маршрут.

— Почему бы нам не принять влево и не попытаться обойти эти завалы и провалы вон по той равнине?

— Которая вновь уведет нас далеко от старого маршрута. Мы и так несколько раз с величайшим трудом возвращались к нему.

— Так, может, пора проложить новый маршрут? — огрызнулся Эванс.

— Исключено, джентльмены. К старому маршруту нас привязывают склады с провизией. Отклоняться от него, чтобы затем искать склады вслепую, — слишком рискованное мероприятие.

Еще несколько минут Скотт терпеливо ждал, пока у полярных странников иссякнут аргументы, а когда понял, что к единому мнению они так и не пришли, приказал продолжать движение в сторону видневшейся вдали горной вершины. По крайней мере есть хоть какой-то устойчивый ориентир. Но в том-то и дело, что путь к ней опять преградил нескончаемый лабиринт трещин. Проплутав еще до девяти вечера, полярники признали свое поражение и после некоторых пререканий друг с другом решили устроить себе ночлег прямо между двумя бездонными, источавшими могильный холод провалами.

После более чем скромного ужина, во время которого голодные мужчины лишь разбередили свой аппетит, Бауэрс предложил Скотту пройтись и обсудить ситуацию.

— Почему бы вам не обсуждать ее в нашем присутствии?! — возмутился Отс.

— Это мое право, с кем я желаю обсуждать наше положение, — парировал Скотт. — Я был свидетелем спора, во время которого вы пытались определить наш дальнейший маршрут.

— Но любое из наших предложений было лучше того, которое мы в конечном итоге избрали. Какой дьявол повел нас к этой горе?

— Мы вынуждены ориентироваться на нее, поскольку в ее окрестностях находится наше спасение — склад с провизией, — ожесточился начальник экспедиции. — Или вы считаете, что способны добраться до базового лагеря натощак?

До сих пор Роберт свято берег согласие в группе, но теперь полемика вспыхивала все чаще, и он понял, что пора ужесточать свои требования.

— Но и гибель в этом «лабиринте Сатаны» нас тоже не устраивает, господин капитан, — объявил Эванс.

— Так, может, вам известен тот путь, который приведет нас к складу, минуя все эти пропасти? Укажите его, унтер-офицер. Стоит ли скромничать?

— Если бы он и в самом деле был мне известен! — с горечью воскликнул Эванс. — Возможно, я ушел бы один.

— Что-что?! — изумился начальник экспедиции. — Вы о чем это, унтер-офицер?!

— Возможно, я ушел бы один и уже добрался бы до своих, — невозмутимо произнес Эванс каким-то странным для этого богатыря, жалостливым голосом.

— Ну, если уж дело обстоит именно так, то почему бы вам не вернуться и не покорить в одиночку сам полюс? И потом, что-то я не заметил, чтобы вы пришли к единому мнению относительно нового маршрута, джентльмены.

— Мы не утаим от вас решения, которое примем, господа, — еще более сдержанно и вежливо пообещал лейтенант. И Скотт впервые почувствовал, что благодаря своей выдержке и прирожденному такту Бауэрс становится лидером группы. К тому же он по-прежнему оставался самым здоровым и совершенно невредимым.

Когда они отошли от саней, Бауэрс с минуту молча смотрел в сторону вершины, затем перевел взгляд на небо, которое впервые после похода на полюс представало перед полярниками таким высоким и даже… звездным, хотя во время полярного дня звезды обычно не появлялись.

— Вы что-то хотели сказать мне, лейтенант?

— Если вы успели успокоиться.

— Нервы и в самом деле начинают подводить меня.

— Просто чаще напоминайте себе, что вы — англичанин и джентльмен; что вы — всемирно известный полярный исследователь и что чин у вас — капитана первого ранга, а после возвращения наверняка будете возведены в чин контр-адмирала британского флота.

— Почему вы заговорили об этом, лейтенант?

— Мы должны знать истинную цену себе и своей экспедиции, сэр. Это позволит нам, как говорят японцы, сохранить лицо, сохранить свое достоинство, а, прежде всего, сохранить группу. Даже перед лицом гибели.

— Чтобы сохранить группу, нужно ужесточить дисциплину. Именно это я и пытаюсь сделать.

— Правда заключается в том, что нас слишком мало, мы больны и изувечены. Тем более что никто не позаботился о том, чтобы сформировать из нас армейское или флотское подразделение. Впрочем, разговор не об этом.

— Хотелось бы верить, — процедил Скотт. — Какая у нас ситуация с продовольствием, лейтенант?

— Осталось по одной порции на человека, сэр. Поэтому предлагаю: на завтрак ограничиться кружкой чая и одним сухарем, без пеммикана. От второго завтрака следует вообще отказаться, а пеммикан оставить на ужин. Таким образом мы продержимся еще один день. На послезавтра у нас останется всего лишь по два сухаря в сутки. Если учесть, что в предыдущие дни мы питались неплохо, и морозы несильные, то… В общем, в запасе у нас трое суток.

— А сколько миль до склада?

— Мы не знаем, где мы находимся относительно склада и какие преграды ждут нас на пути к нему.

Скотт задумчиво помолчал, вновь взглянул в сторону горы, очертания которой становились теперь едва уловимыми. В эти минуты капитан вдруг явственно понял, что они бессильны против ледового безумия, которое представало перед ним некоей мыслящей сущностью — бездушной и крайне жестокой, что Антарктида не желает выпустить их из своих жестоких объятий, а значит, и в самом деле не выпустит.

— Вы тоже считаете, что я совершил ошибку, направляя группу в сторону горы?

— Все ошибки я считаю нашими общими, сэр. В этом суть моего принципа.

— И все же?

— Окончательные выводы появятся завтра, — передернул плечами Бауэрс. — И зависеть они будут от того, сумеем ли определиться, где находимся мы, а где — склад. И хватит ли у нас сил дойти до него.

Скотт задумчиво кивал почти после каждого его слова, а затем произнес:

— Продуктами распоряжайтесь по своему усмотрению. Направление тоже определяйте сами. — Когда же они вернулись в палатку, капитан коротко обрисовал ситуацию, а потом неожиданно для всех, а, возможно, и для самого себя, предупредил: — Ситуация у нас с вами сложная. Случиться может все, что угодно. Но если бы я вдруг оказался неспособным возглавлять экспедицию, то возглавить ее должен лейтенант Бауэрс. Уверен, что никто из вас не станет оспаривать уместность этого назначения.

Все, в том числе и лейтенант, удивленно посмотрели на Скотта, пытаясь понять, чем вызвано это завещание.

— Для меня это полнейшая неожиданность, сэр, — сразу же предостерег лейтенант своих спутников, что разговор наедине, вне палатки, этого вопроса не касался. — И будем молить судьбу, чтобы ваша предосторожность оказалась излишней.

— Однако капитан прав, — молвил Уилсон. — Предвидеть нужно и самые неожиданные ситуации.

24

Выйдя на рассвете из палатки, Скотт увидел, что небо затягивается серой пеленой и начинается снегопад. Вернувшись, он тяжело вздохнул и на вопрос Бауэрса: «Что, уже пора вставать?», — ответил: «Надо бы, но придется пока что отдыхать и молить Господа, чтобы не наслал на нас снежной бури».

В половине девятого капитан вновь вышел и с облегчением обнаружил, что снег прекратился, а на северо-востоке начали прорезаться контуры горной вершины.

Завтрак их действительно состоял из кружки чая с одним сухарем, однако полярники не роптали. Молча сняли лагерь и молча выступили, чтобы вновь в течение двух часов петлять между трещинами и ледяными глыбами. Первой удачей их стало то, что неожиданно они оказались на моренной тропе, своеобразной «просеке», наверное, давным-давно проложенной оползневым ледником. Она сразу же позволила ускорить движение и, хотя туман заставлял время от времени останавливаться, чтобы навигатор в очередной раз мог определить их местонахождение, тем не менее все воспряли духом. Особенно радостно они встретили сообщение Эванса, который, оказавшись впереди группы, вдруг прокричал, что видит впереди гурий с флагом, а значит, видит склад.

Пройдя какое-то расстояние, полярные скитальцы убедились, что это была всего лишь тень от нависающей ледяной глыбы, но предчувствие унтер-офицера все же не обмануло. Преодолев еще около мили, они, теперь уже глазами доктора Уилсона, все-таки увидели флаг.

— Судя по всему, сэр, и на сей раз мы тоже спасены, — доложил Бауэрс, убедившись с помощью подзорной трубы, что там, впереди, действительно флаг, а не тень от очередной глыбы. И слезы, которые блеснули в его глазах, вызваны были не сиянием солнца и не «снежной слепотой».

— Причем спасение это пришло во многом благодаря вам, лейтенант-навигатор.

— Что вы, сэр?! Никогда еще я не был так неуверен в своих расчетах, как в этот раз.

— Ваши сомнения меня не интересовали, лейтенант. Главное, что, невзирая на все наши блуждания, мы все же вышли к складу. В условиях Антарктиды, где нет знакомых нам на карте увековеченных ориентиров, это представляется почти невероятным.

— Возвращаться на маршрут здесь действительно трудно, — признал Бауэрс. — Значительно труднее, нежели в океане, где нет долин и плоскогорий, где каждый островок нанесен на карту и где не приходится часами блуждать в лабиринтах скал, ледяных глыб и пропастей.

— И все же, видит Создатель, я, как никто из группы, верил в ваши способности, лейтенант. Если нам все же суждено будет вернуться в благословенную Господом Британию, буду ходатайствовать о возведении вас во внеочередной чин капитана третьего ранга. Вы этого вполне заслужили, лейтенант Бауэрс.

— Благодарю, сэр. Удостоиться такого чина — мечта каждого моряка, и я — не исключение.

Из записки, оставленной лейтенантом Эвансом, начальник экспедиции узнал, что и этот склад вторая вспомогательная партия прошла успешно, обнаружив здесь следы первой партии, и что возвращение их в базовый лагерь проходит, хотя и с немалыми трудностями, поскольку люди устали, но без каких-либо трагических последствий.

Выяснив, что продовольствия, оставленного на складе, хватит на трое с половиной суток, Скотт позволил Бауэрсу усилить обед за счет какой-то части остатков прошлого запаса, что было встречено всеми с восторгом. Конечно, горький опыт предыдущих переходов учил капитана, что, даже получив «подпитку» из склада, продовольствие следовало экономить, но слишком уж все они были истощены.

Капитану и самому хотелось устроить себе у склада отдых до следующего утра, но долина, в которой они оказались, постепенно наполнялась невидимым пока что солнечным светом, и терять такое время было нельзя. Он приказал отправляться в путь, хотя Бауэрс неожиданно почувствовал сильный приступ «снежной слепоты». В принципе этого следовало ожидать, поскольку лейтенант отдыхал меньше всех; он постоянно всматривался вдаль и работал с инструментами, но все же для всей группы слабость Бауэрса оказалась пугающей неожиданностью: «Если еще и несгибаемый лейтенант начнет сдавать, тогда уж нам точно до Старого Дома не дотянуть!»

Утром, вместо того, чтобы немедленно выступать, полярным странникам пришлось заниматься полозьями санок. Еще вчера было очевидно, что санки нужно менять, однако до того склада, на котором находились запасные, нужно было добраться. Поэтому их пришлось разгрузить, перевернуть и, старательно очистив от наледи, натереть полозья шлифовальной бумагой. Обычно этой работой занимался унтер-офицер Эванс, его и брали в экспедицию как человека мастерового, однако теперь он отошел, опустился в палатке у самого входа, чтобы можно было наблюдать за работой своих спутников, и просидел так, пока не пришла пора снимать палатку и уходить.

Это безделье спутники готовы были ему простить, но как раз в тот момент, когда, казалось, ничего не мешало убрать палатку, унтер-офицер раздраженно пожаловался на резкую боль в ноге. Закрывшись с ним в палатке и включив примус, чтобы немного повысить температуру воздуха, доктор Уилсон обнаружил, что на левой ступне пациента появился угрожающий волдырь. Помазав его жиром, врач посоветовал унтер-офицеру надеть просторные сапоги с шипами, а значит, таким образом, отказаться от лыж.

Эванс как-то неадекватно реагировал на его слова, он то морщился от боли, то странновато улыбался, и доктору пришлось самому обувать его и готовить к дороге.

Капитан знал, что доктор тоже страдает от жутких болей в ноге, но, забывая об этом, он каждый вечер осматривал своих спутников, стараясь обработать их раны и волдыри, помочь советом или хотя бы подбодрить.

Оценив обстановку, Скотт приказал и всем остальным тоже надеть сапоги с шипами. Это заняло еще какое-то время, зато теперь все полярники были в одинаковых условиях, шли без лыж, а утраченные мили капитан надеялся наверстать тем, что поставит парус — как-никак ветер, прорывавшийся в эту низину с глетчера, оказался попутным.

Казалось бы, все было предусмотрено, да и температура воздуха держалась в пределах семнадцати-восемнадцати градусов ниже ноля, и тем не менее в тот день им удалось преодолеть всего лишь около семи миль, в то время как до склада «Нижний глетчерный» оставалось пройти еще около тридцати.

На следующий день они уже старались не отвлекаться ни на какие подготовительные работы и сумели преодолеть более тринадцати миль, но и после этого до склада еще оставалось порядка двадцати миль, притом, что провизии у них было всего на двое суток. «Мы бредем, напрягая все силы, страшась голода, — писал в своем дневнике Скотт, — а сил, очевидно, осталось мало. Вечером небо затянуло пеленой, а земля надолго спряталась. Мы уменьшили количество не только еды, но и сна; и порядком-таки отощали. Думаю, что через полтора или в крайнем случае через два дня мы дойдем до склада… У Эванса, кажется, помутился разум. Он совсем не похож на самого себя — куда девалась его естественная самоуверенность! Сегодня утром, а затем и днем, он задержал нас в пути по поводу каких-то глупостей».

В ночь с четверга на пятницу, шестнадцатого февраля, капитана измучила бессонница. А когда на рассвете он наконец погрузился в сонное полубытие, настала пора подниматься.

— Температура минус четырнадцать, сэр, — сообщил Бауэрс, склоняясь над ним. — Если не налетит буран, можно считать наш дневной поход прогулкой в окрестностях Лондона.

— Если только он в самом деле не налетит, — сквозь сон пробормотал капитан, поняв, что в палатке они одни. — Как чувствует себя Эванс?

— Как всегда плохо, господин капитан первого ранга. Но сегодня он еще и очень плохо соображает. По-моему, он даже не представляет себе, где он и что с ним происходит. Боюсь, что не сегодня, так завтра это кончится бедой.

— Признаться, меня тоже одолевает предчувствие развязки, — в полудреме пробормотал Скотт. — Хватит ли у нас с вами сил воспринимать ее как неизбежность?

— Неизбежность всегда приходится воспринимать в бессилии, сэр, — молвил Бауэрс, помогая капитану выбраться сначала из спального мешка, а затем из палатки.

Выступили они спокойно и уверенно, однако уже через час оба предсказания лейтенанта начали сбываться. На одном из изгибов долины, по которой они шли, Эванс вдруг свернул в сторону и побрел к видневшимся неподалеку ледяным завалам. Он держался чуть позади санок, и группа не сразу заметила его уход. А потом Скотт решил, что он отошел, чтобы справить естественные надобности. И только Бауэрс тут же почувствовал что-то неладное и поспешил вслед за беглецом.

Свое: «Унтер-офицер Эванс! Сейчас же остановитесь, унтер-офицер!» он прокричал как раз в тот момент, когда Эдгар оказался на краю глубокой трещины.

Когда лейтенант приблизился, Эванс полулежал на осколке ледника с каким-то блаженным видом на лице и загадочно ухмылялся.

— Как это понимать, унтер-офицер?! — Бауэрс умышленно говорил с ним предельно строго, с армейской жесткостью, поскольку убедился, что именно этот тон, да еще употребление в разговоре его чина, заставляют мутнеющий рассудок унтер-офицера хоть немного просветляться. Старый тридцатисемилетний служака, Эванс привык к языку приказов, и даже в таком сумеречном состоянии реагировал на них.

— Я хотел взглянуть, нет ли поблизости корабля, лейтенант.

— Его нет, наше судно «Терра Нова» придет чуть позже.

— И хижины нашей тоже почему-то не видно.

— Просто вы сбились с пути, унтер-офицер. Хижина в том направлении, куда идет вся наша группа.

Бауэрс попытался помочь Эвансу подняться, но тот вырвал руку и с силой оттолкнул его. Даже изрядно истощавший, он все еще оставался довольно сильным человеком, и лейтенанту пришлось почувствовать это. Только вдвоем с Уилсоном навигатору удалось почти силой привести беглеца к санкам. Но что взбредет ему в голову в следующую минуту и как вести себя с ним дальше, — этого никто не знал.

Буквально через полчаса Эванс уселся на какой-то ледяной валун и заявил, что будет переобуваться в ночные сапоги. Понадобилось несколько томительных минут, чтобы уговорить его идти дальше. А как только унтер-офицер немного успокоился, повалил густой пушистый снег, который превратил полярных странников в своеобразных «путников в тумане».

— Мы столкнулись с очень серьезной проблемой, господин капитан, — молвил доктор, пока Бауэрс и Отс предпринимали попытку вновь вернуть беглеца к саням. — В группе появился по-настоящему больной человек, физическое нездоровье которого усугубляется еще и психическими отклонениями.

— Это уже очевидно, Уилсон. Но что мы можем предпринять? Оставить его на маршруте, привязать к саням, остановиться на несколько суток в надежде, что унтер-офицер настолько поправится, что придет в себя?

Уилсон отрешенно промолчал. Он понимал, что вскоре в таком же состоянии окажется Отс, а, возможно, и сам он, врач экспедиции.

Вместе с капитаном они проследили за тем, как ротмистр и лейтенант пытаются убедить Эванса возвращаться вместе с ними, а затем почти силой вели, а временами даже волочили своего спутника по земле.

— Нет, господин капитан первого ранга, — сокрушенно покачал головой доктор, прерывая свои размышления, — мы с вами слишком цивилизованны, для того чтобы найти выход из той западни, в которую заводит экспедицию появление в ее рядах настолько больного полярника.

25

Сделав в журнале запись: «Суббота, 17 февраля», капитан Скотт тут же непослушной, дрожащей рукой вывел: «Ужасный день!» Он и в самом деле оказался ужасным, причем во всех отношениях.

Утром Эванс выглядел выспавшимся и отдохнувшим, а глаза его казались достаточно просветленными для того, чтобы принимать его за вполне здорового, вменяемого человека.

— Как вы чувствуете себя, унтер-офицер? — спросил Скотт, видя, что впервые за несколько последних дней Эванс намеревается надеть на себя саночную лямку.

— Неплохо, господин капитан, — попытался бодриться Эванс. — Достаточно хорошо для того, чтобы работать вместе со всеми.

— Несказанно рад за вас, — настороженно произнес Скотт, внимательно всматриваясь в лицо унтер-офицера.

— Может, вам все-таки лучше поберечься и какое-то время идти рядом с санками? — разделил его сомнения врач.

— Не волнуйтесь, доктор, — угрюмо, но все же достаточно уверенно произнес Эванс, занимая свое место в упряжке.

Скотт и врач переглянулись и решили пока что к этому вопросу не возвращаться. Даже если унтер-офицер продержится хотя бы в течение часа, это уже облегчит им жизнь.

Буквально в нескольких шагах впереди них небо упорно стремилось слиться с землей, а снег оказался слишком глубоким и пушистым, чтобы кто-либо без особой нужды решался совершать по нему лыжно-санную прогулку. Он постоянно налипал на лыжи, которые время от времени приходилось очищать, и на полозья санок, очищать которые без основательного привала ни сил, ни возможности у полярных странников не было.

Около получаса Эванс тянул свою лямку вместе со всеми, но на ледниковом косогоре вдруг выяснилось, что он потерял лыжу. Это заметил Отс и, как только объявил об этом унтер-офицеру, который умудрялся идти на одной лыже, сильно припадая при этом на свободную ногу, тот сразу же оставил упряжь и отправился на поиски своего имущества, чернеющего неподалеку.

— Мы будем идти медленно! — крикнул ему Бауэрс, убедившись, что унтер-офицер подобрал свою лыжу и даже прикрепил ее к ноге.

— Идите, я догоню! — едва слышно ответил Эванс.

— Считаете, капитан, что он в самом деле будет догонять? — не поверил Отс, который, похоже, устал возиться с унтер-офицером. — Подозреваю, что Эванс решил окончательно оставить группу.

— В каком смысле? — спросил Бауэрс.

— В самом естественном — уйти во льды, чтобы навсегда остаться в них, — задумчиво ответил ротмистр, оглядываясь и стараясь на ходу проследить за действиями унтер-офицера.

— Считаете, что он решил сделать это осознанно? — поинтересовался Уилсон. — Что он попросту затеял с нами игру, чтобы мы привыкли к его уходам и отставаниям и смирились с ними?

— Не исключено.

— Сомневаюсь. По-моему, он уже почти не отдает отчет своим действиям.

— Разве это имеет какое-то значение: осознанно — неосознанно? — возразил Отс.

— Имеет, ротмистр, конечно же имеет, — уверенно вклинился в их полемику Скотт. — Если он уходит осознанно — это поступок мужественного человека. Но пока что мы видим рядом с собой человека растерянного, серьезно больного, которого не имеем права бросить на произвол судьбы.

— Тогда что предпринять? — растерянно спросил Уилсон.

— Будем возвращать его к саням до тех пор, пока Эванс способен двигаться. При этом мы должны идти вперед, к ближайшему складу, иначе погибнем вместе с унтер-офицером.

Бауэрс пытался продолжить этот разговор, однако ему никто не ответил. В наступившем молчании было явственно слышно шуршание лыж и ревматический скрип полозьев.

Когда более часа спустя Скотт остановил группу, то увидел, что фигура Эванса уже едва различима на сером горизонте. Он тут же объявил привал. Отс и Бауэрс хотели идти навстречу Эвансу, однако Скотт приказал им забраться в палатку и отдыхать, явственно давая понять при этом, что не желает потерять во время этого перехода всех троих.

Однако время шло, а унтер-офицер приближался настолько медленно, что Скотт сам не выдержал и, запретив своим спутникам выходить из палатки, пошел ему навстречу.

Эванс все еще стоял на лыжах, но двигался он настолько медленно, и вся фигура источала такую неуемную усталость, что само пребывание его на ногах казалось чудом.

— Что с вами происходит, унтер-офицер? — еще издали спросил начальник экспедиции, наблюдая за тем, как Эванс снимает лыжи, зажимает их под мышками и приближается к нему пешком.

— Я немного устал, господин капитан, — извиняющимся тоном объяснил полярник и попытался улыбнуться.

— Мы все устали, унтер-офицер, смертельно устали, тем не менее держимся и даже тащим на себе сани. Вы же постоянно отстаете, задерживая всю группу. — Говорить начальник экспедиции старался вежливо, но в то же время жестко, и Эванс это почувствовал.

— Просто так получилось, что я потерял лыжи, поэтому пришлось возвращаться. Но ведь, как видите, догоняю вас.

— Мы уже полчаса ждем, когда вы поравняетесь с нами, унтер-офицер. Если так пойдет и дальше, запасы нашего продовольствия закончатся на сутки раньше, чем нам удастся обнаружить очередной склад. Это в лучшем случае, если нас не настигнет снегопад или буран.

В двух шагах от Скотта унтер-офицер поскользнулся, упал и, перевернувшись на спину, разбросал лыжи и руки. Капитан остановился над лежащим, и взгляды их встретились. В глазах Эванса было столько мольбы и столько вины, что суровое сердце капитана содрогнулось.

— Я понимаю, что сейчас вам очень трудно, унтер-офицер.

— Погибельно трудно, сэр, — согласился Эванс.

— Судя по всему, вы совершенно обессилены.

— Только доктора Уилсона звать не нужно, это бессмысленно; пусть пока отдыхает.

— В таком случае, вам нужно подняться. Немедленно. Давайте я помогу, — подошел Роберт так, чтобы подхватить его под мышки.

— Хотя бы десять минут спокойствия, господин капитан первого ранга, хотя бы десять минут! — буквально взмолился Эванс, утомленно приподнимая руки. — Ради всех святых, не торопите. В этот раз не надо. Позвольте полежать, это такое блаженство…

— Свои десять минут и даже больше вы получите в палатке, Эдгар. Взгляните, она уже рядом. В ней теплее, а значит, безопаснее. Мы напоим вас чаем, а доктор осмотрит.

— Понимаю, в палатке хорошо, — проговорил унтер-офицер, закрывая глаза. — Но до нее еще нужно дойти. Я смогу это, если позволите немного отдохнуть.

— Но ведь до сих пор вы вполне нормально двигались, — не смог скрыть накапливающегося у него раздражения капитан. — Осталось сделать последний бросок.

— Только что я сделал его, этот последний бросок, — в свою очередь, стал суровее голос Эванса. — Наверное, он действительно был последним.

— Нельзя терять мужества, унтер-офицер, нельзя…

— Я очень боялся упасть там, в долине, когда вы уже были далеко. Понимал, что если упаду, — погибну. Вы за мной не вернетесь. И действительно не вернулись бы.

Скотт подобрал лыжи и, положив их под голову больному, уселся рядом, на заснеженный кусок льдины. «Вот теперь, — мысленно сказал себе капитан, — все становится на свои места. Ротмистр Отс оказался неправ: никакого желания пожертвовать собой ради спасения своих товарищей у унтер-офицера Эванса пока что не возникало. Наоборот, он панически боится отстать от группы, а значит, погибнуть. Поэтому придерживаться формулы: „Дать унтер-офицеру уйти по-джентльменски“ нельзя, в данной ситуации она не применима».

— Что значит: «Не вернулись бы»? Вы не могли так думать, унтер-офицер, не имели права. Разве до сих пор мы не возвращались за вами?

— До сих пор — да. Но теперь… Словом, всему приходит конец, в том числе и человеческому терпению. Я ведь понимаю, что давно стал обузой для группы. — Эванс открыл глаза и с надеждой взглянул на капитана. — Так думают все, кто остался в палатке, в этом последнем пристанище обреченных. Если бы не мои выходки, вы давно оказались бы возле «Нижнего глетчерного» склада.

Унтер-офицер явно ожидал, что начальник экспедиции станет уверять его в обратном, доказывать, что на самом деле ничего страшного не происходит. Скотт понимал всю щекотливость положения, в котором он оказался в эти минуты, тем не менее лукавить не стал. Слишком уж далеко все зашло.

— Вы действительно очень задерживаете нас, унтер-офицер. Как я уже сказал, мы катастрофически теряем время.

— Ничего не могу поделать с собой. Порой в меня словно бы вселяется бес: срываюсь, куда-то бегу…

— Случается и такое, однако заметьте: мы ни в чем не виним вас, Эдгар. В конце концов сдать мог каждый из нас.

— Но по-настоящему сдал только я, превратившись в обузу для всей экспедиции.

Капитан оглянулся и увидел, что, нарушив его приказ отдыхать и не высовываться из палатки, двое полярников все же выбрались из нее. Судя по росту, одним из этих нарушителей стал Генри Бауэрс, другим, очевидно, доктор Уилсон. Они топтались шагах в пяти от «последнего пристанища обреченных», не зная, как поступить: идти навстречу Эвансу и капитану или же снова забираться в палатку?

— Вы правы, унтер-офицер, получилось так, что по-настоящему сдали только вы. Именно поэтому я теперь рядом с вами.

— Это делает вам честь, сэр.

Решив, что десять своих минут Эванс уже отлежал, капитан захотел помочь ему подняться, но вдруг обнаружил, что и сам готов улечься рядом с ним. Лишь с третьей попытки Скотт действительно встал, настолько это было трудно — оторвать свое тело от куска льда, к которому опять готов был прильнуть, как к блаженному камню. Чтобы избежать этого, по-стариковски покряхтев и почти не разгибаясь, Скотт потянулся к Эвансу. В этот раз унтер-офицер не только не противился его намерению, но даже попытался помогать. В конце концов они оба поднялись, но только теперь Роберт по-настоящему ощутил, насколько они ослабли.

— Мне неловко, сэр, что вы, полковник флота, так ухаживаете за мной, обычным унтер-офицером.

— Мне тоже неловко, что вынужден окружать вас опекой, как сопливого гардемарина, — проворчал Скотт, поддерживая Эванса на склоне пригорка. — Но что поделаешь?

— Ничего, я еще приду в себя, еще встану в строй. Хорошо помню, как умолял вас взять с собой на полюс.

— Совершенно верно, унтер-офицер, умоляли. Поэтому меня удивляет: почему же так произошло? — проговорил Скотт, спасая Эдгара от очередного падения. — Еще недавно вы были самым крепким из всех нас, из всей полярной экспедиции, пришедшей к Антарктиде на «Терра Нове». Я возлагал на вас самые большие надежды, справедливо полагая, что уж вы-то продержитесь дольше любого из нас.

— Наверное, меня доконало недавнее падение в трещину, сэр. Доктор прав: произошло самое настоящее сотрясение мозга, а еще — обморожение, трудный путь, недоедание…

— Уже через полгода после возвращения из Антарктиды я начну готовиться к экспедиции по изучению полярной Канады. И не уверен, что соглашусь взять в эту экспедицию вас, унтер-офицер.

— Но ведь я еще встану на ноги, — почти по-детски заныл Эванс, — немного отдохну и…

— Беда не в том, что вы упали в трещину, а в том, что слишком быстро пали духом, — объявил Скотт таким тоном, словно зачитывал приговор дезертиру.

26

После небольшой передышки Эванс поднялся сам, и надеть лыжи помог ему теперь уже Бауэрс. Унтер-офицер хотел впрячься в лямку, однако Скотт решительно остановил его:

— Ваша задача — держаться рядом с санками. Единственное, что от вас требуется, это не отставать, а значит, не сковывать движение группы.

