Эрика Бауэрмайстер

Новичкам везет

Скажи мне, что ты хочешь сотворить

С единственной, прекрасной, дикой жизнью?

Мэри Оливер

Erica Bauermeister

Joy for Beginners

Copyright © Erica Bauermeister. This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Перевод с английского О. Бухиной, Г. Гимон

Пролог

Жизнь потихоньку возвращается, решила Кейт. Потоком не льется и не обещает, что все будет в порядке. И свет снаружи все такой же. И дочка такая же. И обнимает все так же, не крепче. И тончайшая завеса, которой Кейт отгородилась от всего остального мира, не улетела. Крепко пристала.

Но жизнь идет своим чередом, прокрадывается боковыми тропками, догоняет. То мелькнувшим ярким пятном, то неожиданно утешительным запахом – соседи готовят ужин, а ты зимним вечером идешь мимо. А то и теплой водой, стекающей между пальцами, когда ближе к ночи моешь посуду. Явь – на удивление соблазнительная штука.

Уже скоро придут подруги. В доме тишина, и Кейт рада грядущей компании. Она никак не привыкнет быть наедине со своим телом. Последние полтора года оно принадлежало не ей, а другим – по большей части докторам, ну, и еще друзьям, родным и дочери. Его возможности и способности – их измеряли, на них надеялись, за ними наблюдали – любовно, с ужасом или с клинической невозмутимостью. Теперь медики провозгласили: оно твое, и вернули ей тело, как возвращают просроченную и потрепанную библиотечную книжку. Пару недель – от последнего визита к доктору до отъезда дочери в колледж – Кейт заполняла пустоту списками дел и всевозможными планами, поездками в магазин – за настольной лампой, за простынями подлиннее для комнаты в общежитии, где будет жить первокурсница Робин. Теперь Робин уехала, и Кейт иногда кажется, что она осталась сразу в двух пустых домах, один внутри другого.

Поэтому ее так радовали предстоящие гости, даже если они всерьез настроены праздновать. Когда она пригласила их на ужин – пора поблагодарить за все, что они для нее сделали, объяснила Кейт, – в голосах подруг звучала неподдельная радость. Правда, Мэрион тут же переименовала ужин в праздничное пиршество и настояла на том, что они его устроят в складчину.

– Не лишай нас удовольствия, – взмолилась она.

Суетясь между плитой, холодильником и раковиной, Кейт оказалась рядом с висящей на стене пробковой доской – для напоминалок и приятных воспоминаний. Доска была густо завешена – фотографии, календарик, старые билеты, купоны для распродаж, реклама еды навынос. За неделю до отъезда в колледж Робин тишком добавила одну брошюрку. Кейт сразу же заметила ее, когда утром вошла в кухню – сварить кофе. Глянцевая фотография просто бросалась в глаза – канареечно-желтый надувной плотик прыгает в пенящейся коричневатой воде, разлетающиеся вокруг брызги переливаются всеми цветами радуги. Подруга Кейт, Хэдли, которая когда-то работала в рекламном агентстве, всегда называла такие фотографии «порнушкой для туристов».

Когда в кухню вошла Робин, Кейт только бровь подняла – что это, мол, такое?

– У них есть два свободных места на следующее лето, – объяснила Робин. – Было бы круто!

Кейт взглянула в полные надежды глаза дочери – где-то там, в самой глубине, таилась мольба о нормальной жизни. Кейт пришло в голову, что в прошлом году они вообще чуть не выпали из жизни – уже казалось, что обратно хода нет. А до будущего года еще дожить надо, и хорошая зацепка не помешает.

Ну как тут скажешь нет? И все же, стоило Кейт взглянуть на крошечный плотик, на воду, на высокие отвесные скалы, и ей захотелось сказать именно нет – и ничего иного.

В дверь позвонили – на десять минут раньше условленного времени. Это Кэролайн, улыбнулась про себя Кейт и пошла открывать.

– Я подумала – может, тебе помочь надо. – Кэролайн вошла с деревянной салатницей в одной руке и бутылкой шампанского в другой. Она поставила их на столик у двери и на мгновение крепко-крепко обняла подругу. – Чем помочь? – спросила она уже по дороге в кухню.

Кейт махнула в сторону ажурного железного стола на заднем дворике и открыла холодильник, чтобы достать сметану. Обойдя Кейт, Кэролайн направилась к ящику со столовыми приборами.

– Салфетки льняные? – В правой руке Кэролайн уже держала вилки.

– Зеленые, поищи в буфете.

– Как тебе дома без Робин? – Кэролайн рылась в ящике в столовой в поисках семи салфеток.

– Тихо. А тебе?

– Пусто, – негромко рассмеялась Кэролайн. – Мы с тобой два сапога пара.

Разговор прервался, было слышно только тихое позвякивание ножей и вилок – Кэролайн накрывала на стол во дворике. Кейт сняла фольгу с противня – запахло горячим сыром, курицей, жареным луком и еще почти неуловимым ароматом соуса из зеленых помидоров. Так пахнут воспоминания.

В дверь снова позвонили.

– Я открою!

Кэролайн пошла к входной двери.

– Это Мэрион, – объявила она.

– Последние помидоры, прямо с грядки. – Мэрион показалась в дверях, распущенные волосы отливают серебром. – Здравствуй, дорогая. – Она обняла Кейт и долго не отпускала.

Вслед за Мэрион вошли еще две женщины помладше, одна – с пирогом в руках.

– Сара, неужели ты сама его испекла? – изумилась Кейт.

– И не мечтай – с тех пор как родились близнецы, я только куриные ножки в духовку засовываю. – Свободной рукой Сара отбросила упавшие на лицо волосы.

– Она бы даже из дома не выбралась, не сговорись мы ехать вместе, – добавила Хэдли и протянула Кейт буханку свежего хлеба.

– Позже всех, да не хуже всех, – послышался голос с крыльца. – Готовить я не мастак. – Дария ворвалась в дом в вихре рыжих кудрей. – Но зато хорошее винцо от плохого отличу.

Она протянула Кейт бутылку.

– Ну что, начинаем гулянку?

Тарелки уже почти опустели, сентябрьское небо постепенно темнело. Дворик освещали только лампочка на заднем крыльце да свечи на столе, и дальние углы двора сливались с листвой. Подругам друг с другом было уютно и просто – секретов ни у кого не было. Иногда по дороге проезжала машина-другая, но резкие звуки смягчала живая изгородь, зелеными стенами защищающая сад. Очертания размывались, оставался лишь запах – почти невидимый, сад наполнял воздух последними летними ароматами.

Кейт оглядела сидящих вокруг нее женщин – нелепая компания, словно невидимая рука долго подбирала камешки на пляже, а зачем, стало понятно, только когда их собрали вместе. Дария и Мэрион – сестры, Сара и Хэдли – соседки, Кейт и Кэролайн познакомились, когда их дети пошли в детский сад. Жизненные дорожки сходились и снова расходились, шли параллельно и опять пересекались – иногда надолго, иногда совсем на короткий срок, то в силу обстоятельств, то по велению сердца. У Сары родились близнецы, Кейт заболела – так почти случайные связи сплелись в единое целое.

Кейт услышала громкий голос – кто-то вошел в дом.

– Вот вы где… – Женщина в свободной куртке и обтягивающих джинсах вышла на заднее крыльцо. – Прошу прощения, что опоздала, рейс задержали.

Она сбежала по ступенькам в сад и обняла Кейт.

– Ава! – Кейт не сразу разжала руки.

– Неужто я чую запах маминых энчилад?[1] – спросила Ава, и Кейт улыбнулась в ответ.

– Я отложила для тебя парочку. – Кейт пошла было на кухню.

– Сиди уж, – вмешалась Кэролайн. – Ты сегодня королева и не должна нас обслуживать.

Она со значением поглядела на Аву.

– Я принесу еще вина. – Дария пошла на кухню вслед за Кэролайн.

Кейт подтянула стул поближе и махнула Аве рукой – садись.

Ну вот, теперь собрались все, подумала Кейт.

Дария вернулась во дворик с глянцевой брошюркой в руках.

– Что это у тебя? Я ее с доски сняла.

– Робин хочет, чтобы мы с ней сплавились на плотах по Большому каньону.

– Но?.. – Кэролайн стояла на крыльце, не спуская глаз с Кейт. –  Вы эти пороги видели?

Подруги, сидящие вокруг стола, понимающе кивнули, хотя, честно говоря, ни одна не спускалась в Большой каньон, все они только сверху смотрели, а с такой высоты речка казалась всего лишь зеленой, страшно далекой струйкой. Но дело не в этом. Несмотря на разницу в возрасте, все они прожили достаточно долго, чтобы знать: в дружбе сочувствие – куда более ценная валюта, чем правда.

– Страшно, – согласилась Кэролайн.

Она спустилась по ступенькам и поставила перед Авой тарелку.

– Именно поэтому ей туда и надо, – перебила Дария. – Кейт, ты тут, ты выжила. Это надо отпраздновать какой-нибудь сумасшедшей выходкой.

Кейт покачала головой и глотнула вина, мысли ее витали где-то далеко отсюда, в подводном царстве. Там темно и холодно, там тебя подхватит волной и утащит неизвестно куда, а ты туда совсем не собиралась.

– Может, она сама сообразит, – вмешалась Сара.

Подруги уселись поудобнее. Ава подцепила на вилку кусочек энчилады и от удовольствия прикрыла глаза. Глядя на нее, Кейт улыбнулась.

– Ну, хорошо. – Мэрион наклонилась вперед. – У меня идея. Кейт, когда ехать-то?

– Через год, в августе. – Кейт с подозрением глянула на Мэрион.

– Ну, тогда, – невозмутимо продолжала Мэрион, – я предлагаю соглашение. Если Кейт решится на путешествие в Большой каньон, мы все пообещаем сделать что-нибудь этакое в будущем году… страшное или трудное… чего всегда хотелось, но что так и не сделалось.

Она оглядела подруг.

– Все со мной?

Женщины переглянулись, и одна за другой кивнули.

Мэрион повернулась к Кейт:

– Договорились?

На мгновенье стало тихо. За живой изгородью с еле слышным звуком открылась дверца машины, звякнул брелок на собачьем ошейнике.

– Договорились, – в конце концов ответила Кейт и широко улыбнулась. – Чур, одно условие. Мне вы не дали выбрать, так что за вас выбирать буду я!

Кэролайн

Вещи то и дело ловили Кэролайн – дверная ручка хватала за рукав, дверца машины норовила прищемить полы пальто, забытый в стенке одинокий гвоздь цеплялся за шерстяную нитку толстого, ручной вязки свитера. Сама же она ничего поймать и удержать не могла – ни такси, ни дверцы лифта, ни мужа, – все исчезало, утекало в прошлое, устремлялось на другой этаж, в другую жизнь.

Сын – вечно лохматый, угловатый подросток – навсегда угнездился в ее сердце, но он уехал в колледж. Родители умерли. А теперь и Джек ее бросил – словно мальчишка скатился с водяной горки в новую жизнь, полную волнующих приключений и молодецкой удали.

– Ожесточу свое сердце. – Кэролайн пила кофе с Мэрион через пару дней после празднования в саду у Кейт. – Стану скользкой, как змея, никому не дамся в руки. Костюмчик шелковый, и обязательств никаких.

– Сама знаешь, откуда берется шелк, – невозмутимо отозвалась Мэрион. Она откинула назад серебристые волосы и внимательно посмотрела на подругу.

А вот Мэрион крепко-накрепко прилепилась к Кэролайн. Они познакомились много лет назад. Мэрион писала статью об уютных местечках – где ты и сам по себе, и на людях. В былые дни так собирались переселенцы-пионеры – у дровяной печки в мелочной лавочке. Книжный магазинчик, где работала Кэролайн, он же булочная, он же кафе, оказался именно таким – с камином и большими креслами для холодных деньков, с уютной терраской для летних. Там можно было неторопливо порыться в книгах, а потом спокойно посидеть за чашечкой кофе. И там царил не хаос, как на вечеринке, полной незнакомых людей, которые не знают, как друг с другом познакомиться, а веселый разговор. Стук вилок и ножей перемежался с удовлетворенными вздохами книжек, снимаемых с полок, сливался с бормотанием любительниц вязания, занявших круглый столик в уголке, с трех сторон окруженный – нарочно или по счастливой случайности? – поваренными книгами и трактатами о домоводстве с садоводством. Запах корицы и дрожжей прочно угнездился под обложками и дома – только открой книгу – вырывался на волю.

Кэролайн очень нравился магазинчик. Она стала приходить сюда почти двадцать лет назад, когда сын был еще совсем маленьким. Детям там читали книжки, а Кэролайн брала кружку с кофе, садилась в сторонке и любовалась своим мальчиком. Он с головой погружался в мир храбрых принцесс и псов-грязнуль. Через пару лет, когда Брэд уже пошел в школу, у нее начался, как она потом говорила, «творческий период», и Кэролайн повадилась приходить в книжный магазин по утрам. Усаживалась за один из деревянных столиков в кафе и делала вид, что пишет. А на самом деле просто неторопливо разглядывала разномастные стулья вокруг, широкие сосновые паркетины на полу, лабиринт невысоких, в рост ребенка, стеллажей. Кофемашина тихонько шипела, и Кэролайн прислушивалась к чужим разговорам – у кого жизнь интереснее ее собственной, у кого скучнее. По вечерам, дома, Джек расспрашивал ее о том, что она написала, хотя интересовало его лишь количество страниц. Кэролайн пересказывала подслушанные истории и врала, что сама их сочинила. Эта жизнь взаймы давала ей моральное право провести пару часов в чужом мире, а не в своем собственном.