Но, судя по всему, никакие приказы на этого обессиленного, «с мерцающим, — как выразился врач, — сознанием» человека воздействовать уже не могли. Пройдя вслед за санками чуть более получаса, он опять не выдержал темпа движения и начал отставать, а затем еще и потерял лыжи. Причем, как показалось Отсу, сделал это преднамеренно, попросту сбросил их.

— Поговорите с унтер-офицером, лейтенант Бауэрс, — устало-раздраженно попросил Скотт. — Выясните, пожалуйста, что там происходит.

— Почему вы отстаете?! — направился тот к Эдгару.

— Прихватите кусок шпагата! — едва слышно прокричал Эванс. — Он в моем хозяйственном ящичке. Мне нужно закрепить лыжи.

Пока Бауэрс извлекал шпагат, пока возился с унтер-офицером, помогая закрепить лыжи, опять ушла масса времени, и эти бесконечные остановки бесили уже не только капитана, но и Отса и даже Уилсона.

Когда лейтенант буквально под руку привел Эванса к саням, начальник экспедиции вновь попытался убедить его не отставать. Хотя и понимал, что в данном случае увещевания так же бесполезны, как и жесткие приказы или не менее жесткие упреки.

— Прошу прощения у всех, господа, — неожиданно улыбнулся унтер-офицер. — Теперь уже отставать не буду. Можем выступать. Не оглядывайтесь и не обращайте на меня внимания. Даже если отстану, все равно до места привала дотащусь. Наверное, вы сделаете его вон там, у скалы. Кажется, по пути к полюсу вы, капитан, назвали её «Монументом».

— Правильно, «Монументом», — обрадовался просветлению его сознания Скотт, и только теперь обратил внимание, что пелена снежного тумана развеялась и далеко впереди проявились очертания одинокой скалы, немного напоминающей какую-то расплывчатую человеческую фигуру. Да и подножие «Монумента» напоминало грубо сработанный из дикого камня постамент.

Расстояние до скалы оказалось большим, чем можно было предположить, но, радуясь прекрасной погоде, полярники все ускоряли и ускоряли шаг. Они стремились к «Монументу» с такой надеждой и такой нервозностью, словно потерпевшие крушение моряки, пытавшиеся доплыть до крохотного, но спасительного островка на полузатонувшей шлюпке. Они так устали и так опасно вспотели, что, едва установив палатку, тут же заползли в спальные мешки.

Впрочем, уже минут через десять Бауэрс выбрался из своего «убежища» и выглянул наружу, пытаясь определить, где находится отставший от группы Эванс. К нему тут же присоединился капитан.

Фигура унтер-офицера чернела на заснеженной равнине, однако трудно было понять, движется она или застыла на месте.

— Очень медленно, неуклюже, но все же приближается к нам, — сообщил Бауэрс, которому капитан сунул в руки подзорную трубу. — Прикажете пойти ему навстречу?

— Не прикажу, лейтенант. Оставайтесь в палатке. Вы нужны всем нам в упряжке, здоровым и полным сил. Всем — еще двадцать минут отдыха, затем кипятим чай, завтракаем и выступаем.

— А что будет с унтер-офицером Эвансом? — спросил Отс. — Не бросим же мы его?

— Будем надеяться, что к завтраку он не опоздает, — сухо ответил Скотт.

— Очевидно, Бауэрсу все-таки следовало бы пойти ему навстречу.

— У меня создается впечатление, что Эванс устал не столько физически, сколько морально, — резко объяснил свою позицию Скотт. — Если он намерен выжить, должен бороться за жизнь так же упорно, как это делает каждый из нас. Повторяю: каждый из нас! Как только кто-то из нас сдастся, как только лишится силы воли, тут же погибнет: таковы неумолимые условия любой полярной экспедиции, куда бы она ни снаряжалась. Все, что мы можем делать для спасения унтер-офицера Эванса, мы делаем. Разве я не прав, доктор Уилсон?

— Всевышний тому свидетель: мы делаем все, на что способны, — полусонно отозвался врач, который на подходе к скале и сам оказался на грани срыва, — что нам позволяют обстоятельства.

— Так, может, вы с этим не согласны, капитан от кавалерии?

— Слишком тяжело терять его, сэр, — мрачно определил свое отношение к унтер-офицеру Отс.

— Согласен: тяжело, — поддержал его Скотт. — Но, занимаясь бесконечными увещеваниями унтер-офицера, я не могу погубить всю экспедицию. С моей стороны это было бы аморально и преступно.

Пока остальные отдыхали, лейтенант Бауэрс набил снегом чайник и разжег примус. Затем поделил на пятерых пеммикан, масло и сухари. Когда они принялись за завтрак, унтер-офицер на какое-то время скрылся в низине, но обнадеживало то, что как минимум половину расстояния он уже преодолел. Увлекшись едой и уходом за собственными ранами, полярники на какое-то время позабыли об Эвансе, а когда спохватились, то увидели, что он появился, но неподвижно лежит на снегу.

— Сам он уже не поднимется, сэр.

— Его нужно спасать, иначе мы никогда не простим себе…

— Решение принято, господа офицеры. Считаю военный совет завершенным, — молвил капитан, всматриваясь вдаль через подзорную трубу.

— Значит, идем на помощь? — спросил Отс.

— Лично вам, ротмистр, следует отдыхать.

Унтер-офицер пошевелился и даже предпринял попытку подняться, но лишь когда и вторая его попытка оказалась тщетной, капитан окончательно убедился, что выбора у них нет: придется возвращаться. Его спутники были того же мнения, хотя каждый мысленно прикидывал, сколько времени будет потеряно.

— Идемте к нему, лейтенант! — скомандовал Скотт, быстро прилаживая к ногам лыжи. Но как только они отошли от палатки, вслед за ними встали на лыжи Отс и Уилсон.

Скотт приблизился к унтер-офицеру первым и тут же был сражен его видом. Увидев приближение капитана или просто услышав его голос, унтер-офицер все-таки поднапрягся и сумел подняться на колени. Однако на большее сил у него не хватило. Верхняя одежда несчастного была расстегнута и сползала с плеч, лишенные перчаток руки оказались окончательно отмороженными, раскрасневшиеся, словно бы залитые кровью глаза потеряли всякое человеческое выражение.

— Что происходит, унтер-офицер? — на ходу спросил Скотт, проезжая мимо него, чтобы подобрать валявшиеся неподалеку рукавицы.

— Н-не знаю, — заикаясь и едва выговаривая слова, произнес Эванс, покорно позволяя упрятать в заснеженный мех свои руки.

— И все-таки?

— Кажется, я упал и потерял сознание. Больше ничего не помню. При помощи подоспевшего Бауэрса капитан привел в порядок одежду унтер-офицера и вместе они уложили его на снег. После чего доктор сразу же сделал то единственное, что способен был сделать в этих условиях: приподняв голову Эванса, осторожно влил в него немного спирта. Это сразу же подбодрило унтер-офицера.

— Оставьте меня, уходите, — едва слышно проговорил Эванс, — все равно меня уже не спасти.

Полярники переглянулись, но никто не проронил ни слова. Каждый из них понимал, что они оказались в той нравственной западне, при которой здравый рассудок требовал: «Уходите, спасайте свои жизни, поскольку этого человека все равно уже не спасти!», а нравственный запрет возражал: «Неужели вы позволите себе бросить это несчастного, беспомощного человека посреди ледовой пустыни и уйти?!»

Так и не сказав ни слова, они подняли беднягу. Скотт и Уилсон подперли его плечами и попытались вести к скале, однако после каждых трех-четырех шагов ноги унтер-офицера подкашивались, и он опускался на снег. Стало ясно, что дальше так продолжаться не может, а о том, чтобы вести его к лагерю или нести на руках, тоже не могло быть и речи. Да и сил для этого у них уже не хватало.

— Отс, вы остаетесь с раненым, — по-армейски приказал капитан, укладывая унтер-офицера на снег. — Мы втроем идем за санками, чтобы перевезти его в лагерь. Потом будем действовать, исходя из ситуации.

Наполовину опустошив сани, полярники поспешили с ними к месту стоянки унтер-офицера и Отса. Прежде чем положить Эванса на брезент, врач определил, что он, слава богу, жив, но потерял сознание.

— И будет лучше для унтер-офицера, если он так и уйдет, не возвращаясь в этот мир, — пробубнил отставной драгун, впрягаясь в санки вместе со всеми.

— Как, впрочем, и для всех нас, — обреченно признал его правоту Бауэрс.

По пути к лагерю Эванс на несколько минут пришел в себя и что-то произнес, но что именно — этого никто не расслышал. Лейтенант даже оставил лямку и приблизился к нему, в надежде, что тот еще что-нибудь скажет, но вскоре, со словами: «Кажется, это все!», вернулся на свое место в упряжке.

Они сняли унтер-офицера у палатки, и врач опять нащупал на шее его пульс, который едва прослушивался. Словно бы осознавая, что не имеет права больше задерживать своих спутников, Эванс неожиданно простонал, все тело его конвульсивно передернулось и застыло, упокоилось — на сей раз навеки.

— Он уже в царствии небесном, — констатировал Уилсон, убедившись, что унтер-офицер мертв. И Скотт обратил внимание, с каким просветленным лицом врач произнес это. — Надо бы прочесть над ним молитву, — достал он из своего медицинского ящика молитвенник, — и похоронить по христианскому обычаю.

«…Вернувшись, — в тот же день, 17 февраля 1912 года, записал в своем дневнике Скотт, — мы нашли Эванса почти без сознания, а когда доставили его к палатке, он был уже без памяти и в 12 часов 30 минут тихо умер. Осмысливая симптомы, мы приходим к выводу, что он начал слабеть, когда мы подходили к полюсу, и его состояние быстро ухудшалось из-за страданий, которые доставляли ему отмороженные пальцы и частые падения на глетчере, пока, наконец, он не потерял всякую веру в себя. Уилсон убежден, что во время одного из этих падений он повредил себе мозг.

Страшное это дело — так потерять товарища. Но как спокойно рассуждать об этом, ведь нельзя не согласиться, что это лучшее завершение всех тревог прошлой недели. Обсуждение нашего положения во время завтрака показало нам, в каком ужасном состоянии мы пребывали все это время, имея на руках больного».

Выслушав молитву врача, полярники отнесли тело Эванса к ближайшему валуну у подножия горы Монумент и, немного углубив место захоронения, выложили над ним гурий. На груди, под курткой унтер-офицера, капитан Скотт оставил записку: «Здесь покоится тело моряка, унтер-офицера Эдварда Эванса, который умер 17 февраля 1912 года, возвращаясь из экспедиции на Южный полюс в составе отряда капитана первого ранга Р. Скотта. Унтер-офицер Эванс был по-настоящему мужественным человеком и боролся с обстоятельствами, в которые попал отряд, до последней возможности».

— Если бы мы могли переночевать здесь, эту ночь Эванс еще провел бы рядом с нами, — расчувствованно произнес лейтенант.

— И утром пришли бы к его могиле, — со вселенской грустью в голосе добавил Отс. — Смерть в этом ледяном аду тем и страшна, что ты знаешь, что уже никто и никогда из родных и близких тебе людей не побывает на твоей могиле. А возможно, вообще никто и никогда не побывает на ней.

«А ведь, кажется, ротмистр уже предчувствует, что следующим окажется он, — подумалось капитану. — Впрочем, скорее всего, мы все — кто раньше, кто чуть позже — останемся в этом „ледяном аду“». Но вслух произнес:

— Ничего не поделаешь, джентльмены, такова судьба всех путешественников. Как, впрочем, и солдат, чьи могилы остаются в чужих землях, на безымянных полях сражений.

27

На гребне ледяной гряды, на которую они взошли возле горы Монумент, четверо полярников остановились, чтобы в последний раз увидеть внизу, справа от санного следа, гурий на могиле Эванса.

— …И ведь понятно, что унтер-офицер мертв, — произнес Бауэрс, когда настала пора двигаться дальше, к спуску в снежную долину, — а все равно чувствую себя так, словно оставляем его здесь на произвол судьбы.

— Полагаю, что у нас у всех такое же ощущение, — заметил Уилсон.

Они умолкли и ожидающе уставились на начальника экспедиции. «Интересно, что они ожидают услышать от меня такого, что способно их успокоить? — недовольно проворчал про себя Скотт. — Да, мы действительно находились на той последней грани человеческой морали, когда готовы были прибегнуть и к такому шагу. Причем всю вину за это решение мне довелось бы взять на себя. Впрочем, ничего брать не пришлось бы; так или иначе, а все равно её взвалили бы на меня».

— Не теряйте времени, джентльмены, уходим, — молвил Скотт. — А что касается ваших ощущений… Представьте себе на минутку, как бы мы все казнили себя, если бы действительно решились на такой шаг! — молвил Скотт.

— К тому же там, в Британии, многие попросту отказались бы понимать мотивы наших поступков, — поддержал его врач экспедиции.

Преодолев еще одну гряду, полярники вскоре оказались в огромной низине, но даже там время от времени оглядывались назад, словно никак не могли смириться с гибелью Эванса или ожидали, что на горизонте вот-вот появится его высокая сутулая фигура.

Пройдя до изгиба этой долины, полярные странники, к неописуемой радости своей, увидели флаг склада «Нижнего глетчерного». Разобравшись с продуктами, капитан велел врачу внимательно осмотреть группу и оказать первую медицинскую помощь, а лейтенанту приказал увеличить на ужин количество еды и выдать всем по небольшой порции коньяку, которым они не только подкрепились, но и помянули унтер-офицера Эванса.

— Избавляя унтер-офицера от дальнейший мучений, — произнес Скотт вместо тоста, — Господь в то же время даровал нашей группе реальный шанс на спасение. Мы получили возможность ускорить переходы от склада к складу, не прибегая к постоянным остановкам из-за проблем с Эвансом, да упокоится он с миром; увеличился наш рацион, и у нас появилось больше времени заниматься своими болезнями. То есть Создатель смилостивился над нами, и теперь от нас зависит, насколько мудро мы сумеем распорядиться Его милостью.

— Мы постараемся быть мудрыми и рассудительными, господин капитан, — заверил Уилсон начальника экспедиции. — Было бы грешно не воспользоваться дарованной нам возможностью выбраться из этой «мертвой страны мертвых».

— Как навигатор, — поддержал его Бауэрс, — хотел бы добавить, джентльмены, что на полпути к следующему складу мы проходим через нашу бывшую стоянку, которая занесена в моей карте под названием «Лагерь „Бойня“». Если помните, именно там мы забили нескольких наших лошадей. Уверен, что в этом естественном морозильнике мясо животных отлично сохранилось, и его столько, что значительной частью мы сможем пополнить запасы своей провизии, а значит, восстановить свои силы. Кстати, на этом складе нас ждут запасные сани, которыми нужно заменить эти, уже предельно изношенные и расшатанные.

Расщедрившись на пять часов отдыха для своей группы, капитан поднял ее и повел к появившемуся у них на пути невысокому горному хребту. Восхождение оказалось нелегким, однако полярники действовали настолько упорно и слаженно, что, казалось, взошли на ледяной перевал в едином порыве. Спуск оказался не менее трудным, поскольку нужно было постоянно сдерживать движение саней, самим удерживаясь при этом на ногах. Ни один из полярников не сумел сойти с этой вершины без падения, но в конечном итоге все они закончились более или менее благополучно.

Стоянка «Бойня» встретила их двумя гуриями, один из которых был дорожной меткой, а второй указывал на низину, в которой под слоем снега покоились разделанные туши маньчжурских пони. Мясо их сохранилось прекрасно, поэтому Бауэрс тут же принялся за приготовление бульона и рагу, а трое остальных полярников заполняли походные ящики и продовольственные мешки большими кусками конины, создавая запас на будущее. Однако операция эта завершена не была. Понимая, что люди устали, Скотт решил перенести ее окончание, так же, как и замену саней на «свежие», которые ждали их на складе «Бойня», — на утро.

После первого за последние недели полярной одиссеи по-настоящему сытного, калорийного ужина, капитан решил быть последовательным в своем намерении оздоровить группу и объявил о ее праве на восьмичасовый сон, что было встречено одобрительными возгласами.

Спутники капитана уже спали, когда, сделав лаконичную, но преисполненную надежд запись в дневнике, он вновь вышел из палатки. В том направлении, в котором им нужно было идти, от горизонта до горизонта пролегала гористая местность, которая значилась на картах Антарктиды под названием «Прибрежный Барьер». Скотт знал, что, как только группа взойдет на него, она вновь окажется в очень суровых условиях: крайне низкие температуры, туманы, ветры, а главное, огромное количество трещин и ледовых гряд. Снег там всегда напоминал Роберту песок, по которому тащить сани очень трудно, и вся надежда на парус, который утром еще только следует поднять на новой мачте, и на попутный ветер, если только он будет. Да еще — на сильный попутный ветер.

Едва освещенные солнцем отроги Барьера создавали своеобразную снежно-ледовую гамму, которой впервые оказавшийся в этих краях полярный скиталец мог бы бесконечно долго любоваться. Однако Скотт чувствовал, что глаза его давным-давно устали от белизны и ледового блеска местных пейзажей и что подсознательно ему хочется увидеть хотя бы одну лужайку, один покрытый травой или кустарником склон; хоть что-нибудь такое, что напоминало бы о старой доброй Британии, о любом уголке Европы или Новой Зеландии. Как моряк, он не так уж сильно был подвержен чувству ностальгии, но здесь, в Антарктиде, в сознании любого человека зарождался тот, особый вид тоски по родине, который связан был с тоской по всему тому, что свойственно обычной «живой природе».

Вернувшись в палатку, он слегка подергал за плечо Отса, который оглашал не только их «хижину», но и все окрестности настоящим кавалерийским храпом. Подождав, пока ротмистр подарит ему в своем «храп-концерте» небольшую паузу, капитан забрался в спальный мешок и закрыл глаза, но вместо эфемерных сновидений ему явилось вполне реалистичное видение Кетлин с маленьким Питером на руках. И послышались ее слова: «Неужели даже теперь, когда у тебя появилась верная жена и прекрасный сынишка, ты все еще намерен тратить годы своей жизни на блуждания по безжизненным ледовым пустыням?»

«Разве Кетлин когда-либо произносила эти слова?! — усомнился Роберт, но, сколько ни вспоминал, так и не мог вспомнить, были ли они на самом деле произнесены. — По-моему, она поддерживала твои планы. Кто знает, что чувствовала и предчувствовала при этом ее женская душа, но ведь поддерживала же! Правда, в какие-то моменты в словах ее проскальзывали грусть и даже разочарование, связанные с будущим расставанием, но ведь это естественно. А вот произносила ли она когда-либо те слова явного упрека, которые тебе только что послышались?!

…В любом случае, дай себе клятвенное слово, что никогда больше не вернешься в эту „мертвую страну мертвых“, — мысленно молвил Скотт, чтобы как-то погасить не только ностальгию, но и вину перед женой и сынишкой. Немного поразмыслив, въедливо посоветовал себе: — Ты лучше позаботься о том, как бы из этой погибельной страны хоть когда-нибудь выбраться!»

28

Несмотря на долгий сон и сытый завтрак, полярники возились с мачтой, мешками и санками медленно и лениво. Скотт чувствовал, что все они расслабились, и теперь организмы их требуют полного восстановления сил, отказываясь подчиняться воле обстоятельств. Нечто подобное капитану приходилось наблюдать и во время экспедиции на «Дискавери», поэтому теперь он жестко потребовал ускорить работы, поскольку и так предстояло выступить с большой задержкой. Спутникам его торопливость не понравилась, однако Скотт не придал этому значения.

Приказав развернуть лежащие на санях спальные мешки так, чтобы они хоть немного просохли на солнце, он, подобно полководцу, указал рукой на видневшуюся вдалеке возвышенность:

— Туда, полярные странники! И ничто не должно остановить нас на этом пути к спасению!

Снег и в самом деле был похож на крупнозернистый песок, полозья не только не скользили, но и вообще с трудом продвигались в его «дюнах», однако у полярников не оставалось иного выхода, как только вновь и вновь из последних сил налегать на лямки.

К концу дня они не сумели пройти даже пяти миль, что было угрожающе мало. Причем самое странное заключалось в том, что Прибрежный Барьер, к которому они направлялись, казалось, нисколько не приблизился.

Вечером своим кулинарным мастерством блеснул Уилсон. Рагу из пеммикана и конины, которое он предложил своим друзьям, можно было считать пределом их антарктического кулинарного искусства. Однако за ужином царила тревожная атмосфера. Все понимали, что самые суровые испытания ждут их впереди, тем более что приближалась полярная осень с её сумеречными днями, морозами и ураганными ветрами, а значит, и с метелями.

Утром капитан не позволил своим спутникам нежиться в спальных мешках, а, подняв их, словно по тревоге, повел в сторону перевала. Что же касается завтрака, то Скотт пообещал устроить его на месте прошлой стоянки, в том лагере, в котором, по пути к полюсу, метель задержала их на целых четверо суток.

— Как бы нам не пришлось точно такие же четверо суток провести в нем опять, — проворчал Отс.

После гибели унтер-офицера Эванса он в течение нескольких дней держался отчужденно, замкнуто, стараясь избегать каких-либо разговоров, но сегодня словно бы решил нарушить обет молчания. Однако Скотта это не раздражало, наоборот, ему хотелось, чтобы к ротмистру вернулись его ворчливость и скептицизм, которые по-своему скрашивали их общение да и вообще существование.

— Даже если небо упадет на землю, мы задержимся на этой стоянке ровно столько времени, сколько понадобится для организации завтрака, — предупредил его капитан.

— …И двухчасового послеобеденного сна, — не внемля его угрозе, сладострастно ухмыльнулся отставной драгун. — По-моему, у испанцев это называется «сиеста», эдакая полуденная мечтательная полудрема.

— Если вы позволите этому драгун-ротмистру устраивать себе сиесты, он тут же потребует испанку, — поддержал шутливое настроение товарища Уилсон.

— Не думаю, что нам стоит предаваться собственной лени, даже если она именуется сугубо по-испански, — парировал Скотт, считая, что подобные разговоры лишь расслабляют полярников.

— Согласен, сэр, лени предаваться нельзя. А мечтаниям? — коварно поинтересовался Отс. — Обычным человеческим мечтаниям?

— Мечтания — всего лишь одна из форм лени. Причем завуалированной.

— К тому же все то время, которое мы могли позволить себе потерять, мы уже потеряли, — поддержал командира лейтенант Бауэрс. — А потеряли мы его угрожающе много.

На место стоянки они прибыли настолько уставшими, что самое время было позволить себе, вслед за завтраком, еще и двухчасовую сиесту. Но единственное, на что Скотт дал согласие — в течение нескольких минут осмотреть окрестности лагеря, поскольку Уилсону вдруг показалось, что где-то неподалеку они оставили добитого пони, благодаря которому можно пополнить свои мясные запасы. Но, убедившись, что поиски туши ни к чему не приводят, Скотт тут же приказал «сниматься с якоря и следовать избранным курсом».

Побуждало капитана к бегству из лагеря еще и то, что на северо-западе от него появились сине-черные тучи, которые в любую минуту могли обрушиться на стоянку ураганным ветром или густым снегопадом.

Последующие три мили полярники шли, все время оглядываясь на эту чернеющую тучу, которая, медленно увеличиваясь в размерах и окраске, оставалась все такой же отдаленной. И лишь когда пришло время остановиться на ночлег, туча вдруг приблизилась к лагерю и окружила его черно-багровой подковой, которая представала перед взорами полярников неким роковым знамением.

Благодаря конине ужин их все еще оставался щедрым, однако поглощали его полярники с угрюмым молчанием, с тревогой думая каждый о своем и о завтрашнем дне.

Когда утром они проснулись, туча застилала уже всю видимую часть неба, так и не разразившись ни метелью, ни снегопадом. Двадцать четыре градуса ниже ноля усугублялись темнотой, предельной влажностью и несильным, но тем не менее пронизывающим ветерком, бьющим полярным скитальцам прямо в лицо.

Когда дело дошло до завтрака, Бауэрсу вдруг показалось, что они окончательно сбились с пути. И каковым же было ликование лейтенанта, когда час спустя группа случайно набрела на остатки снежного вала, насыпанного ими когда-то для защиты лошадей от ветра и для того, чтобы ни одна из них не ударилась во время ночлега полярников в бега.

В этом загоне они и установили свою палатку.

— В Африке мы, где только можно было, возводили подобные «загоны» из камня, почти в человеческий рост, чтобы обезопасить себя и лошадей не только от нападения врагов, но и хищников, — вспомнилось Отсу во время расчистки места под палатку. — Когда же удавалось набрести на «загон», сооруженный кем-то, это воспринималось как величайшая удача. В стычках с африканцами и с львиными стаями, жизни многих белых были спасены только благодаря таким вот валам.

— Так почему бы нам не приложить еще немного усилий и не возвести здесь снежную крепость? — молвил Бауэрс. — Настоящую — с высокими зубчатыми стенами, башнями и бойницами. Постепенно она заледенеет и простоит здесь сотни лет, войдя во все справочники по Антарктиде. К тому же она будет служить прибежищем для всех экспедиций, которые когда-либо достигнут этих мест.

— Мне понятно, что вам так и хочется объявить себя первым комендантом первой крепости Антарктиды, — отреагировал на этот прожект капитан Скотт, — но вынужден вас огорчить: со строительством крепости мы повременим. До следующей экспедиции. Лучше проясните ситуацию, в которой мы оказались.

— Всегда готов, сэр. Температура — минус двадцать четыре ниже ноля. За день мы преодолели восемь с половиной миль…

— Что презренно мало, — процедил капитан.

— Согласен, сэр, в день, даже при такой отвратительной погоде, следует проходить как минимум десять миль. Но пока что результаты таковы, каковы они есть. До очередного склада — два дневных перехода, запасов продовольствия нам должно хватить, хотя желательно было бы пополнить их еще каким-то количеством конины.

— А ведь брали мы с собой этих животных не для поедания, — проворчал капитан.

— На этом участке маршрута гурии установлены редко, — ушел от этой темы Бауэрс, — поэтому нам придется быть особенно внимательными к любым следам, которые могут появиться на нашем пути. Предполагаю, что начнутся наши очередные блуждания.

— Почему же мы не позаботились о том, чтобы гурии, эти «знаки бытия», появлялись как можно чаще? — риторически спросил капитан.

— Мы не могли задерживаться, чтобы не терять времени, необходимого нам для покорения полюса. А командиры наших вспомогательных отрядов об этом почему-то не позаботились.

— Забыли о том, что при возвращении с полюса мы будем радоваться каждому из гуриев как очередному спасительному знаку небес.

В правоте слов лейтенанта группа смогла убедиться на следующее утро. Выйдя из своего форта, полярники тут же обнаружили, что ветер с силой несет поземку, заметая даже те едва различимые следы, которые оставались от их отряда, а также от вспомогательных партий. А к концу дневного перехода, после изучения карты и всяческих измерений, навигаторы Скотт и Бауэрс определили, что в течение всей второй половины дня они отклонялись от маршрута в восточном направлении.

— Если завтра прояснится, мы довольно легко исправим эту ошибку, — пообещал лейтенант, чувствуя свою собственную вину в том, что как минимум милю они прошли впустую.

— Вопрос лишь в том, прояснится ли, — проворчал Скотт.

А еще сутки спустя он оставил в своем дневнике такую запись: «Выступили с солнцем, а ветер почти совсем утих. Бауэрс снял целую серию „углов“, и с помощью карт мы приблизительно определили, в каком положении находимся относительно следов. Данных было так мало, что, руководствуясь ими, мы брали на себя большую ответственность. Но Бауэрс своим чрезвычайно острым зрением заметил впереди гурий, и подзорная труба подтвердила его открытие, которому мы все очень обрадовались. После завтрака мы увидели еще один гурий; пошли дальше и стали лагерем в каких-нибудь двух с половиной милях от склада. Его не видно, но, если только будет хорошая погода, мы мимо него не пройдем».

29

После очередного перехода полярники все же достигли лагеря, однако радость их была омрачена тем, что в канистре оказалось очень мало керосина, необходимого для примусов.

— Такого не может быть, лейтенант! Куда он девался? — недоумевал Скотт. — Испарился, что ли?

— Существуют только два объяснения: его слишком щедро расходовали полярники из вспомогательных отрядов или же он и в самом деле испарился, поскольку жестянки, в которых хранился, не выдерживают столь низких температур и дают трещины. В любом случае нам следует расходовать это топливо очень экономно.

— На сколько дней нам хватит теперь провианта?

— На десять. Если учесть, что до следующего склада около семидесяти миль, должно хватить.

— Господин капитан, да здесь нас ожидает сразу несколько записок! — воскликнул Уилсон, занимавшийся переносом провианта на сани.

Взяв из рук врача три записки, Скотт посмотрел на них как на весточки из иного мира, иной планеты. «Докладываю, господин капитан первого ранга, — сообщал лейтенант Эванс, — что поверхность „Барьера“ плохая, почти нет скольжения полозьев. Температура воздуха довольно высокая: пятнадцать-шестнадцать градусов. Чувствую себя неважно: цинга. Мои спутники здоровы. Провианта должно хватить. Счастливого прибытия в основной лагерь». Такие же коротенькие записки были от врача экспедиции Аткинсона и от лейтенанта Мирза, который прошел здесь со своей группой еще пятнадцатого декабря.

После Скотта записки прочли Бауэрс и Отс. Доктор тоже потянулся за ними, однако прочесть так и не смог, обнаружив, что начинается жестокий приступ «снежной слепоты».

Последующие несколько дней капитан вел группу к цели, ясно осознавая, что с каждым днем шансов добраться до Старого Дома у них все меньше. Когда до очередного склада оставалась тридцать одна миля, продовольствия у них было на шесть суток, а керосина только на три. Капитан был уверен, что до следующего склада они кое-как доберутся, но что будет дальше, если и там горючего окажется в обрез? Как долго они могут продержаться без горячей пищи и даже без кружки чая или кофе, хотя бы одной в сутки? Тем временем они все выше поднимались на «Барьер», и с каждым днем температура воздуха становилась все ниже: 27 февраля она уже достигала минус 37 градусов, 28 февраля — минус 40, а 1 марта — уже минус 41,5 градусов. И все это — при ледяном и влажном, пронизывающем ветре!

По строго заведенному порядку Бауэрс каждый день докладывал капитану о том, о чем тот и сам прекрасно знал: обувь, одежда и спальные мешки просыхать не успевают, поэтому ложиться приходится во влажном и во влажное. А по утрам полярники выходили на сорокаградусный мороз в промокших сапогах, в которых согреть ноги уже невозможно. Все трое полярных странников жаловались начальнику экспедиции на то, что они ужасно мерзнут и постоянно голодают. И поскольку самому Скотту жаловаться уже было некому, он всякий раз просил, уговаривал; наконец, требовал от них набраться мужества и терпеть, терпеть, во что бы то ни стало терпеть!..

Когда группа наконец достигла «Среднего барьерного» склада, оправдались самые худшие опасения капитана: горючего опять оказалось катастрофически мало. Как они с лейтенантом ни прикидывали, но до следующего склада, расположенного в семидесяти одной миле от их нынешней стоянки, его не хватало. Самое ужасное, что Скотт так и не мог понять, что происходит: то ли керосина недостаточно заливали, то ли его слишком расточительно расходовали те партии, которые закладывали этот склад и которые «подпитывались» из него, возвращаясь на базу?

Ужинали они в самом скверном настроении, но еще более скверным оно стало после того, как Отс попросил врача осмотреть его пальцы на ногах. Когда в палатке, в спальном мешке у примуса, Уилсон и капитан осмотрели их, то пришли в ужас. Пальцы оказались совершенно обмороженными, ротмистр их уже не ощущал, и стоило лишь удивляться, что до сих пор у него не началась гангрена.

Уилсону хватило мудрости поддержать и обнадежить своего товарища, но всем, в том числе и самому Отсу, уже было ясно: приближается день еще одной человеческой трагедии, избежать которой они не в силах. А тут еще температура ночью упала ниже сорока градусов, а наутро небо затянуло черными тучами, при которых видимость сводилась до минимальной. И поскольку ноги у всех были подмороженными, а мороз стоял невыносимый, то, как свидетельствовал потом в своем дневнике сам Скотт, им понадобилось до полутора часов, чтобы снять с себя спальные сапоги и надеть походные.

Выступив в восемь утра, полярники очень скоро потеряли санный след и вообще какие бы то ни было ориентиры, и продвигались почти наугад, разве что по компасу придерживались курса на северо-запад. Только под вечер они случайно набрели на след вспомогательной экспедиции, но в конечном итоге оказалось, что, несмотря на попутный ветер и тугой парус, прошли они всего лишь чуть больше пяти миль, то есть катастрофически мало.

На вечернем совете они вновь определили, что основная причина их страданий заключается не столько в лютых морозах, сколько в неимоверно твердой поверхности, покрытой толстым слоем остроконечных кристаллов. Трение между нею и полозьями создавалось настолько жесткое, что полярники опасались, как бы вообще не остаться без санок. А уж тащить эти санки по такому плотному, не поддающемуся ветрам наждачному слою, становилось настоящим мучением.

В тот вечер они легли спать, довольствуясь на ужин только кружкой какао и двумя кубиками замороженного, чуть-чуть подогретого пеммикана. Скотт прекрасно понимал, что при таком рационе долго они не продержатся, причем раньше всех сдаст и без того до предела ослабевший Отс, которому нужна была жирная горячая пища, усиленное питание и полноценный ночной отдых. Однако ничего этого дать ему капитан не мог. А тут еще невозмутимый лейтенант Бауэрс доложил, что до ближайшего склада остается сорок две мили, преодолеть которые они смогут разве что в течение шести-семи суток, а керосина едва хватит на трое суток.

После ужина Уилсон осмотрел сначала капитана, затем лейтенанта и Отса. Перехватив его взгляд, начальник экспедиции выбрался из палатки, а врач последовал за ним.

— Ситуация катастрофическая, господин капитан, — без какого-либо вступления заявил Уилсон. — Левая нога Отса распухла так, что вскоре он вряд ли сможет надеть на нее сапог. Левая тоже начинает распухать. Все это предвестники гангрены, и, как вы понимаете, ампутировать ему ноги я не смогу. Вместе с доктором Аткинсоном мы, возможно, попытались бы как-то спасти ему жизнь, но…

— Все это понятно, доктор, — нервно отреагировал Скотт, отдавая себе отчет в том, что завтра такая же медицинская дилемма возникнет по отношению к нему.

— Я наложил ему на пальцы ватные тампоны с мазью. Будем надеяться, что это облегчит его страдания, а нам с вами жизнь.

— У вас, насколько я понимаю, ноги тоже обморожены.

— Не в такой степени, как у драгуна, тем не менее надо признать, что увы…

— Вы много возитесь с нами, но очень мало времени уделяете собственному здоровью.

— Профессия обязывает, сэр.

— Обо мне можете не говорить, я свое состояние знаю. Как дела у лейтенанта?

— Он молодец. Пока что ни одной травмы, ни одного обморожения. Правда, он предельно истощен, причем не только физически, но при этом проявляет исключительную выносливость и сдержанность.

— Нам в группу еще хотя бы одного такого, — мечтательно произнес Скотт.

— Очевидно, таких парней и следует отбирать для последующих экспедиций, сэр.

Скотт удивленно взглянул на доктора: уж не издевается ли?

— Для последующих экспедиций, говорите, док? — иронично отреагировал он. — Что ж, постараемся учесть ваши рекомендации.

Утром небо было благосклонно к этим полярным скитальцам, но едва они прошли первую милю, как пространство вокруг них мгновенно потемнело, и пошел снег. Поскольку видимость оказалась почти нулевой, они вскоре потеряли след и вынуждены были, время от времени, останавливаться и расходиться в разные стороны в попытке опять обнаружить старую колею. В это время Отс садился на сани и в полудреме ждал их возвращения. Он передвигался уже с таким трудом, что капитан разрешил ему в эти минуты отдыхать.

«Понимает ли ротмистр, насколько сильно он сдерживает нас? — спросил себя Скотт во время последней поисковой экспедиции. — Или, точнее, понимает ли он, в какой безнадежной ситуации оказался? И в какое положение ставит всех нас? Наверное, понимает, только не решается на последний шаг, которого все мы ждем».

Капитан не позволил себе высказывать эти опасения вслух, но уверен был, что у лейтенанта и доктора ход мыслей тот же.

Во время стоянки Роберт и лейтенант Бауэрс соорудили некое подобие спиртовой лампы. Они понимали, что эта лампа вряд ли сможет заменить примус, тем более что и спирта у них осталось не так уж и много, но хоть какого-то подогрева пищи от нее все же можно было добиться.

Когда в субботу, 10 марта, полярники достигли склада у горы Хупера, их опять ждало жесточайшее разочарование. Во-первых, Скотт в тайне надеялся, что у подножия горы они встретят вспомогательную партию, которая должна была выйти им навстречу. Однако ни самой партии, ни следов ее былого присутствия он не обнаружил. Но о самом жестоком ударе уведомил начальника экспедиции Бауэрс.

— Вынужден доложить, сэр, что на складе обнаружена нехватка всех без исключения припасов: керосина, пеммикана, масла, спирта, чая, кофе и даже сухарей, — угрюмо молвил он, глядя себе под ноги, с таким чувством вины в голосе, словно все это произошло исключительно по его вине. — Часть керосина, как я полагаю, могла испариться из бидонов из-за их разгерметизации[56]. Судя по всему, их пайка не выдерживает полярных морозов, а вот, что касается всего остального…

Понадобилась минута напряженного молчания, прежде чем капитан едва слышно спросил:

— И все же, как это могло произойти, лейтенант?

— Это не поддается объяснению, сэр.

— В организации быта экспедиции, как и в вопросах порядочности людей, которые его обеспечивают, не существует ничего такого, что не подлежало бы объяснению, — повысил голос капитан. И Бауэрс не мог не заметить, сколько силы воли понадобилось Скотту, чтобы не сорваться на истерический крик.

— Значит, я попросту не нахожу этих объяснений, сэр.

— Потому что их попросту не существует! — буквально прорычал капитан, не воспринимая сути ответа своего заместителя. — По крайней мере разумных объяснений, доступных для понимания воспитанного человека, мнящего себя джентльменом.

— Судя по всему, вина ложится на вспомогательные партии, которые, возвращаясь в базовый лагерь, считали, что могут ни в чем себе не отказывать. А конкретнее, на их руководителей. Пеммикан, масло, кофе, сухари и все прочее испариться не могли.

— Как же это понимать? — почти простонал Уилсон. — Что все они, кто не вошел в полюсную группу, попросту предали нас?! Они израсходовали значительную часть того, что должно было составлять наше продовольствие, и теперь спокойно отсиживаются в базовом лагере, в тепле домов?

— Не думаю, что все это произошло в результате предательства, — попытался смягчить его оценки Бауэрс. — Скорее всего, случилось какое-то недоразумение. Возможно, какая-то из партий задержалась здесь дольше положенного срока из-за бурана.

— И решила подстраховаться, прихватив наши припасы? — с горечью подключился к их разговору Отс. — Получается, что каждая группа в этой экспедиции выживает, как может, даже за счет выживания других групп?

Скотт понимал, что упрек этот адресован, прежде всего, ему, но лишь после длительной паузы, тяжело вздохнув, ответил:

— Находясь здесь, мы не способны выяснить что-либо, поэтому разбираться будем после возвращения на базу. А пока что давайте погасим эмоции и будем действовать, исходя из ситуации, если только мы хотим выжить. Жестокая правда бытия в том и заключается, что выбора в средствах выживания у нас попросту нет.

Порции в тот вечер капитан не уменьшил, однако все понимали, что даже этот скудный рацион придется урезать, причем уже завтра.

Забравшись в спальный мешок, Скотт с горечью думал о том, что последняя надежда его развеялась, как антарктический туман. Если бы Эдвард Аткинсон, который оставался старшим в базовом лагере, догадался направить вспомогательную группу до горы Хупера, у его полюсной команды еще появились бы кое-какие шансы на спасение.

Но, увы, как выяснилось, предусмотрительность доктора столь далеко не простиралась.

Капитан, конечно, помнил, что предварительно они с Аткинсоном условились: вспомогательная, а по существу, спасательная группа с собачьей упряжкой будет ждать покорителей полюса у «Однотонного» склада, в котором есть запасные сани, достаточно продовольствия, спирта и керосина, а также имеется аптечка с медикаментами. Предусматривалось, что там «покорители» основательно отдохнут, а больные и часть грузов отправятся дальше на спасательной упряжке. Судя по тому, что до горы Хупера собаки не доходили, Аткинсон решил строго придерживаться их договоренности. Но проблема заключалась в том, что Скотт не мог назвать точной даты своего возвращения. Понимая это, они с Аткинсоном договорились, что ждать группу следует в промежутке между пятнадцатым днем марта и первым днем апреля.

— В общем-то, еще не все потеряно, сэр, — словно бы прочитал его мысли Бауэрс. — Ваши расчеты оказались точными: даже при том неспешном продвижении, с которым мы идем к цели, к шестнадцатому-семнадцатому марта группа окажется у «Однотонного» склада.

— Хотелось бы в это верить, — проворчал Скотт.

— А разве есть основание для неверия? Даже с учетом физического состояния нашей группы.

— Мне тоже кажется, что если мы достигнем «Однотонного» склада, то произойдет это не ранее семнадцатого марта.

— Как раз к тому времени Черри-Гаррард и Дмитрий Гирёв уже должны томиться там в ожидании нашего подхода. Так что надежда у нас все еще остается, сэр. Главное, добраться до этого чертового склада.

30

Оставаясь холодной и безразличной к человеческим помыслам и страстям, Антарктида, эта ледяная пустыня, всегда дарила жизнь только тем из людей, у кого хватало силы, воли и мужества отстоять ее в неравной, погибельной борьбе.

Автор

Скотту и Бауэрсу даже в голову не могло прийти, что лейтенант Аткинсон не только не догадается направить спасателей до горы Хупера, но и самым грубейшим образом нарушит их уговор.

Исходя из темпов возвращения на базу вспомогательных партий, «командир зимовочного отряда», как Аткинсон значился в приказе Скотта, пришел к выводу, что полярные странники доберутся до «Однотонного» в промежутке между третьим и десятым марта. Он настолько уверовал в точность своих вычислений, что почти на две недели раньше отправил спасательную партию к месту встречи.

Путь к складу оказался очень трудным, изнурительным, но все же третьего марта ассистент Уилсона Эпсли Черри-Гаррард и погонщик собак Дмитрий Гирёв уже установили палатку между двумя «метками бытия», рядом с самым большим промежуточным складом экспедиции.

Понятно, что лейтенант прибег к этому нарушению из самых благих намерений: чтобы группе Скотта не пришлось дожидаться спасателей, стоя лагерем у склада. Однако ни третьего, ни шестого марта группа «полюсников» у склада так и не появилась. Что с ней произошло: задерживается, сбилась с пути и прошла мимо склада или уже давно погибла — об этом Черри-Гаррард и Гирёв знать не могли, поскольку никакой связи ни с группой Скотта, ни с базой у них не было.

Сама вспомогательная группа прибыла к складу физически истощенной и основательно «подмороженной», да и собаки тоже еле держались на ногах, однако Эпсли был уверен: трех суток окажется достаточно, чтобы человеческие и собачьи организмы более или менее восстановились. Причем на третьи сутки Дмитрий, со свойственной русским лихостью, неожиданно предложил:

— Какого черта сидеть здесь без дела, профессор? — хотя Черри-Гаррард был всего лишь ассистентом Уилсона, погонщик собак предпочитал называть его «профессором». Тем более что фамилию его русский каюр запомнить так и не сумел. — Едем навстречу Скотту. Я человек такой: надо — так надо! Представляешь, как он обрадуется, увидев на горизонте нашу упряжку?! Что это вообще значит: встретить кого-то посреди Антарктиды!

— Но такой бросок не предусмотрен планом нашей экспедиции, — заметил педантичный англичанин. — Мы получили четкий приказ лейтенанта Аткинсона: дождаться группу Скотта на «Однотонном» складе. Никаких других указаний, насколько я помню, не последовало. Сам капитан тоже знает, что мы ждем его здесь.

— Да мало ли чего во всей этой истории не предусмотрено! — Дмитрий только что накормил собак замороженным тюленьим мясом и теперь наблюдал за тем, как Эпсли возится с секстантом, проводя какие-то наблюдения. — Может, группа капитана выбилась из сил или кто-то основательно обморозился, а тут — мы, как знамение небес!

— Понимаю, для капитана и его людей наше появление стало бы настоящим событием. Но ведь не исключено, что переход придется совершать вплоть до следующего склада, а это — порядка семидесяти двух миль.

— Если мы так будем раздумывать, то никогда не решимся. Завтра утром запрягаем собак — и на юг, в сторону полюса! Я человек такой: надо — так надо!

Возможно, каюру и удалось бы уговорить Черри-Гаррарда, но утром разразился буран. Ветер сбивал с ног, а снегопад выдался таким, что в двух шагах от себя уже ничего не было видно. Когда Дмитрий в очередной раз вышел из палатки, чтобы проведать собак, устроивших себе лежку между палаткой и санками, ни одна лайка из своего снежного укрытия не выбралась. «Если собаки так ведут себя, значит, пурга будет долгой, — сказал себе опытный каюр. — Не менее двух дней, поди…»

Однако прогноз его оказался неточным. Вот уже четвертые сутки они вынуждены проводить в палатке, выбираясь из нее только для того, чтобы покормить собак или справить естественную нужду. Уже в первый день они с Эпсли соорудили из снега и кусков льда довольно высокий подковообразный вал, прикрывающий и лежку, и палатку, и теперь чувствовали себя так, словно оказались в осажденном форте посреди заснеженной пустыни. Но именно этот вал, наподобие тех, какие они сооружали для защиты лошадей, создавал иллюзию защищенности и даже уюта, развеивать которую с каждым днем становилось все страшнее.

— Вы ведь русский, Дмитрий. Как вы оказались в английской экспедиции? — спросил обычно молчаливый Черри-Гаррард, когда пришло время второго завтрака. После рагу из пеммикана и тюленины они блаженствовали, мелкими глотками попивая горячий какао. — Нет, я знаю, что в Новую Зеландию вы прибыли благодаря англичанину Сесилу Мирзу, вместе с которым закупили на тихоокеанском побережье России три десятка ездовых собак. Но как вы познакомились с ним, почему этот ирландец избрал именно вас?

— А кого еще Мирз мог пригласить в такую экспедицию, как не лучшего каюра, известного на всем пространстве от Сахалина до Николаевска-на-Амуре? — пожал плечами Дмитрий.

Худощавое, обожженное ледяными ветрами лицо этого двадцатитрехлетнего парня уже было покрыто такой сетью мелких морщин, словно ему было далеко за сорок. Он давно поражал Эпсли своей удивительной невосприимчивостью к морозу и тем, как непринужденно чувствовал себя в этом ледяном аду.

— Очевидно, вы очень рано овладели ремеслом каюра, если к двадцати годам уже стали лучшим из них?

— С самого детства и овладел. Мой отец был прекрасным «мастером по дереву», как он себя называл, то есть столяром, неплохо зарабатывал, поэтому мог себе позволить содержать в усадьбе двадцать сахалинских ездовых лаек. Год я числился в учениках у одного местного каюра, а затем и сам стал погонщиком собак. Кстати, за время работы сумел смастерить с десяток нарт, среди которых есть две пассажирских и одни гоночные.

— Вы даже принимали участие в гонках?! — оживился Эпсли. — И что, побеждали, получали призы?

— Ну, гонки были местные. На Сахалине это как традиция, праздник. Но дважды их устраивали по просьбе местных англичан. Что, тоже увлекаетесь собачьими упряжками?

— Нет, просто знаю о гонках по рассказам Джека Лондона. Но мы отвлеклись. Кто свел вас с Мирзом?

— Директор местного отделения Русско-Азиатского банка в Николаевске-на-Амуре господин Роджерс. Тоже, кстати, англичанин. К тому времени я уже несколько лет проработал на почтовом тракте, соединяющем Николаевск-на-Амуре с сахалинским постом Александровским. Однако перевозить по зимнику приходилось не только почту, но и мороженую рыбу, всевозможную мануфактуру, мороженое молоко, да и пассажиров тоже. Роджерс сам увлекался упряжками, знал толк в нартах и собаках. Несколько раз мне приходилось перевозить через Амурский пролив, который мы называем «Амурским лиманом», и самого банкира, и его служащих, тоже англичан.

— Так я правильно понимаю: это по настоянию банкира Роджерса устраивались спортивные гонки на нартах?

— По его, естественно. Благодаря нашим, тамошним, англичанам, язык английский подучил; у меня это вроде бы получается, на лету схватываю. К тому же Мирз неплохо владеет русским[57], он и подучивал меня. К слову, знаете ли вы, что все сахалинские лайки куплены на деньги, собранные английскими школьниками? По условиям этих пожертвований, сами дети предлагали клички, которые должны быть у купленных на их деньги собак. Так и получилось, что у каждой из них — двойная кличка: английская, которую давал Мирз, и русская, на которую я ту или иную лайку переименовывал.

— Вот как?! Любопытно. Я плохо осведомлен о том, как велась подготовка к экспедиции. Случилось так, что по конкурсу, проведенному капитаном Скоттом при отборе кандидатов в члены экспедиции, я не прошел. Меня попросту забраковали: дескать, молод, не закален, нет достаточного опыта работы в полярных условиях. Зачислен же я был буквально в последние дни перед отходом судна; и только благодаря тому, что пожертвовал на финансирование экспедиции тысячу фунтов, да еще благодаря протекции доктора Уилсона.

* * *

…Однако все это в прошлом, а в ту ночь, когда Скотт и Бауэрс решали, как им продержаться до «Однотонного» склада, Черри-Гаррард и Гирёв решали свою собственную судьбу, а значит, и судьбу экспедиции Скотта.

После вечерней кормежки собак Дмитрий вошел в палатку, преисполненный тревоги.

— Какая-то из лаек заболела? — насторожился Эпсли.

— Еще хуже: корма у нас осталось ровно столько, чтобы добраться до базы.

— И никакого резервного запаса?! — удивился англичанин, прекрасно знавший о том, насколько заботливо относится к кормежке собак опытный каюр.

— Максимум на два дня. На тот случай, если вновь разразится пурга или заблудимся.

— Тогда все нормально. Пурга утихает, у нас двухдневный запас корма для собак… Пока что не вижу причин для тревоги.

— Но ведь группы капитана до сих пор нет, — мрачно напомнил ему Дмитрий.

— Так Аткинсону и доложим, что не смогли дождаться ее, — в том же тоне ответил англичанин.

— И как мы будем оправдываться потом, если она так и не придет?

— Почему вам, мистер Гирёв, русскому, постоянно кажется, что вы больше озабочены судьбой английской экспедиции, нежели я, англичанин?! — холодно вскипел Эпсли. — Как вы считаете: о чем я все эти дни думаю, сидя в этой чертовой промерзшей палатке, как не о том, как помочь капитану? Но дело в том, что мы даже представления не имеем, где сейчас он и его спутники. Может, они вообще не дошли до полюса, попали в разлом и погибли, или же заблудились на обратном пути и мученически встретили свою смерть?

— Но мы будем верить, что они все еще живы и приближаются к нашему лагерю. Иначе, какая же мы спасательная группа?

— Хорошо, они живы и движутся сюда. Но где именно они теперь находятся, сколько дневных переходов понадобится, чтобы мы увидели на горизонте их парус?

— Этого никто не может знать, — сокрушенно покачал головой Дмитрий.

— В таком случае давайте подумаем, как дальше выживать нам самим. Ни здесь, на складе, ни у группы Скотта корма для наших лаек нет. Если мы задержимся здесь дольше положенного, собаки останутся без корма, а мы без своего провианта. Тогда нам придется поедать сначала своих собак, поскольку они все равно погибнут, а затем те порции, которые в последующих складах предназначены для людей Скотта. Притом, что в его группе и так уже пять человек, вместо предусмотренных нашими складскими запасами четверых. Поэтому у нас будет только один выход: съесть своего спутника, превращаясь в гурманов-каннибалов. И тут уж — кому повезет.

— Упаси нас, Господи, от такого завершения экспедиции! — набожно перекрестился каюр. — Об этих страстях людоедских я и там, на Амуре и Сахалине, немало наслышан был.

— К тому же возникает вопрос: а зачем мы нужны Скотту без собачьей упряжки, без провизии? Какой от нас прок? Абсолютно никакого! Наоборот, лишние рты — и все!

В палатке воцарилось молчание. Дмитрий понимал, что англичанин прав, но его коробило то чопорное спокойствие, с которым тот принимал решение о возвращении на базу. «Какого дьявола мы тогда добирались сюда, за сотни миль?! И почему так спокойно обрекаем людей на гибель?!» — вот о чем кричала его душа.

— Давайте поступим так, профессор: завтра утром мы выступаем и делаем дневной переход в сторону полюса. Если не встречаем группу, тут же возвращаемся назад и уже без отдыха идем в сторону базовой стоянки.

— И тогда мы вернемся сюда, уже не имея никакого резерва кормов; а главное, вернемся с двухдневной усталостью. Вы на это готовы решиться, каюр?

— Получается, что готов. Это все, что мы можем сделать для спасения экспедиции Скотта.

— Почему речь идет о спасении? — изменил тактику англичанин. — Возможно, ни в каком спасении группа пока что не нуждается. На складах было достаточно провианта, группа прекрасно экипирована, все ее члены — опытные полярники.

— Я готов точно так же успокаивать себя, — произнес Дмитрий, — однако нутром своим каюрским чую: в беде эти люди, в беде!

Эпсли закурил трубку, и какое-то время попыхивал дымом, размышляя над тем, какое принять решение. В последние дни Черри-Гаррард старался курить как можно реже, чтобы не сбивать на переходах дыхание. Когда же нарушал этот свой обет, некурящий каюр начинал ворчать, напоминая о вреде этого «ненужного дымопускания».

— Даже если допустить, что «полюсники» попали в беду, то нет никакой гарантии, что они находятся на расстоянии дневного перехода, — вслух размышлял Эпсли. — Я помню, что капитан обещал вернуться в промежутке между серединой марта и началом апреля. И, судя по всему, его расчеты верны. Если бы Аткинсон придерживался их, мы прибыли бы сюда на неделю позже и наверняка дождались бы их. В том, что мы без всякой пользы торчим здесь уже столько дней, несомненно, вина Аткинсона.

— Но теперь уже нет смысла искать виновных.

— Мы ищем не виновных, мы ищем ответ на то, в чем кроется ошибка нашего рейда. Если исходить из вашей версии, каюр, то пока что в беде пятеро полярников. Но если мы не проявим благоразумие, в беде окажутся уже семеро. И я плохо представляю себе, кто способен будет спасти нас, когда на базе поймут, что вернуться мы уже не сможем. Потому что надвигается полярная зима, с ее многомесячной полярной ночью, метелями и морозами.

И вновь Дмитрий вынужден был признать, что в рассуждениях своих англичанин по-житейски мудр, тем не менее с надеждой спросил:

— Однако завтра мы все же проделаем этот однодневный бросок на юг?

Не услышав ответа, русский повторил этот вопрос, а затем еще раз повторил его, уже когда они залезали в свои спальные мешки, однако Черри-Гаррард продолжал упорно отмалчиваться, как могут отмалчиваться в подобных ситуациях только англичане.

31

Во время вечернего осмотра его ног, Отс уловил в выражении лица доктора нечто такое, что заставило его встревожиться больше, чем когда-либо.

— Как считаете, Уилсон, у меня еще есть шанс выкарабкаться?

— Такой же, как у каждого из нас, — угрюмо ответил Эдвард, смазывая его ногу мазью и накладывая на нее легкую повязку, поверх которой помог ротмистру надеть шерстяной носок. — Если только он у нас все еще существует.

— Вы не правы, док, ваши шансы не сравнимы с моими. Понятно, что все мы рискуем, но я к роковой черте оказался ближе всех.

— Тогда уточните, что вы имеете в виду, когда говорите о шансах, — принялся Уилсон за вторую ногу драгуна.

Скотт, внимательно наблюдавший за этой процедурой приготовления Отса к завтрашнему дневному переходу, прекрасно понимал, что доктор всего лишь тянул время, пытаясь как-то почеловечнее выйти из ситуации.

— Я хочу спросить, как долго я смогу продержаться без гангрены. Есть ли у меня шанс дойти до базы?

Уилсон быстро наложил повязку, натянул на нее носок и подал ротмистру спальный сапог — влажный, отяжелевший, явно не успевший просохнуть.

— Честно вам отвечу, Отс, что я этого не знаю, — отвел взгляд врач, и не только Скотту, но и ротмистру стало понятно, что он уходит от прямого ответа. — Мазь, которой я смазываю ваши ноги, оказалась намного эффективнее по своим свойствам, нежели я предполагал. Она явно сдерживает процессы. А там, кто знает, как поведет себя организм? Именно ваш организм, с его особенностями. В этом все еще остается много неизученного.

Ночью ротмистр вел себя относительно спокойно. А утром вновь потребовал от доктора правды. Понятно, что Уилсон вынужден был почти дословно повторить ему то, что сказал вечером.

— Я ожидаю от вас прямого и ясного ответа, — проворчал Отс.

— Крепитесь и будьте мужественны, поскольку впереди еще множество трудных антарктических миль, — слегка похлопал его по предплечью врач.

— Не думаю, чтобы лично у меня этих миль оставалось так уж много, — безнадежно молвил Отс. — И теперь я уже даже не страшусь этого. Одно меня тяготит, очень тяготит… Что из-за меня вы теряете время и мили, как когда-то мы теряли их из-за тяжелой болезни Эванса. Из-за его частых отставаний и приступов беспамятства.

— Но у вас никаких таких приступов не появлялось, — решил поддержать его Скотт, уже возле саней, у которых Отс, как всегда, пристроился сзади, понимая, что у него теперь одна задача — не отстать от группы. И, по возможности, подталкивать сани на подъеме. — Идите, как все, а уж какой будет судьба каждого из нас — это известно только Создателю.

Они уже отошли от места стоянки, когда капитан спросил доктора, впрягшегося в лямку рядом с ним, что он думает о шансах ротмистра.

Уилсон оглянулся и, убедившись, что Отс услышать его не сможет, с убийственной лаконичностью ответил:

— Не более недели. В самом лучшем случае.

— Значит, не более… — задумчиво повторил капитан.

— Вот только с каждым днем идти ему будет все труднее, а боли будут все мучительнее. Если вы слышали, в эту ночь он стонал даже во сне.

— У меня создается впечатление, что все мы уже стонем даже во сне. Порой кажется, что и сама палатка, это наше последнее прибежище и спасение, тоже по ночам стонет.

— Не в силах противостоять морозам и метелям, — поддержал его Уилсон.

— Нет, не в силах сдерживать в себе все то горе, которым наполняет ее судьба каждого из нас.

Уже спустя полчаса после выступления из лагеря началась метель. Еще около часа полярники мужественно пытались преодолевать ее, медленно, но все же продвигаясь вперед. Когда же Скотт понял, что они выбились из сил, сбились с пути и могут все основательно обморозиться, приказал ставить палатку. Но оказалось, что и палатку теперь уже поставить очень трудно, поскольку ветер буквально вырывал ее из рук, угрожая унести «в ледовое никуда».