Скоро, конечно, стало ясно, что все эти истории никак не стыкуются и ни в какую книгу не превратятся, но тут ей повезло – книжный магазин предложил ей работу в букинистическом отделе. Брэд тогда просто не вылезал из школы, и Кэролайн отвозила его туда по утрам, а потом ехала в книжный магазин, предвкушая запах старых газет и теплых булочек с черникой, молотого кофе, мускатного ореха и чернил.

У ее прилавка царила тишина. Владельцы подержанных томиков оставляли здесь сумки и коробки с книжками, а сами бродили между полками или пили кофе, пока она оценивала их читательские склонности. Сначала надо было избавиться от никому не интересной зауми; от прочитанных на пляже романчиков, которые все остальные тоже уже давно прочитали и тоже отнесли букинистам – с их страниц сыпался, словно избитые слова, песок; от книжек с самого дна рюкзака, где они, без сомнения, соседствовали с подгнившими бананами. За книги в хорошей сохранности она давала четверть первоначальной цены, да и то в счет новых покупок. А наличными и того меньше.

Поначалу Кэролайн считала работу по закупке букинистических книжек ступенькой к куда более привлекательному миру новеньких изданий, лежащих на самом виду – слова только что отпечатаны, идеи свежи, как чистое постельное белье. Но потом быстро сообразила, что ее сердцу куда милее старые книжки с едва уловимыми запахами давних обедов и далеких стран, с украшающими страницы пятнами от чая и шоколада. Никогда не угадаешь, что найдется в книжке, побывавшей в чужих руках. Пока Кэролайн перелистывала страницы в поисках скрытых дефектов, обнаруживался то билет в музей Клода Моне в саду Живерни во Франции, то чек на тринадцать бутылок шампанского, то обычный на первый взгляд список дел: продукты, химчистка, и вдруг «купить револьвер». Между главами безбилетными пассажирами прятались кусочки жизни. Иногда было нелегко решить, какая из историй ей нравится больше.

Когда Джек ее бросил, Кэролайн продолжала привычно стоять за книжным прилавком, перебирая сумки и коробки с книгами. Вот так и ее обменяли на новенькое издание, однажды осознала она. Кэролайн никак не могла решить, что ее как букиниста больше раздражает: ирония происходящего или банальность аналогии.

В тот вечер у Кейт Кэролайн испугалась, что Кейт предложит ей заняться альпинизмом или отправиться на свидание. Но задания, выбранные Кейт, напоминали ее саму, такую спокойную и совершенно непредсказуемую. Она взяла горсть камешков из огромной стеклянной вазы, стоявшей на столе, и раздала их подругам – в качестве напоминания. Кэролайн была первой, кому Кейт протянула через стол круглый гладкий голыш.

– Тебе придется избавиться от книг Джека, – сказала она, а Кэролайн поняла – лучше уж на гору лезть.

– Не знаю, справлюсь ли я, – пожаловалась она Мэрион, беря чашку кофе. И в ответ на гримаску на лице подруги объяснила: – Дело не в том, что это книжки Джека. Они – книги и ни в чем не виноваты, они никому ничего плохого не сделали и заслуживают достойного дома.

– Ты тоже, – отозвалась подруга.

Кэролайн никак не могла представить себе дом без Джека, хотя на самом деле уже девять месяцев жила одна. Джек прикупил хорошенький кооперативчик в центре еще до того, как сказал ей, что уходит. Как он объяснил, подпись под договором о покупке означает, что решение окончательное и бесповоротное. Деньги были его собственные – наследство от отца. Она знала про эти деньги, Джек тогда сказал, что хочет их отложить на летные уроки. Она-то все приняла за чистую монету – а оказалось, что он имел в виду совсем другой полет.

Теперь, без Джека и без Брэда, возвращение домой напоминает поездку по хорошо знакомой, но сильно разбитой дороге. Все движения подчиняются естественному ритму – входишь в дверь; кладешь ключи в миску, купленную на Гавайях, куда они ездили всей семьей; проходишь мимо дивана, который одним приятным вечерком подвернулся им с Джеком – до кровати оказалось слишком далеко; идешь на кухню, где тебе по-прежнему видится, как Брэд спрашивает, что на ужин – ему четыре годика, и головенка еле-еле достает до мойки. Сама того не осознавая, она стала тем, чего от нее ожидал этот дом, эта мебель, эти глубоко въевшиеся привычки семейной жизни. А потом, совершенно неожиданно, образовалась дыра, которую теперь приходится все время обходить – над камином больше нет любимой картины Джека, у Брэда в комнате небывалая чистота. Какого размера окажутся дыры, когда она избавится от книг?

В детстве Кэролайн всегда любила находиться в окружении книг. Летом она пропадала в библиотеке, а зимой забиралась под одеяло, удобно пристроив на коленках выбранную книжку. Став постарше, она принялась заполнять жизненные полки разными ролями – дочери, подруги, подружки, жены, матери. Они стояли там, словно любимые романы, – понадобился, снимаешь с полки и перечитываешь. Приятно было сознавать, что эти роли всегда под рукой – куда ни идешь, что ни делаешь.

А вот Джек совсем другой. Для него в хорошо укомплектованной книжной полке, похоже, нет никакой романтики.

– Мне кажется, – Мэрион глотнула кофе, – что неплохо подумать и о том, как ты хочешь жить.

– Если начнешь объяснять, что из лимонов можно сделать лимонад, придушу.

– Не буду, скажу только, что и ты заслуживаешь немножко жизненного пространства.

Мэрион, старшей из подруг, уже исполнилось пятьдесят пять – перевалочный пункт, хотя ее саму это, по всей видимости, мало беспокоило. Она была из породы людей, которых обычно называют приземленными. Раньше Кэролайн думала, что это что-то из области электротехники, хотя нет, провода, кажется, бывают заземленными. В таких людях ток укрощен, пущен в дело, его мощь рассредоточена и подконтрольна. Но применительно к Мэрион это слово приобретало совсем другой смысл. Мэрион была родом со Среднего Запада, и это географическое наследие не то чтобы пристало к ней, оно скорее проросло сквозь нее. В лице подруги отражались бескрайность кукурузных полей и широта мелководных речек. Ее спокойная вера в себя питалась густой зеленью летнего воздуха, подпитывалась неспешным движением воды под корпусом каноэ. Она с юности обожала возиться в саду, руки ее одинаково легко и естественно касались и огородной грядки, и плеча подруги.

Мэрион и Кэролайн часто посмеивались над тем, какие они разные. Мэрион наслаждалась жарой и возней с землей, и под коротко остриженными ногтями всегда готовых к работе рук часто оставался черный полумесяц грязи, который, казалось, не брало никакое, даже самое тщательное мытье. Кэролайн, напротив, могла в лучшем случае землю в горшке разрыхлить, ее любимые цветы росли на подоконнике. Чем меньше грязи, тем лучше. Джек всегда говорил, что любимый сад Кэролайн – это океан.

Выпив кофе с Мэрион, Кэролайн отправилась в бассейн. Все равно домой торопиться незачем. Эта мысль поразила ее посреди раздевалки, и она застыла перед зеркалом, так и не натянув лямку купальника на плечо. Последнее время все вокруг повторяли, что она отлично выглядит, – честно говоря, сомнительный комплимент, как будто сорок восемь лет – просто чепуха. Женщина, держащая себя в форме, – это всегда прекрасно, говорили ей, словно аплодируя усилию, действию, а не результату. В колледже Кэролайн специализировалась по языку и литературе, и уж причастие от прилагательного отличать не разучилась.

Пройдут еще десятки лет, прежде чем кто-нибудь решится отпустить подобный комплимент новой подружке Джека. Кэролайн видела ее один раз на местном рынке, около прилавка с помидорами, такими кругленькими, ровненькими и глянцевыми. Кэролайн смотрела на молодую женщину, беззаботно смеющуюся над шуткой продавца, и повторяла себе, что сезон помидоров скоро кончится, и останутся только жесткие и безвкусные, словно пластмасса, плоды. Увы, этот легко представимый, но весьма унылый образ был бессилен перед раскинувшимся вокруг нее плодовоовощным изобилием.

Стоя в раздевалке, Кэролайн вспоминала, как часто ее в молодости называли красивой. Это прилагательное всегда чуть-чуть смущало. В то время Кэролайн хотелось считать красоту чем-то отдельным от себя, чем-то вроде шарфа или пальто – можно сдать в гардероб перед началом спектакля. Что еще в ее жизни было украшением, дополнительной побрякушкой и так и не стало неотъемлемой частью жизни? А если бы стало? Может, все тогда повернулось бы по-другому? Как давно они с Джеком перестали ощущать себя женатыми, накрепко соединенными? Остался только брак, договор, партнерство. Должно быть, прилагательные – красивый, женатый – прорастают усиками смысла в самую суть, в самую душу, и поэтому их труднее поменять, чем существительные – пальто, брак, жена.

А может, дело в том, что она проводит слишком много времени в размышлениях о существительных и прилагательных, пока другие стоят тут такие свежие, словно только что сорванные с ветки плоды. Она схватила полотенце и решительно направилась к бассейну.

Вернувшись вечером домой, Кэролайн уселась на диван в гостиной и уставилась на стену с книжными полками. Книги Джека слева от камина, ее книги справа. Свои книги Кэролайн расставляла в алфавитном порядке, делая вид, что так другим будет легче найти нужную книжку. Ей самой нравился строгий порядок. Но потом она открывала книгу наугад и погружалась в воспоминания – вот такой Кэролайн была, когда в первый раз прочла ее. Джек любил читать, но книги ставил как попало – на левом стеллаже в гостиной не то что алфавитного, никакого порядка не было.

Кэролайн всегда хотелось думать, что такое различие в подходах свидетельствует об их уникальной индивидуальности. Она даже любила пошутить на эту тему с друзьями, показывая им дом. Джек, он такой. Кэролайн, она такая.

Теперь она стояла перед двумя стеллажами с книгами. Может, она все понимала неправильно? Кэролайн вытащила первую попавшуюся книгу с нижней полки. И тут же поставила обратно.

В книжном магазине у Кэролайн была еще одна обязанность – она отвечала за общение с авторами. Писатели приходили раздавать автографы и читать вслух отрывки из книг, слушатели рассаживались на мягких диванах у камина или на выстроенных рядами жестких стульях. Кэролайн объясняла писателям, как добраться до магазина; узнавала, какие напитки они предпочитают; обеспечивала ручки для автографов и вообще следила за порядком. Поначалу Кэролайн предвкушала что-то восхитительное и необычное, но дело в основном шло безо всяких приключений. Писатели вели себя вполне прилично, разве что бывали не в духе из-за дождя, А дождь неизменно лил каждый раз, когда в книжном магазине принимались расставлять стулья. Похоже, у погоды на северо-западном побережье Тихого океана выработался условный рефлекс, как у собаки Павлова. В общем, работа как работа, не слишком гламурное занятие

Через пару дней после того, как Кэролайн и Мэрион встретились в кафе, хозяин магазина отозвал Кэролайн в сторонку.

– Мы поймали крупную рыбу, – радостно объявил он. – В последнюю минуту. Приехал в город повидаться с друзьями и хочет выступить – тогда можно поездку списать с налогов.

И он назвал имя, от которого у Кэролайн округлились глаза.

– Надо расстараться, чтобы все было идеально, – продолжал хозяин магазина. – Литагента с ним не будет, но она велела отвести его в ресторан. И проследить, чтоб поел.

Кэролайн кивнула. Писательское пристрастие к выпивке вместо еды уже само по себе могло послужить материалом для пары-тройки романов.

– Сводите его в ресторан, ладно?

– Я?

– Я никак не могу. Теща приезжает, и я обещал быть дома. А в другое время он не может. Ну, вы с ним сходите, и все будет замечательно. Только смотрите, пусть он поест.

Кэролайн через стол нервно поглядывала на Автора, как она теперь его про себя называла. Он оказался именно таким, каким она его представляла – словно сошел с задней обложки одной из своих многочисленных книг. Пышная седая шевелюра, непринужденная речь, необыкновенная эрудиция. Кэролайн мысленно подсчитывала придаточные конструкции в его речи – они мелькали, как километровые отметки в марафонском забеге.

Первую бутылку красного вина он заказал еще раньше, чем официантка принесла меню, и первый бокал осушил прежде, чем Кэролайн удалось заказать мясные закуски. Похоже, что единственный способ его притормозить – выпить как можно больше самой. Если бы он заказал белое вино, было бы легче. От красного вина у нее сразу возникает туман в голове – уже появился, а она еще и второго бокала не допила. Но Автор с удовольствием говорил за двоих, ему любая тема была по плечу – от профессиональных баек про виноградник, где рос виноград, из которого сделано это вино, до подробностей спаривания карликовых кенгуру.

– Знаете, – он небрежно откинулся на стуле и взглянул на нее – забытый помидор черри все еще наколот на поднятую вилку, – вы действительно очень красивая.

Слова с трудом пробирались сквозь туман в голове, и Кэролайн едва поборола желание немедленно начать объяснять, что есть другие женщины, помоложе, которым это словцо подошло бы лучше. Расслабься, дорогая, сказала она себе. Он тебе в отцы годится, но это все равно комплимент.

– Спасибо, – ответила она, не поднимая глаз от тарелки. Не так уж плохо, сказала она себе, вот тебе и прилагательное. От вина в груди стало тепло, воздух в ресторане был полон опьяняющих ароматов чеснока, масла и майорана. Может, она и впрямь красивая. Так тебе и надо, Джек.

Одно блюдо сменилось другим. Кэролайн воспользовалась моментом и, извинившись, пошла в туалет. Когда она вернулась, официантка уже открывала вторую бутылку.

– Нет, нет, не надо, – сказала она официантке.