Всю вторую половину дня и всю ночь полярники провели в палатке, с тревогой прислушиваясь к тому, что происходит за ее тонкими, но все же спасительными «стенками». Всю ночь Отс едва сдерживал боль, время от времени, разражаясь стонами, очень похожими на крики. И никто из его спутников, в том числе и доктор, не знали, чем ему помочь. Даже таблетка опиума, которую доктор дал ротмистру, пытаясь заглушить его боль, помогала очень мало.

Утром ротмистр отказался показывать доктору ноги, вместо этого попросил осмотреть его руки. Оказалось, что вчера, во время метели, во влажных рукавицах, он вновь обморозил их.

— Ничего утешительного сказать вам по этому поводу не могу, — глухим непослушным голосом объявил свой приговор врач. — На руках у вас начались те же процессы, что на ногах. Нужно было показать мне вечером, мы бы смазали их мазью и наложили повязки. Теперь придется потерпеть до следующего лагеря.

— А может, нет смысла уже терпеть все это?

— Что вы предлагаете, Отс?

— У вас, в походной аптечке, есть таблетки опиума. Дайте мне два-три десятка этих таблеток, и я найду способ, как употребить их, чтобы уйти в иной мир без мучений.

— Эти таблетки не могут быть средством для самоубийства, и вы это прекрасно знаете, ротмистр. Я могу выдавать их только в крайнем случае, для утоления невыносимой боли. Если помните, Эвансу я дважды давал эти таблетки на ночь. Однако часто употреблять их нельзя, иначе все мы превратимся в закоренелых «опиумщиков».

— Речь идет не об обезболивании, доктор. В моем случае это уже не имеет смысла. С помощью этих таблеток я хочу обрести вечный покой.

— Я не позволю вам использовать эти таблетки для самоубийства. Уже хотя бы потому, что не хочу брать грех на душу.

— Что же вы прикажете забирать их силой? — ожесточился Отс, потянувшись к закрытому на внутренний замочек аптечному ящичку, который всегда лежал в палатке у изголовья Уилсона, в специальном утепленном мешочке.

— Силой у вас, господин офицер, тоже не получится, — перехватил его руку доктор.

— Получится, — угрожающе объявил Отс. — Причем прямо сейчас.

— Даже не пытайтесь, — решительно отшвырнул его ослабевшую руку Уилсон.

— В таком случае я обращаюсь к вам, господин капитан первого ранга, — повернулся Отс к только что выбравшемуся из спального мешка Скотту. — Прикажите доктору выдать мне достаточное количество таблеток опиума, и я сам решу, когда прервать свои и ваши мучения! Все, что теперь требуется от нашего доктора, так это выдать мне таблетки.

И только теперь Уилсон обратил внимание на то, что до сих пор начальник экспедиции спокойно наблюдал за сценой, никак не реагируя на угрозы Отса.

— Успокойтесь, господин ротмистр, — возник во входном проеме палатки Бауэрс, который возился рядом с сектантом и все слышал. — Не усложняйте ситуацию.

— Вот я и желаю «успокоиться», лейтенант, — огрызнулся Отс. — Это единственное, чего я теперь желаю. Потому что только таким образом могу помочь вам спасти свои жизни и дойти до базового лагеря. А значит, спасти саму нашу экспедицию.

— Но такие вопросы не решаются угрозами, сэр, — как можно миролюбивее заметил Бауэрс. — Вот и этот тоже надо обсудить, а затем попросить капитана Скотта принять какое-то решение.

— Но ведь вы тоже не против того, чтобы таблетки опиума находились у каждого из нас, на тот, крайний случай?

Уилсон был уверен, что лейтенант выскажется за то, чтобы эти опасные таблетки находились в аптечке, под контролем доктора. Каковым же было его удивление, когда Бауэрс вдруг спокойно произнес:

— Думаю, что ничего страшного в таком случае не произойдет; наоборот, каждый из нас будет чувствовать себя увереннее.

— Неужели я слышу это от вас, Бауэрс? — изумился доктор. — Человека, который всегда отличался исключительной выдержкой и столь же исключительным благоразумием?

— Смею заверить, что эти мирские благодетели и сейчас не покидают меня, — уверенно парировал лейтенант. — Иначе я счел бы недостойным оставаться морским офицером.

— Мнение лейтенанта вы уже слышали, док. Что вы теперь скажете? По-прежнему намерены упорствовать?

— Намерен, джентльмены, по-прежнему намерен. И вам известно, почему я прибегаю к такому упорству. Потому что не имею морального права выдавать таблетки опиума людям, которые помышляют о самоубийстве, — как можно жестче объяснил Уилсон.

Все трое поняли, что разговор зашел в тупик и вопросительно посмотрели на начальника экспедиции, который в это время спокойно стягивал с себя ночные сапоги, чтобы переобуться в походные. При этом делал вид, что в палатке ничего из ряда вон выходящего не происходит.

— Почему вы молчите, господин капитан? — первым не выдержал Уилсон.

— Если для того, чтобы вы выдали Отсу порцию таблеток, требуется мое распоряжение, то считайте, что вы его уже получили, — хрипло проговорил Скотт.

— Вы не имеете права отдавать такие распоряжения. Я же, как врач, имею право их не выполнять.

— Я требую только одного, доктор, — права самому выбрать день, который сочту подходящим для своего вечного упокоения, — с неожиданной смиренностью напомнил ему Отс.

— Христианин, который совершил самоубийство, не может рассчитывать ни на отпущение грехов, ни на вечное упокоение, — резко возразил Уилсон.

— До сих пор мне представлялось, что в нашей группе вы оказались в качестве врача, а не в качестве священника. Поэтому не утруждайте себя проповедями.

— Если я подчинюсь вам, двум потенциальным самоубийцам, и выдам средство для убиения самих себя, то и сам буду чувствовать себя… убийцей. А мне, как христианину, это претит.

— Господин капитан, сэр, — обратился лейтенант Бауэрс к начальнику экспедиции, — вы должны разрешить наш конфликт. Ведь не исключено, что завтра вам самому понадобятся эти таблетки.

— Меня не покидает ощущение, лейтенант, — мрачно ответствовал Скотт, — что они нужны мне уже сегодня, причем прямо сейчас. Поэтому не будите в наших душах зверя, доктор, откройте свою аптечку и поделите таблетки поровну между нами тремя. Себе же можете оставить трубку с морфием. Исключительно для обезболивания. Только делайте это быстро, у нас очень мало времени.

— Вы — безумцы! И великие грешники, — почти в отчаянии развел руками Уилсон. Но, с минутку помолчав, окончательно сдался: — Хорошо, сейчас вы получите каждый свою порцию таблеток. Только заклинаю вас: не нужно использовать их для самоубийства. Давайте пройдем отмеренный нам Господом путь с достоинством, приняв все отведенные нам, исключительно за грехи наши, муки, и примем смерть, как подобает христианам.

— С этим трудно не согласится, джентльмены, — едва слышно проговорил полковник флота. — Дадим слово друг другу, что держаться будем мужественно и бороться за жизнь до последней возможности.

Обратившись в этот день, в воскресенье 11 марта, к своему дневнику, Скотт написал: «Ясно, что Отс уже близок к концу. Что делать нам или ему — один Бог знает. После завтрака мы обсуждали этот вопрос. Он — благородный, мужественный человек, и понимает, в каком он состоянии, и все же, по существу, просил совета. Можно было лишь уговаривать его идти, пока хватит сил».

Дописав это предложение, капитан вдруг засомневался, стоит ли рассказывать о том, как в группе возник конфликт из-за таблеток опиума, но, поразмыслив, решил, что умолчать о нем было бы неправильно.

«Наше совещание, — поведал он дальше, стремясь остаться правдивым перед лицом житейской правды, — имело один положительный результат: я попросту приказал Уилсону дать нам средство для того, чтобы мы могли покончить с нашими страданиями. Уилсон вынужден был послушаться, иначе мы разломали бы аптечку. У каждого из нас теперь по тридцать таблеток опиума, а ему мы оставили трубку с морфием. Этим и закончилась трагическая сторона истории».

Закрыв дневник, капитан лег в спальный мешок, прижав тетрадь с записями к груди как величайшую ценность, как спасительный талисман. Он понимал, что развязка судьбы не только Отса, но и всех их, убийственно близка и что о последних днях их бытия остальные члены экспедиции, их современники и потомки, будут судить только по его записям. И даже по тому, с каким трудом эти его записи давались в морозные антарктические ночи:

«В темные ночи вести дневник невероятно трудно, — объяснял он потомкам суть этого нелегкого процесса. — Пишущему приходится укреплять фонарь с его мерцающим светом у самого журнала, а когда ветер сотрясает палатку, она наполняется дрожащими тенями. Когда он наклоняется над дневником, от его дыхания на бумаге образуется ледяная корка, на которой карандаш нередко скользит, и иногда, написав несколько строк и поднеся журнал к свету, он убеждается, что сделанную запись невозможно прочесть, так что каждое слово приходится тщательно воспроизводить вторично. Время от времени его ничем не прикрытые пальцы отказываются служить ему, и приходится растирать их, чтобы вернуть к жизни».

— Мы должны сохранить наши дневники, джентльмены, — произнес он вслух, радуясь тому, что спутники не могут видеть его слез. — Мы обязательно должны сохранить их. Тот, кому суждено будет уходить последним, обязан прежде всего позаботиться о дневниках, в строчки которого вливается сейчас остаток нашей с вами жизни.

— Мы позаботимся об этом, сэр, — ответил за всех лейтенант Бауэрс. — Каждый из нас понимает, как это важно.

И капитан обратил внимание, что это был первый случай, когда ни один из членов экспедиции не попытался прекратить разговор о близкой гибели какими-либо оптимистическими утешениями, как это обычно происходило у них в палатке.

32

…И все же опасения доктора Уилсона по поводу того, что, получив опиумные таблетки, полярники тут же решатся употребить их во избавление от житейских тягот, не оправдались. Даже Отс, который оказался зачинщиком «опиумного бунта», тут же успокоился, искренне извинился перед Уилсоном за свою вспыльчивость и занял свое место позади нарт. Вслед за Лоуренсом так же искренне извинились перед доктором лейтенант Бауэрс и капитан Скотт. Причем оба попытались встать перед ним навытяжку, как подобает в таких случаях офицерам.

— Мы не хотим, чтобы остаток нашего пути прошел под знаком какого-либо недоразумения между вами, доктор, и остальными членами экспедиции, — сопроводил свои извинения Роберт.

— Можете считать, что об этом уже забыто, сэр, — едва сдерживая волнение, заверил его Уилсон. Сам тот факт, что офицеры решили извиниться перед ним, доктор воспринимал с глубокой благодарностью.

— Если мною и моими товарищами и была допущена некорректность, — продолжил капитан, — то продиктована она была исключительно тяжелым физическим и душевным состоянием каждого из нас. И вам, как доктору, это должно быть понятно.

— Я принимаю ваши извинения, джентльмены, — произнес Уилсон тоном, которым папа римский обычно отпускает грехи своей пастве на площади Святого Петра в Ватикане. — Но вы так и не убедили меня в том, что таблетки опиума должны находиться у вас, а не в общей аптечке. И заклинаю: помните о нашем уговоре и христианских заповедях.

Погода по-прежнему оставалась отвратительной, снег был предельно жестким, а нарты казались неимоверно тяжелыми. К тому же вскоре группа сбилась со следа и затем долго блуждала, пока наконец вновь не набрела на него.

Обнаружив прямо перед собой, из-за снежной пелены возникший гурий, Скотт и остальные полярники так обрадовались ему, что готовы были опуститься на колени, словно язычники перед восставшим из пепла и небытия идолом. Всем тут же захотелось разбить возле него лагерь, и капитану понадобилось немало силы воли, чтобы заставить себя и спутников вновь взяться за лямки нарт.

Вечером, проведя астрономические наблюдения и поколдовав над картой, Бауэрс объявил, что в течение дня они прошли немногим более шести миль, но часть из этого расстояния стала данью блужданиям. По его прикидкам, до «Однотонного» склада все еще оставалось около пятидесяти пяти миль, а продовольствия у них должно было хватить только на семь суток.

— Вряд ли в последующие дни мы сможем преодолевать более шести миль, сэр, — обратился он к Скотту. — Таким образом, при нынешнем рационе провианта у нас хватит только для преодоления сорока двух миль. Поэтому мы стоим перед выбором: либо резко уменьшить рацион, либо готовиться к тому, что последние двое суток нам придется идти голодными.

— Ваших вечерних докладов, лейтенант, я всегда жду с ужасом.

— С таким же ужасом и я готовлюсь к этим докладам, сэр, — покорно признал Бауэрс.

— Но вы не огорчайтесь. Мне даже трудно представить себе, что бы мы делали, если бы не вы. Кто бы осуществлял все эти наблюдения и расчеты, кто определял бы наше месторасположение и распределял продукты. Признаю, что из нас четверых только вы все еще сохраняете выдержку, здоровье и ясность размышлений.

— Вы слишком снисходительны ко мне, сэр. Увы, я тоже теряю силы.

Скотт наклонился к лейтенанту и почти на ухо, полушепотом произнес:

— Никто не должен догадываться об этом, лейтенант. Теперь вся надежда только на вас. Самим своим поведением вы вдохновляете экспедицию.

Еще три дня прошло в борьбе за каждую милю; в борьбе с болью, сомнениями, а порой — и с отчаянием. Все это время дул сильный встречный ветер, разрушая всякие надежды на силу паруса; к ночи температура порой опускалась до сорока двух градусов, и уже не только Отс, но и доктор Уилсон представал перед капитаном настолько угнетенным и обмороженным, что не в состоянии был помогать даже при установке палатки. Так было и перед этой ночевкой. Когда Скотт и Бауэрс наконец установили свою «походную хижину», Уилсон просто заполз в нее и надолго затих, словно тут же уснул.

Что же касается ротмистра, то он не способен был даже на такой поступок. Отставной драгун сидел на задке нарт и создавалось впечатление, что намеревался уснуть там, причем уснуть навсегда. Допустить этого лейтенант не мог, он вышел, почти силой завел его в палатку и принялся готовить ужин.

Утром же, когда после завтрака настала пора снимать палатку, Отс вдруг попросил товарищей оставить его здесь, в спальном мешке, а самим идти дальше.

— Если быть честным, я очень надеялся, что утром уже не проснусь, — попытался он бодриться, — но, как видите… Никаких шансов у меня уже не остается, а вы еще можете спастись. Поэтому застегните меня в спальном мешке и уходите.

В палатке воцарилось напряженное молчание.

— Вы — мужественный человек, ротмистр Отс, — первым заговорил Скотт. — Мы ценим это качество. Но мы не можем так поступить. По существу, мы все обречены, но пока мы способны идти к своей цели, мы обязаны идти.

— Вы даже не представляете себе, какую невыносимую боль мне приходится терпеть в пути, — почти простонал Отс.

— Вы не правы: представляю. Поэтому-то и ценю ваше мужество. Лейтенант, помогите ротмистру драгунского полка собраться в дорогу и определите его место у нарт, — жестким приказным тоном завершил свою короткую речь начальник экспедиции.

Отсу и в самом деле понадобилось собрать в кулак всю силу воли, чтобы в тот день пройти вместе с товарищами еще несколько миль. Однако к ночи ему стало совсем плохо.

— Понятно, что завтра или послезавтра я погибну, сэр, — обратился он к Скотту. — Мне тяжело думать о тех страданиях, которые весть о моей гибели причинит моей матери, жене, всем моим родным и близким, о которых я часто думаю в последние дни. Зато, умирая, я надеюсь, что офицеры и солдаты моего Иннискиллингского драгунского полка будут гордиться тем, что их сослуживец побывал на Южном полюсе. Как будут гордиться и тем, что смерть свою ротмистр Лоуренс Отс встретил достойно, как и подобает офицеру их полка.

Скотт понимал, что это не только слова прощания, а что в такой завуалированной форме Отс просит быть снисходительным к проявлениям его слабости и расщедриться в дневнике на несколько слов о его мужестве, которое ротмистр-драгун — нужно отдать ему должное — проявлял в течение всей экспедиции.

— В полку узнают, что крест исследователя Антарктиды вы несли достойно, — пообещал он. — Я об этом позабочусь.

Чтобы хоть немного утолить боль, Отс принял две таблетки и действительно уснул, а утром вновь удивился, что все еще жив. За стенками палатки вновь набирала силы метель, и, готовя себе завтрак, полярники понимали, что опять придется, как минимум, половину дня потратить в ожидании, когда это буйство природы утихнет.

— Завтракайте без меня, — неожиданно молвил Отс, с трудом поднимаясь на ноги. — Я выйду, чтобы немного пройтись. Судя по всему, вернусь нескоро.

Встревожившись, Бауэрс потянулся было вслед за ним, однако Уилсон положил руку ему на плечо и, по скрипу снега определив, что шаги ротмистра удаляются, произнес:

— Не нужно этого делать, лейтенант. Каждый знает свой предел.

— Но мы даже… не попрощались, — растерянно проговорил Бауэрс.

— Отс знал, что, затеяв прощание, вновь заставит уговаривать себя. Это было бы уже не по-джентльменски. И потом, мы ведь с вами англичане, которые, как известно всему миру, — грустно улыбнулся доктор, — уходят, не прощаясь.

Прошло не менее четырех часов, прежде чем пурга немного утихла, и полярники смогли свернуть свой лагерь. Все это время в палатке царило гнетущее молчание. Когда же пришла пора выступать, Бауэрс успел с четверть мили пройти на юг, пытаясь отыскать тело Отса, чтобы хоть как-то похоронить его. Однако найти его не удалось.

— Как я и предполагал, — мрачно проговорил Скотт, когда лейтенант занял место в упряжке рядом с ним, — ротмистр сошел с маршрута, чтобы мы не искали его и не тратили времени на похороны, что в наших условиях тоже выглядит по-джентльменски.

— Мог ли он, богатейший человек, миллионер, предположить когда-нибудь, что его тело останется непогребенным посреди Антарктиды?! — воскликнул Уилсон. — Вот уж поистине: пути Господни неисповедимы!

Больше до конца этого трудного дня к истории гибели Отса полярные странники не возвращались, хотя, как и после гибели Эванса, время от времени оглядывались, словно все еще рассчитывали на чудо.

Температура вновь опустилась до минус сорока. Они жутко мерзли, несколько раз порывались разбить лагерь, но так и не решились на это, продолжая свой скорбный путь дальше. Установить палатку капитан приказал только тогда, когда они набрели на старую стоянку, которая, по записям Бауэрса, значилась у них как «лагерь № 14», разбитый еще 18 ноября. Обычно, попадая на места былых стоянок, полярники старались возродить в памяти события, которые там происходили, но сейчас, сколько ни напрягали память, ничего примечательного вспомнить не могли, пока капитан не обратился к своим дневниковым записям. Впрочем, сегодня ему тоже было не до воспоминаний.

«Если эти страницы будут найдены, — исповедовался вечером перед своим дневником Роберт Скотт, — я хочу отметить такие факты. Последние мысли Отса были о его матери, но перед этим он выразил надежду на то, что его полк будет горд мужеством, с которым он встретил смерть. Это мужество все мы может засвидетельствовать. В течение многих недель он без жалоб терпел жестокие мучения, до самого конца говорил о посторонних вещах и охотно делал это. До самого конца он не терял, не позволял себе терять надежду. Это была бесстрашная душа».

В нескольких словах описав, как именно погиб Отс, капитан счел необходимым уточнить: «Пользуюсь этим случаем, чтобы сказать, что мы до самого конца не оставляли своих больных товарищей. Что касается Эдгара Эванса… когда у нас абсолютно не было еды, а он лежал в бессознательном состоянии, то, чтобы спасти остальных, нужно было оставить его, однако Господь милостиво забрал его к себе в самый критический момент. Он умер своей смертью, и мы ушли от него только через два часа после того, как смерть настигла его. Мы знали, что бедный Отс идет на смерть и отговаривали его, но в то же время понимали, что он поступает как благородный человек и английский джентльмен. Мы все надеемся в таком же настроении встретить свой конец, а до конца, безусловно, недалеко».

Еще вечером Скотт и Бауэрс значительно расширили подножие гурия, которым они отметили свою стоянку еще по пути на полюс, и вложили в него все инструменты, фотоаппарат и спальный мешок, чтобы таким образом облегчить свои нарты. Лейтенант также настаивал на том, чтобы оставить здесь ящик с геологическими образцами, собранными главным образом Уилсоном, поскольку он был достаточно тяжелым, однако доктор решительно запротестовал.

— Кто может быть уверен, что поисковая группа дойдет до этого гурия? — убеждал он своих товарищей. — А вот в том, что нас обязательно попытаются найти, сомневаться не приходится.

— Да в этом ящике не менее тридцати фунтов[58]веса! — заметил лейтенант. — Сняв их, мы заметно облегчим нагрузку на сани. А в дневнике начальника экспедиции будет указано, где именно спрятаны эти минералы.

— Согласен, это облегчило бы вес, — стоял на своем Уилсон, — и все же пусть лучше эти образцы пород остаются с нами. Тогда соотечественники по крайней мере будут признательны нам за найденный уголь и все прочее, что они обнаружат в нашем геологическом ящике.

Они посмотрели на Скотта как на третейского судью, и тот почему-то не решился пойти против воли доктора, хотя и понимал, что лейтенант прав.

— Хорошо, Уилсон, оставляем образцы на санках. В дневнике я даже отмечу, что мы везем их с собой по вашей особой просьбе.

Но в тот вечер Скотт не ограничился лишь традиционной записью в дневнике, к ведению которого относился со всей возможной серьезностью. Томимый тяжелыми предчувствиями, делиться которыми со своими спутниками Скотт не желал, он предусмотрительно решил написать письмо Эдгару Шпейеру[59].

«Высокоуважаемому сэру Эдгару Шпейеру. 16 марта 1912 года. 79,5 градуса широты.

Дорогой мой сэр Эдгар! Надеюсь, что это письмо дойдет до Вас. Боюсь, что мы обречены на гибель, и никто не узнает правду об экспедиции. Мы были у полюса и умираем джентльменами. Жаль только женщин, которых мы оставляем.

Тысячу раз благодарю Вас за Вашу помощь и поддержку, за Ваши великодушие и доброту. Если этот дневник будет найден, то он покажет, как мы помогали умирающим товарищам и боролись до самого конца. Я считаю, это покажет, что дух мужества и способность переносить страдания не оставили нашей расы… — как можно старательнее выводил капитан, неуверенно держа карандаш в своих непослушных пальцах. Ему хотелось придать своему почерку, если уж не уверенность, то хотя бы разборчивость. — Уилсон, лучший из людей, которые когда-либо существовали, не раз жертвовал собой во имя больных товарищей по экспедиции… Я пишу многим друзьям в надежде, что когда-нибудь письма дойдут до них, после того, как нас найдут в следующем году.

Мы почти справились со своими трудностями, и я жалею, что из этого ничего не вышло. Впрочем, я чувствовал, что мы переоценили свои силы. Никого не надо винить в этом, и я надеюсь, что не будет попыток упрекнуть кого-либо. Прощаюсь с Вами и Вашей милой супругой. Навеки Ваш Р. Скотт».

Дописав это письмо, капитан подозрительно покосился на Уилсона, который с любопытством посматривал в сторону его дневника. Несмотря на то, что Скотт призвал всех участников экспедиции к полюсу вести свои дневниковые записи, особого пристрастия к письменному воспроизведению чувств и впечатлений доктор так и не продемонстрировал. Зато, влекомый любопытством, несколько раз по-мальчишески пытался заглядывать через плечо капитана, когда тот трудился над своей «Хроникой полярного странника».

Оказалось, что Уилсон был одним из первых читателей его книги «Путешествие на „Дискавери“», которой доктор восхищался и которую всячески рекламировал в кругу своих друзей и знакомых. Стоит ли удивляться, что теперь был уверен: на самом деле, капитан трудится не над какими-то там дневниковыми записями, а сразу над книгой. Однажды он так и спросил Роберта:

— Следует полагать, что эту книгу вы назовете «Хроника полярного странника»?

— Увы, это еще не книга. Но название уже принимается.

— Вы действительно готовы назвать так свою книгу?! — искренне возрадовался доктор.

— А что, «Хроника полярного странника»… По-моему, вполне приличное название. Точное и по-своему даже образное. Признаю, что лично мне ничего подобного в голову никогда не приходило. Наверное, я слишком уж прагматичен для подобных наименований. Над названием своей первой книги я бился почти столько же, сколько над самой книгой. И все равно получилось слишком обыденное, простоватое. Как, впрочем, и сама книга.

— Не гневите своего небесного покровителя, капитан. Вашим «Путешествием на „Дискавери“» я зачитывался с таким же интересом, с каким в свое время зачитывался «Робинзоном Крузо». И не я один, таких романтиков было и еще будут тысячи.

— Вот именно: «романтиков», — уточнил Скотт. — Их всегда хватало.

— Не впервые слышу, как о романтиках вы отзываетесь с нескрываемой иронией, капитан. И всякий раз удивляюсь этому.

— Точнее было бы сказать: «С сарказмом…»

— На такое определение я конечно же не решился бы. Но даже ваша ирония меня удивляет. Можно подумать, что вы и в самом деле недолюбливаете романтиков за их… романтизм.

— А ничего удивительного: действительно недолюбливаю, — пожал плечами Скотт.

— Но ведь вы же сами их порождаете! — удивленно воскликнул Уилсон. — Своей книгой, своими путешествиями и открытиями. Своим бесстрашием, наконец.

Скотт задумался, вновь пожал плечами и неохотно согласился:

— Впрочем, кто знает? Возможно, вы правы: порождаю. Поскольку вся моя жизнь, так или иначе, а соткана из этой самой «романтики».

— Значит, я все-таки не ошибался.

— …Хотя всегда недолюбливал романтиков, противопоставляя им людей дела и долга. Потому я себя отношу к этим людям — фанатично преданным своему делу и долгу.

33

Выбравшись утром из палатки, чтобы покормить собак, Дмитрий увидел, что метель немного улеглась, однако по-прежнему шел густой снег, и пространство вокруг было скрыто от глаз серой пеленой тумана. Он попытался найти след, который бы вел на юг, навстречу группе Скотта, и обнаружил, что его почти не видно. Более или менее четко просматривался он лишь на северо-запад, откуда они с англичанином несколько дней назад прибыли.

Увлекшись, Дмитрий не заметил, как из палатки выбрался и Эпсли. Англичанин тоже сначала осмотрел следы, затем с минуту философски осматривал низкое, серое поднебесье, все больше убеждаясь в том, что в ближайшие часы ждать прояснения бессмысленно.

— Мы идем на юг? — спросил Гирёв, прекрасно понимая при этом, что идти на юг сейчас нельзя.

— Даже если группа Скотта приближается, при таком тумане и снегопаде мы можем разминуться, находясь в пятидесяти шагах друг от друга. Вы, каюр, согласны с этим?

— Разминуться, понятное дело, можно, — пробубнил Дмитрий. — У нас, на Сахалине, было много случаев, когда каюры блуждали и «уходили в никуда». Навеки — и в никуда.

— То есть вы осознаете всю бессмысленность вашего вчерашнего стремления идти на юг? Только не лукавьте и не пытайтесь выглядеть гуманистом в тех случаях, в каких это к лицу разве что полярнику, не обладающему ни опытом, ни разумом.

Гирёв понимал, что в эти минуты англичанин пытается подстраховаться, дабы со временем в глазах полярников, оставшихся на базе, не выглядеть трусом, отказавшимся от попытки спасти группу Скотта ради собственного спасения. Однако возразить ему было нечего.

— Понимаю, профессор, понимаю.

— В таком случае договариваемся, что решение не идти дальше на юг было нашим общим.

— Подтверждаю, общим. Тогда что же, прямо сейчас уходим в сторону базы?

Черри-Гаррард молча докурил трубку, выбил ее о борт саней и зычным унтер-офицерским голосом проговорил:

— Как командир группы, принимаю такое решение. Мы остаемся здесь еще на двое суток.

— Значит, все-таки остаемся?! — был поражен логикой его решения каюр. — Но ведь только что…

— Только что я выступал против нашего дальнейшего продвижения на юг, понимая, что, если вас не остановить, вы потребуете идти к полюсу. Теперь же наши действия таковы: если группа капитана не появляется, мы уходим на северо-запад, спасая теперь уже самих себя от совершенно бессмысленной гибели.

Двое суток спустя, в то время, пока Дмитрий кормил лаек и готовил упряжку к походу, Эпсли прошел на лыжах около полумили на юг, чтобы подняться на возвышающийся там холм. Небо окончательно прояснилось, даже выглянуло солнце, но, сколько англичанин ни всматривался в заснеженную даль, сколько ни осматривал пространство на запад и восток от холма, никаких признаков жизни обнаружить так и не сумел. Оставив на складе записку для капитана Скотта с описанием ситуации, в которую попала его вспомогательная группа, Черри-Гаррард подсел на задок саней и скомандовал:

— На север, каюр! На спасительную базу! И да помогут нам духи этого бездушного континента!

Теперь, отступая перед беспощадностью этой «мертвой страны мертвых», молодые полярники, как никогда раньше, со всей возможной ясностью, осознавали: оставаясь холодной и безразличной к человеческим помыслам и страстям, Антарктида, эта ледяная пустыня, способна была дарить жизнь только тем людям, у которых хватало силы, воли и мужества отстоять её в неравной, погибельной борьбе.

* * *

…Полярники поднялись на увенчанную высоким гурием возвышенность и обессиленно попадали у его подножия. Казалось, уже никакая сила не способна была поднять их, ибо всему есть предел; тем более, что предел их собственных сил настал уже, как минимум, двое суток назад.

Приученные к тому, что возле каждого гурия их каюры устраивают небольшой привал, собаки тоже остановились, но вдруг вожак радостно взвизгнул, взвыл и попытался в одиночку потащить нарты дальше. А спустя еще несколько мгновений вся упряжка вновь уперлась искалеченными лапами в твердый наст, сорвала сани с места и, к величайшему удивлению Гирёва, скрылась где-то в низине.

— Что это с ними, Дмитрий? — по-русски спросил англичанин, устраиваясь так, чтобы упираться плечами в подножие «метки бытия».

— Обычно вожак ведет себя так лишь в одном случае, — медленно, кряхтя и постанывая, поднимался на ноги каюр, — когда чувствует близость человеческого жилья или чью-то тушу, а значит, еду.

— Хотите сказать, что в долине может обитать стая пингвинов?

— А вдруг мы ошиблись в своих расчетах, и оказалось, что уже подошли к мысу Хат-Пойнт?

— Никакой ошибки быть не может, — сонно прикрыв глаза, покачал головой Черри-Гаррард. — Чтобы достичь мыса, нам следует пройти еще два гурия.

Он хотел сказать еще что-то, но его прервал возглас каюра:

— Это и есть мыс! Мы спасены: там хижина! Это Старый Дом. Там вдали — наша хижина! — как бы на последнем издыхании прокричал он, опускаясь то ли от бессилия, то ли в порыве признательности Всевышнему на колени.

Эпсли почти на четвереньках добрался до него и, с трудом рассмотрев где-то там, на краю долины, что-то черное, произнес:

— Оказывается, ошибки тоже бывают благословенными, каюр. Уж что-что, а эту ошибку я с благодарностью буду вспоминать до конца своих дней.

— И я — тоже.

— Интересно, есть ли кто-нибудь в хижине?!

— Это уже не так важно. Даже если там никого нет, все равно какой-то запас продовольствия нам должны были оставить. Отлежимся, подкормимся. К тому же с экспедиционным домом эта хижина связана телефоном. Нет, профессор, в любом случае теперь мы уже спасемся.

— Мы-то спасемся, — пробормотал Эпсли по-английски, — чего не скажешь о группе капитана Скотта, которую призваны были спасти.

Когда Дмитрий и Эпсли спустились с возвышенности, навстречу им уже спешил доктор Аткинсон. Его спутник, унтер-офицер Кеохэйн, больше известный в группе по прозвищу «Ирландец», попытался развернуть упряжку, чтобы подвезти «спасателей», но собаки попадали в двух-трех шагах от хижины и отказались повиноваться ему.

— Почему вас только двое?! — еще издали прокричал лейтенант, переводя взгляд с фигур спасателей на вершину возвышенности, все еще надеясь увидеть на ней группу Скотта. — Что с капитаном?!

— Мы не дождались его группы, господин лейтенант! — ответил Черри-Гаррард, вновь обессиленно опускаясь на снег. — Не смогли. Это уже было не в наших силах.

— Не надо оправдываться, Эпсли, сам вижу, в каком вы состоянии. Где вы ждали Скотта?

— Как и было предусмотрено, у «Однотонного» склада. Мы держались там, сколько могли, сколько позволяли обстоятельства. Собаки остались без корма, их лапы изранены. Кроме того, мы не имели права истреблять резервные складские запасы. Да и какая от нас была бы польза капитану — без собак, в таком состоянии?

Когда, поддерживаемые обитателями хижины, Эпсли и Дмитрий добрались до их пристанища, лейтенант уже знал обо всех подробностях этого похода. И, пока спасатели блаженствовали у натопленной углем печки, с кружками какао в руках, он вслух осмысливал создавшуюся ситуацию. Оказалось, что в хижине их было всего двое, и, к счастью «спасателей», задержались они здесь только потому, что от мыса Эванса их обитель отрезана полосой открытой воды. Получалось так, что рассчитывать на помощь обитателей экспедиционного дома пока что было бессмысленно. Переправиться туда «спасатели» тоже не могли.

— Какое сегодня число? — спросил лейтенант у Кеохэйна, который готовил корм для собак, избавляя от этого занятия Дмитрия.

— Шестнадцатое марта, сэр.

— Как раз сегодня и наступила вторая половина марта, — задумчиво пожевал нижнюю губу Аткинсон.

— …О которой, как о времени возвращения на базу, говорил капитан Скотт, — напомнил ему Черри-Гаррард. — Извините, лейтенант, но, судя по всему, мы с русским каюром слишком рано выступили в этот поход. Если бы мы вышли сегодня, наверняка наша встреча с группой Скотта состоялась бы.

— Это что, упрек мне как руководителю базовой партии? — вскинул брови Аткинсон.

— Всего лишь пытаюсь разобраться в том, что произошло с группой Скотта, сэр.

— А разве нам что-либо известно о том, что с ней произошло? — жестко парировал доктор.

— Смею предположить, что «полюсная» группа все еще жива. Просто люди измотаны. Впрочем, свое возвращение капитан, помнится, определял в промежутке между серединой и концом марта. То есть самое время выглядывать его.

— Что мы и делаем дни напролет, — мрачно проворчал Аткинсон и, вспомнив о своих обязанностях корабельного врача, предложил осмотреть обоих «спасателей».

Черри-Гаррард и Гирёв молча повиновались, и уже через несколько минут доктору стало ясно, что рассчитывать на их участие еще в одном спасательном походе к «Однотонному» складу не приходится. Как, впрочем, и на их собачью упряжку. По крайней мере в ближайшие дни.

— Будь вы на базе четвертого марта, когда «Терра Нова» уходила в Новую Зеландию, возможно, кто-то из вас оказался бы в составе команды лейтенанта Эванса[60].

— Мы не ушли бы с Эвансом, — твердо возразил Черри-Гаррард. — Ни я, ни Дмитрий. В каком бы состоянии мы ни находились, нужно разделить судьбу экспедиции.

— Ну, у каждого полярника здесь своя судьба, — уклончиво заметил Аткинсон. — Однако ваша непоколебимость, Эпсли, мне импонирует.

— Если вы действительно решитесь идти навстречу капитану, я постараюсь встать на ноги, — явно оправдываясь, заверил его Дмитрий.

— Я решился на это еще до вашего прибытия, — сухо ответил Аткинсон. — Но только вряд ли вам еще раз стоит испытывать судьбу. При вашем-то состоянии…

Однако день шел за днем, а лейтенант все еще оставался в Старом Доме, который по-прежнему был отрезан от мыса Эванса, от основной экспедиционной базы. Уже были подготовлены походные сани и мешок с резервным запасом продовольствия для «полюсной» группы; уже подходил к концу срок возврата, установленный самим Скоттом. А лейтенант все еще метался между необходимостью немедленно выступить в поход, имея под своим командованием только унтер-офицера Кеохэйна, и благоразумным стремлением дождаться, когда огромная полынья, отрезавшая мыс Эванс от Старого Дома, наконец, затянется льдом и можно будет сформировать полноценную группу. Тем более что ирландец тоже лишь недавно оправился после болезни.

Завершились эти метания лишь спустя десять суток после возвращения группы Черри-Гаррарда, когда двадцать шестого марта Аткинсон и ирландец Кеохэйн ушли на юг — только вдвоем, без собачьей упряжки, при усиливающемся ветре и сухом, словно песок в Сахаре, снежном покрытии, затруднявшем скольжение полозьев.

Дмитрий и Черри-Гаррард помогли храбрецам затащить санки на возвышенность, а затем еще долго смотрели им вслед, вспоминая свой собственный поход и с ужасом представляя себе, что там, за снежным горизонтом, ждет Аткинсона и его спутника.

* * *

В течение четырех дней эта пара спасателей уходила по старому следу на юг, чтобы к тридцатому марта достигнуть последнего своего гурия, расположенного в восьми милях от бывшей стоянки, известной по дневникам полярников как «Угловой лагерь». Невзирая на метель и лютую стужу, эти двое все же умудрялись преодолевать по девять миль в сутки и прибыли к этой своей «восьмой миле» совершенно измотанными погодой, санками и бессонницей. Спасатели не могли знать, что как раз в тот день, когда они достигли «Углового», находившийся в ста милях от них капитан Скотт оставил в своем дневнике последнюю, прощальную запись, датированную двадцать девятым марта.

Уже после того, как в ложбине между двумя ледовыми холмами удалось установить небольшую зеленую палатку, лейтенант поднялся на один из холмов и в подзорную трубу долго всматривался в окрестности, пытаясь выявить хоть что-нибудь такое, что свидетельствовало бы о присутствии там людей. Впрочем, долго осматривать это пространство не пришлось, поскольку поутихшая было метель разгоралась с новой силой.

— Если бы группа Скотта выжила, она уже была бы здесь, — проговорил ирландец, извлекая из специального мешка примус, чтобы приготовить обед.

— Я того же мнения, — угрюмо отозвался лейтенант, забираясь в палатку, в которой, казалось, было еще холоднее, чем на улице.

— И дальше мы не пойдем?

— Надвигается полярная зима. И дай-то бог, чтобы мы успели добраться до Старого Дома, прежде чем разразится настоящая снежная буря.

— Однако часть продовольствия мы все же оставим здесь, — ирландец оставался верен своей манере говорить коротко и безынтонационно, так что трудно было понять, что именно срывается с его уст: вопрос, просьба или утверждение. — На всякий случай, оставим. А вдруг?…

— Оставим уже хотя бы для того, чтобы оправдать свое пребывание на этой стоянке, да облегчить нарты.

После обеда лейтенант дал себе и ирландцу всего лишь два часа отдыха, рассчитывая на то, чтобы заночевать уже в огражденном скалой и снежным валом «Угловом» лагере. И чувствовать себя при этом, хоть немного, но все-таки ближе к мысу Хат-Пойнт, к вожделенному для каждого полярного странника Старому Дому.

Когда лейтенант проснулся, ирландец уже завершал строительство гурийного флигеля, в котором должен был поместиться недельный запас провианта. Как только мешок с продуктами оказался замурованным, полярники водрузили над ним шест, дабы обратить внимание капитана на то, что здесь появился новый склад, и оставили вложенную в специальную полярную капсулу записку: «Капитану Скотту. Мы были здесь 30 марта, рассчитывая встретить вас. Надеемся, что оставленный нами провиант укрепит ваши силы. Да хранит вас Господь! Лейтенант Аткинсон, унтер-офицер Кеохэйн».

— А ведь вы не верите, что кто-либо из группы Скотта все еще остается в живых, — проговорил ирландец, когда они укладывали на сани свернутую палатку.

— Оставляя здесь продовольствие, я забочусь уже не столько о капитане Скотте, сколько о той поисковой экспедиции, которую нам придется снаряжать весной, то есть в октябре-ноябре этого года, — спокойно, холодно ответил Аткинсон, уже в который раз подтверждая, что сантименты ему не свойственны. — Важно, чтобы не потерять потом никого из поисковиков.

34

Ветер, силу которого Бауэрс определил в четыре бала, вновь был встречным. При тридцати семи градусах ниже нуля он бил снегом в лицо, заметая старый след и пронизывая людей насквозь. Расстояние, которое они преодолели во время этого перехода, оказалось мизерным, к тому же часть сил и времени они потратили на блуждания. А вечером, готовя себе ужин, капитан прибег к тому, о чем потом жалел весь остаток своей жизни: он добавил к растопленному пеммикану ложечку порошка карри[61], за что потом, в течение всей ночи, расплачивался сильным расстройством желудка.

И беда заключалась не только в том, что в дневной переход Роберт выступил измотанным ночными походами «по нужде», при сильном ветре и морозе, близком к сорока градусам. Утром он ощутил сильную боль в ногах, но лишь вечером обнаружил, что во время этих ночных «санитарных походов» окончательно отморозил уже и до того подмороженные пальцы на правой ноге. Прежде чем показать ногу врачу, он сам осмотрел ее, когда оба спутника были вне палатки, готовили к походу нарты. И тогда же записал в своем дневнике: «Моя правая нога пропала — отморожены почти все пальцы; а ведь еще два дня тому я мог похвастаться двумя здоровыми ногами… Достаточно самой незначительной неосторожности, чтобы иметь такую ногу, на которую невесело смотреть. Теперь Бауэрс чувствует себя лучше всех, да и то не совсем. И он, и Уилсон все еще рассчитывают выбраться, или делают вид, что рассчитывают, даже не знаю. В примусе последний керосин; спирта — самая малость; вот и все, что стоит между нами и смертью».

Ветер дул попутный, или «ходовой», как называли его в базовом лагере профессиональные каюры, и полярных странников это взбодрило. Скотт и Бауэрс установили мачту и развернули парус, рассчитывая проделать в течение дня значительное расстояние, а значит, увеличить свои шансы на то, чтобы добраться до лагеря. Но оказалось, что при той усталости и истощенности, в которых полярные странники пребывали сейчас, даже при самых благоприятных условиях идти быстрым шагом они уже не могли. А тут еще к обеду вновь поднялся северный ветер, который, как и в предыдущие дни, бил в лицо.

Установив под вечер палатку, они благодаря показаниям санного счетчика определили, что находятся в пятнадцати с половиной милях от «Однотонного» склада.

— Даже при том, что сейчас мы проходим в среднем по шесть миль в сутки, мы можем достичь этого склада в течение трех дней, — как всегда, оптимистично настраивал себя лейтенант. — Правда, еды у нас лишь на двое суток, а горючего — всего на сутки, но если мудро отнестись к этим запасам, мы еще можем выкарабкаться.

— А ведь именно теперь на «Однотонном» нас должна ждать собачья упряжка, — вспомнил Уилсон. — Вы ведь просили Аткинсона перебросить ее к этому складу ближе к концу марта. Разве не так?

— Только вряд ли Черри-Гаррард, который должен привести эту упряжку, догадается выйти нам навстречу, — проворчал Скотт, с трудом пересиливая боль в обмороженной ноге.

— Нужно было договариваться о встрече у подножия горы Хупера, — мечтательно произнес Уилсон, — тогда все сложилось бы самым благоприятным образом. Возможно, мы даже спасли бы Отса.

— Мечты и надежды — вот чего не способна отнять у нас даже эта, богом проклятая Антарктида. И чем безнадежнее наше положение, тем сладостнее и фантастичнее они становятся — наши мечты и надежды.

Пока Бауэрс готовил ужин, Уилсон при свете лампы осмотрел ногу капитана. Никаких комментариев не было, он лишь покачал головой и тут же перевязал пропитанной мазью повязкой.

— И мы уже ничего не сможем сделать, Уилсон? — спросил его Скотт, когда с его помощью переобулся в ночные меховые сапоги.

— В той ситуации, в которой мы сейчас пребываем, — ничего, сэр, — вздохнул тот. — К моему величайшему сожалению. Если бы случилось чудо и с помощью собачьих упряжек мы достаточно быстро добрались бы до базового лагеря, можно было бы прибегнуть к ампутации пальцев или какой-то большей части ноги. В том случае, конечно, если бы не случилась гангрена.

Весь ужин их состоял из кубика холодного пеммикана, сухаря и чашки какао. Причем проходил он в такой гнетущей атмосфере, словно бы они, все трое, уже сидели на собственных поминках.

— Предлагаю такой план, джентльмены, — проговорил Бауэрс после того, как сцедил себе в рот последние капли живительного напитка. — Мы делаем еще один переход, стараясь как можно ближе подойти к «Однотонному». Даже при самом худшем стечении обстоятельств мы окажемся в десяти-одиннадцати милях от склада. Там мы ставим палатку, отдыхаем, а утром мы с доктором — без палатки, без саней, налегке, всего лишь с небольшим запасом сухой пищи для двухдневного перехода — отправляемся к складу. Если там есть упряжка Черри-Гаррарда, мы прибываем с ней; если же упряжки нет, возвращаемся с небольшим запасом горючего и провианта, необходимого для того, чтобы втроем, с санками, все-таки дойти до склада. Там мы, имея горячую пищу, отдохнем, подлечимся и пойдем дальше.

Капитан и доктор выслушали его, и еще в течение нескольких минут молчали.

— Как вы относитесь к такому плану, доктор? — спросил Скотт.

— Удивляюсь, что в голову мне не пришла та же мысль. Налегке, без саней, одиннадцать миль мы можем преодолеть в течение суток. Ведь преодолевали же мы такие расстояния по пути к полюсу, да еще и в санной упряжке.

— Причем бросить вас на произвол судьбы мы не сможем, — заверил Бауэрс капитана, — поскольку без палатки мы долго не продержимся. Да нам и в голову не могло бы прийти такое, сэр.

— Никаких сомнений относительно цели вашего броска к складу у меня не возникает, джентльмены. Я согласен ждать вас. И тешу себя надеждой, что упряжка Черри-Гаррарда все еще будет у склада.

— Мы — тоже, сэр. Но готовимся к худшему варианту.

— Не исключено, что три ночи вам придется провести без палатки, на сорокаградусном морозе.

— Попытаемся возвести нечто подобное эскимосскому иглу. А спальные мешки будут с нами, в рюкзаках.

— Иглу! Конечно же иглу! — поддержал его Скотт. — Я совершенно забыл об этом гениальном изобретении северных народов. Они строят эти снежные хижины, закрывают снежными кирпичами вход и оставляют, чтобы затем, во время охоты, в них могли находить пристанище и они сами, и другие северные бродяги.

— Вы в это время отдохнете, капитан, — поддержал Бауэрса доктор, — получив возможность по несколько раз в сутки смазывать пальцы своих ног. Это позволит вам продержаться до базового лагеря.

Идея Бауэрса настолько захватила доктора и капитана, что до самого отхода ко сну в палатке господствовала атмосфера какой-то внутренней, духовной приподнятости. Полярники вновь оживились, вновь стали строить всевозможные планы, а главное, вновь поверили в возможность своего спасения.

35

Расчет лейтенанта оказался точным. Несмотря на пургу, полярные скитальцы все же сумели дойти до одиннадцатимильной черты и установить палатку. Это произошло в понедельник, 19 марта, когда они все еще жили приготовлениями: лейтенант и доктор — к спасительному походу за горючим и продовольствием, а капитан Скотт — к ожиданию их в палатке. Чтобы утром не терять времени, двое «викингов», как назвал себя и доктора лейтенант Бауэрс, еще с вечера подготовились к переходу, так что утром оставалось лишь уложить в рюкзаки свои спальные мешки.

Но судьба есть судьба: к их завтраку разгулялась такая пурга, при такой убийственной сумеречности и такой силе ветра, что сама мысль о походе к складу казалась безумной. Тем более что у «викингов» не оставалось никакой возможности ориентироваться в пространстве, которое должно принять их.

— Придется подождать, джентльмены, пока эта безумная стихия угомонится, — спокойно молвил лейтенант, вернувшись после пробного выхода из палатки и осмотра следов, которые должны были вести в сторону склада.

— У меня зарождается такое предчувствие, — сказал Уилсон, вновь забираясь в спальный мешок, — что этот снежный ураган — последний знак небес.

— Не стоит терять выдержки, джентльмены, — отозвался Бауэрс. — К полудню ветер может утихнуть. Даже если это произойдет к ночи, я готов идти. Ночи сейчас еще достаточно светлые, чтобы делать геодезические наблюдения и ориентироваться на местности.

Уилсон его намерения не поддержал, однако лейтенант не обратил на это внимания. Он действительно готов был идти один. К тому же отказа Уилсона не последовало.

Однако ни в тот день, ни в два последующих отправиться к складу гонцы так и не смогли. Метель ни на минуту не утихала. Большую часть этого времени полярники провели в спальных мешках, в полусне, поскольку так легче было бороться с голодом и сохранять силы. Утром 22 марта Скотт записал в своем дневнике: «Вьюга не утихает: Уилсон и Бауэрс не смогли идти — завтра последняя возможность. Топлива нет, еды осталось на один или два раза, наверное, близок конец. Решили дождаться его, — пойдем к складу, с вещами или без них, и умрем по дороге».

Только написав это, Скотт обратился к своим спутникам:

— Предлагаю: как только вьюга немного утихнет, отправляемся к складу втроем. На санях остаются только спальные мешки и палатка. Остатки еды — в рюкзаках. Когда силы будут покидать нас, сани бросим, возьмем только спальные мешки, которые привяжем к спинам, и палатку.

— Если выживем, за санями можно будет вернуться, — поддержал его Бауэрс.

— Скорее всего, мы погибнем, но зато в пути, в борьбе… — согласился доктор.

— Все, больше к этой теме не возвращаемся, — закрыл совещание Скотт. — Ждем воли небес. А пока что мне нужно написать еще несколько писем. На всякий случай. Он придвинулся в своем спальном мешке ближе к выходу, к свету, и открыл дневник на том месте, где он прервал письмо, адресованное жене:

«…Жаль, что счастье нам не улыбнулось, — прочел он последние строчки предыдущего письма, — поскольку наше снаряжение было правильным до мелочей. Я не страдаю физически и оставляю этот мир свободным от лямки, полным чудесного здоровья и силы…»

Поразмыслив над этими фразами, он продолжил свое послание словами: «С того времени, как я писал эти строки и мы оказались в одиннадцати милях от своего склада, с одним приемом горячей пищи и с двухдневным запасом холодной. Мы справились бы и с этими невзгодами, если бы нас на четверо суток не задержала ужасная буря. Я считаю, что шансов на спасение нет. Мы решили не убивать себя, а бороться до конца, пробиваясь к своему складу, но и этой борьбе пришел безболезненный конец.

Заинтересуй мальчишку, — тяжело вздохнул он, вспомнив о сыне, — естественной историей, если только сможешь; это лучше, чем игры. Я знаю, ты будешь держать его на чистом воздухе. Более всего он должен бороться с лентяйством, и ты должна оберегать мальчишку от него. Воспитай из него человека деятельного. Мне, как ты знаешь, пришлось заставлять себя быть деятельным, — у меня всегда были склонности к лентяйству.

Я многое мог бы рассказать тебе об этом путешествии! Насколько оно было лучше, нежели спокойное сидение дома, в условиях всяческого комфорта! Сколько у тебя было бы рассказов для мальчишки! Но какую же приходится платить за это цену!

Скажи сэру Маркему, что я часто вспоминал о нем и ни разу не пожалел о том, что он назначил меня командовать „Discovery“».

Скотт сказал себе, что последние прощальные слова, адресованные жене, он напишет чуть позже, а пока что решил написать письма женам Уилсона и Бауэрса:

«Дорогая миссис Уилсон! Когда это письмо дойдет до Вас, мы с Биллом уже давно завершим свое существование. Мы теперь очень близки к этому, и я хотел бы, чтобы Вы знали, каким чудесным человеком оставался он до самого конца — неизменно бодрый и готовый принести себя в жертву ради других. Ни разу у него не вырвалось ни слова упрека мне за то, что я втянул его в эту плохую историю. К счастью, он не страдает, а терпит лишь небольшие неудобства.

В глазах его сияет успокоительная надежда, а его душа наполнена удовлетворением, которое дает ему вера в то, что сам он является частицей великих планов Всемогущего. Ничего не могу добавить Вам в утешение, кроме того, что он умер, как жил, — храбрым, настоящим мужчиной и самым стойким из друзей.

Все мое сердце преисполнено жалостью к Вам. Ваш Р. Скотт».

— Скажите, Уилсон, — спросил капитан, оставшись довольным тем, что вылилось из-под его пера, — это правда, что у вас, медиков, некое особое отношение к смерти?

Уилсон выдержал небольшую паузу, а затем ответил:

— Только в том смысле «особое», что мы часто сталкиваемся с ее приходом, а потому более привычны к ее проявлениям. Но это касается смерти других людей. Что же касается собственной, то каждый встречает её по-своему.

— Понятно.

— Но вы хотели спросить о другом: не страшусь ли я той смерти, которая ждет нас всех в этой палатке.

— И как бы вы ответили, если такой вопрос действительно был задан вам?

— Стараюсь, насколько это возможно, относиться к своей гибели философски. В конце концов я счастливый человек, поскольку, побывав на полюсе, пусть даже не первым, я успел совершить то, о чем мечтают миллионы мужчин всего мира. И хоть в какой-то степени, но все же мое имя будет увековечено потомками рядом с именами таких достойных людей, как вы, как лейтенант Бауэрс, как ротмистр драгунского полка Отс и унтер-офицер Эванс…

— Приблизительно так я и представлял себе ваше отношение к трагедии, которая нас ожидает.

Второе письмо, которое было написано Скоттом сразу же после этого разговора, он адресовал матери лейтенанта. «Дорогая миссис Бауэрс! — непослушной, дрожащей рукой выводил он. — Боюсь, что это письмо Вы получите после того, как на вас падет один из самых тяжелых ударов за всю Вашу жизнь.

Я пишу в те минуты, когда мы очень близки к завершению нашего путешествия, и завершаю его в обществе двух доблестных и благородных джентльменов. Один из них — Ваш сын. Он стал одним из моих самых близких и самых верных друзей, и я ценю его удивительно прямую натуру, его способности и его энергию. По мере того как возрастали трудности, его бесстрашный дух вспыхивал все более ярко, и он оставался энергичным, преисполненным надежды и до конца непоколебимым.

Пути провидения нам неведомы, но все же должны быть какие-то причины того, что была отнята такая молодая, сильная и многообещающая жизнь.

Все мое сердце преисполнено жалости к Вам. До конца он говорил о Вас, о своих сестрах. Понимаю, какой, наверное, счастливой была его семья, и, может быть, хорошо, когда в прошлом видишь только самую счастливую пору. Он остается искренним, самоотверженным и до конца полным надежд и верит в Божье милосердие к Вам. Ваш Р. Скотт».

Письмо к матери лейтенанта он завершил как раз в ту минуту, когда сам лейтенант вернулся из очередной вылазки за пределы палатки. Генри не лежалось в спальном мешке, время от времени он выбирался из этого убежища, как из фронтового блиндажа, и отправлялся на изучение ситуации, словно в тыл врага. Порой казалось, что он боится пропустить тот миг, когда погода решит смилостивиться над своими антарктическими заложниками или же наоборот: своим выходом из пристанища старается эту пору, это милосердие, вызвать, приблизить.

Капитан хотел было признаться Бауэрсу, что только что он трудился не над очередной записью в дневнике, а над письмом его матери, но то ли постеснялся сделать это, то ли просто поосторожничал. В конце концов это его, начальника экспедиции, сугубо личное послание. Да и кто знает, как молодой лейтенант отреагирует на такое негласное общение командира со своей матерью? Стоит ли его, человека, решительно нацеленного на поиски путей спасения себя и своих товарищей, терзать сейчас такими «посмертными» письмами?

— Что скажете, лейтенант флота? — как можно веселее спросил Скотт, поспешно закрывая дневник, между страницами которого было вложено письмо миссис Бауэрс. — Когда можно будет поднимать паруса?

— Такое безумное буйство не может длиться вечно, сэр. Вечер и ночь мы, по всей вероятности, потеряем, а завтра на рассвете нужно сниматься с якоря, — решил придерживаться морской терминологии лейтенант. — По крайней мере нам с судовым врачом Уилсоном.

— Скорее бы, джентльмены удачи, — проворчал из своего спальника доктор, — а то опасаюсь, как бы ваши якорные цепи не заржавели.

Моряки промолчали, и в палатке воцарилось тревожная, гнетущая тишина. Скотт вновь, в который уже раз за время этого «великого предсмертного стояния» в своем последнем лагере, мысленно обратился к Кетлин и сынишке, но тут же почувствовал, как глаза его наполняются слезами, и устыдился своей слабости. Он чувствовал себя виноватым перед женой и маленьким Питером, причем вина эта, по его мнению, заключалась не столько в том, что он не сумел спасти себя и свою группу, что погиб, оставив Кетлин одну, с сынишкой, который вырастет, не зная, не помня отца. Не он первый из исследователей погибает во время подобных экспедиций.

Больше всего капитана угнетало сознание того, что он не сумел хоть как-то финансово обеспечить семью, хотя бы на какое-то время. В очередной раз впав в ощущение этой вины, Скотт решил обратиться за помощью к тому единственному человеку, к которому он еще мог позволить себе обратиться с подобной просьбой, — к сэру Д. М. Барри. «Дорогой мой Барри! — вывел он карандашом на промерзшем тетрадном листике. — Мы гибнем в очень безрадостном месте. Пишу Вам прощальное письмо в надежде, что оно, возможно, будет найдено и отослано Вам.

Собственно говоря, мне хочется, чтобы Вы помогли моей жене, — Скотт запнулся на этом слове и, немного поколебавшись, зачеркнул слово „жене“ и написал: „вдове“, а затем добавил: — И сыну, вашему крестнику. Мы доказываем, что англичане еще умеют умирать отважно, борясь до конца. Со временем станет известно, что мы выполнили свое задание, достигнув полюса, и сделали все возможное, вплоть до самопожертвования, чтобы спасти больных товарищей. Я считаю, что это станет примером для англичан будущего поколения и что родина должна помочь тем, кого мы оставляем оплакивать нас. Я оставляю свою бедную девочку и Вашего крестника. Уилсон оставляет вдову, а Эдгар Эванс тоже вдову, но в нищенском состоянии. Сделайте все возможное для признания их прав. Прощайте. Я совсем не боюсь конца, но грустно терять много скромных радостей, которые я планировал на будущее во время наших долгих переходов. Я не показал себя великим исследователем, но мы провели один из самых больших походов, когда-либо осуществленных, и очень близко подошли к большому успеху.

Прощайте, мой дорогой друг. Ваш навеки Р. Скотт».