– Опоздали, – весело перебил ее Автор. – Не беспокойтесь, моя маленькая дуэнья. Я профессионал.

Кэролайн бросила беглый взгляд на часы. До встречи с читателями оставался еще час. Она заказала им обоим кофе и канноли, горячо надеясь, что сладкие трубочки наполнены самым жирным творогом на свете. Когда они доели десерт до последней крошки, она хотела было попросить счет, но оказалось, что официантка поглощена разговором с посетителями на другом конце зала.

– Ну, мне бы… – голос Автора упал до шепота.

Кэролайн с явной неохотой прекратила попытки дозваться официантки и посмотрела на собеседника.

– Может быть, вы бы были так добры… – Автор махнул рукой, куда-то в сторону коленей, спрятанных под скатертью.

Годы материнства не проходят даром. Кэролайн недоуменно поглядела на него. Пролил что-то? Салфетку потерял?

– Простите?

– Ну, чтобы от стресса избавиться. Пока вечер не начался… – Он ободряюще улыбнулся.

– Что?

– Ну, понимаете, мы так приятно проводим время. Я еще не встречал дамы, которая пила бы наравне со мной. И вы так симпатично разрумянились, когда я вам сделал комплимент.

И затем, увидев выражение ее лица, чуть более смущенно:

– Конечно, не прямо тут. У вас же там, в магазине, наверняка есть тихий уголок с подходящей атмосферой?

Тут до нее дошло – иллюзии разбились, как тарелка, грохнувшаяся об пол. Автор все глядел на нее выжидающе, а ей вдруг припомнилось, как Джек признался, что у него появилась подружка. Огонечек гордости в глазах, который он не в силах был скрыть, азарт, едва сдерживаемый заботой – искренней, хотя и запоздалой – как бы не причинить ей боли.

Она старалась – только ради сына – не заводиться. Оставаться дружелюбной. Уступчивой. Она наблюдала, как муж уходит и с собой забирает только то, что ему нужно, а все остальное – пусть остается. Словно ребенок, в жаркий день сующий в руки матери недоеденный стаканчик с мороженым.

Подлец, внезапно подумала она, и по телу прошла резкая судорога ненависти. Она взглянула прямо на Автора, глаза в глаза:

– Заманчивое предложение, но боюсь, за свою жизнь я успела позаботиться о достаточном количестве маленьких мальчиков.

Вечер окончился, Автор был посажен в такси. Кэролайн заперла главный вход в магазин, объехала вокруг – до задней двери – и затолкала в багажник своей большой семейной машины кучу пустых картонных коробок.

Добравшись до дому, она кое-как затащила коробки внутрь и застыла посреди гостиной, глядя на книжные полки. Она вспоминала день, когда Джек ушел. Он упаковал горные лыжи и клюшки для гольфа, и еще кастрюльку с толстым дном, которую купил, чтобы готовить ей ризотто. Он тогда вышел из дома, даже не взглянув на книжные полки. Она пошла вслед за ним, у крыльца стоял взятый напрокат фургон – когда это он научился брать напрокат фургоны, это занятие всегда сваливалось на нее? И тут она спросила, когда он заберет книги.

– Моя новая квартирка слишком мала. – Он, словно извиняясь, пожал плечами – раньше этот жест казался ей очаровательным. Потом сел в фургон и уехал.

Теперь Кэролайн стояла в гостиной и смотрела на книжные полки, а вокруг валялись пустые коробки. Она выдернула со средней полки четыре тома в одинаковых обложках – историю Гражданской войны. Отличная получилась дыра.

Через час Кэролайн закрыла четвертую коробку и выпрямилась. Спину ломило, плечи болели. Почти одиннадцать. Она прошла через кухню и вышла на заднее крыльцо. Середина октября, воздух уже прохладный, пахнет печным дымом и дождем, который скоро начнется. Кэролайн замерзла, надо бы вернуться в дом – там тепло. Или, по крайней мере, взять свитер, он прямо тут, на спинке кухонного стула. Но с соседского двора послышались тихие голоса, приглушенный смех.

Она помедлила, прислушиваясь. Все вокруг хорошо знают друг дружку, но недавно кто-то повадился залезать в чужие дома, так что теперь нужно повнимательнее приглядывать за соседскими участками. Она вслушивалась в голоса, пытаясь по ритму – слов не разобрать – догадаться, кто это. Ага, соседский сын-подросток с подружкой. Кэролайн было окликнула их, чтобы не напугать неожиданным появлением, но тут поняла, что и смех уже совсем другой, и голоса стали низкие, хрипловатые. Подростковые забавы сменялись взрослыми делами. Томный шепот становился все настойчивей, с тихим урчанием разъехалась «молния». Кэролайн замерла, прислонившись к дверному косяку.

Она дружит с его матерью. Парень всего на пару лет моложе Брэда. Кэролайн видела этого мальца сразу после роддома. Шум поднять, что ли, пусть прекратят. Или матери позвонить. Но она не двинулась с места. Что-то внутри ее удержало. О да, ей хотелось вслушиваться в долетающие до нее звуки этого соблазнительного ритма – один уговаривает, другая отвечает. Она их знает, эти звуки, ей их ужасно не хватает – вот так же, глубоко-глубоко внутри ей не хватает мужа и привычной жизни. Она услышала тихий стон, легчайший вздох.

В первый раз это случилось у них с Джеком в молодежном хостеле в Греции, двадцать пять лет назад. Она еще ни с кем до того не была, но ей не хотелось ему говорить: вдруг такой красавчик променяет ее на другую? По Европе шастает миллион девчонок с рюкзаками. Ее потянуло к нему с первой секунды – как только она его заметила. Все было совершенно ясно, не ошибешься. Она только что вошла в незаметный придел в церкви и вот так же остолбенела, когда увидала мозаичный потолок – сияние голубого и золотого, вселенная, созданная из стекла. Раньше она ничего такого не видела, от благоговения у нее дух перехватило. Почему воспоминания, как сувениры, нельзя унести с собой? А потом появился Джек – вошел, когда она уже собралась уходить, – голубые глаза и золотистые кудри. Ну вот, это ты, поняла она.

Джек пробрался в ее комнату в хостеле, когда остальные девчонки уже спали, прилег рядом, на узкую нижнюю койку, на согретый ожиданием матрас. У нее не было сна ни в одном глазу, так страстно ей хотелось усыпить соседок по комнате. Он легонько касался ее тела на скрипучей кровати, дотронулся теплыми пальцами до лба, у корней волос, погладил руки, которые она – она ли? – томно закинула за голову, пока он осторожно снимал с нее майку. Его руки проверили изгибы грудей, прошлись по ребрам, спустились к бедрам и замерли где-то пониже спины. Прижимаясь к нему, она подумала: «Зачем делать такие потолки из цветной мозаики в крошечных закутках, куда почти никто не заходит?»

У него снова было то же выражение лица, когда несколько месяцев тому назад он объявил, что уходит к другой женщине. Полное желания.

– Я люблю тебя, – сказал он тогда. – Но Алли – она еще молода и способна влюбиться. И я тоже хочу быть влюбленным.

После той ночи в хостеле Кэролайн и Джек путешествовали вместе, бродили куда глаза глядят по жарким улицам Афин, гуляли вдоль пляжей в сонных рыбацких деревушках.

– Поехали со мной, – предложил он, когда они вечером лежали на песке. Вдалеке виднелась кучка домов, гордо называющая себя городком. Он только что поступил в аспирантуру по экономике в Сиэтле, а Кэролайн настолько потеряла голову от любви, что готова была поверить в романтику вечно дождливого Сиэтла. Ей не хотелось возвращаться домой в Новую Англию, к семье, которая будет считать ее прежней. Она уже переросла саму себя, словно поезд, который обогнал машины на шоссе, стремясь к горам и долинам, ее семье неведомым и незнакомым. Сиэтл был для них отмытой дождем чистой доской – на ней можно было писать жизнь заново. И Кэролайн поехала с Джеком.

«С тобой я стала взрослой», – чуть не сказала она, когда он уходил, двадцать пять лет спустя. И ты тоже взрослый. Но, взглянув на него, она поняла, что это ничего не изменит. Возможно, в том-то все и дело.

Кэролайн стояла на заднем крыльце. Голоса уже затихли, слились с шуршанием листвы и еле слышными движениями рук – застегнуть рубашку, причесаться.

Кэролайн прислонилась к косяку двери и ждала, пока они уйдут, ждала, закрывая озябшее лицо руками.

– Есть работенка, – объявила Кэролайн новенькой сотруднице магазина, указывая на кипу коробок с книгами. Новенькая, Аннабель, милая и серьезная, как героини диккенсовских романов, еще не научилась сурово отвергать учебники, изрисованные желтым и зеленым фломастером, или категорически отказываться от покупки шестого экземпляра «Гордости и предубеждения» – им бы и трех вполне хватило. Пока что владельцы книг были ей интереснее, чем сами книги, поэтому Кэролайн притащила свои коробки задолго до смены Аннабель. Незачем ей знать, кому принадлежат книги на прилавке букинистического отдела.

Аннабель широко раскрыла глаза и с грустью поглядела на коробки.

– Что случилось, кто-то умер?

– Просто посмотри, сколько все это может стоить.

– Я за сегодня все не закончу, – заволновалась Аннабель. – Хозяин попросил меня заняться инвентаризацией новых поступлений.

– Не страшно. Они никуда не денутся. – Кэролайн отправилась к кофейному прилавку за чашкой кофе.

– Я так и думала, что ты сегодня работаешь. – Мэрион шагнула к подруге, сидящей за столиком.

– Беспокоишься обо мне?

– Возможно. И еще мне понадобилась одна книжка. – Мэрион держала в руках книгу. На обложке – фотография мужчины, плечи и руки в замысловатой татуировке. – Занимаюсь исследованием. – Она улыбнулась и присела рядом, не спуская глаз с Кэролайн. – Ты как?

– Вот там, на прилавке, куча коробок с книгами. Только не говори Аннабель, откуда они взялись.

– Прогресс.

– Похоже на то. Ощущение такое, будто трупы выношу.

– Но выносишь все-таки.

– Знаешь, что будет самое трудное?

– Летний домик?

– О, черт, о нем я даже не подумала.

Мимо прошла Аннабель со стопкой книг в руках.

Уже собравшись уходить из магазина, Кэролайн заметила, что Аннабель машет ей рукой из отдела новых поступлений.

– Я уже пару коробок просмотрела, пока меня сюда не позвали, – доложила она. – Там просто тонна книг по маркетингу. Если все прочесть, можно коровам молоко продавать.

Кэролайн кивнула и вышла. Книги Джека по маркетингу так долго были частью ее жизни, что она совершенно перестала обращать на них внимание. Только перекладывала с дивана на столик, с кровати на тумбочку, и все. «Десять способов продать все, что угодно». «Восемь главных качеств управляющего компанией». Такое впечатление, что у них в заголовке всегда есть число, словно до богатства можно досчитаться, как до сна, считая овец.

Джек не всегда был таким. Когда они познакомились, он мог часами рассказывать ей о том, что делает. Он восторгался тем, что гуманистическая психология способна на практике изменить человеческую жизнь. Широта охвата и сострадание – в таком ключе об экономике она никогда не думала. И ловила себя на мысли: если он умеет творить такие чудеса с цифрами, трудно даже представить, что он может вытворять в постели.

Шли годы, принося с собой перемены. Нечего притворяться, конечно, они оба изменились. Когда она забеременела, Джек стал ее поддразнивать – она так увлеклась постройкой гнезда, что, похоже, превратилась в птичку. Она стала царицей смет и малярных кистей, научилась наносить узоры по трафарету и прикупила кучу всяческих терочек, чтобы младенчик ел только свежеприготовленную пищу. Она заготовила стопку марлевых подгузников еще к шестому месяцу беременности, а в книгах интересовалась только героями, в честь которых можно было назвать будущего ребенка.

Она улыбалась шуткам Джека, но улыбка, как и многое другое в эти дни, предназначалась скорее младенцу в животе. Она даже пыталась дразнить Джека в ответ, подмечая перемены и в нем – но он вел себя скорее как белка, чем как птичка, словно на мир вдруг надвинулась зима и орехов может не хватить. Он убеждал ее, что это страшно необходимо, и она покорно изучала пенсионные планы, накопления на колледж и страховки на случай потери трудоспособности. Она слушала его жалобы по поводу порядков, царящих в офисе, и мечты о развитии компании и все никак не могла понять, когда это гуманистическая психология превратилась в теорию о том, как заставить людей покупать что бы то ни было.

«Каждый вечер теперь провожу на табуретке», – подумала Кэролайн, вытаскивая последние книги Джека с самой верхней полки. Зазвенел мобильный телефон – ага, это звонок Кейт. Могла бы и догадаться, последнее время никто не звонит так поздно, даже Брэд. Кэролайн слезла с табуретки и потянулась к телефону.

Кэролайн и Кейт знакомы почти двадцать лет, с тех пор как случайно встретились в кафе. Кейт узнала Кэролайн, та стояла в очереди за кофе и с трудом сдерживала слезы. Детский сад, куда обе водили детей, был прямо за углом. Кэролайн знали все без исключения: расставаясь с матерью, ее сын каждый раз так громко рыдал, что его страдальческие вопли разносились по всему зданию, и даже беззаботные школьники на втором этаже поспешно вешали куртки и, подталкивая друг друга, торопились разойтись по классам. Кэролайн выходила из раздевалки с гордо поднятой головой, но уже у двери на улицу сгибалась пополам.