Считая, что послание завершено, капитан отодвинулся от створки выхода, спрятал дневник в сумку и на какое-то время забылся в полусне. Но когда неугомонный Бауэрс, после очередной вылазки, с тревогой отметил, что метель не только не утихает, а еще и усиливается, поскольку порывы ветра стали более резкими, Скотт вновь вернулся к письму Барри и, не в состоянии сдерживать нервную дрожь, дописал:

«Мы в отчаянии, ноги отморожены и т. п. Нет топлива и далеко идти до продовольствия, но Вам было бы приятно с нами в нашей палатке слушать наши песни и наш веселый разговор о том, что мы будем делать, когда дойдем до Старого Дома».

Немного поразмыслив над написанным, капитан счел, что бодрость его будет выглядеть наигранной, а представление о той ситуации, в которой он с товарищами оказался, искаженным, поэтому решил уточнить:

«Мы очень близки к концу, но не теряем и не хотим терять своего бодрого настроения. Мы пережили в палатке четырехдневную бурю и больше нет ни еды, ни топлива. Мы собирались покончить с собой, когда положение будет таковым, как сейчас, но решили умереть своей смертью на посту.

Умирая, прошу Вас, дорогой мой друг, быть добрым к моей жене, — исправлять это слово „жена“ на слово „вдова“ он не стал, — и к ребенку. Окажите мальчишке помощь в жизни, если государство не пожелает сделать этого. В нем должны быть заложены хорошие начала. Я никогда не встречал за всю человеческую жизнь человека, которым бы так восхищался и которого любил бы больше, чем Вас, но я никогда не мог высказать Вам, как много стоила для меня ваша дружба, потому что Вам приходилось многое давать мне, а мне вам — ничего».

— Что вы посоветуете нам, сэр? — обратился к нему лейтенант, заметив, что Скотт перестал писать и засунул тетрадку в планшет, который обычно носил в вещевом мешке. — Что еще мы можем предпринять?

— До сих пор все самые мудрые идеи исходили от вас, мой лейтенант, — с грустной иронией ответил начальник экспедиции. — Не думаю, чтобы запас вашей фантазии так быстро иссяк.

— Убежден, что до утра метель утихнет и мы все же дойдем до склада. По одному кубику пеммикана и по несколько сухарей на человека в запасе у нас еще есть, мне удалось сэкономить и приберечь их.

— Вот видите, лейтенант, и в этот раз в возможностях ваших я не ошибся.

— Моряки всегда остаются моряками, — благодушно проворчал Уилсон. — Посреди гибельного ледового океана они предстают такими же романтиками, как и на борту тонущего корабля.

36

Когда утром Скотт проснулся, первое, что он увидел, была фигура Бауэрса, который, уже откинув полы палатки, отряхивался от снега, что-то бормоча при этом себе под нос.

— Создается впечатление, что вы чем-то недовольны, сэр? — иронично молвил Уилсон, хотя еще минуту назад Скотт считал его спящим.

— Всего лишь воздаю «хвалу» Всевышнему за то, что он наслал на нас раннюю антарктическую зиму.

— То есть воздаете эту свою хвалу только за то, что, вместе с ранней зимой, Всевышний благодетельно наслал на нас неутихающую пургу, которая длится вот уже четверо суток… — грустно констатировал доктор.

— Уже хотя бы за это, доктор, уже хотя бы за это… «Ибо всякую волю Господа принимаю, не богохульствуя», — как говаривал в подобных случаях мой первый боцман. — Правда, при этом после слова «Господа» он добавлял: «…и боцмана».

И начальнику экспедиции вдруг показалось, что и разговор этот полярники затеяли только для того, чтобы услышать собственные голоса; а значит, убедиться, что все еще живы, и возрадоваться этому.

— Как же долго будет длиться это «благодеяние Господнее», лейтенант? — не унимался Уилсон.

— Увы, ничего подобного предсказывать не берусь, — проворчал Бауэрс с тем странным спокойствием, за которым трудно было уловить скрывающуюся за многодневной пургой реальную угрозу их жизни. — Уже хотя бы потому не берусь, что ни одно из недавних предсказаний моих не сбылось. Правда, по опыту прошлой зимовки знаю, что обычно подобные штормовые удары длятся в здешних краях в пределах недели.

— Наша зимовка проходила значительно севернее, а значит, ближе к океану, где климат мягче, — возразил Уилсон.

Поскольку оспаривать его слова Бауэрс не стал, их вежливый, почти великосветский обмен мнениями прервался. Однако капитан чувствовал, что теперь спутники ждут его реакции. И когда их молчание затянулось, он спросил:

— Значит, вы считаете, лейтенант, что и сегодня тоже не сможете уйти в сторону склада?

— Преодолеть в такую пургу одиннадцать миль, не сбившись с пути, невозможно, сэр. И вопрос даже не в том, сколько миль нам позволено будет судьбой преодолеть, а в том, сумеем ли мы в этом ледовом аду выдержать курс и обнаружить склад?

— Согласен, — поддержал Бауэрса доктор Уилсон. — Шансы на то, что в такую погоду мы случайно набредем на склад, — ничтожны. И что выживем — тоже ничтожны.

— Тем более что идти придется без саней и палатки.

— Взгляните, что там происходит, сэр, — отклонил полог палатки лейтенант. — Послушайте, как воет пурга.

Скотт бросил взгляд на просвет между створками входа, прислушался к штормовой вакханалии и, дождавшись, пока Бауэрс задернет полы, угрюмо, с тяжелым вздохом, ответил:

— Это не вой, лейтенант, это полярные ветры задумчиво и задушевно поют голосами своих снежных дюн, отпевая нас с вами.

— Мне тоже начинает чудиться в этом вое нечто похожее на ритуальное отпевание, — признался Уилсон. — Только грустное это занятие — подпевать на собственных похоронах.

— Ну, зачем сразу о похоронах? — мягко возмутился навигатор экспедиции.

— Уже хотя бы потому, что нам с вами быть похороненными не суждено.

— И все же лейтенант прав, — молвил Скотт. — От любых «заупокойных» бесед следует воздерживаться. Только так мы сумеем сохранить выдержку и встретить свой роковой час достойно, как подобает джентльменам, офицерам, британцам…

— Я всего лишь хотел выяснить: решимся мы все-таки уйти в сторону склада или нет, — проворчал Уилсон. — Нужна ясность — вот и все.

— Выступить в путь мы можем хоть сейчас, — решительно ответил Бауэрс — Но при условии, что изберем именно такой, «походный», вариант гибели.

— Значит, уже не «путь к спасению», а «вариант гибели»?

— По-моему, я ни разу не давал вам, доктор, повода усомниться в твердости моего духа. Но в том состоянии, в котором мы сейчас оказались, речь все-таки должна идти о «варианте гибели». Тут уж следует смотреть правде в глаза. Уход из палатки — это уход в никуда, в безвестность.

— Притом что сохраняется хоть какой-то шанс, которого мы неминуемо лишаем себя, оставаясь в своем, всеми полярниками благословляемом шатре.

— Скажите прямо, доктор: вы хотите, чтобы в пути мы потеряли друг друга и наши тела оказались разбросанными по ледовой пустыне, а значит, никогда не найденными?

Как раз в эту минуту Скотт принял окончательное решение, но с оглашением его повременил. Он ожидал реакции доктора, который тоже не торопился с ответом.

— Было бы разумнее, — наконец заговорил он, — если бы нас нашли всех троих, в палатке. Как бы ни заносило ее снегом, все равно наткнуться на нее легче, нежели на засыпанное снегами тело. Кстати, вместе с нами нашли бы наши дневники и письма, а главное, собранные нами минералы. Тогда у мира появилось бы ясное представление о том, что с нами произошло, как долго и насколько мужественно мы держались. А ведь так оно и было: мы действительно держались.

— Замечу, что наша геологическая коллекция окончательно убедила бы мир: Антарктида — не вселенская глыба льда, а вполне земной континент, в глубинах которого скрывается немало полезных ископаемых, — развил его мысль лейтенант.

— Я хотел выразиться в том же духе, — отозвался Уилсон, стараясь сохранять бодрость если не духа, то хотя бы голоса.

Теперь они смотрели на капитана еще настойчивее, и он понял, что самое время…

— Полностью согласен с вашим мнением, джентльмены. Окончательное решение наше будет таковым, — проговорил Скотт после небольшой паузы, — если к завтрашнему дню погода не улучшится, вопрос о походе к складу больше не возникает. Наша палатка остается в этом лагере, как списанное со службы судно, — на вечном якоре. Не знаю, сколько дней мы сумеем продержаться, но будем исходить из того, что свою судьбу мы уже избрали.

— Жаль только, что нет возможности помыться и сменить белье, как подобает перед роковым исходом, — пробормотал Бауэрс.

— Вечером вы, доктор Уилсон, как всегда, совершите осмотр. Последний осмотр.

— Это правильно, господин капитан. Следует вести себя как всегда, чтобы не запаниковать.

— Судя по всему, боли в обмороженных ногах будут причинять нам страшную боль. Тем не менее таблетки опиума следует использовать экономно, чтобы хоть немного уменьшать наши страдания.

— Это последнее, на что мы еще можем рассчитывать, — поддержал его врач.

— Но если стихия угомонится еще ночью, мы снимемся и уйдем, — решительно заявил Бауэрс. — Немедленно снимемся и уйдем.

Капитан ответил не сразу. Он понимал, что вряд ли пурга уймется, но понимал и то, что лейтенант, хоть и был смертельно уставшим, истощенным, но все еще чувствовал себя относительно здоровым. Скотт знал, что ноги и руки Генри лишь слегка подморожены, и если бы ему удалось добраться до склада, основательно подкрепиться там и отдохнуть, возможно, он и спасся бы. Понятно, что все естество лейтенанта бунтовало; он вел себя теперь как человек, которого приговорили к смертной казни, но который ни морально, ни физически не готов был смириться с этим приговором.

— Вы не согласны с этим, господин капитан первого ранга? — вызывающе спросил лейтенант.

— Мы снимемся, как только вы как навигатор решите, что это имеет хоть какой-то смысл. Такой вариант ответа вас устраивает?

— Вполне, — все с тем же бунтарским вызовом в голосе проговорил Бауэрс.

— В таком случае будем считать, что бунт на корабле отменяется?

— Дисциплина в экспедиции, особенно там, на основной базе, поддерживалась значительно жестче, чем на любом военном корабле, подчиненном самому суровому командиру[62].

— Кстати, напомню вам, лейтенант, что мы находимся в экспедиции, организованной Военно-морским флотом Его Величества и что важным условием зачисления в ее состав не только военных, но и гражданских лиц, было обязательство каждого претендента придерживаться субординации и суровой флотской дисциплины.

— Никогда не забывал об этом, сэр, — сухо парировал лейтенант. — Полагаю, что вам не в чем упрекнуть меня.

— До сих пор я тоже так полагал. Поэтому надеюсь, что мое мнение о вас, лейтенант, не изменится.

— Как и обо мне, — счел необходимым добавить Уилсон, понимая, что Скотт не зря затеял этот разговор; он явно пытается сохранить дисциплину в группе.

— Именно по этой причине все гражданские специалисты, входившие в состав научной группы, были уравнены в правах с офицерами, а обслуживающий персонал приравнен к младшим флотским чинам.

— Что, как видим, вполне оправдало себя, сэр, — смиренно признал Уилсон, стараясь таким образом усмирить уже самого капитана.

Разговор о дисциплине как-то незаметно натолкнул Скотта на мысль написать письмо своему бывшему командиру, вице-адмиралу Френсису Чарльзу Бриджмену. Одному из тех людей, которые были причастны к его собственному «морскому воспитанию» — трудному и суровому.

«Дорогой мой сэр Френсис! — с некоторым волнением писал он. — Боюсь, что мы готовимся к завершению: не выкрутиться. Пишу несколько писем, надеясь, что они когда-нибудь будут доставлены. Хочу поблагодарить Вас за дружбу, которой Вы награждали меня в последние годы, и сказать вам, как приятно мне было служить под Вашим командованием. Хочу сказать Вам, что я не был слишком стар для этой работы. Первыми сдали люди, которые моложе меня… В конце концов мы показали хороший пример своим землякам, если не тем, что попали в сложное положение, то тем, что встретили его, как мужчины. Мы могли бы справиться, если бы бросили больных. Прощайте».

Перечитав написанное, Скотт уловил в словах «если бы бросили больных» некий то ли упрек, то ли намек на то, что мысль такая — бросить своих товарищей — у него все же возникала. Но зачеркнуть их не решился. Разве он не имеет права обратить внимание адмирала и на столь деликатное обстоятельство?

37

Даже лежа в спальном мешке, в палатке, Бауэрс чувствовал, что за тканью их пристанища температура опустилась до минус сорока, а порывы ветра были такими, что, казалось, их полярное убежище вот-вот будет оторвано от ледяного покрова вместе с обитателями. Тем не менее лейтенант счел своим долгом выбраться из теплого мехового кокона.

— Пойду, разведаю обстановку, сэр, — уведомил он Скотта. — Заодно осмотрю старые сухарные мешки, возможно, там остались какие-нибудь крохи.

— Мы всегда помнили, что вы — наш главный навигатор и снабженец, — подбадривающе проговорил капитан, еле сдерживая при этом стон.

Чувствовал он себя отвратительно: жутко болели обмороженные ноги, ощущение голода обострялось легким поташниванием и какими-то странными резями в животе, а каждый удар пульса глухо отзывался в чугунно тяжелеющих висках.

Понимая, что с каждым днем состояние его будет ухудшаться, Роберт извлек из сумки дневник, зажег лампу, горючее в которой заканчивалось, и, пододвинувшись к выходу, где было светлее, лихорадочно принялся составлять очередное письмо, на сей раз вице-адмиралу Джону Кинсей-Крайстчерчу.

«24 марта 1912 года. Дорогой мой Кинсей! Боюсь, что с нами все кончено — четырехдневная пурга, как раз, когда мы собирались идти к последнему складу. Мои мысли часто обращались к Вам. Вы были верным другом. Уверен, что Вы доведете экспедицию до конца.

Мысли мои о моей супруге и сыне. Сделаете ли Вы для них то, что сможете, если этого не сделает страна? Мне хочется, чтобы у мальчишки была удачная жизнь[63], однако Вам хорошо известны мои обстоятельства. Если бы я знал, что жена и мальчик обеспечены, то не очень жалел бы, оставляя этот мир, потому что уверен, что стране не придется краснеть за нас. Наше путешествие оказалось самым длительным из всех ныне известных, и ничто, кроме того, что нам исключительно не повезло, не заставило бы нас потерпеть неудачу во время возвращения. Мы побывали возле Южного полюса, как и намеревались. Прощайте. Приятно было вспомнить Вас и Вашу доброту. Ваш друг Р. Скотт».

Еще одно письмо, очень важное для себя и дальнейшей судьбы его семьи, капитан адресовал вице-адмиралу Джорджу Ле Клерк Эджертону. «…Побочные причины того, что нам не удалось вернуться, — поспешно излагал он то, что считал наиболее существенным для начальника морского ведомства, — объясняются болезнью участников похода, но настоящая причина, которая задержала нас, это ужасная погода и неожиданный холод под конец путешествия. Этот переход через барьер был раза в три тяжелее, нежели все пережитое нами на вершинах. И здесь никто не виноват, но результат уничтожил все мои расчеты, и теперь мы находимся чуть дальше ста миль от базы и доживаем последние минуты.

Прощайте. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы мою вдову обеспечили, насколько это будет зависеть от морского ведомства. Р. Скотт».

Капитан закрыл дневник и с тревогой прислушался к звукам за пределами палатки и не уловил ничего, что говорило бы о присутствии лейтенанта Бауэрса.

— Если я правильно понимаю, то, что вы сейчас пишете, — это прощальные письма? — неуверенно поинтересовался Уилсон.

— Это последнее, что я могу сделать, чтобы спасти, если уж не нас самих, то хотя бы нашу честь. Мужественность и целеустремленность нашей экспедиции.

— Считаете, что они могут подвергаться сомнению?

— Уверен в этом, — жестко ответил Скотт, похлопывая руками, чтобы разогреть озябшие пальцы. — Вспомните, какая уничижительная полемика велась по поводу пребывания на Северном полюсе исследователей Пири и Кука. В ходе которой подвергался сомнению не только факт первенства, но и сам факт их пребывания на полюсе.

— Согласен, история Роберта Пири печальна и поучительна. Прежде всего, поучительна той неблагодарностью, с которой человечество встретило его сообщение о покорении полярной вершины мира.

— Потому и считаю, что сомнению будет подвергать исключительно все: действительно ли мы побывали на Полюсе; погибли ли мы, уже побывав на нем или по пути к нему? Достаточно ли хорошо мы подготовились к этой экспедиции и не бросали ли по пути своих обессиленных товарищей, тела двоих из которых обнаружить в нашей палатке группа поиска не сможет. Наконец, стоило ли так рисковать, затрачивать столько сил и средств, организовывая поход к полюсу?

— Тем более что за месяц до нашего появления там уже побывал Амундсен, — поддержал его Уилсон.

— В том-то и дело, доктор. Если бы мы оказались там первыми, все наше путешествие воспринималось и оценивалось бы по-иному.

Уилсон помолчал, тоже, очевидно, прислушиваясь к тому, что происходило за стенками палатки. Как и капитан, он не уверен был, что Бауэрс вернется: вдруг этот отчаянный парень решил идти к складу в одиночку? И даже то, что спальный мешок лейтенанта оставался в палатке, не смущало доктора: Генри способен был отправиться налегке, устраивая себе отдых по примеру эскимосов — в наспех сооруженных иглу. Во всяком случае, он не раз говорил о таком варианте похода.

Время шло, а Бауэрс все не возвращался и не возвращался. Полярники то прислушивались, не заскрипит ли под ногами снег, то переглядывались, однако имени его не упоминали. И даже когда Уилсон все-таки решил нарушить молчание, речь пошла не о лейтенанте.

— В свете всего того, о чем мы только что говорили, сэр… Не пора ли и нам позаботиться о подробном отчете об экспедиции, который был бы написан вашей рукой и который стал бы своеобразным обращением к согражданам, ко всем, кто когда-либо заинтересуется нашим походом, самой историей покорения Южного полюса?

— Отчет, говорите, доктор?… Послание к согражданам? Пожалуй, вы правы. Пока еще есть силы и не помутился рассудок… Сегодня же приступлю к его составлению. Затем прочту вам обоим.

— Наверное, уже только мне одному.

— Думаете, что лейтенант решится пойти в одиночку?

— Уверен, что он давно решил оставить нас.

— «Оставить» — это неверная формулировка, доктор. Лейтенант давно намеревался в одиночку отправиться к складу, чтобы спасти себя и нас. Или хотя бы спастись самому. Мы с Генри откровенно говорили об этом, и я не возражал против того, чтобы он отважился на этот поход. Пусть даже совершенно безумный.

— Принимается и такая версия, принимается, — поспешно заверил его Уилсон. — Я, очевидно, неверно выразился, сэр.

Едва он произнес это, как с тыльной стороны палатки, обращенной входом на юг, раздался тот самый скрип снега под ногами лейтенанта, которого они так терпеливо ждали. В течение еще нескольких минут лейтенант возился у саней, а затем появился во входном проеме с одним из продуктовых мешков в руке.

— Наш сегодняшний рацион, джентльмены, — с ходу объявил он, — будет состоять из сухаря на каждого и последнего, разделенного на три части, кубика пеммикана. Сухарей и сухарных крошек нам хватит еще на два дня. Это все, чем могу вас утешить. — Не дождавшись какой-либо реакции своих спутников, лейтенант извинился за скудность обеда и неприятное сообщение, но подтвердил, что никаких других припасов у них не осталось.

— Мы-то считали, что вы уже в нескольких милях от палатки, — молвил Уилсон. — А значит, на несколько миль ближе к складу с продовольствием, чем наш лагерь.

— Вам, доктор, хотелось бы, чтобы я ушел?

— Если бы это действительно произошло, мы с капитаном очень огорчились бы, лишившись вашего присутствия, и в тоже время молились бы за вас, за ваше спасение.

— Но я не мог уйти, даже не попрощавшись с вами! — возмутился Бауэрс.

— Мы ведь англичане, — напомнил ему Уилсон, — в традициях которых — уходить, не прощаясь.

— Но не в той ситуации, в которой оказались мы с вами.

— Нам действительно хотелось, чтобы вы спаслись, лейтенант, — вмешался в их разговор Роберт Скотт. — Чтобы хоть один из нашей группы достиг базового лагеря и рассказал, как все произошло.

Из груди Генри вырвалось некое подобие стона. Только теперь он понял, что его возвращение вызвало не столько радость, сколько разочарование. «…Неужели эти люди рассчитывали, что по такой погоде я в одиночку сумею дойти до склада, запастись продовольствием и без санок, без палатки, и даже без спального мешка вернуться назад, чтобы спасти их?! — изумился лейтенант. — Но это невозможно! Мечтать о таком не следует даже в самых буйных фантазиях!»

— Я действительно прошел около полумили, чтобы понять, смогу ли достичь лагеря. Но очень скоро убедился, что не смогу, и если бы не следы, уже вряд ли нашел бы палатку. Были даже минуты, когда я с ужасом осознавал, что сбился с пути. Ветер валит с ног, видимости никакой, снег сечет лицо и глаза, как дробью… Поймите, я вернулся не потому, что струсил.

— Мы это понимаем, — заверил его Уилсон.

— Когда я потерял след, то очень испугался. Не гибели, которая, так или иначе, скоро настигнет нас, а того, что перед гибелью оставлю вас двоих, совершенно беспомощных. Только поэтому лихорадочно метался в поисках следов, а затем постарался как можно скорее вернуться в палатку. Уйти в такую погоду из лагеря — значит совершить акт самоубийства, к которому мы с вами, господин капитан, решили не прибегать.

— Подтверждаю, решили, — как можно беззаботнее подтвердил Скотт, чтобы как-то сгладить конфликтность ситуации. — И хватит об этом. Самое время приступить к нашей последней трапезе. По случаю вашего счастливого возвращения, лейтенант.

— Ради такого случая у меня даже найдется немножечко спирта, — поддержал его доктор. — Из сугубо медицинских запасов. По глотку на каждого.

38

В течение двух последующих суток буран то на какое-то время утихал, то разгорался с новой силой. Порой Скотту казалось, что сама планета мстила им за то, что, нарушив табу, они проникли туда, куда еще не ступала нога представителя их цивилизации. Он не знал, как завершилась экспедиция Амундсена, но чувствовал, что весь свой гнев природа почему-то обрушила на его группу, превратив их, опытных исследователей, в полярных заложников, в обреченных.

Просто лежать и целыми днями покорно ждать своей смерти было невыносимо трудно. Поэтому лейтенант и доктор дважды выходили из палатки, чтобы усилить ее крепление, а также поставить на место бамбуковый шест, который служил им санной мачтой, и рядом с ним вогнать в снег лыжные палочки. С одной стороны полярники предпринимали все возможное, чтобы со временем поисковая группа еще издали могла обнаружить их лагерь, а с другой — как-то занимали себя, спасаясь от горьких раздумий и устрашающих ожиданий. Сам капитан Скотт в это время трудился над «Посланием к общественности», ко всему ученому миру.

«Причины катастрофы, — вдумчиво оттачивал он каждую фразу, понимая, что от этого будут зависеть оценки его экспедиции, — не вызваны несуразностями организации похода, а тем, что не везло во всех рисках, к которым приходилось прибегать.

1. Потеря конного транспорта в марте 1911 года заставила меня отправиться в путь позже, чем я планировал, и заставила нас уменьшить количество перевозимых грузов.

2. Непогода во время путешествия к полюсу и особенно длительная буря на 83° южной широты задержала нас.

3. Мягкий снег на нижних подступах к леднику опять-таки снизил нашу скорость.

Мы упорно боролись с этими досадными обстоятельствами и превозмогли их, но это сказалось на уменьшении нашего продовольственного запаса.

Каждая мелочь нашего продовольственного обеспечения, одежда и склады, сооруженные на внутреннем ледниковом щите, а также на протяжении всего этого долгого 700-мильного пути к полюсу и назад, были продуманы в совершенстве. Передовой отряд вернулся бы в прекрасной форме и с излишками продовольствия, если бы, к нашему удивлению, не вышел из строя человек, гибели которого мы могли ожидать менее всего. Ведь Эдгар Эванс считался самым крепким из нас.

По глетчеру Бирдмора в хорошую погоду двигаться нетрудно, но по пути назад у нас не было ни одного по-настоящему хорошего дня; этот факт, в соединении с болезнью товарища, неимоверно усложнил наше и без того трудное положение.

Как я уже говорил в другом месте, мы попали в район ужасно разбитого, испещренного трещинами льда, и Эдгар Эванс получил сотрясение мозга. Он умер своей смертью, но оставил наш отряд в расстройстве, а осень наступила неожиданно быстро.

Однако все перечисленные факты были бы ничем по сравнению с тем сюрпризом, который ждал нас на шельфовом леднике. Я настаиваю на том, что меры, принятые нами для возвращения, были вполне достаточными и что никто не мог ожидать такой температуры и такого состояния поверхности, какие встретились нам в это время года. На Полярном плато, на южной широте 85°–86°, мы имели -29°, -34°. На барьере, на широте 82°, на тысячу футов ниже, у нас было довольно регулярно днем -34°, ночью -44°, при постоянном встречном ветре во время наших дневных переходов.

Эти обстоятельства возникли совершенно неожиданно, и наша катастрофа объясняется внезапным наступлением суровой погоды, которое, казалось бы, не имеет никакого разумного объяснения. Я не думаю, что кому-либо где-либо приходилось переживать такой месяц, который пережили мы. А мы все же справились бы, невзирая на погоду, если бы не болезнь второго нашего товарища, ротмистра Отса, и не нехватка топлива на наших складах, чего я не могу понять. И, наконец, если бы не буря, которая налетела на нас в одиннадцати милях от склада, где мы собирались забрать свои запасы. Действительно, вряд ли можно было ожидать, чтобы еще больше не везло. Это был последний удар.

Мы прибыли на одиннадцатую милю от нашего старого „Однотонного“ лагеря с топливом на одну последнюю еду и с запасом еды на два дня. В течение четырех суток мы не могли оставить палатки — буря выла вокруг нас. Мы ослабли, писать трудно, но лично я не жалею, что решился на это путешествие; оно доказало, что англичане могут переносить невзгоды, помогать друг другу и встречать смерть с таким же величественным мужеством, как когда-то. Мы шли на риск, мы знали, что идем на риск; обстоятельства были против нас, и поэтому у нас нет причин жаловаться. Мы решили до конца делать то, что в наших силах. Но если мы захотели отдать свои жизни за это дело во имя чести своей родины, то я взываю ко всем землякам с просьбой позаботиться о том, чтобы наши близкие были достойно обеспечены. Если бы мы остались в живых, то какую бы я поведал повесть о твёрдости, выносливости и отваге своих товарищей! Мои неровные строки и наши мёртвые тела должны поведать эту повесть.

Я уверен, да, уверен, что наша великая и богатая страна позаботится о том, чтобы наши близкие были должным образом обеспечены. Р. Скотт».

Когда работа над посланием была завершена, Скотт вытер набежавшие на глаза слезы и несколько минут лежал в полном изнеможении, как после непосильного труда, бездумно глядя в едва очерченный просвет между створками палатки.

— Смею предположить, сэр, что вы закончили свое послание, — осмелился взорвать его молчание доктор Уилсон.

— Вы правы, доктор, этот скорбный труд действительно завершен, — подтвердил Скотт, натужно покряхтев перед этим. — Если позволите, джентльмены, я прочту его, рассчитывая при этом не только на вашу благосклонность, но и на критический взгляд со стороны. Сразу же предупреждаю, что в письмах вашим родным, а также в письмах нескольким высокопоставленным флотским и государственным чиновникам я самым доброжелательным образом отозвался о каждом из членов своей экспедиции к полюсу, в том числе и о вас, джентльмены. Однако, с вашего позволения, зачитывать их не стану.

— По вполне понятным причинам, — согласился с ним лейтенант.

«Послание к общественности» они с доктором выслушали в глубочайшем молчании. Они понимали, что в сознании каждого, кто получит возможность ознакомиться с этими строчками, «послание капитана Скотта» будет представать и как отчет экспедиции, и как коллективное предсмертное письмо, и конечно же как их гражданское завещание. Понадобилось несколько минут буранного воя за стенками палатки, чтобы Уилсон обронил:

— Все основательно, сэр. А главное, правдиво. Вряд ли мне удалось бы сочинить нечто подобное, да к тому же в этой саванной палатке.

— Со страниц вашего отчета мы предстаем так же достойно, как и в реальной жизни, действуя в составе вашей полярной экспедиции, — подытожил обсуждение лейтенант Бауэрс.

Остаток этого, как и два последующих дня, они провели во сне или в полудремном молчании. Последние сухарные крохи были съедены, ни грамма топлива для примусов, на которых можно было бы вскипятить чай, а точнее, просто растопить снег, не осталось. Их ослабевшие тела сокрушительно подтачивал голод и неотвратимо убивали гангрена и цинга. Последние таблетки опиума в какой-то степени уменьшали мучительное восприятие боли, но и они уже теряли свою власть над их разумом и психикой.

В течение почти шести суток Скотт не притрагивался к своему дневнику, но сегодня, понимая, что эта запись будет последней, все же достал его из сумки. Понимая, что не в состоянии излагать свои мысли, он отложил тетрадку и с трудом, на четвереньках выбрался из палатки.

«Последний „выход в свет“, чтобы хоть немного прийти в себя, и последняя запись в дневнике — вот то, что ты должен совершить в свой последний, предсмертный день, капитан Скотт», — сказал он себе, упираясь руками в санную поклажу и с огромным трудом приподнимаясь.

Метель постепенно утихала, и на горизонте вырисовывалось нечто похожее на полукруг расплавленного льдами солнца. При такой погоде уже вполне можно было бы сворачивать лагерь и продвигаться дальше на север, к базовому лагерю. Но ни один из них, заложников буйства этой полярной стихии, уже не способен был преодолеть даже полумили.

— Но ведь поздно же! — с отчаянием проговорил начальник экспедиции, обращаясь к холодному бесстрастному светилу и пытаясь потрясать слабеющими непослушными руками. — Да-да, теперь уже слишком поздно! А ведь мы так ждали тебя, — бормотал он, уже теряя сознание и не замечая, что выбравшийся вслед за ним лейтенант Бауэрс из последних сил пытается теперь затащить его назад, в палатку. — Слишком поздно…

Пришел он в себя уже в спальном мешке, в который лейтенант затолкал его с помощью доктора Уилсона, и с ощущением того, что Генри протирает его губы влажным, полурастопленным комком снега.

— Благодарю, лейтенант, — едва слышно проговорил он. — Вы и доктор Уилсон — истинные джентльмены. Просто я должен был вновь увидеть его, это полярное солнце, которое мы так долго мечтали увидеть.

— Вы увидели его, господин капитан. Мы все увидели это наше полярное солнце. Потому что получили право… увидеть его. А за такое право стоит жертвовать даже жизнью.

Опасаясь того, что может вновь потерять сознание, Скотт попросил лейтенанта подать ему дневник и помочь пододвинуться ближе к выходу.

«Четверг, 29 марта, — с трудом выводил он, чувствуя, что каждое слово лишает его силы, выводя на грань обморока. — С 21-го числа свирепствовал непрерывный шторм с WSW и SW. Двадцатого у нас было топлива на две чашки чая на каждого и сухой еды на два дня. Каждый день мы готовы были идти, — ведь до склада всего лишь 11 миль, но не было возможности выйти из палатки, слишком уж сильной была метель. Не думаю, чтобы теперь мы могли еще на что-то надеяться. Выдержим до конца, но мы, конечно, становимся все более слабыми, и конец уже недалек.

Жаль, но не думаю, чтобы я мог еще писать. Р. Скотт».

Все еще держа в руках дневник, капитан обессиленно откинулся на капюшон спального мешка и закрыл глаза. Решив, что начальник экспедиции уснул или потерял сознание, Генри потянулся к тетрадке, чтобы положить ее в сумку, но в последнее мгновение Скотт неожиданно очнулся, попросил приподнять его голову и дрожащей рукой дописал: «Ради Бога, не оставляйте наших близких!»[64]

В ту же минуту в стенку палатки вновь ударил порыв ветра, усиленный зарядом снега. Присмиревшая было вьюга разгоралась теперь с новой силой — вот что он осознал, проваливаясь в блаженное забытье и набожно веря, что наконец-то Господь отворяет перед ним ворота своего райского сада.

Сколько времени он пробыл в этом состоянии, капитан так и не узнал. Зато ясно уловил, что к действительности его возвращает не глас Господний, а приглушенные слова лейтенанта, который сообщал, что прошлой ночью доктор Уилсон умер. Капитан открыл глаза, силясь что-то сказать, но так и не смог. Единственное, что он явственно осознал, что лейтенант тоже умирает. Впрочем, на сей раз обморочный сон Скотта продолжался недолго:

— Когда-то вы сказали, сэр, что полярные ветры задумчиво и задушевно поют голосами своих снежных дюн, — едва слышно, явно слабеющим голосом проговорил Бауэрс, пытаясь одной рукой дотянуться до руки все еще живого капитана Скотта, а другой — до руки упокоившегося доктора Эдварда Уилсона. — Наконец-то я слышу эти голоса. Не пойму только, о чем они поют нам.

Роберт медленно, с большим трудом открыл глаза и попытался повернуть голову так, чтобы в последний раз увидеть лейтенанта. Закрывая их несколько минут назад, капитан был уверен, что Генри уснул таким же вечным полярным сном, каким ночью уснул доктор Уилсон.

— Теперь они уже не просто поют нам, лейтенант, — произнес капитан, медленно распахивая все еще спасительный спальный мешок, чтобы «уйти» вместе с последним из своих спутников, — теперь они нас отпевают. И как же божественно они отпевают нас… в этом величественнейшем, самой природой сотворенном ледяном храме!

Часть третья. Пленники вечности

Отношение к трагической экспедиции капитана Скотта красноречиво свидетельствует о том, что даже самые роковые неудачники порой могут рассчитывать на благодарность и снисходительное милосердие всего человечества.

Автор

1

…Аткинсон понимал, что спутники его устали, он и сам чувствовал адскую усталость, однако здесь, у «Однотонного» лагеря, он мог позволить отряду поисковиков лишь небольшой отдых. Полярники шли сюда двумя группами. Первой, с основным запасом провианта и топлива, а также с палатками и инструментом, шла группа флотского лейтенанта и главного гидролога экспедиции Генри Ренника. Двое саней группы тащили индийские мулы, и это облегчало жизнь всему отряду.

Что же касается самого Аткинсона, то вместе с Черри-Гаррардом и каюром Дмитрием он шел по следу «группы мулов» налегке, на собачьей упряжке, причем во время всего похода держался на полмили позади. Лейтенант умышленно выдерживал эту дистанцию, чтобы время от времени сворачивать со следа и осматривать окрестности: вдруг какие-то признаки стоянки или тела полярников обнаружатся за ближайшей скалой, в распадке или между снежными дюнами!

— Даже трудно предположить, где мы сможем обнаружить теперь лагерь капитана, сэр, — подошел к Аткинсону командир авангардной группы лейтенант Ренник, когда тот в очередной раз осматривал в подзорную трубу видневшееся впереди плато. — Признаться, я рассчитывал найти его здесь, у «Однотонного» склада.

— Напрасно, лейтенант. Очевидно, они потому и погибли, что не дотянули до этого провиантского рая. Здесь бы они отдохнули, подкормились, подлечили раны… Если их где-то и следует искать, то вон там, — указал трубой в сторону освещенного солнцем хребта, с которого начиналось огромное материковое плато.

Ренник — рослый, худощавый шатен — недоверчиво взглянул в сторону хребта и инстинктивно поежился. Если любимчик Скотта лейтенант Бауэрс отличался поразительным невосприятием холода, то Ренник был его полной противоположностью. Порой доктору казалось, что сам вид снега, вид ледовой поверхности вызывает у этого флотского офицера какое-то аллергическое отвращение. Почему этот человек, большую часть своей флотской службы проведший в теплых водах Индийского океана, решился на экспедицию в Антарктиду, наверное, так и останется для доктора загадкой. Иное дело, что у Генри была репутация знающего гидролога и океанографа. Но это скорее объясняет и оправдывает выбор Скотта, а не выбор этого несуразного худощавого лейтенанта.

— Ну а если и там не обнаружим ни лагеря, ни тел, что тогда?

— Понятно, что… К полюсу пойдем, — Аткинсон едва пригасил ироническую ухмылку. — Прямиком к полюсу. От гурия к гурию, строго на юг.

— Но ведь мы не готовы к такому рейду, сэр! — ужаснулся океанолог.

— Что значит: «Мы не готовы»? Как это понимать? К чему же вы тогда готовились, как не к покорению полюса?

— Я имел в виду, что не готова наша команда.

— Это уже не имеет значения, лейтенант. Главное — видеть перед собой цель.

Ренник пораженно взглянул на начальника экспедиции, затем — на расплывавшиеся на горизонте контуры хребта и, вновь передернув плечами, вернулся к палаткам.

Глядя ему вслед, Аткинсон криво ухмыльнулся и покачал головой, дескать, «с кем только не приходится рисковать в этом ледовом аду?!». В его распоряжении было всего двенадцать полярников, десять из них доктор увлек за собой на этот поиск. При этом он как начальник экспедиции оказался перед нелегким выбором: куда идти — на север или на юг? Понятно, что судьбу группы Скотта нужно было во что бы то ни стало выяснить, но в это же время на Земле Виктории завершала тяжелую зимовку группа лейтенанта Виктора Кемпбелла.

Еще в январе эта группа, в которую кроме Виктора вошли корабельный врач лейтенант Мюррей Левик, геолог Пристли, а также моряки Эббот, Дикасон и Браунинг, была высажена на Земле Виктории, на старой стоянке, получившей название «Убежище Эванса». Предполагалось, что уже в середине февраля «Терра Нова» снимет эту «Северную группу», чтобы доставить на базу, и все её члены остались там на зиму в летних лыжных костюмах, с запасом провианта всего на четыре недели.

Но случилось так, что в середине февраля барк оказался в ледовом плену и, несмотря ни на какие маневры команды, ближе, чем на тридцать миль, подойти к берегу Земли Виктории не сумел. Только тогда Аткинсон, лейтенант Эванс и остальные опытные полярники поняли, насколько легкомысленно Скотт, Кемпбелл и все они, вместе взятые, отнеслись к снаряжению этой экспедиции и как жестоко теперь всем им придется расплачиваться за это.

— Ваш обед готов, сэр! — окликнул лейтенанта моряк Дебенхэм, который не раз демонстрировал чудеса кулинарии, поражая полярников отбивными и котлетами из тюленьего и пингвиньего мяса.

В этот раз блюдо из мороженого тюленьего мяса тоже выглядело привлекательным, однако Аткинсон пережевывал его, не воспринимая ни вкуса этой поджарки, ни остроты её приправы. Над Ренником он, конечно, подшутил, но вопрос лейтенант ставил правильно: где тот рубеж, на котором он должен прекратить поиск полюсной группы ради спасения своих собственных людей? Где он обязан остановиться и повернуть назад — определить будет несложно. А вот имеет ли он право уйти из Антарктики, не прочтя молитву над усопшими и не обнаружив ни писем их, ни дневников — это уже не только вопрос риска, но и чести.

Когда возникла дилемма, куда идти: на поиски группы капитана Скотта, которая, без всякого сомнения, погибла, или на поиски группы лейтенанта Кемпбелла, у которой был шанс выжить, по крайней мере мог уцелеть хоть кто-нибудь из группы, — мнения резко разделились. Лейтенант Ренник, как океанолог, считал, что нехватка в «Северной группе» продуктов питания могла восполняться охотой на тюленей, пингвинов и прочую морскую живность. В то время как все жизненные ресурсы «полюсной группы» были исчерпаны еще осенью. Его активно поддерживали биолог Нельсон, санный механик Дэй и каюр-норвежец Йенс Гран, которые конечно же отдавали предпочтение поиску выживших, а не погибших.

— Собаки и мулы накормлены, сэр, — подошел к нему Черри-Гаррард, который был помощником начальника экспедиции. — Прикажете сворачивать лагерь?

— И как можно скорее, — ответил лейтенант, вновь поднося к глазам подзорную трубу.

— Может оказаться, что там, впереди, уже не осталось ни одного склада. Не исключено, что, пополнив запасы на предыдущем складе, группа капитана сбилась во время пурги с пути и ушла в сторону. Так случалось со всеми группами.

— Положите на санки столько продовольствия, сколько мы способны увезти с собой. В «Однотонном» лагере, как я полагаю, его немало.

— Небольшой, аварийный, запас я все же оставлю. На тот случай, если наше возвращение тоже окажется катастрофически трудным.

— Вы — достаточно опытный полярник, лейтенант. Решайте сами.

— Спасибо за доверие, сэр. Капитан Скотт обычно полагался только на себя, и это вызывало…

— Мы не будем обсуждать сейчас действия и недостатки капитана, — резко прервал его доктор. Чтобы тут же сгладить эту резкость, задумчиво произнес: — Скорее всего, группа погибла там, на плато, где морозы страшнее и где часто бушуют метели.

— Мне тоже кажется, что если бы капитан сумел спуститься с гор, то уж потом умудрился бы довести группу до базового склада, где было все: провиант, топливо, одежда, запасные сани…

— Для того мы и прибыли сюда, лейтенант, чтобы разгадать ту загадку, которую, кроме нас, никто ни на этом континенте, ни в Британии, разгадать не способен.

…Да, в конце концов Аткинсон все же повел отряд сюда, на юг. Для этого у начальника экспедиции были довольно веские аргументы. Во-первых, продвигаться с санками по весеннему берегу, испещренному полыньями, трещинами и вскрывшимися фьордами, была крайне трудно. Во-вторых, лейтенант не сомневался, что, возвращаясь из Новой Зеландии в Антарктиду, барк «Терра Нова» обязательно подойдет к «Убежищу Эванса» и — живых или мертвых — снимет оттуда полярников.

Но самым болезненным для него был все же вопрос престижа. Разве эта экспедиция была затеяна не ради того, чтобы первым на полюсе развевался флаг Британской империи? Разве не ради этого тысячи людей жертвенно предоставляли свои деньги, продукты и различные товары, чтобы экспедиция Скотта состоялась? Разве не ради этого они затрачивали свои ресурсы, усилия или просто переживали за ее успех?! Тогда кем же он, новый руководитель экспедиции, предстанет перед английской нацией, перед всем миром, если явится, не только не отыскав следы полюсной группы Скотта, но и не получив ни малейшего представления о том, достигла ли она полюса?

Где и как именно погибли люди Скотта — это будет представлять интерес для родных и близких. По-настоящему же нацию интересует сейчас другое: дошел капитан до полюса или не дошел? Покорил или не покорил? Стал ли он при этом первым покорителем полюса, или Норвежец все-таки опередил его? И вообще где доказательства того, что капитан действительно побывал на полюсе, а не водрузил флаг империи на одной из ледовых сопок, вдали от него?

2

Погода, по антарктическим понятиям, выдалась чудесной, люди и животные чувствовали себя хорошо, поэтому, без особых приключений преодолев десять миль, Аткинсон уже присматривался к местности, чтобы определиться с лагерем. Поскольку до сих пор никаких следов экспедиции Скотта обнаружено не было, лейтенант уже не сомневался, что трагедия произошла где-то там, на моренах Бирдморского ледника, вершины которого просматривались теперь довольно отчетливо. Может быть, поэтому он поначалу не придал значения словам каюра Дмитрия, который, привстав на санном передке, указал кнутом в пространство впереди себя:

— Господин лейтенант! Там, в низине, что-то чернеет!

— Очевидно, гурий, — ответил за доктора Черри-Гаррард, который, как и начальник экспедиции, шел на лыжах рядом с санками.

— Гурии мы обычно ставили на возвышенности! — не согласился с ним каюр. — Кажется, там палатка! Или, может, иглу!

— Любителем иглу слыл Амундсен, а не Скотт, — заметил норвежец Йенс Гран, исполнявший роль погонщика мулов.

Пока они терялись в догадках, Дебенхэм, механик Дэй и еще кто-то из матросов рванулись вперед, чтобы обогнать шедшую в авангарде собачью упряжку и как можно скорее достичь того, что так заинтересовало русского каюра. Единственное, что на всякий случай успел крикнуть им вслед Аткинсон:

— Если там палатка!.. До моего прибытия ничего не трогать!

А сам подумал: «Не может такого быть! Неужели они погибли всего в одиннадцати милях от „Однотонного“ склада?! Вот уж действительно от судьбы не уйдешь!». И только тогда ощутил, что его охватило какое-то странное волнение, очень смахивающее на страшное предчувствие.

Это действительно была палатка Скотта. Полузанесенная снегом, издали она в самом деле могла показаться обычным гурием, этой «меткой антарктического бытия». Створки палатки были задернуты, и перед входом виднелись торчащие из снега вершины лыжных палочек, а дальше, рядом с бамбуковым шестом, который служил полярникам мачтой санного паруса, угадывались обледенелые очертания санок.

Выполняя приказ, матросы, первыми прибывшие к лагерю капитана, топтались у палатки, не решаясь заглядывать вовнутрь. Когда же Аткинсон вошел в нее, то прежде всего разглядел тело капитана Скотта. Умирая, он отбросил отвороты своего заиндевевшего спального мешка и расстегнул куртку, очевидно, для того, чтобы как можно скорее прекратить мучения. В мешке под плечом лейтенант обнаружил сумку с тремя записными книжками, которые тут же передал стоявшему рядом с ним Черри-Гаррарду.

— Отыщите там, — попросил, — последние записи, которые касаются причин гибели и судьбы еще двух участников экспедиции.

— Кого именно?

— Вот это мы сейчас и выясним, — произнес Аткинсон, осторожно снимая руку Скотта со спального мешка лежавшего рядом с ним полярника.

Это был доктор Уилсон. Верх его спального мешка, как и верх мешка лейтенанта Бауэрса, был закрыт над головами, так, словно они спали. Нетрудно было предположить, что капитан умирал последним и что это он закрыл лица своих товарищей.

— Я попрошу всех всмотреться в лица умерших, опознать их и назвать имена, — обратился доктор к своим спутникам. — Тогда мы можем быть уверены, что избежали ошибки при опознании. Обратите внимание: несмотря на то, что смерть настигла этих людей восемь месяцев назад, Антарктида сохранила их лики нетленными.

— И такими же нетленными будет сохранять их целую вечность, — с трудом сдерживая слезы, проговорил механик Дэй.

После того как все участники экспедиции опознали погибших, Аткинсон вслух прочел им те дневниковые записи, в которых речь шла о смерти унтер-офицера Эванса и ротмистра Отса, а также зачитал составленное Скоттом «Послание к общественности».

— Теперь мы имеем полное представление о том, как погибла экспедиция капитана Скотта, — завершил это чтение доктор, — а также убеждены, что капитан со своими спутниками действительно побывал на полюсе.

— Но был ли он первым? — как бы про себя обронил норвежец Гран. — Ведь в то же время к полюсу шел Амундсен, и вряд ли этот великий Норвежец уступил пальму первенства Скотту.

Командир экспедиции и Черри-Гаррард вопросительно переглянулись. Они, конечно, могли бы возразить каюру, попытаться убедить его, но понимали, что со временем точно такие же сомнения будут высказывать тысячи других людей разных национальностей и на всех континентах.

Отойдя к нартам с собачьей упряжкой, доктор опустился на их передок и несколько минут просидел так в полном молчании, лишь время от времени поглядывая на собравшихся возле него полярников.

— Внимательно осмотрите спальные мешки, сумки полярников, каждую найденную в палатке вещь, — проговорил он, когда дань памяти погибших была отдана. — Откопайте из-под снега сани капитана и попытайтесь отыскать фотоаппарат, соберите предсмертные письма полярников. Все это может нам пригодиться.

Сначала ему принесли ящик с образцами горных пород, и доктор был поражен тем разнообразием камней и минералов, которые удалось собрать группе Скотта. Когда со временем их взвесили, оказалось, что вес этой коллекции достигает 35 фунтов, и можно было лишь удивляться тому, что капитан и его товарищи до конца сохраняли ее, не решаясь оставить у очередного склада ради облегчения санного груза. Затем нашли три кассеты с фотопленками, которые предстояло проявить. Но самой удивительной находкой оказалось письмо Руала Амундсена норвежскому королю, которое кому-то из моряков удалось обнаружить в одном из старых ботинков капитана Скотта. Именно эта поразительная находка, которую прочел и перевел норвежец Гран, сразу же все расставила на свои места. Она убедительно доказывала: на полюсе Роберт Скотт все же побывал! Вот только добрался до него, увы, вторым.

— Лучше бы мы этого письма не видели, — сокрушенно покачал головой лейтенант Ренник. — Все-таки Норвежец опередил нас и к тому же наверняка уцелел!

— В том-то и беда, — с горечью произнес доктор Аткинсон, — что научное постижение полюсов мы превращаем в азартные призовые гонки. Чем это заканчивается, мы уже видим.

Все три палатки Аткинсон велел установить таким образом, чтобы последнее пристанище полярников оказалось между ними.

Символизм этого решения был понятен каждому: после многомесячной разлуки они вновь стояли посреди этого ледового безумия одним лагерем; капитан Скотт и его спутники вновь были вместе с ними. Устанавливая палатки, эти мужественные рыцари Антарктиды плакали, не скрывая слез. На двадцатиградусном морозе слезы замерзали на их бледных, изможденных щеках.

Когда все приготовления были завершены, полярные странники изъяли бамбуковые подпорки, накрыв тела своих товарищей полотнищем той палатки, в которой они нашли свое упокоение, и прочитали над ними похоронную молитву. Затем, в течение всего остатка этого дня и всей последующей ночи, они сооружали над снежной могилой огромный гурий, старательно выстраивая его из вырубленных ледовых плит.

Взобравшись на этот могильный монумент, Дэй и Гирёв установили на нем крест, который смастерили из двух обрезанных лыж. А чтобы место захоронения выглядело более приметным, западнее и восточнее гурия поисковая команда стоймя закрепила в снегу двое саней. В промежутке между «восточными» санями и могилой моряки вогнали в лед бамбуковый шест со вложенным в него металлическим цилиндром. В записке, которую сочинил Аткинсон и под которой подписались все участники поисковой группы, указывалось:

«12 ноября 1912 года, 79 градусов 50 минут южной широты. Этот крест и гурий воздвигнуты над телами капитана 1-го ранга Скотта, кавалера ордена Виктории, офицера Королевского военно-морского флота; доктора Э. А. Уилсона, бакалавра медицины Кембриджского университета, и лейтенанта Г. Р. Бауэрса, офицера Королевского военно-морского флота Индии, как первая попытка увековечить их отважный и успешный поход к полюсу. Они достигли его 17 января 1912 года, после того, как этого же добилась норвежская экспедиция. Причиной их смерти явились жестокая непогода и недостаток топлива.

Крест и гурий воздвигнуты также в память их двух доблестных товарищей — ротмистра Иннискиллингского драгунского полка Л. Э. Отса, который пошел на смерть в пургу приблизительно в восемнадцати милях к югу от этого пункта, чтобы спасти остальных, и матроса Эдгара Эванса, умершего у подножия ледника Бирдмор. Бог дал, Бог и взял. Да будет благословенно имя Господне».

— А как быть с телами ротмистра Отса и унтер-офицера Эванса? — спросил Черри-Гаррард, когда все почести погибшим были отданы.

— Три часа отдыха, и уходим по линии гуриев на юг. До места гибели Эванса мы уже вряд ли доберемся, а вот тело ротмистра драгунского полка попытаемся отыскать.

— Судя по записи Скотта, господин Отс ушел из палатки приблизительно в двадцати милях отсюда. На месте лагеря еще, возможно, сохранился гурий.

— Это нам и предстоит выяснить.

К концу дня группа обнаружила едва заметный квадрат «конского вала», за стенами которого экспедиция когда-то прятала от пурги своих пони. И каковым же было удивление Аткинсона, когда на северном валу моряки обнаружили спальный мешок, на котором неумелой мужской рукой было вышито имя Отса. Можно было предположить, что после ухода ротмистра в никуда, полярники взяли этот мешок с собой, но затем, избавляясь от лишнего груза, оставили здесь, на старой стоянке.

Устроив себе под прикрытием вала ночлег, полярники рано утром вновь долго шли на юг, пока, после тринадцати миль тяжелого пути, не достигли указанной в дневнике капитана стоянки.

— На эту минуту нам известно только то, что именно здесь, в этом лагере, ротмистр попрощался с товарищами и ушел в пургу, — собрал совет лейтенант Аткинсон после того, как его спутники установили палатки. — Но мы не имеем никакого представления о том, куда он мог направиться.

— Позволю себе высказать предположение, сэр, — вмешался стоявший рядом норвежец Йенс Гран, — что он не мог пойти на север, поскольку товарищи наткнулись бы потом на его тело; и на юг, по санному следу, он тоже не пошел, зная, что в этом направлении они стали бы искать его.

— Но этого он явно не хотел, — поддержал каюра Черри-Гаррард, — решив не обременять своих спутников даже похоронами, которые тоже потребовали бы времени и усилий.

Разделившись на две части, группа поиска еще более часа прочесывала все пространство на запад и восток от лагеря, а сам Аткинсон около мили прошел по старому следу. На всякий случай, уже хотя бы ради успокоения совести. И хотя тело найдено не было, очевидно, оно уже давно покоилось под толстым слоем снега, полярники решили возвести здесь из снега и льда символическую гурий-могилу.

В небольшой крест из бамбуковых шестов они вставили подписанную Аткинсоном и Черри-Гаррардом записку: «Вблизи этого места умер чрезвычайно отважный джентльмен — капитан Иннискиллингского драгунского полка Л. Э. Дж. Отс. В марте 1912 года, возвращаясь с полюса, он добровольно пошел на смерть в пургу, делая попытку спасти своих товарищей, застигнутых бедой. Эта записка оставлена спасательной экспедицией в 1912 году».

В период полярного лета ночь всегда оставалась понятием условным, поскольку темнота как таковая не наступала, тем не менее Аткинсон приказал группе отдыхать, чтобы утром отправиться в обратный путь. Но получилось так, что спутники доктора давно уснули, а сам он еще долго сидел на санном передке и отрешенно всматривался в безбрежье снежной пустыни. Он размышлял о бренности человеческой жизни и о том, стоит ли жертвовать ею ради постижения таких вот ледовых пустынь. Он восхищался багровым нимбом над куполообразной вершиной Бирдморского ледника и поражался способности человека отрешаться от насиженных, родных мест ради ледовых миражей Арктики, Канадского Севера или губительного зова Антарктиды.

— Знать бы теперь, что произошло с группой Виктора Кемпбелла, — возник рядом с санями Эпсли. — Причем времени на отдых у нас почти не будет. Уже сейчас нужно планировать поход в сторону Земли Виктории.

— Лучше всего было бы идти по прибрежному льду. Но сейчас он погибельно непроходим: трещины, разводья, прикрытые снегом полыньи.

Черри-Гаррард извлек из планшетки карту антарктического побережья и разостлал на передке рядом с начальником экспедиции.

— Поскольку рассчитывать на приход «Терра Новы» мы пока не можем, придется идти из Старого Дома в сторону глетчера Феррара.

— И продвигаться вдоль плато до тех пор, пока это будет возможно.

— Но пойдет ли этим путем лейтенант Кемпбелл?

— Если не пойдет, значит, погибнет в паковых льдах. Вот только знать об этом мы не будем. Если мы потеряем еще и группу Кемпбелла, тогда уж старая добрая Британия нам этого не простит.

* * *

Когда на обратном пути они вновь увидели могилу Скотта и его спутников, то восприняли ее появление так, словно возвращались с Крестового похода на землю предков. Во время привала у этого скорбного гурия Аткинсон записал в своем дневнике: «На следующий день мы снова побывали на месте упокоения троих наших товарищей и навсегда распрощались с ними. Одинокие в своем величии, они будут лежать здесь без каких-либо изменений, не зная тлена, в наиболее подходящей для себя в этом мире могиле».

Весь оставшийся до базового лагеря путь Аткинсон провел в мучительных раздумьях по поводу следующей спасательной экспедиции — к «Убежищу Эванса». На каждом привале он устраивал совет, определяя маршрут этого похода и состав группы. Он понимал, что люди устали, поэтому решил привлечь к поисковой экспедиции тех двоих матросов, которые оставались на базе, саму группу сократить до шести человек и брать с собой только наиболее крепких и только добровольцев.

Последний отрезок пути Аткинсон вел группу без привала. Все чувствовали близость базового лагеря, поэтому и люди, и животные напрягали последние силы, чтобы как можно быстрее преодолеть последний перевал и начать спуск к мысу Эванса. Предельно уставший, истощенный трудной дорогой, волнениями и бессонницей, доктор упал на перевале, и уже в бессознательном состоянии спутники уложили его на запряженные мулами нарты.

Довольно быстро придя в себя, Аткинсон уселся на передок рядом с каюром Граном, но тут же приподнялся и встревоженно всмотрелся вдаль. Поначалу ему показалось, что двоится в глазах, но в подзорную трубу, которую поспешно извлек из заплечного мешка, явственно различил, что у «Экспедиционного Дома», как любил называть его Скотт, стояло четверо полярников. Именно четверо, хотя встречать их должны были только двое. Вот они подались навстречу каравану, а тем временем из строения вышли еще двое.

— Кемпбелл жив! — прокричал он во всю мощь своих слабеющих легких. — Вы слышите: группа лейтенанта Кемпбелла сумела вернуться![65]

3

Двухмачтовый барк «Терра Нова» входил в залив Мак-Мёрдо так, словно после долгого путешествия возвращался в столичный порт, на причалах которого собралась половина города.

И ничего, что в бинокль капитан второго ранга Эдвард Эванс видел всего лишь несколько фигурок, которые нервно метались между двумя полуосвободившимися ото льда фьордами. Палуба судна была надраена, на оголенных мачтах вывешены флаги расцвечивания, а в кают-компании со всей возможной пышностью был накрыт праздничный стол, на котором кроме шампанского и шоколада почти каждого полярника ожидала пачка писем.

Готовясь к встрече с героями Антарктиды, все свободные от вахты моряки выстроились по правому борту, которым барк разворачивался к мысу Эванса, и очень жалели, что ни на борту, ни на берегу нет духового оркестра. Впрочем, всех их радовало уже хотя бы то, что полоса открытой воды тянулась до самого берега, у которого лишь кое-где покачивались на едва уловимой волне небольшие льдинки.

— Встреча, конечно, будет торжественной, — опустил бинокль на грудь лейтенант Гарри Пеннел, который в маленьком экипаже барка представал в роли и штурмана и первого помощника капитана. — Но все же с каким-то горьковатым привкусом.

— У меня у самого комок в горле появляется, — взволнованно проговорил Эванс, — при мысли о том, что должен буду приветствовать капитана Скотта и всех прочих полярников, зная, что Амундсен самым наглым способом обыграл их в этом антарктическом пасьянсе, уверенно опередил и теперь пожинает лавры победителя в фешенебельных салонах Европы.

— Хотя следует принимать во внимание, что гонка была изнурительной, — уточнил Пеннел.

— Я познал это на себе, штурман. До сих пор помню тот день, когда просил своих спутников оставить меня посреди глетчера на гибель, а самим спасаться. Какое мужество понадобилось этим людям, чтобы спасти и себя, и меня!