По сравнению с этим на долю Кейт досталась до смешного простая процедура расставания. Трехлетняя Робин уверенно шла впереди матери, небрежно держа пакет с завтраком в крошечной ручонке, и радостно предвкушала новый день, а вслед за ним и целую жизнь, в которой она станет совсем взрослой, хотя она-то считала, что уже выросла. Робин небрежно целовала мать на прощание и исчезала в волшебном мире, полном разноцветных кубиков, красок и ровесников. А в животе у Кейт оставалась такая пустота, которую, по логике вещей, можно было заполнить только чашкой кофе.

По понедельникам, отведя детей, Кейт и Кэролайн стали встречаться за чашечкой кофе. Понедельник – день тяжелый, после выходных так и жди какой-нибудь катастрофы: то завтрак дома забудешь, то чистую одежду не найдешь, а то и вовсе проспишь. Тем важнее в конце концов добраться до кафе и встретить дружеский взгляд товарища по несчастью.

Они дружат уже много лет, хотя дети пошли в разные школы. Очень важно, что кто-то знает тебя как облупленную, не забудет ни про день рождения, ни про День матери, не то что мужья и дети. И плечо подставит, когда у ребенка проблемы и нужно принять трудное решение. Жена жены – как они в шутку друг друга называли, третья ножка трехногой табуретки, невидимая глазу подпорка многих браков. Когда Кейт разошлась с мужем – Робин только-только пошла в пятый класс, – связь между ними стала еще сильнее. А когда полтора года назад после обычной диспансеризации Кейт позвонила Кэролайн, той хватило трех секунд, чтобы сообразить: что-то случилось.

С тех пор они звонили друг другу раз тысячу, не меньше. Они выработали что-то вроде условного кода. Кейт как-то проговорилась, что устает от звонков знакомых и родных еще сильнее, чем от химиотерапии – каждому хочется во всех подробностях обсудить, как протекает лечение. Пришлось разработать систему. Кэролайн звонила и говорила всего-навсего: «От одного до десяти», и Кейт выбирала число. «Один» – и Кэролайн бросалась к машине и спешила к подруге. «Пять» – расскажи что-нибудь интересненькое, надо отвлечься, и Кэролайн рассказывала о только что полученной книжной новинке, обсуждала дела Робин или докладывала о новой пассии Брэда. «Девять» – и разговор мог длиться не больше двух минут, но Кейт вешала трубку с ощущением, пусть недолгим, заряда здоровья.

Смешно, что теперь, когда у Кейт полная ремиссия, и даже волосы отросли, густые и блестящие, звонки все равно работают по тому же принципу «от одного до десяти», только теперь Кейт звонит Кэролайн, от которой ушел Джек.

– От одного до десяти.

– Четыре с половиной, – ответила Кэролайн.

– Все еще сердишься из-за моего задания?

– Дом стал похож на склад, – рассмеялась Кэролайн. – А ты чего хотела?

Кейт помолчала в трубку.

– Нет, – продолжала Кэролайн. – Правильная была мысль.

– Тогда хорошо. Но ты знаешь, совсем не обязательно все делать самой.

– Знаю.

Кэролайн повесила трубку и вернулась в гостиную. Пустые полки слева от камина сияли белизной. Кэролайн достала из сумочки гладкий черный голыш, который ей вручила в тот вечер Кейт. Она положила камешек на среднюю полку, и он замер там – маленький, темный, неподвижный, знаменуя собой то, чего там не было.

На следующий день перед работой Кэролайн отправилась в бассейн: ей хотелось чего-то простого, чистого и голубого. Она мечтала о перемене – уйти бы от громкоголосого и шумного мира в приглушенный, совсем тихий. В ногах пульсирует жизнь – оттолкнуться от стенки, и вперед, сквозь нежное касание воды, пока не вспомнишь, что нужно вздохнуть, и не вынырнешь на поверхность.

Когда Кейт заболела, бассейн стал убежищем Кэролайн: в нем можно было спрятаться от хаоса и запаха больницы. Ни о чем не надо думать, вода – воздух, вода – воздух, быстрый вздох, а потом и лицо, и мысли снова медленно погружаются в глубину и тишину. Она плавала все дольше и дольше, откладывая момент возвращения в обыденный мир. Ей случалось даже опаздывать к ужину, и это на удивление мало ее беспокоило. Тут был даже предмет особой гордости – выяснилось, что Брэд и Джек вполне способны сами приготовить что-нибудь на скорую руку, и Кэролайн, делая вид, что радуется их самостоятельности, на самом деле просто вздохнула с облегчением.

Когда Кейт поставили диагноз, отношения Кэролайн и Джека внезапно изменились. Для Джека тела вдруг как будто превратились в минные поля – печень, легкие, сердце, грудь, яичники, мозг, – только и ждущие, чтобы взорваться и все кругом разнести. С угрюмым удовлетворением он рассказывал Кэролайн о разных, подчас весьма далеких знакомых. Сосед свалился замертво, играя в футбол; у отца сослуживицы нашли болезнь Альцгеймера. Он выискивал в газетах статьи о воздействии загрязнения окружающей среды на иммунитет, начал бегать на длинные дистанции, притаскивал домой огромные упаковки пищевых добавок с непроизносимыми названиями и пичкал ими ее и Брэда.

Терпение Кэролайн подходило к концу – это не он, а она сидит в больнице, держит Кейт, когда у той начинается рвота, смотрит, как смерть дразнит ее подругу и пристает к ней, словно школьный хулиган. А тут еще муж почему-то совершенно не способен сам о себе позаботиться. То, что прежде она с удовольствием делала для него, теперь начало ее раздражать, казаться признаком его неадекватности. «Свари наконец сам себе этот чертов кофе», – так и хотелось ей сказать, и она приходила в ужас от резких и злых интонаций, звучащих в голове.

Вот и сейчас, плавая в бассейне, Кэролайн вдруг неожиданно вспомнила, что сказал ей Джек во время какой-то воистину ужасной ссоры. У Кейт в тот день была особенно плохая реакция на химию, и после больницы Кэролайн отправилась в бассейн. Она вернулась домой очень поздно и даже не позвонила. Джек встретил ее у двери и – в голосе металл – сообщил, что она опоздала к ужину. Она раскричалась, назвала его эгоистом, заявила, что это она на передовой линии, а не он.

Гнев в глазах Джека внезапно сменился грустью. «Передовая линия – она оттого передовая, что за ней есть еще одна», – сказал он.

Когда Кэролайн, с волосами, еще мокрыми после бассейна, появилась в книжном магазине, она сразу почуяла в воздухе необычное оживление. К вечеру ждали одну писательницу, тоже знаменитость. Реклама работала: в магазине все прибывало народу. Кэролайн называла это «подготовительной тусовкой».

Приближалось начало литературного вечера, Кэролайн стояла у дверей и приветствовала посетителей – в глубине магазина в кафе столы и стулья были расставлены так, чтобы поместилось побольше народа. Писательницы все еще не было, но в своей должности координатора Кэролайн уже привыкла к опозданиям и даже тихонечко посмеивалась про себя над свежеиспеченными авторами, которые появлялись на пороге, как им было указано – за пятнадцать минут до начала вечера.

Зазвенел мобильный телефон, странно, номер незнакомый. Она ответила.

– Это Мэри.

Плохой знак – агент.

– Она мне только что позвонила. Не придет. Один из героев сегодня неожиданно умер. Она в трауре и не желает никого видеть.

– У меня полон магазин народа.

– Ну, нет у меня для вас других писателей, – в голосе агента бурлило раздражение, плохо прикрытое обеим им известным фактом высоких продаж отсутствующей писательницы.

– А мне что прикажете делать?

– Чечетку танцевать умеете? Если серьезно, простите, я у вас в долгу, – и трубку повесили.

«Может, гламура в моей работе и не хватает, зато драмы с избытком». Кэролайн пошла к посетителям.

– Прошу прощения, – объявила она собравшейся толпе. – Я только что узнала, что наша писательница сегодня не сможет прийти.

Шум отодвигаемых стульев, недовольное бормотание.

– Тем не менее хочу всех поблагодарить за то, что пришли, – извинение прозвучало более чем неубедительно.

– Подождите, как же так? – Аннабель, новенькая, стояла в глубине комнаты, олицетворение растерянной невинности.

– Ну… – Ее чечетка им точно ни к чему.

– Надо же что-нибудь придумать, – продолжала Аннабель.

Кэролайн удивленно подняла брови, гости повернулись к Аннабель.

– А что, если… – Аннабель приостановилась в поисках свежей идеи, а потом радостно продолжила: – Зачем нам, собственно, писатель? А что, если мы сами почитаем? Ну, может быть, не из ее книжки, это как-то странновато, но мы можем же и другие почитать, верно?

В толпе задвигались, одни посетители собирали вещи и уходили, другие пересаживались поближе, с интересом прислушиваясь. Аннабель глянула на Кэролайн – все ли правильно? Та пожала плечами и улыбнулась.

– Хорошо, – решилась Аннабель. Она указала на Кэролайн и двух постоянных покупателей. – Мы вчетвером поищем наши любимые отрывки в любимых книгах, а вы пока сходите за кофе с печеньем и возвращайтесь через пять минут.

Кофемашина заработала, с удовлетворенным звоном открылся ящичек кассы – торговля пошла. В поисках подходящей книги Кэролайн двигалась по проходу между стеллажами. Любимая книга. Любимый отрывок. Она прошла мимо молодежного романа – как она его любила, когда была студенткой. Книга воспоминаний – эту ей подарили, когда она была молодой мамой: очень утешительно знать, что ты не одна такая. Книги появлялись в жизни Кэролайн постоянно – как товарищи по играм, любимая бабушка, а то и лукавый ухажер. Порой роднее, чем члены семьи.

Эти люди ждут ее. У нее есть обязанности, она, между прочим, отвечает за этот вечер. Оценят ли они ее выбор? Понравится ли он им? Рука выпустила взятый было роман Элизабет Гаскелл и вместо этого потянулась за книжной новинкой, которая, она знала, пользуется в магазине большим спросом. За год они продали сотни экземпляров. Критики книгу любят, у нее выразительный авторский голос и легкий, образный язык.

Она подошла к микрофону, где уже ждали три других чтеца. Посетители, посмеиваясь, рассаживались по местам – нелегко балансировать одновременно стаканчиком с кофе и тарелкой с печеньем.

– А теперь, – объявила Аннабель, – давайте попробуем… мы так дома в покер играем. Мы это зовем «переводной покер», но, наверно, придется новое название придумать.

– Это как? – удивился стоящий рядом с ней мужчина.

– Каждый отдает свою книжку соседу справа. Читать любимую книжку чужими глазами гораздо забавнее.

Аннабель повернулась к Кэролайн и сунула ей в руки открытую на нужной странице книгу.

– Вот тут, – показала она, и глаза Кэролайн привычно побежали по строчкам:

…И тогда, на второй неделе, в одно прекрасное утро, мысли снова оживают, просыпаются. Не так, как в городе, нет, это пляжные мысли. Они текут, играют, перекатываются с нежной лаской, словно ленивые волны, набегающие на песок. Никому заранее не известно, какое неожиданное сокровище эти подсознательные волны могут выбросить на берег, на гладкий белый песок сознания, какой идеально округлый камешек, какую редкую раковину со дна океана.

Кэролайн подняла голову – Аннабель смотрела на нее с улыбкой.

Посетители разошлись, их радостные голоса замерли в ночи. Вечер прошел весьма успешно, когда первая четверка прочитала свои отрывки, все остальные тоже постепенно перестали стесняться, повскакали с мест, стали искать книги, передавать их знакомым и незнакомым, чтобы те почитали у микрофона. Все сошлись на том, что такие вечера надо устраивать почаще.

Кэролайн убирала стулья, Аннабель нашла большую щетку и гонялась за крошками. Весьма довольная, она тихонько напевала себе под нос веселенькую мелодию.

– Похоже, ты в курсе?.. – спросила Кэролайн и встретила ясный и невинный взор Аннабель.

– Что эти книжки, которые я всю неделю разбираю, – вашего мужа? Да.

– Откуда ты знаешь?

– Кэролайн, – изумленно протянула Аннабель – и как будто сразу стала старше. – Это же книжный магазин. Чужие истории – наша специальность.

Вернувшись домой, Кэролайн сразу же позвонила Мэрион.

– Я собираюсь съездить в летний домик. Поедешь со мной?

Кэролайн и Джек обнаружили этот домик у моря почти двадцать лет назад. Они поехали к океану с палаткой – отпраздновать окончание его аспирантуры. С деньгами было туговато: Джек только-только начинал свою первую серьезную работу, надо было отдавать долги за обучение – и еду покупать на те же самые деньги. Но работа уже была, настоящая взрослая работа, со всеми ее возможностями – казалось, будто дверь взрослой жизни вдруг привела прямо в кондитерскую лавку. Они ехали вдоль побережья в поисках места для ночлега, и Джек вслух мечтал о большом доме, который они когда-нибудь купят, о хорошем и безопасном районе, куда они когда-нибудь переедут.

Кучку побитых непогодой домишек заметила Кэролайн. Они теснились у пляжа, как горка брошенных устричных раковин. Похожие коттеджи она видела на Восточном побережье, где выросла – там проводили религиозные или философские сборища. Каждый маленький домик – почти близнец соседнего, и оттого, что они такие маленькие, все материальное становится неважным, остается только духовное.

Когда они проезжали мимо первого коттеджа, Кэролайн заметила табличку и уговорила Джека остановиться. Он, конечно, беспокоился, что они опоздают в кемпинг и все хорошие места разберут, но в ее голосе звучал такой неподдельный восторг, что он улыбнулся и свернул на боковую дорожку.

Кэролайн выбралась из машины и подбежала к табличке.

– Джек, они продаются – все они!

Они неспешно шли вдоль ряда заброшенных коттеджей – две Машеньки, пробующие разные кроватки в домике трех медведей – словно денег у них навалом и дело только в том, чтобы выбрать получше. Первый домик стоял слишком близко от дороги, второй – не под тем углом, вид не очень. Оба согласно кивали, в восторге от солидности собственных суждений. Они все шли и шли, держась за руки, пока не дошли до последнего домика – чуть-чуть в стороне, с видом на песчаные дюны и океан.

– Вот этот, – заявила Кэролайн, и Джек расхохотался.

Они обошли коттедж и обнаружили чуть приоткрытое окно. Колебались они недолго. Окно со скрежетом поднялось. Джек подсадил Кэролайн, она влезла внутрь, чувствуя себя снова девятилетней девочкой, потом прошла к входной двери, чтобы впустить Джека. Домик приветствовал ее не запахом пыли и плесени, а ароматом свежего белья и солнца, исходящим, казалось, прямо от стен.

Она оглядывала крошечные комнатки, представляла себе вид из окон – на песок, на воду, на небо. Свет пробивался сквозь потрепанное кружево занавесок, играл на выступах стен, обшитых потерявшими изначальную белизну корабельными досками.

– Я о тебе позабочусь, – сказала она вслух.

С сияющим лицом она открыла дверь и втащила Джека внутрь. Они любили друг друга на потертом ковре, оставленном на полу в гостиной. Полгода спустя, в свой день рождения, она открыла конверт и нашла в нем договор на покупку коттеджа.

Они мыли и красили, заменили разбитое стекло в спальне, притащили кучу мебели с дешевых распродаж. Скоро раскупили и другие коттеджи, и теперь у них были соседи, у которых можно было одолжить сахар или спички, когда лень ехать за пять миль в единственный магазинчик в округе. Сын рос, проводя выходные в коттедже – даже зимой, в дождь и ветер, а летом – столько, сколько позволяло расписание Джека. В пять лет Брэд мог с завидной точностью воспроизвести крик чайки, в десять ловил летающий диск, брошенный через весь пляж. Они праздновали здесь дни рождения и годовщины, каждое лето приглашали уйму друзей на большой праздник – пляж был уставлен палатками, вечером разводили огромный костер и сидели допоздна – в конце августа темнеет только к десяти. Разговоры и рассказы долго не замолкали, хотя всем детям уже давно было пора спать.

Ничто не могло заменить летний домик, пока Брэд был маленьким, но они почти перестали ездить сюда, когда он подрос. «Я занят», – отговаривался сын, а Джек повторял, что они должны уважать его стремление к независимости. Кэролайн не спорила, ей по уши хватало забот о Кейт и работы. А в прошлом году, в ноябре, Кэролайн отправилась в коттедж вместе с Кейт и обнаружила на столике у кровати – на ее стороне – книжку, которой раньше в глаза не видела. Тогда-то она и поняла, о чьей независимости так пекся Джек.

Мэрион и Кэролайн свернули с шоссе. Все коттеджи пустовали: был конец октября. Кэролайн отпросилась с работы, чтобы приехать сюда в середине недели: меньше шансов натолкнуться на соседей. Здешние соседи знают друг друга еще лучше, чем дома, в Сиэтле, – отчасти по необходимости, но на самом деле потому что подружились они в самых благоприятных обстоятельствах – на отдыхе, когда каждый может показать себя с самой лучшей стороны. Океанские просторы и песчаные пляжи – это здорово, но и то, каким ты сам себя видишь в глазах соседей, тоже немаловажно. Вот я каков, полюбуйтесь – расправил плечи и босиком по песочку.

Кэролайн выбрала их домик, именно потому что он был на отшибе, но со временем и все остальные коттеджи пораскупили – в каждом люди, мебель, звонкий смех. Теперь от машины к дому – в руках огромные сумки и пакеты с продуктами – не пройдешь, пока со всеми не перездороваешься. Соседи зовут на ужин, дети кричат Брэду – бросай это все, пошли скорей играть.

Другие пары тоже разводились, чередовали выходные, кто в какой приезжает, а то и сразу продавали свой домик. Все они рано или поздно будут проданы, семейные традиции со временем слабеют, так зачем же нужны стены, которые их поддерживали? Когда Джек уходил, он сказал, что коттедж – ее, и, хотя она пыталась радоваться его щедрости, ей все время вспоминался двоюродный брат Брэда – широким жестом старшего брата он отдавал младшему любимую машинку с уже отвалившимся колесом.

«Да не коттедж мне нужен», – чуть не сказала она, но промолчала: а вдруг Джек поймет ее буквально.

Была в этом домике одна странность. Что ни делай – крась стены, жарь рыбные котлеты, растопи камин или сожги в духовке печенье, на минуточку отвлекшись на красивый закат, – вернешься в следующий раз, а тут опять, как в первый день, пахнет свежим бельем и солнечным светом. Словно это и есть его настоящий аромат – только они за порог, запах тут же возвращается.

– Люблю я это место. – Мэрион бросила сумку у входной двери и потащила пакет с продуктами на кухню.

Первый приезд с того дня, как книга на столике у кровати раскрыла Кэролайн секрет Джека. Тогда она сразу уехала: не могла заставить себя лечь в эту кровать. Они с Кейт добрались до мотеля на шоссе неподалеку и провели выходные там, стараясь не думать о том, что обе они ожидали от жизни совсем другого.

– Вина? – крикнула Мэрион из кухни.

Мэрион настояла на ужине при свечах. Огоньки поблескивали, отражаясь в оконных стеклах.

– Мне кто-то рассказал, что можно прогнать из дома старых духов, если жечь полынь, но я предпочитаю просто свечки. Лучше сочетаются с ужином.

Они готовили вместе на маленькой кухоньке, не мешая друг другу, слаженно, как старые друзья. Мэрион чистила морковку, Кэролайн резала. Мэрион помешивала в сковородке курятину, Кэролайн добавляла лук, а потом помидоры. Мэрион захватила майоран – последний, со своего огорода, – и стоило ему коснуться разогретого масла, как дом заполнился сладким, душноватым запахом. Кэролайн толстыми ломтями порезала свежий хлеб, побросала тоненькие кружочки морковки на листья салата. Мэрион достала из буфета масло и уксус, слегка побрызгала, а напоследок пару раз крутанула мельницу с солью. Кэролайн поставила тарелки на стол – как же давно она не готовила. Последние месяцы в продуктовом магазине руки сами тянулись к упаковкам сладкого рисового пудинга и банкам куриного паштета – выбор, столь же необъяснимый, как прихоти беременной женщины.

Но стоило ей только взять в рот первый кусок, как тело внезапно вспомнило: это еда, и вот она уже накладывает вторую добавку, берет еще кусок хлеба, наливает третий бокал вина. Они ели, и разговор свободно тек туда-сюда, заполняя дом свежими сплетнями и старыми байками. Еда кончилась, последние капли вина разлиты по бокалам, тарелки пусты.

Кэролайн медленно потягивает вино, глядя в потемневшее окно.

– Ну, скажи мне, почему люди так себя ведут? Бросают друг друга?

– Я не знаю.

– Но ты же про это статьи пишешь.

– Что не доказывает моей осведомленности, – шутливо возражает Мэрион.

Кэролайн ждет продолжения. После паузы Мэрион машет в сторону океана за окном.

– Любовь, она вроде этих волн. Волна выносит тебя на берег, замечательное ощущение, лучше не бывает. Но потом вода отхлынет, куда ей деваться. Может, повезет – скажем, вы оба слишком заняты для того, чтобы творить глупости. Может, вы стали добрыми друзьями – значит, стоит остаться. Или еще что случится – важное, ребенок, например, или пустяк какой – он в кои-то веки разгрузил посудомоечную машину. Тут волна обратно и прихлынет. И так снова и снова. Мне кажется, иногда люди просто забывают немножко подождать.

Утро было сереньким и прохладным. Кэролайн спала на кушетке, и у нее затекла спина. Она встала и пошла в кухню. Мэрион уже варила кофе.

– Что это с тобой с утра? – Мэрион достала из буфета кружку. – Кофе налить?

– Спасибо. – И добавила: – Дома было проще.

– Ну, конечно. – Мэрион разлила кофе по кружкам, положила в свою сахар и с видимым удовольствием сделала большой глоток.

– Хорошо, – она допила кофе. – Ну, и где эта книга?

– Какая?

– Ее книга, – пояснила Мэрион, оглядываясь по сторонам. – Я тебя знаю. Она где-то тут, ты же ее не выкинула.

Кэролайн зашла в спальню и вытащила с полки в стенном шкафу книжку в мягкой обложке. Имя автора и название – на фоне фотографии ярко-красных туфель на высоком каблуке.

– С ума сойти! – пробормотала Мэрион, поднимая бровь. – Пошли.

Мэрион вышла на крыльцо и прошла по дорожке вдоль соседских коттеджей – шторы спущены, двери заперты. Дошла до парковки и подняла крышку голубого мусорного контейнера.

– Швыряй!

– Но…

– Я знаю, это книга. Швыряй.

Кэролайн помедлила, а затем привычно взмахнула рукой. Книга взвилась в воздух и с шумом плюхнулась на дно пустого контейнера. Дело сделано!

– Вот и умница, – похвалила Мэрион. – Я пойду пройдусь, а ты пока сложи остальные.

«Здесь книг куда меньше, чем в городе», – прикинула Кэролайн, обводя взглядом гостиную. Понять бы только, какие выбрасывать. Книги Джека и книги Брэда стоят на полках вперемешку с ее собственными, валяются на столике, прячутся за диванными подушками. Она даже не могла точно сказать про каждую, чья эта книга. Джек отвез в коттедж свои любимые детские книги – «Гарольд и фиолетовый мелок», «Робинзон Крузо», «Гекльберри Финн». Сколько раз зимними вечерами Кэролайн готовила ужин на кухне, прислушиваясь к их голосам – вот Джек читает сыну, а позже Брэд читает вслух отцу.

Что делать с детскими книжками? Они принадлежат Брэду, не только его отцу. От мысли, что Джек может их забрать для своих будущих детей, Кэролайн чуть не бросилась разводить огонь в печке. Сжечь все! А может, надо оставить их Брэду? Нужны ли ему старые детские книжки? Брэд страшно разозлился на отца за уход. А мать ему хотелось защитить. Кэролайн все еще платит за мобильник сына, отцу он не звонит, это точно.

Но раньше отец с сыном всегда много общались, особенно тут, в коттедже. Здесь вообще все было иначе, подумала она, оглядывая комнату. Чем дальше от города они отъезжали, тем больше жизненные роли теряли четкость, размывались, покуда необходимость постоянно держать марку не исчезала совсем. Тут Брэд не принадлежал ей, а Джек – работе, все трое просто-напросто принадлежали друг другу.

Понятно, что Мэрион имела в виду, когда вчера говорила о браке. Тут, в коттедже, это хорошо осознаешь, лучше, чем в других местах. За годы брака она не раз ощущала эти приливы и отливы чувств. Бывали дни засухи, когда жизнь с Джеком становилась еще одним пунктом в списке дел. Потом снова возвращалось что-то такое знакомое – а с ним благодарность и узнавание, – о да, вот оно какое, как же она могла забыть? Часто любовь к мужу возвращалась именно тут, в коттедже: вот он взглянул на нее, на минуту оторвавшись от кроссворда, вот пришел помочь перестелить белье в спальне.

А потом, увы, все забывалось снова. С годами забывалось быстрее и легче, и даже каждый жест, полный любви – тот, что раньше вынес бы на берег громадную волну, – Джек по воскресеньям мыл ее машину, чтобы она могла с понедельника начать новую жизнь, а она приносила ему кофе прямо в душ, – сливался со всем остальным: беспробудным сном мужа под неумолчный плач ребенка, привычкой жены перед любой поездкой по три раза проверять, выключена ли плита. Все эти штучки-дрючки накапливались в доме их брака, заполняли все пространство, заваливали прихожую, как ненужная реклама, пока желание просто уйти и все это бросить не становилось почти непреодолимым. Почти. Одного она никогда не простит Джеку – того, как он рывком распахнул дверь и вышел – первым. Чертов Джек, как чертик из коробочки, сам себя завел и вырвался на волю. И никаких обязательств.

Кэролайн прилежно разбирала книги, заполняла одну коробку за другой. Когда она кончила, день уже клонился к вечеру, Мэрион давно вернулась с прогулки и уехала в магазин. Кэролайн схватила последнюю книжку, она валялась на холодильнике – триллер, Джек немало их прочел в последние годы. Из книги выпал листок бумаги. Она подобрала его, вгляделась. Результаты биопсии. Исследуемый орган: простата. Результат: отрицательный.

Кэролайн поискала дату – вот она, с самого верха. Сентябрь, чуть больше года назад. Кейт уже пять месяцев как на химии.

Кэролайн не сводила глаз с даты. Она ничего об этом не знала. Такой простой факт – что именно он говорит о ее муже, об их взаимоотношениях? Вот так, стоя на кухне, она поняла, что уже много лет не знает, где правда. Она аккуратно вложила листок обратно в книжку и положила ее на холодильник. Потом отнесла последнюю коробку в машину.

Мэрион и Кэролайн сидели на веранде и любовались угасающим закатом. Плечи укутаны в пледы, лица овевает прохладный ветерок. Мэрион взглянула на Кэролайн:

– Хорошо потрудилась. Садись, поближе, я тебе плечи помассирую.

Кэролайн с благодарностью подвинулась. Когда Мэрион писала статью о разных школах массажа, и сама немножко подучилась. Оказалось, что у нее прирожденный талант, но идея поменять профессию – журналиста на массажиста – вызывала у нее здоровый смех.

– Я – массажист для друзей, – объясняла она, и слову не изменяла. Кейт любила повторять, что массаж Мэрион искупает даже сеанс химиотерапии.