— Когда-нибудь эту историю будут описывать в романах, сэр, — напророчествовал лейтенант, вновь поднося бинокль к глазам. — Кстати, что-то я не вижу на берегу капитана Скотта.

— Наверное, решил принять нас в своих полярных апартаментах, — сдержанно улыбнулся Эванс. — Если только не приболел.

— Ему сейчас и без болезни нелегко. Особенно на душе.

— В любом случае полярников что-то маловато. Вам не кажется, штурман?

— Не исключено, что тоже заняты приготовлением праздничного стола.

Когда в полукабельтове от берега судно застопорило машины, с берега негромко, хрипло прокричали «Виват!», а команда барка ответила тем же.

— Как дела, лейтенант Кемпбелл?! — обратился Эванс к офицеру, который стоял на небольшом утесе и которого Эванс сразу узнал по высокому росту и мощной, но даже в этом полярном одеянии щеголеватой фигуре. — Все ли у вас в порядке? Все ли здоровы?!

— Трагедия у нас, лейтенант! — ответил Кемпбелл, не зная, что Эванса уже следует величать капитаном второго ранга. — Группа Скотта достигла полюса еще семнадцатого января прошлого года, то есть ровно год назад! Но после этого вся погибла.

— На обратном пути! — уточнил доктор Аткинсон. — Все пятеро! У нас хранятся их путевые записки. Теперь согласно приказу Скотта командование экспедицией лежит на мне.

Эванс и Пеннел ошарашенно переглянулись. На палубе и на берегу воцарилось напряженное молчание. Так и не придя толком в себя, командир судна приказал отдать якорь и спустить на воду шлюпку, чтобы Аткинсон и Кемпбелл могли прибыть на борт.

«Медленно и с великой грустью флаги спустили с мачт… — описывал со временем эту грустную сцену встречи сам капитан Эванс. — С мостика было слышно, как звенела и звякала посуда и столовые приборы: это стюард поспешно убирал их вместе с угощением, на которое мы теперь не могли бы и взглянуть. Невостребованные письма на имя нашего начальника и его товарищей по походу, которые были покрыты чистыми салфетками, тоже сняли со стола, и Дрэйк запечатал их в мешок для возвращения женам и матерям, пожертвовавшим столь многим, чтобы их мужчины смогли достигнуть цели».

Пока Аткинсон пересказывал сотканную из дневниковых записей и собственных впечатлений историю одиссеи капитана Скотта, все полярники уже успели переправиться на судно. Его каюты и даже палуба служили им символом возвращения к той цивилизации, от которой они успели отвыкнуть. Барк воспринимался ими как мост, соединяющий не просто разные континенты, а как им казалось, разные планеты, разные миры. Некоторые из них с нескрываемым ужасом посматривали теперь на безжизненную ледовую пустыню, в глубине которой оставался — невидимый с палубы — их экспедиционный дом, и, казалось, никакая сила не способна была заставить этих людей вновь оставить борт вожделенного судна.

Помянув капитана Скотта рюмкой коньяку, Эванс вместе с другими офицерами приказал корабельному плотнику Дэвису смастерить крест из имевшегося на борту австралийского красного дерева, высотой не менее девяти футов[66]. Когда крест был готов, на дощечке, прикрепленной к нижней его части, вырезали текст: «В память капитана Р. Ф. Скотта, офицера флота; доктора Э. А. Уилсона, капитана Л. Э. Дж. Отса, лейтенанта Г. Р. Бауэрса, унтер-офицера Э. Эванса, умерших при возвращении с полюса в марте 1912 г.».

Казалось бы, все, что следовало указать в этом памятном тексте на кресте, уже было указано, однако Черри-Гаррард вдруг предложил:

— По-моему, здесь следовало бы процитировать прекрасные слова поэта Теннисона, которые могут служить девизом всей жизни капитана Скотта, как, впрочем, и любого из нас: «Бороться и искать, найти и не сдаваться»[67].

После того как зоолог несколько раз повторил эту фразу, Аткинсон и Кемпбелл поддержали его, остальные тоже не возражали. На санях полярники и члены экипажа перевезли этот крест по прибрежному морскому льду до мыса Хат-Пойнт и, посовещавшись, установили его на вершине высокого, всеми ветрами Антарктики продуваемого Наблюдательного холма[68].

— Обратите внимание, — произнес Аткинсон после того, как участники «вознесения креста» помолились за упокой душ погибших полярников, — что этот крест прекрасно виден со стороны Старого Дома, с места зимовки капитана Скотта в 1901 году, во время его экспедиции на «Дискавери». И при этом обращен в сторону шельфового ледника Росса, на котором покоится его прах.

— В любом случае, теперь уже никто не посмеет утверждать, что британцы не оставили своего следа в освоении Антарктиды, — задумчиво заключил лейтенант Кемпбелл. — Ничто не воспринимается потомками с такой святостью, как могилы предков! Где бы они не находились!

А еще через несколько дней, поймав парусами попутный ветер, барк «Терра Нова» гордо выходил из антарктического залива Мак-Мёрдо, чтобы взять курс на Новую Зеландию.

Стоя на корме, лейтенант Аткинсон с необъяснимой тоской смотрел на удаляющиеся берега ледовой пустыни. Еще вчера он буквально грезил тем днем, когда «Терра Нова» спасительно вырвет его из гибельных объятий страшного материка, этой «мертвой земли мертвых», а теперь с тревогой загадывал: «Неужели никогда не удастся вернуться сюда? Неужели больше никогда?!»

Примечания

1

Напоминаю, что чин капитана первого ранга военно-морского флота соответствует чину полковника всех прочих родов войск.

2

Траверз — направление, перпендикулярное курсу судна. Иметь на правом траверзе мыс, гавань или маяк — значит иметь (видеть) их справа по борту, перпендикулярно курсу судна.

3

Имеется в виду Британская национальная антарктическая экспедиция под руководством Роберта Скотта в 1901–1904 годах. В ходе неё английские полярники проводили научные исследования на территориях Антарктиды, известных как Земля Виктории и Земля Эдуарда VII, а также на западных отрогах Трансантарктического хребта. На основе своих дневниковых заметок Скотт описал эту экспедицию в очерковой книге «Путешествие на „Дискавери“».

4

Грот-мачтой именуют самую высокую из мачт парусника. На трехмачтовом судне она, как правило, бывает средней. Соответственно фок-мачтой называют носовую, а бизань-мачтой — кормовую мачты. На четырехпарусном судне за фок-мачтой следуют первая, затем вторая грот-мачты.

5

«Сентрал ньюс эдженси» — британское «Центральное агентство новостей», с которым Роберт Скотт действительно заключил указанное соглашение.

6

Здесь интерпретируется фрагмент речи, которую капитан первого ранга Роберт Скотт действительно произнес перед своей экспедицией на собрании Королевского географического общества Британии.

7

Дмитрий Гирёв (в дневниках Скотта — Dimitri Geroff, в некоторых отечественных изданиях — Горев, 1889–1932). Единственный русский участник экспедиции Скотта. Незаконнорожденный сын ссыльной каторжанки Евдокии Гирёвой из Пермской губернии и ссыльного каторжанина Георгия Сальникова из Саратова (брак каторжных в Российской империи не регистрировался, дети считались незаконнорожденными и фамилии им давались по фамилии матери). После смерти матери жил с отцом в Николаевске-на-Амуре, окончил церковно-приходское училище и в качестве каюра (погонщика собачьих упряжек) служил на почтовом тракте Николаевск — остров Сахалин. Помощник Скотта, английский офицер, путешественник Сесил Мирз (1877–1937), нанял его для работы в экспедиции, закупив при этом на Дальнем Востоке 33 ездовые собаки и шесть разнотипных нарт.

8

Лейтенант Сесил Мирз был ответственным за сохранность собак и за работу собачьих упряжек, а капитан драгунского полка (в романе, по русской традиции, он предстает в чине кавалерийского капитана, то есть ротмистра) Лоуренс Отс (в некоторых публикациях — Оутс) отвечал за сохранность маньчжурских пони и за работу их упряжек.

9

На быстрое овладение Дмитрием английским, а также на его сообразительность и трудолюбие, Скотт указывал в своем дневнике.

10

Гиляки — русское, теперь уже прежнее, название дальневосточной народности нивхов, проживающей в низовьях Амура и на острове Сахалин.

11

Виконт Герберт Джон Гладстон (1854–1930) — бывший министр внутренних дел Великобритании (1905–1910). После объединения в мае 1910 года английских колоний Трансвааль, Капская Провинция, Натал и Оранжевая Река в единый доминион, Южно-Африканский Союз (ЮАС, ныне — Южно-Африканская Республика), был назначен его генерал-губернатором. Англо-бурская война (1899–1902) происходила между нидерландскими колонистами-«бурами» (то есть земледельцами) и Британской империей. После победы Британии город Претория, бывшая столица бурской Республики Трансвааль, стал столицей британского доминиона Трансвааль, а затем и столицей ЮАС.

12

Поскольку экспедиция была организована Адмиралтейством и основу ее членов составляли офицеры Королевского военно-морского флота, капитан первого ранга Скотт поддерживал в ней и на судне военную дисциплину. При этом команда этого гражданского судна и члены экспедиции четко делились на офицеров и неофицеров, что сказывалось на их быте и питании. Все специалисты, входившие в научную группу экспедиции, тоже числились офицерами. Таким образом, в экспедиции насчитывалось 24 офицера. И командовал судном, как вы уже заметили, не капитан, как в гражданском флоте, а командир.

13

Здесь интерпретируются реальные высказывания капитана Скотта накануне экспедиции к Южному полюсу.

14

Во время этого обеда Роберт Скотт выразился лаконичнее и немного вызывающе: «Сейчас у Британской империи одна цель — завоевать полюс! И это — главная цель нашей экспедиции».

15

Южный магнитный полюс время от времени смещается, но в то время он находился в Южном океане, вблизи антарктической Земли Адели и Берега Георга V.

16

Антон Омельченко (1883–1932). Скотт считал его русским, поскольку Омельченко был подданным Российской империи, на самом же деле по происхождению своему он был украинцем, родом из села Батьки, ныне Полтавской области Украины. После окончания экспедиции Омельченко был награжден английской медалью, а его имя внесено в список Королевского географического общества. Правительство Англии установило для него пожизненную пенсию, которую Антон получал до 1927 года, пока между СССР и Англией существовали дипломатические отношения. В 2001 году, при содействии Украинского Антарктического центра, его внук, Виктор Омельченко, стал участником украинской полярной экспедиции и провел зимовку на украинской антарктической станции им. Вернадского. Камень, привезенный из Антарктиды, внук положил на могилу деда в его родном селе на Полтавщине. Антон Омельченко официально считается первым украинцем, ступившим на землю Антарктиды.

17

Омельченко, очевидно, и в самом деле обладал даром ясновидения. Он уцелел не только в Антарктиде, но и во время Первой мировой войны, а также в годы революции и Гражданской войны в России. А смерть его, по воспоминаниям родных, была мистической: весенним утром 1932 года физически здоровый 49-летний Антон Лукич умылся, надел чистую рубаху и, объявив семейству, что доживает последний день, уселся на крыльцо с газетой в руках. Через несколько минут, перед началом грозы, сошедшая с неба шаровая молния коснулась его плеча, и полярника не стало. Память о нем хранит документальная кинолента «Экспедиция капитана Скотта», которая хранится в Британском Антарктическом центре. В одном из эпизодов Омельченко предстает перед зрителями танцующим в кругу английских полярников украинский народный танец «Гопак».

18

Эрнст Шеклтон — участник антарктической экспедиции капитана Скотта на судне «Дискавери», во время которой чуть было не погиб и выжил только благодаря исключительному мужеству своих спутников, в том числе и капитана Скотта. В 1907–1909 годах Шеклтон совершил самостоятельную экспедицию в Антарктиду на судне «Нимрод» и даже пытался достичь Северного полюса, чем вызвал откровенное недовольство Скотта. По описанию самого Шеклтона, во время самостоятельной экспедиции он укрывался в «аварийной хижине» капитана Скотта, но при этом повел себя крайне небрежно. Пробравшись в домик через высаженное ими окно, полярники затем поленились поставить окно на место и надлежащим образом закрыть его, чтобы спасти хижину от стихийного разрушения.

19

Мыс Эванс был отделен от мыса Хат-Пойнт двумя бухтами, между которыми пролегала узкая полоса не поддающегося окончательному таянию материкового льда. Она-то и была названа Ледовым Языком и тоже представала в роли мыса.

20

Гурий — искусственное сооружение в виде островерхой груды камней.

21

Эту особенность Скотт отметил в одной из записей своего походного дневника.

22

Британско-норвежская экспедиция под началом Карстена Борхгревинка проходила на мысе Адэр, что на Земле Королевы Виктории, куда полярники высадились в 1899 году. Полярники действительно были прекрасно вооружены и, решаясь на зимовку, всерьез опасались, что могут подвергнуться нападению обитавших на этом материке агрессивных человекоподобных существ.

23

Такой же оазис был обнаружен и исследован германскими гидросамолетами в 1939 году, во время экспедиции Третьего рейха. Высшее германское руководство назвало территорию в районе нынешней Земли Королевы Мод (название «Земля Королевы Мод» появилось лишь в 1957 году) Новой Швабией. Решением Гитлера Новая Швабия была объявлена административной частью Третьего рейха. Именно на этой территории фюрер решил заложить основы сотворения Четвертого рейха, в котором предполагалось взрастить новую расу арийцев и продолжить научные исследования по освоению Высших Сил Земли и Космоса. Напомню, что данной теме посвящены мои романы: «Антарктида: Четвертый рейх», «Субмарины уходят в вечность» и «Секретный рейд адмирала Брэда».

24

Произнося эти слова, лейтенант Кемпбелл не мог знать, что отчисленный в это же время из экспедиции Руала Амундсена за ссору с руководителем опытный полярник Ялмар через год, уже у себя дома, покончит жизнь самоубийством.

25

Финансирование, выделенное правительством Норвегии для экспедиции Амундсена, оказалось мизерным. Правительственные мужи исходили из того, что все равно первенство на Северном полюсе останется за американскими выскочками Ф. Куком и Р. Пири. Что же касается экспедиции в Антарктиду, то длительное время о подготовке к ней знали только брат Руала Амундсена, юрист экспедиции Леон Амундсен, и командир «Фрама» Торвальд Нильсен. Ну а главным спонсором экспедиции стал аргентинский промышленник норвежского происхождения Педро Кристоферсен, на деньги которого удалось закупить значительную часть необходимых припасов. К тому же он оплатил пребывание судна «Фрам» в порту Буэнос-Айреса. Морально компенсируя щедрость земляка, Амундсен назвал одну из вершин Трансантарктического хребта «горой Кристоферсена».

26

План Амундсена был разработан и выдерживался с особой тщательностью. Достаточно сказать, что из экспедиции на полюс его группа вернулась на «Фрамхейм» как раз в тот день, который был вычислен Амундсеном в его наметках двухгодичной давности. Из пятидесяти двух собак, которых Амундсен взял с собой в поход к полюсу, на базу вернулось только двенадцать. Причем тридцать шесть из них были массово забиты перед подъемом на Полярное плато (переименованное Амундсеном в «Равнину Короля Хокона VII») и большая часть туш зарыта в лед, чтобы оставаться пригодной для употребления на обратном пути. У Роберта Скотта, во время его броска к полюсу, такого резерва питания не существовало. Как не существовало и такой тягловой силы. Это и принято считать одной из причин его поражения.

27

Это реальный факт: Амундсен действительно предложил лейтенанту Кемпбеллу разбить свой лагерь рядом с «Фрамхеймом» и готов был великодушно одолжить ему на время половину своих собак. Ни сам Кемпбелл, ни исследователи никогда не сомневались в том, что Амундсен, чувствовавший морально-этическую уязвимость своего неожиданного вторжения в Антарктиду, обещания свои выполнил бы.

28

Здесь интерпретируется высказывание Руала Амундсена, опубликованное в прессе сразу же после его триумфального как первооткрывателя Южного полюса возвращения в Европу, когда еще не было известно о гибели капитана Скотта.

29

Группа лейтенанта Кемпбелла без каких-либо потерь перезимовала на мысе Адэр и была подобрана судном «Терра Нова» после его возвращения в Антарктику в январе 1912 года. Однако на этом приключения группы не завершились. После небольшой передышки и пополнения запасов Кемпбелл попросил высадить его на побережье Земли Виктории, в местности, которая получила название Убежище Эванса. Поскольку предполагалось, что экспедиция эта будет недлительной и уже в феврале судно вновь доставит полярников на экспедиционную базу на мысе Эванс, группа не только не обладала необходимыми запасами продовольствия и топлива, но и не имела зимней полярной экипировки. В феврале 1912 года моряки «Терра Новы» действительно пытались пробиться к зимовщикам, но из-за массивных ледовых полей не смогли подойти к берегу Земли Виктории ближе, чем на тридцать миль. Таким образом сложилась трагическая ситуация: группа оставалась на длительную многомесячную зимовку, имея запас продовольствия всего на четыре недели и одетая в летние костюмы, предназначенные для санных походов (они были сшиты из армейских одеял!). Вопреки всем трагическим прогнозам, господствовавшим на судне, в группе Скотта и на экспедиционной базе, группа Кемпбелла, которую все склонны были считать погибшей, не только сумела выжить (благодаря охоте на тюленей и пингвинов), но и самостоятельно (уже после гибели группы Скотта) вернуться летом на базу. Эти события выходят на рамки сюжета романа, но хочу заметить, что, судя по всему, лейтенант Кемпбелл оказался опытным полярником и отличным, мужественным руководителем.

30

Здесь литературно интерпретируются мысли, высказанные капитаном Скоттом в его походном дневнике.

31

В дальнейшем судьба лейтенанта Эдварда Эванса сложилась удивительным образом. Получив, по представлению Скотта, чин капитана второго ранга, он со временем прославился в нескольких битвах Первой мировой войны и дослужился до адмиральского чина, но уже почему-то под фамилией Маунтэванс. Умер естественной смертью в 1957 году, в весьма почтенном возрасте.

32

Рукописный журнал «South Polar Times» был основан полярниками во время антарктической экспедиции капитана Скотта на судне «Дискавери».

33

Белтон Гамильтон возглавлял машиностроительную компанию в Лондоне. К моменту создания мотосаней, которые использовал в своей экспедиции Скотт, этот инженер-конструктор уже имел опыт строительства колесных автомобилей и экспериментировал с конструкциями машин на гусеничном ходу.

34

Заструг (заструга) — снежная гряда, некое подобие песчаного бархана, преодолевать которую обычно очень трудно.

35

Скотт оказался прав. После этой экспедиции на карту Антарктиды были нанесены «Земля Отса», «Берег Отса».

36

Чин капитана второго ранга приравнивается к чину подполковника сухопутных войск.

37

Возведение Р. Скотта в степень почетного доктора наук Кембриджского университета состоялось в начале 1905 года, то есть в том же году, когда с триумфом прошла презентация его книги «Путешествие на „Дискавери“».

38

Институт полярных исследований имени Скотта был основан в Кембриджском университете уже в 1926 году. А вскоре и сам «Дискавери» был поставлен на вечную стоянку у набережной Темзы, неподалеку от моста Ватерлоо, превратившись из исследовательского судна в мемориальное.

39

Скотт и в самом деле был удивлен тем, что невдалеке от полюса норвежцы, по следу которых он вел свою группу, вдруг начали уходить на юго-запад. Этот факт был засвидетельствован в дневнике капитана, найденном в палатке после гибели его группы.

40

Английский фут равен 30,48 см и составляет 12 дюймов (дюйм — 2,54 см).

41

Имеется в виду — удара, нанесенного им норвежцами во главе с Руалем Амундсеном, опередившими их группу на пути к Южному полюсу.

42

Королева Александра, принцесса датская, была супругой короля Великобритании Эдуарда VII (старшего сына королевы Виктории), а значит, и матерью его сына-преемника, будущего короля Георга V, коронованного 22 июня 1911 года. К слову, Александра была сестрой русской императрицы Марии Федоровны, супруги императора Александра III. Во время аудиенции, данной капитану Скотту перед его экспедицией в Антарктиду, королева Александра в самом деле вручила ему два государственных флага, один из которых попросила затем вернуть ей как символ покорения ледового континента.

43

Ротмистр (капитан кавалерии) Лоуренс Отс и в самом деле был, как утверждают его биографы, миллионером, или, во всяком случае, очень состоятельным человеком. Чтобы попасть в состав экспедиции, он внес в ее фонд тысячу фунтов стерлингов, что по тем временам было немалой суммой. Достаточно сказать, что правительство Великобритании выделило для этой экспедиции всего лишь двадцать тысяч, а командиру линкора Скотту приходилось довольствоваться зарплатой всего лишь в 300 фунтов стерлингов в год.

44

Вильгельм Фильхнер (1877–1957) и в самом деле планировал трансантарктический переход в то же время, когда Скотт вел подготовку к своему «броску к полюсу». В реальности переход этот он не осуществил, но действительно возглавил 2-ю Германскую южнополярную экспедицию 1911–1912 годов. На современной карте Антарктиды его имя увековечено в названии «шельфового ледника Фильхнера», расположенного в море Уэдделла, между островом Беркнера и Землей Котса. Кстати, на юго-востоке этот ледник упирается в хребет, носящий имя уже известного нам Шеклтона.

45

Дневниковые записи капитана Скотта свидетельствуют, что при определении идеально точного расположения полюса проблемы возникали и у его группы, и у норвежцев. Именно поэтому и Скотт, и Амундсен старались «отметиться» в различных точках полюсного района, дабы ни у кого из последователей не возникало желания оспаривать сам факт их пребывания там.

46

Здесь интерпретируется мнение Роберта Скотта, в полемической манере высказанное им в дневниковой записи от 17 января 1912 года. На фоне громкой, порой скандальной полемики, которая развернулась в американской и европейской прессе, а также в научных кругах по поводу имени покорителя Северного полюса, это свидетельство Скотта об успехе миссии Амундсена действительно приобретало принципиальный характер и научный вес.

47

«Юнион Джеком» англичане (в простонародье, как бы мы сказали) называют свой государственный флаг.

48

«Веселый Роджер» — черный пиратский флаг с изображением черепа. У норвежцев до черепа дело не дошло, но, как явствует из записок капитана Скотта, флаг их все же был черным. Акцентирую на этом внимание, поскольку авторы некоторых газетных публикаций утверждают, что, напав на след Амундсена, англичане наткнулись на привязанный к полозу норвежский флаг. Это не так.

49

В течение многих лет в кругах ученых и путешественников велась полемика по поводу степени подготовленности экспедиции Скотта. При этом многие специалисты решительно и аргументированно обвиняли капитана в некомпетентности, авторитарности руководства и в нежелании учитывать опыт Нансена, Амундсена и других полярных исследователей. Они уверены, что гибель полюсной группы экспедиции — на его совести. Особенно резко критиковали его приверженность к неприспособленным к полярным условиям маньчжурским пони, а также его недооценку роли собачьих упряжек и слишком скудный, лишенный витаминов и достаточного количества калорий, рацион питания полярников. Был даже проведен эксперимент (в аналогичных условиях Гренландии), во время которого ученые и телевизионщики смоделировали полюсные походы Скотта и Амундсена, воспроизведя их в реальном режиме в многосерийном документальном телефильме. Результат оказался тем же, что и в действительности: если бы условную «группу Скотта» ученые вовремя не вывели из проекта, она бы погибла. В то время как соответственно снаряженная «группа Амундсена» уверенно достигла бы полюса и вернулась на базу.

50

Готовясь к ночлегу, участники экспедиции снимали походные сапоги и обувались в ночные, в которых ложились в спальные мешки.

51

Погибшие в 1912 году Роберт Скотт и Эдвард Уилсон не смогли стать свидетелями того, что со временем идея создания такого учреждения будет реализована в Кембриджском университете, при котором в 1926 году был создан Институт полярных исследований имени Скотта.

52

Реальный факт. Известно, что туберкулезом Уилсон заразился во время миссионерства в пригороде Лондона, к которому он прибегал в свободное от основной работы в госпитале время.

53

Единственный уцелевший участник данной экспедиции, ассистент доктора Уилсона Эпсли Черри-Гаррард, описал эти события в своих мемуарах, которые, не мудрствуя лукаво, так и назвал: «Самое ужасное путешествие на свете» («Worst journey in the world»), которые были изданы в 1922 году. Кстати, 24-летний Черри-Гаррард был самым молодым участником экспедиции капитана Скотта.

54

Международный правовой статус Антарктиды и других территорий, расположенных южнее 60-го градуса южной широты, окончательно был определен только Договором об Антарктиде от 1 декабря 1959 года. До этого сразу несколько стран претендовало на государственное владение той или иной частью Ледового материка. Именно поэтому в конце ХIХ — в начале ХХ века многие страны стали лихорадочно снаряжать экспедиции в Антарктиду в надежде «застолбить» свою часть этой земли. И в этой «антарктической гонке на приз» Британия исключением не стала.

55

Морена — геологический термин, который означает скопление обломков горных пород, образуемое передвижением ледников. Именно морены позволяют геологам получать наиболее полное представление о геологическом строении той или иной территории.

56

Как потом выяснили исследователи, керосин и в самом деле испарялся из бидонов из-за их негерметичности. Причем негерметичность эта отмечалась и в крышках бидонов, и в местах оловянной пайки. По некоторым предположениям, керосин даже понемногу вытекал из бидонов, так как в отдельных местах, в сильные морозы, оловянная пайка попросту рассыпалась. Кстати, с этой же проблемой столкнулась и экспедиция Руала Амундсена. А вот вопрос: «Почему группа Скотта обнаружила большую нехватку продовольствия?» — так и остается открытым.

57

Существует мнение, что Сесил Мирз (1877–1937), лингвист, был, как уже говорилось, профессиональным английским разведчиком. Кроме русского он владел также некоторыми диалектами китайского, хинди, японским и несколькими другими языками; одно время служил в китайской армии, был участником Русско-японской, Англо-бурской и Первой мировой войн. Известен также как дальневосточный торговец мехом и путешественник, один из исследователей Тибета и Антарктиды. В частности, выяснилось, что на собачьих упряжках он изъездил почти всю Камчатку и доходил на нартах до мыса Челюскина.

58

Поисковая группа, которая обнаружила тела полярников, определила, что собранные полярниками образцы весили 35 фунтов. Если учесть, что английский фунт составляет 453,6 г, то можно утверждать, что их вес был порядка 16 килограммов.

59

Эдгар Шпейер (Спейер, 1862–1932), известный британский финансист и филантроп. Был почетным казначеем фонда, который финансировал экспедиции Скотта, а также покровителем людей искусства, выступал спонсором многих культурных мероприятий. Его именем названа одна из гор в Антарктиде.

60

Исторический факт: 4 марта 1912 года барк «Терра Нова» действительно ушел на зимовку в Новую Зеландию, и на борту его Антарктиду оставили девять полярников во главе с тяжелобольным лейтенантом Эвансом. Прежде чем покинуть антарктические воды, барк забросил на базу свежую тягловую силу — 7 индийских мулов и 14 собак (три из которых вскоре издохли). После ухода барка на зимовку в базовом лагере остались 13 полярников (шесть офицеров и семь матросов) во главе с лейтенантом Аткинсоном. Еще шести полярникам во главе с лейтенантом Кемпбеллом пришлось пережить тяжелейшую зимовку на Земле Виктории.

61

Карри — порошок, изготовленный на основе корня куркумы с различными примесями, который используется для придания пище и напиткам специфического вкуса и аромата. Особо часто применяется в индийской кухне.

62

Некоторые оставшиеся в живых члены этой экспедиции в Антарктиду отмечали суровость дисциплины, поддерживаемой капитаном первого ранга Робертом Скоттом, его чрезмерную требовательность. Как раз на это и намекает ему лейтенант Бауэрс.

63

Можно с уверенностью сказать, что жизнь сына капитана Скотта сложилась удачно. Питер Скотт сумел стать известным ученым-биологом, профессором. В свое время он являлся вице-президентом Международного фонда охраны дикой природы, а также председателем комиссии по редким и исчезающим видам животных. Его считают одним из основателей Красной книги.

64

Британия не забыла о семьях своих героев. Вдове капитана Скотта, его матери, а также близким погибших были назначены пожизненные пенсии. Кроме того, был создан Фонд Скотта (который просуществовал до 1926 г.), на счетах которого, выражая сочувствие семьям погибших, англичане собрали внушительную сумму денег.

65

К моменту возвращения поискового отряда Аткинсона группа лейтенанта Кемпбелла, — причем в полном составе, без потерь, — действительно уже находилась в базовом лагере. Проявив необычайное мужество, эти люди сумели перезимовать в летних санных (лыжных) костюмах в ледовой пещере, которую сами себе соорудили, питаясь исключительно мясом тюленей и пингвинов, которое удавалось добыть во время охоты. Единственной потерей группы следует считать то, что один из членов её, унтер-офицер Джордж Эббот, пребывал в состоянии сильного психического расстройства. Впрочем, это уже отдельная история.

66

То есть крест достигал трехметровой высоты.

67

Эти слова были позаимствованы Эпсли Черри-Гаррардом из поэмы английского поэта ХIХ века А. Теннисона «Улисс», в которой они составляют финальную фразу: «To strive, to seek, to find and not to yield».

68

Свое название «Обсервер Хилл», то есть «Наблюдательный холм», эта небольшая гора получила за то, что участники экспедиции высматривали с ее вершины своих товарищей, которые возвращались из рейдов в глубь Антарктиды.

Content

Богдан Сушинский
Полюс капитана Скотта

Часть первая Хроника полярного странника

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть вторая. Полюс капитана Скотта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Часть третья. Пленники вечности

1

2

3

Примечания