Мэрион положила руки на плечи Кэролайн, надавила мягко, но решительно. Плечи расслабились, голова откинулась назад.

– Большой день! Ты как?

Кэролайн только кивнула. Сидишь с закрытыми глазами, чувствуешь руки Мэрион. Бережно двигаются пальцы, что-то ищут, словно слыша звуки, недоступные слуху.

Когда же они с Джеком последний раз вот так касались друг друга – ласково, переполненные нежностью, незамысловатой и незаменимой, как вода? Раньше Джек, проходя мимо, всегда ненароком гладил ее пониже спины, касался пальцем щеки.

Их сын родился раньше срока, доктор объяснил, что массаж чрезвычайно полезен, поможет ему расти и поскорее выписаться из роддома. Кэролайн садилась у кроватки Брэда, пальцы чертили маленькие круги по грудке ребенка, мягко, нежно касались тонюсеньких, как птичьи косточки, ножек и ручек. Пальцы вливали любовь в его крошечное тельце. Останься со мной, останься со мной, останься со мной, ну, пожалуйста. Вся жизнь теперь была – один младенец да две – ее – руки.

Они привезли Брэда домой только через три недели, в дом, откуда Джек уходил каждое утро – его отцовский отпуск уже давным-давно кончился. А Кэролайн оставалась в шелковистом мире кожи. Лежа с младенцем в кровати, укутанная в одеяло, она смотрела, как одевается муж – застегивает пуговицы, «молнию», ремень. Кто же будет касаться тебя – там, в мире стальных лифтов и деревянных столов, там, где не закрыты только руки и лицо? Она, проводя дни босая, в купальном халате, кожей к коже другого существа, просто не могла представить себе этого мира. Она совсем забыла о нем в своем собственном мире, заполненном до отказа – так, что любое живое существо, кроме младенца, казалось ненужным привеском к настоящей жизни.

Пойди пойми теперь, как же, наверно, холодно было во всей этой одежде?

Когда же они с Джеком последний раз дотрагивались друг до друга? Может, он это и имел в виду, сказав, что хочет быть влюбленным? Чтобы не просто руки касались кожи – нет, чтобы чувствовать, что тебя видят, понимают. Может, жизнь стала слишком трудной – столько лужаек, которые надо стричь, столько списков продуктов, которые надо купить, столько разных ролей у них обоих накопилось за жизнь.

Сидя на веранде, Кэролайн тихонечко удивлялась тому, что в ее хорошо укомплектованной книжной полке, именуемой жизнью, разные роли исчезают и уже давно исчезли, как и пришли – одна за другой. Кейт выздоровела. Брэд еще звонит домой для «глотка мамочки», как он это называет, но он больше не центр ее жизни. Готовить и убираться теперь куда проще, может она рожать детей или нет, никого уже не волнует. Стиль одежды выработался, так что бегать по магазинам и подолгу выбирать не приходится. А теперь она еще к тому же и не жена – все заботы делись невесть куда, оставив ее такой невесомой, открытой всем ветрам.

Какая ирония – литературщина, да и только, – Джек пустился во все тяжкие, с маху опустошив все полки в этом году, а на самом деле они давно сами себя опустошили, незаметно, но действенно. Ему хочется все начать сначала, вот он и нашел себе женщину на пороге взрослой жизни, она готова снова заполнять полки детьми, подгузниками и колясками. Слишком тяжелый багаж, с собой не утащишь. Он спрыгнул на ходу, и что же – вернулся к началу цикла. Давай, снова принимай груз.

Мэрион крепче нажала большим пальцем – куда-то под левую лопатку, прямо вдоль кости, добираясь до мышц в глубине.

– Не слишком?

– Нет.

Последние лучи закатного солнца позади Кэролайн, коснувшись стен гостиной, окрасили их в золото и голубизну.

Дария

Почти два года назад старшая сестра Дарии Мэрион выдала ей большой, плотно закрытый прозрачный пакет с липкой сероватой массой. Отксеренная бумажка с инструкциями гласила: «Хлеб дружбы». Все очень просто, утверждала инструкция, – мять, мять и снова мять. Добавить воды, муки и сахара. Опять размять. Отделить три новые порции закваски, разложить по пакетам и отдать трем друзьям. Теперь можно печь хлеб. Удивительно просто.

«Не бойся, сумеешь, это же от амишей[2], – подбодрила Мэрион. – Вот увидишь, тебе понравится».

Все понятно, письмо счастья притворяется едой. Даже записочка такая же бодренькая, как у письма счастья в школе. «Отправь трем друзьям, и твое самое горячее желание исполнится. Не отправишь – в аварию попадешь, заболеешь страшно, парня потеряешь». Веселенькая улыбка маскирует угрозу, этакий эпистолярный эквивалент главной заводилы в классе. Как же она ненавидела эти письма, до колик в животе, – крадут кучу времени и рады-радешеньки, да еще и глумятся, утверждая, что у тебя обязательно найдутся трое друзей.

Дария принесла пакет домой, держа его, как мокрый подгузник, двумя пальцами. Швырнула возле кухонной раковины. Утром оказалось, что за ночь в пакете сами собой появились пузырьки воздуха, теперь угрюмый вид закваски стал повеселей. Пузырьки. Сами по себе, без ее помощи. Она помяла пакет, пощупала массу через пластик – похоже на глину, но помягче и порыхлей. Повторила на следующий день и через день. Открываешь пакет и выпускаешь воздух, снова бережно и плотно закрываешь – так мама укрывает ребенка, который норовит сбросить одеяло. Может, и вправду ничего такого в этой штуке нет – закваска, и все.

На четвертый день она вошла в кухню, включила кофеварку и посмотрела на своего неугомонного дружка. Кисловатый дрожжевой запах мешался с привычным ароматом капающего в чашку кофе. Дария дотронулась до пакета и легонько его сжала – сейчас помнем хорошенько. И тут пакет открылся. Похоже, что вчера, выпуская воздух, она его не закрыла как следует. Массу выблевало наружу – на стол, через край. Закваска поползла в полуоткрытый кухонный ящик, закапала на пол с равномерным мягким плюх-плюх-плюх.

Черт побери! Чем же объяснить столь успешную ферментацию на весьма обычном кухонном столе? Дария затолкала массу обратно в пакет, а пакет закинула на холодильник. Там этот угрюмый обвинитель и просидел весь день, только изредка выпуская маленький жалкий пузырек воздуха – просто чтобы привлечь внимание к своей печальной участи. У нее случались кавалеры, которые давили на мозги и поизощреннее. На выходные она собиралась уехать, со своим спутником Дария только-только познакомилась, волнений и так хватало, а тут еще по поводу горе-хлеба переживай. Может, ему уже пора на покой? Такой тяжелой жизни он точно не выдержит.

И зачем он ей сдался? Она ведь не из амишей. Ей нравятся машины, хлеб из магазина и застежки-«молнии», особенно когда «молния» скользит по спине под умелой мужской рукой. Она вам не мама, та вот потрясающе печет хлеб. У нее, Дарии, даже все тарелки разные. Правда, она сама их лепит, но на мать ее керамика большого впечатления не производит. И зачем ей что-то доказывать и печь хлеб, когда она умеет делать тарелки, на которых его подают?

Удивительно, но к утру закваска все еще тихо булькала, и у Дарии рука не поднялась вышвырнуть ее в помойку. Пакет поехал с Дарией, устроившись между дорожными сумками на заднем сиденье машины ее спутника. Словно капризное дитятко с расстройством желудка – вокруг куча бумажных полотенец, как бы чего не вышло.

– Неужели… – начал спутник, с которым она только-только познакомилась.

– Ты сказал, что я тебе понравилась за непредсказуемость.

– Неужели? – удивился он.

Горе-закваска продержалась дольше, чем новый роман, и в воскресенье вернулась с Дарией домой. На обратном пути в машине царила весьма холодная атмосфера, но закваска, похоже, получила больше удовольствия от поездки, чем сама Дария. Перечитав инструкции, Дария поняла, что хлеб надо было печь еще в субботу. Все же занятная штука, держа пакет в руках, решила Дария.

На кухонном столе стояла бабушкина миска – розоватая внутри, алая снаружи. Дария вспомнила, как, еще ребенком, увидала ее у бабушки в первый раз. Лучи солнца сквозь кухонное окно падали прямо на ярко-красную глазурь, играли на рельефной поверхности. Она даже получила легонько по рукам, когда потянулась стащить кусочек теста, но на самом деле ей просто хотелось потрогать миску, провести пальцем по краю. Несколько лет назад бабушка умерла. Дария отказалась брать бабушкины вещи на память – отговорилась тем, что квартирка слишком маленькая. Но, зайдя на кухню, пока остальная родня все еще сидела на заднем дворике, увидела на столе миску и унесла с собой.

Замешаю-ка я горе-хлеб в ворованной миске, ухмыльнулась Дария. Она поделила закваску на четыре части и переложила одну четвертушку в миску.

Тесто было слегка сероватым. Дария добавила соды и только потом сообразила, что лучше бы – пекарского порошка. Она вывалила всю массу в форму, сверху чуток присыпала корицей и засунула в духовку, а через сорок минут вытащила хлеб – благоухающий, дивный, всепрощающий.

И что, теперь все заново? Дария задумалась над полученным от Кейт заданием. Снова кому-то что-то доказывать? Она тогда даже отнесла Кейт кусок самодельного горе-хлеба. На красной – символ исцеления – тарелке, которую сама слепила.

Иногда от подруг одни хлопоты, оно того не стоит. Она согласилась на эту авантюру – сделай-то-что-тебя-больше-всего-пугает – в надежде на что-то необычное: прыгнуть с моста на канате, заняться любовью на яхте. Не дождетесь. Кейт ненавидит лодки. «Научись печь хлеб», – чего еще ждать от Кейт.

В гончарной мастерской Дария разорвала пластиковую упаковку – надо подготовить глину к работе.

Дария объясняла всем, что непредсказуемость досталась ей от рождения, потому что зачали ее совершенно неожиданно – после празднования шестнадцатилетия старшей сестры Мэрион. Как мать сподобилась так оплошать? Дария с малолетства знала, что ни любовь, ни мечта поглядеть в чистые глазки новорожденного младенчика отношения к делу не имели. Наверно, во всем виноваты долговязые подростки, источающие гормоны, – гормоны и срикошетили. Может, к ее рождению все-таки имела отношение страсть – хотя вряд ли. Но мать об этом как-то не спросишь.

Дария часто называла мать святой покровительницей вечного разочарования. Дария представляла себе мать – вот она с распростертыми объятиями встречает орды унылых, озлобленных критиканов, прижимает их к своей широкой груди. Она уж научит важнейшим жизненным умениям: как погасить последний лучик надежды, как заметить любой недостаток, даже высосанный из пальца. Однажды Дария подслушала разговор матери с подругами – вторую дочь на свет производила, словно кактус рожала. Понятно, с годами ничего не изменилось.

Дария взяла тонкую прочную проволоку с двумя деревянными рукоятками на концах и принялась резать застывший, твердый куб глины. Выбрала один кусок, взвесила на руке, почувствовала, как влажная поверхность липнет к рукам. С размаху шмякнула на доску, приминая ребром ладони, большими пальцами. Кончиками пальцев отодрала красновато-коричневую массу от доски, повертела, снова со всей силой бросила на доску. Плечи, локти, запястья – энергия от рук передается глине. Размять, перевернуть, размять, перевернуть, и чтобы внутри не осталось ни единого воздушного пузырька – а то ваза лопнет при обжиге.

Единственным приятным воспоминанием детства была Мэрион. Дария еще только родилась, а Мэрион уже щеголяла чувственными изгибами грудей, талии и бедер, похожими на очертания песчаных дюн. Мэрион знакомила младшую сестру с окружающим миром уверенно, как взрослая, – и от этого Дарии становилось и легче, и тяжелей. Малышке Дарии казалось, что очки Мэрион какие-то особые и помогают читать дорожные знаки жизни, для нее, Дарии, совершенно непостижимые. Вот мама нахмурилась – почему? Дядюшка с тетушкой улыбнулись – кто знает, дружелюбно или насмешливо, а продавца в магазине вообще понять невозможно.

Мэрион когда-то рассказала Дарии про шоколадный торт, который она сама себе испекла к шестнадцатилетию. Высоченный, в три слоя горького шоколада, а сверху еще шоколадная глазурь. Каждый кусочек, как отравленное яблоко Белоснежки, таил в себе волшебную силу, только не ужасную, а прекрасную. Получалось, что Дария появилась на свет только благодаря роковому действию горького шоколада.

Когда Дарии было всего пять лет, Мэрион переехала в Сиэтл, и вместе с ней исчезли и чудесные истории, и волшебные очки. Читать дорожные знаки жизни Дария так и не научилась. Пусть уж лучше весь мир крутится вокруг нее, чем наоборот.

Задача нетрудная, на девочку всегда обращали внимание. Помогала пышная грива, а еще страсть возиться в грязи, задиристый нрав – гроза песочницы – и невероятно странные вкусы во всем, что касается еды. Странные вкусы со временем стали еще странней. В шесть лет она решила есть каждую неделю еду другого цвета – по порядку цветов радуги (легче всего давался желтый, если, конечно, считать желтыми пироги и пышки). В двенадцать она стала вегетарианкой, в пятнадцать, когда младшая сестра округлилась не хуже старшей, настал черед зеленых протеиновых коктейлей и невероятных пищевых самоограничений.

То, что в начальной и средней школе почиталось за странность, в дальнейшем, когда пошли свидания, весьма помогало. Мужчинам всегда нравятся невесомые и разноцветные колибри, быстрые и юркие – не поймать, сколько ни старайся. А привычка копаться в грязи обернулась профессией – возней с глиной.

Впервые Дария увидела глину, когда ей было десять. Мать отправила ее в лагерь, где учили всяким художественным поделкам. Тот факт, что мама, всегда громогласно выражавшая недовольство тем, что дочь копается в грязи – добровольно тратит деньги, и немалые, когда эту грязь называют глиной, – страшно веселил Дарию. Однако она мудро промолчала и даже выразила тщательно рассчитанное минутное недовольство – на всякий случай, чтобы мать не передумала.

В ту секунду, когда ее руки коснулись глины, она инстинктивно вцепилась в протянутый учителем глиняный колобок. Похоже на грязь, только слушается, мнется и нагревается в руках, а намочишь – становится гладкой. Первый день прошел в ритмичных движениях – разомни шарик в плоский круг, потом покатай в ладонях, опять получится круглый шарик, круглее не придумаешь. Шелковистая поверхность льнет к рукам, успокоительная тяжесть заполняет ладони. Она в полудреме, особо не вслушиваясь, впитывала рассказ учителя о происхождении глины, воображала, как маленькие обломки огромных камней смываются в ручей, разглаживаются водой, разминаются, смешиваются. Откуда же взялась моя глина, какая река несла ее по течению, почему она остановилась, зачем успокоилась? Учитель сказал, что это обыкновенная глина, но Дарию не проведешь. Каждая частичка глиняного колобка откуда-то пришла, куда-то стремилась, чем-то была раньше. Разве это обыкновенно?

Даже теперь каждый раз, когда приходилось размачивать высохшие ошметки прошлых работ, превращать их обратно в мокрую глину, Дарию восхищало всепрощение материала, с которым она работала. До обжига все можно отыграть назад, если выходит не совсем то. Можно замазать любую трещинку. Ваза хранит в себе память всех перемен – а видишь только результат.

Дария только-только отрезала последний на сегодня кусок глины, как зазвонил телефон.

Сполоснув и вытерев руки, она взялась за мобильник. Ага, Сара. Дария и Сара познакомились пару лет назад, когда Сариным близнецам был всего месяц от роду. Мэрион организовала группку добровольных нянек, чтобы дать Саре хоть немного продыху: поможем подруге освободить хотя бы одну руку. Дарию младенцы не слишком интересовали, ее жизненный опыт подсказывал, что дети в основном ползают по полу и пытаются жевать глину, но Мэрион ее уговорила. Нужны были пятеро, на каждый будний день. Дария и Сара отличались, как небо и земля – Сара совершенно домашняя, вся в муже и трех детях – но Дарии она ужасно понравилась. В ней было невероятное природное дружелюбие, а уж какие костюмы она делала детям на Хеллоуин! Из Сары получился бы дивный художник, отвлекись она на минутку от бесконечных бутербродов с арахисовым маслом.

– Дария, – давненько она не слышала у Сары такого радостного голоса, – я хочу тебя кое с кем познакомить. Можешь сегодня прийти к ужину?

У Сары на кухне царит хаос – птичий двор, да и только. Близнецы – Макс и Хилари – сидят в высоких стульчиках, вокруг мешанина книжек-картинок, винограда и печенья. Семилетний Тайлер тут как тут, елозит по полу грязными после футбола кроссовками. Сара вертится как белка в колесе: за детьми нужен глаз да глаз, ужин тоже сам собой не приготовится. Дария стоит у кухонного стола, обрывает листья кочанного салата.

– Ну, и кто же придет? – допытывается она.

Сара вытащила ломтики курицы из микроволновки, разложила по тарелкам. Близнецы завопили от нетерпения.

– Помнишь, я тебе рассказывала про брата, – голос подруги просто звенит от счастья. – Он все больше в разъездах, но на этот раз обещал, что останется подольше.

Дария не раз слышала о неуловимом Генри, Сарином брате-близнеце. После колледжа он уехал из дома с одним рюкзачком и редко-редко возвращался повидаться с семьей, только перед поездкой в новую страну – с неизвестным языком и незнакомой едой. Помнится, он был в Перу, а может, еще где. Открытки шли месяцами, а электронной почтой Генри не заморачивался. Сариных близнецов он видел в первый раз – вот как долго его не было.

– Ну, и как ему твои поросятки?

– Они его, конечно, обожают. Он им позволил залезть в рюкзак. А там было полно подарков. Теперь мне их не убедить, что в чемоданы не залезают. Правда, мне не скоро понадобятся чемоданы, – уныло добавила Сара, постукивая ножом по крышке банки с яблочным соусом, чтобы она наконец открылась. Послышались шаги, шелест гравия на дорожке.

– Ну что, детки, пора ужинать. – Она отодвинула книжки-картинки. – Дядя Генри пришел, молочка принес.

Дария глянула на дверь. Какой он будет, этот Генри – ей он представлялся мальчишкой, выпускником колледжа, – Сара столько всего рассказывала об их юности. Нет, перед ней стоял взрослый мужчина лет тридцати пяти, худой, загорелый. Глаза спокойные, глубокие, как омуты. Генри, как и сестру, не смущал кухонный хаос, только в его свободных движениях не было ни намека на Сарину усталость. Он потрепал две маленькие макушки и протянул сестре пакет молока. Джинсы потертые, майка совсем старая.

– Ням-ням, курочка, – это Максу и Хилари.

– Я – Генри. – Он повернулся к Дарии и протянул руку.

– Дария.

От него пахло полуденным пшеничным полем и вином.

– Чем помочь? – это сестре.

– Помоги Дарии с салатом, а когда Дэн вернется, будем ужинать.

Дария подвинулась, освобождая Генри место у кухонного стола. Он пристроился рядом с ней, взял нож и умелыми, четкими движениями начал резать морковку. Дария изумленно глядела на ровные, тоненькие кружочки.

– Да вы профессионал!

– Приходится готовить, когда нужда заставит. Но вообще-то я пекарь.

– Пекарь? Неужели? Хлеб печете?

Дария глянула на Сару, та хмыкнула и отвела глаза.

– Угу. – Генри взял редиску и маленький ножик. Пара точных движений, и редиска превратилась в розу. Он вручил ее Хилари, а Макс заорал, требуя такую же.

– Балда, – нежно сказала сестра. – Повар, конюх и плотник. – Дария, он мне мешает, забери его отсюда и покажи свою работу. Дария делает потрясающую керамику, Генри, она вообще-то знаменитость. В гостиной есть ее ваза.

– Сара не слишком изобретательна, – заметила Дария, выходя в соседнюю комнату. Она сняла вазу с верхней полки, куда ее убрали подальше от детей. Ваза в форме нижней половины песочных часов едва умещалась в ладонях. Зеленые и голубые завитки плыли по поверхности – то ли водоросли, то ли полоски неба.

– Прелесть какая. – Генри взял у нее вазу. – Похоже на вазы с осьминогами, только гораздо меньше.

– Именно, – удивилась Дария. – А вы откуда знаете?

– Видел, как в Греции в такие вазы ловят осьминогов.

– Он без ума от воды, – прокричала Сара из кухни. – Спроси его, где он живет?

– Где вы живете, Генри? – покорно спросила Дария.

– У причала в Истлейке.

– В плавучем доме?

– Ага, приятель уехал на год, а я сторожу. – И рассмеялся, глядя на ее загоревшееся от восторга лицо. – Интересно? Хотите посмотреть?

– Почему пекарь? – Дария и Генри расположились на складных стульях на палубе плавучего дома, закутались в зимние куртки и шарфы – так холодно, что видно дыхание. Время далеко за полночь, все вокруг затихло, только крошечные огоньки освещают рябь на воде.

– А почему керамист?

– Я первая спросила.

– Ну, я люблю все делать по утрам. – Он рассмеялся при виде ее физиономии. – Честное слово. Привык, когда по Америке путешествовал, ранним утром на дороге хорошо, никого больше нет. И свет такой особенный, солнце всходит над полями на Среднем Западе, каждый кукурузный початок освещает. Красота!

Дария кивнула. Она редко скучает по родным местам, но бескрайних полей ей порой не хватает.

– Деньги кончились, когда я добрался до маленького портового городка в Массачусетсе. Я понятия не имел, как хлеб пекут, но был готов работать спозаранку – а им нужен был кто-нибудь тесто замешивать. И мне понравилось. Понравилось вставать в четыре утра – это совсем не то, что вовсе спать не ложиться. Идешь себе по самой середине улицы и на луну глядишь. Понравилось приходить в булочную первым, включать электрические печи, отмерять муку и воду, принюхиваться к запаху дрожжей. Понравилось творить день из самых простых ингредиентов.

Он не сводил глаз с воды, а Дария сидела, обняв колени: холодно на ветру. Помолчали.

– Так почему керамист? Твоя очередь.

Дария ответила сразу же, ей не первый раз задавали этот вопрос:

– Люблю возиться в грязи.

Она рассмеялась, и смех далеко разнесся над водой.

Генри помолчал, а потом сказал задумчиво:

– Знаешь, никогда не встречал никого, кто бы так сильно старался быть непредсказуемым.

Дария сильнее стиснула коленки.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что от этого иногда устаешь не меньше окружающих.

Дария встала, потирая ладони, чтобы согреться.

– Нам обоим утром рано вставать.

Генри кивнул. Дария спустилась вниз забрать сумку, а затем снова вышла на палубу, руки в карманах куртки.

В воде что-то плеснуло.

– Что бы это могло быть?

– Просто качнуло, наверно. До свидания, Генри.

– Спокойной ночи. Удачи у гончарного круга.

Когда она, дойдя до конца причала, обернулась, он все еще сидел в кресле, вытянув ноги, и глядел на воду.

Дария с маху шмякнула глиняный колобок на гончарный круг, толкнула маховое колесо. Смочила руки, обняла ладонями уже чуть-чуть просевший шар, убедилась, что он в центре круга, вытянула глину, снова спрессовала, опять вытянула – руки вели знакомый диалог с глиной, прощупывали, нет ли дефектов, проверяли на податливость – ни дать ни взять первый разговор за коктейлем. Смотри повнимательней, и сразу поймешь, выгорит ли дело – зачем без толку время убивать?

В студии холодно – ничего не поделаешь, профессиональный риск. Мэрион всегда говорит, что Дария работает в морге, но в тепле глина слишком быстро сохнет. Проще напялить лишний свитер и вскипятить чайник. Неудивительно, что гончары лепят столько кружек – всегда хочется горячего чаю. В студии постоянно царит ноябрь, воздух тяжелый и влажный. Для лепки хорошо, а вот сохнет керамика слишком долго.

Большим пальцем Дария наметила вмятинку в центре комка глины, подушечками пальцев расширила и углубила отверстие. Прижала локти к бокам для устойчивости. Одна рука – пальцами вниз – внутри, другая формует наружную поверхность будущего изделия, большие пальцы соприкасаются на кромке. Кончиками пальцев наметила горизонтальные бороздки в глине. Ладони пошли вверх, и бороздки послушно потянулись следом. Дария слегка смочила пальцы и повторила движение, на этот раз помедленнее, одновременно уменьшая скорость гончарного круга. Многие керамисты предпочитают круг с электрическим приводом – меньше устаешь, и коленям легче. Но Дария любит ножной круг – сначала толкаешь посильней, потом движение выравнивается, обретает естественный ритм – союз ног, рук и вращающейся оси.

Неожиданно в дверь постучали. Никто никогда не заходит в студию, даже Мэрион не осмеливается, знает, что и для нее открыта лишь дверь квартиры.

Пришлось вытереть руки ветошью и пойти к двери. Продолговатый предмет, завернутый в белую тряпицу, лежит у порога. Даже сквозь материю от него исходит тепло. Дария вдыхает густой, золотистый запах свежеиспеченного хлеба, отрывает кусок от буханки и сразу же вгрызается, корочка хрустит на зубах, а под ней мякоть; теплый дух овевает лицо.

Тут же записка. Она гласит: «В семь вечера. На голодный желудок».

Более чем предсказуемо. Но приятно.

Генри отказался говорить, куда они идут. В конце концов они добрались до отделанного кованым железом кирпичного дома в старой части города. Когда-то это был самый центр, именно тут обосновались первые поселенцы, застолбили участки для первых лавок – Сиэтл был тогда последней остановкой по дороге на Аляску. Продажа золотоискателям необходимого снаряжения приносила больше денег, чем разработка горной породы или промывка золота. Тут, у самого края материка, смешались респектабельность, отчаяние и авантюризм. Сегодняшние старатели сидели по домам и играли на компьютерах, а нищие ловцы удачи подались к другим берегам. Дария попала в Сиэтл в двадцать лет, ей страшно понравился этот нервный город, но она давно уже не заглядывала в старые районы по вечерам, и теперь вокруг казалось мрачновато. Она поплотнее запахнула пальто и старалась глядеть только на белые огонечки рождественских гирлянд, увивавших деревья на бульваре.

Генри подбодрил ее улыбкой и открыл неприметную дверь где-то сбоку. Они попали на огромную кухню, заставленную серыми пластиковыми баками с надписями «пшеничная» и «высший сорт». Дария не спускала глаз с Генри, а тот уверенно подошел к большому металлическому котлу, приподнял прикрывающую его ткань и удовлетворенно вдохнул. На Генри было длинное черное пальто и небрежно повязанный шарф. Вся сцена была настолько безнадежно-изысканно парижская, что Дария немедленно расслабилась.

– Это и есть твоя пекарня?

– С пяти до одиннадцати утра пять дней в неделю. Пошли.

И он повел ее в коридор за пекарней, вверх по скрипящим деревянным ступеням с выцветшей розовой ковровой дорожкой. Застарелый запах табака мешался с ароматом хлеба. Наверху Генри нажал на фигурный звонок у матовой стеклянной двери. Открыли почти сразу же. В дверном проеме стоял высокий полный мужчина лет за тридцать в смокинге и мешковатых штанах.

– Генри, – обрадовался он. – Мой друг, вы заставляете мир так приятно пахнуть по утрам. Я рад, что вы пришли. А это кто?

– Меня зовут Дария. – Она протянула руку.

– Чудесное имя. Прелестное лицо. Я – Уильям. Добро пожаловать в Подпольный ресторан.

– Куда? – Она невольно понизила голос.

– Сама увидишь, – прошептал в ответ Генри.

Огромная, высокая зала, потолок метров шесть, не меньше, громадные многостворчатые окна – а за ними видны краны и контейнеры порта, и дальше вода. Дубовый паркет, не моложе самого здания. В дальнем конце залы кухня с гигантской шестиконфорочной плитой и вместительным холодильником. Рядом с духовкой весело потрескивает дровяная печь для пиццы. Крутая красная лесенка ведет на антресоли над кухней. Остальную часть залы занимают два длинных стола, при них – несколько старинных диванчиков и солидного размера кресел, в которых с удобством расселись посетители с бокалами вина в руках.

Генри взял со стола два бокала, вытащил из кармана пальто бутылку красного вина.

– Чудные карманы в этом пальто, – весело заявил он. – Бочонок поместится.

Дария оценила мягкий, насыщенный вкус вина с оттенком вишни и шоколада. В зале, несмотря на огромные размеры, было тепло. Утонув в креслах, Генри и Дария разглядывали остальных посетителей.

– Так Уильям здесь живет?

– Ага. Я его знаю, потому что с утра в пекарне он всегда первый за хлебом. И всегда знакомится со всеми новыми пекарями. Он – владелец здания.

Дария глянула на вихрь нестриженых волос, на обтрепанный низ мешковатых штанов.

– Программист, – объяснил Генри. – Бывший.

– Так теперь он шеф-повар?

– Нет, повар вот там. – Генри указал на маленького, худого человечка, семенящего по кухне, и назвал ресторан, о котором Дария только в журналах читала. Восемь столиков, заказывают за месяц, никаких меню. – Он там работает, но по выходным любит поэкспериментировать, вот Уильям и заманил его сюда. У себя Уильям собирает гостей в первый раз. Он носится с этой затеей, как с младенцем, но почти всегда устраивает ужин на новом месте. Еще до моего приезда это был старый склад, его на следующий день собирались снести. Пригласили поэтов, они писали стихи на стенах и ели руками.

– Неужели? – недоверчиво протянула Дария.

– А почему бы и нет?

Уильям держал в руке медный коровий колокольчик. Нежный звон призывал всех к столу.

Время приближалось к полуночи, на столах валялись салфетки и грязные столовые приборы, скатерти напоминали помятые простыни. Посетители откинулись в креслах, лениво допивая кофе, смакуя последний глоток портвейна. Кончики пальцев нежно касались белых тарелок, подбирая невидимые крошки шоколада – на десерт подавали посыпанные корицей трюфели. В воздухе еще чувствовались ароматы еды. Запах вился вокруг обнаженных плеч, гнездился в завитках волос. Ризотто с лисичками, сладковатое, густое, маслянистое, с сыром пармезан, свиная отбивная в белом вине с розмарином и чесноком. И, конечно же, хлеб – длинные белые батоны, их передавали руками, отрывали кусочки, макали в зеленоватое оливковое масло с вплавленными в него темными каплями бальзамического уксуса. Винные бутылки, давно перепутав исконных владельцев, переходили с одного конца стола на другой – словно проводники вдоль вагона поезда. Художники перезнакомились с букинистами, водопроводчики – с учеными. Блюда менялись, едоки пересаживались. В одном углу две головы, как оплывающие свечи, медленно клонились все ближе и ближе друг к другу.

Генри устроился рядом с Дарией на диванчике, их плечи едва соприкасались.

– Вот так ты и живешь? – Она очертила рукой и комнату, и собравшуюся компанию.

– Когда получается. – Генри помедлил. –  Но не всегда получается. Я помню, как ужасно боялся, когда в первый раз отправился в дорогу. Изображал, что мне море по колено, но на самом деле дрожал от страха.

– И что вышло?

– Я попал в Венецию. К этому времени путешествовал уже месяцев пять. Конец ноября, приехал – почти совсем стемнело, примерно как тут, туман и зябко. Камни мостовых ужасно холодные, сквозь подошвы ботинок пробирает. Вокруг ни души, только странная музыка – ниоткуда и отовсюду. Вдруг открываются двери церквей, выходят толпы народа, все в черном. Идут в одну сторону и меня за собой увлекают. А я понятия не имею, что происходит.

Доходим до Большого канала, там на другой стороне собор – Санта-Мария делла Салюте – весь в огнях. Толпа движется по мосту, и я уже на самой середине. Оглядываюсь назад и вижу тот мост, на котором нам бы положено стоять, – последний мост через Большой канал перед лагуной. А тот мост, где я, – его тут вообще быть не должно.

– Это как?

– Мне потом объяснили, что я попал на Чумной фестиваль, и через канал к Санта-Мария делла Салюте каждый год строят понтонный мост. А через пару дней разбирают. Я прошел по несуществующему мосту. После этого не так уж важно, боишься ты или нет.

Он улыбнулся, и Дария медленно улыбнулась в ответ:

– Хорошая история.

Пока они разговаривали, посетители принялись медленно, неохотно одеваться – шелковая подкладка пальто приятно холодит кожу, ароматы пряностей и духов мешаются между собой, выплескиваются в ночь.

– Устала? А то у меня есть план.

Она привычно приготовилась ответить шуткой, пофлиртовать – а потом передумала. То ли из-за вина, то ли просто поздний час, но неохота плести нити пикантного разговора. Интересно, что же он задумал, что хочет сказать?

– Хорошо, – кивнула она.

Внутри плавучего дома было тепло, свет полупритушен.

Дария сняла пальто, повесила на крючок у двери.

– Я-то думала, на лодках всегда холодно. Кругом вода и всякое такое. А тут жара.

– Профессиональный риск. – Генри шагнул на кухню. – Иди сюда.

Он наполнил водой облупленный чайник, поставил на плиту. Достал из холодильника белый пластиковый контейнер, открыл крышку, удовлетворенно вдохнул.

– Вот понюхай, – подвинул поближе к ней. Дария наклонилась, и мир исчез, остался только туннель с белыми стенками. А внутри масса, похожая на овсяную кашу, – поднимается к ней, чуть-чуть подрагивает. Она вдохнула запах: сложный, ускользающий, сладковатый и в то же время резкий – песок, море, солнце. Припомнился горе-хлеб амишей, но этот совсем другой.

– Что это?

– Хлебная закваска. Друг дал – ей больше ста лет. – Генри даже не пытался скрыть гордость в голосе.

– Как так?

– Кормишь ее, она живет.

– Как домашнее животное? – удивилась Дария.

– Понимаешь, сто лет назад эта закваска кому-то выжить помогла, – назидательно произнес Генри. – Добавишь муку, воду, соль – и готов хлеб. Рассказывают, что золотоискатели на Аляске спали в обнимку с закваской, чтобы она не замерзла, а в семьях первых поселенцев женщины передавали закваску из поколения в поколение. Знаешь, что самое классное?

До чего же здорово – голос у него просто звенит от волнения. Трудно себе представить, что кто-то в час ночи может с таким восторгом рассуждать о закваске.

– Закваска собирает из воздуха бактерии, которых там полно – и в разных местах бактерии разные. Понюхать закваску – все равно что ощутить аромат всех тех мест, где она побывала.

Дария снова взяла в руки контейнер, наклонилась пониже. Совсем не похоже на глину, хотя тоже пахнет прохладой и чем-то резковатым, металлическим. Но у глины запах спокойный, а закваска вся в движении. Где же она скиталась? Как угадать запах тех мест, где путешествовал Генри?

Генри пощелкал переключателями духовки и повернулся к Дарии:

– Хочешь испечь хлеб?

Тесто поднималось в керамической миске рядом с духовкой – тут теплее. Дария смотрела, как Генри разводит сухие дрожжи в теплой воде, добавляет чуточку меда, размешивает, и дрожжи пенятся и пузырятся, плывут мягкими коричневатыми облачками.

Он добавил закваску, щепотку соли и стал – стакан за стаканом – сыпать муку.

– Люблю чуть-чуть менять старые рецепты, – ухмыльнулся он. – Пусть теперь поднимется немного.

Генри налил кипяток в две кружки с пакетиками ромашкового чая и протянул одну Дарии. Со своей пошел в салон, Дария за ним.

– Самый лучший момент. – Генри удобно расположился на диванчике. – По запаху всегда можно понять, как поднимается тесто. Когда печешь, совсем другое дело. Тоже хорошо, но тут что-то совсем особенное. Наверно, потому что надо просто ждать, не знаю.

Дария сбросила туфли, уселась напротив него, вытянув ноги. Она глядела на воду. Кто знает, который сейчас час. Генри взял ее ногу, потянул к себе и принялся массировать ей лодыжки, подъем. Большой палец двигался в такт тихому покачиванию лодки.

– Люблю домики на воде. Они напоминают мне о рыбачьем домике моего деда. Мы туда часто ездили. Я брал моторку, уплывал на середину озера, притворялся, что рыбачу. А на самом деле просто спал. Мне нравилось, как вода качает лодку.

– Угу… – Его большой палец продолжал разминать стопу.

– Так откуда взялись вазы с осьминогами?

Дария удобно привалилась головой к спинке диванчика.

– Когда мне было шесть лет, – наконец начала она, – папа повел меня в музей, на выставку древнегреческой керамики. Там была ваза с осьминогом. Понятия не имею, почему – я была совсем маленькая, но в эту вазу ужасно хотелось сложить все свои секретики. Такая теплая, красноватая терракота. Хрупкое, точеное основание, так дивно круглится, а горлышко узкое. Страшно хотелось до нее дотронуться. Просто невыносимо. Когда я стала работать с глиной, только такие вазы и мечтала лепить.

Дария подняла голову.

– Мама всегда удивляется, почему я не леплю ничего более полезного. Ее даже не утешает, что я прилично зарабатываю этими вазами.

– В чем-то я ее понимаю. – Лицо Генри хранило невозмутимую серьезность. – Что-то не припомню, когда мне в последний раз удалось выловить осьминога.

Дария вскинула голову и заметила смешинку в его глазах.

– Знаешь, мне это даже в голову не пришло, – давясь смехом, выговорила она.

Воцарилась тишина. Что-то изменилось, совсем другой запах из кухни. Теплые ладони массировали ступни, а она закрыла глаза и вдыхала этот новый аромат. Когда она снова заговорила, голос тоже был другой, глубже и ниже:

– Мы с папой ходили в музей – мы туда ходили, потому что мама стала нас выпроваживать из дома по воскресеньям, меня и папу. Мне тогда было лет пять, не больше. Ей нравилось печь хлеб, а мы мешались под ногами.

Вот мы с папой и уходили – в музей, в парк, в кино. Мне с ним было хорошо. Потом мы возвращались домой, в дом, весь пропахший хлебом. Мама была такая довольная. Даже разрешала мне съесть кусок до ужина. И каждый раз мне казалось – ну все, она такая счастливая. И всегда будет счастливая.

Но наутро она снова становилась сердитой и строгой и беспрерывно меня ругала. Я все удивлялась, почему она не печет хлеб каждый день. Папа в конце концов не выдержал и сбежал. Хотел меня взять с собой, но мама не позволила. До сих пор не понимаю почему.

– А когда ты ее последний раз видела?

– Я сюда приехала после колледжа, повидаться с Мэрион. Так тут и осталась. Ездила домой пару лет назад, на бабушкины похороны.

– Ты по ней скучаешь?

– По кому?

– По маме.

Дария даже не ответила.

Генри глянул на часы, было еще темно. Тесто благоухало на весь плавучий дом.

– Пора за работу.

На кухне Генри наклонил миску, тонкой пластиковой лопаткой отлепил тесто от стенок и вывалил на мраморную столешницу. Раздувшаяся масса, по цвету и виду все еще похожая на вчерашнюю овсянку, чуть подрагивала на доске.

Дария поглядывала на тесто весьма скептически: по ее представлениям, ему полагалось быть мягким, белым и упругим – все мастера выпечки сравнивают тесто с гладкой детской попкой. А это тесто было похоже на раскисшую игрушку из папье-маше.

– Может, что-нибудь еще добавить? – спросила она неуверенно.

– Все путем, давай, берись за него с боков.

Стоило ей коснуться теста, как оно тут же прилипло к коже, схватило за пальцы, жадное, густое, обволакивающее. Она попыталась освободиться, но тесто не отпускало, тянулось за ней, как прилипшая жвачка. Глина совсем другая.

– Что-то не так. Может, муки добавить?

– Так и надо. Поднимай и тяни.

Тесто отвратительно свисало с пальцев длинными прядями, болталось, как уцепившийся когтями котенок.

Кусочки теста норовили прилипнуть к рукавам. Не зная, что делать, Дария стряхнула тесто с правой руки и с помощью бедра подтянула рукав. Генри заметил татуировку, спиралью уходящую к локтю.

Дария лукаво взглянула на него. Ситуация знакомая, посмотрим, как дело дальше пойдет. Реакция бывала разная – смотрели с любопытством и похотливо облизывались, сразу приставать начинали, а то и широту взглядов демонстрировали, впрочем, не без самодовольства.

Генри улыбнулся, задрал короткий рукав футболки.

– Соломоновы острова. – По плечу вился замысловатый черный узор. – Техас. – И показал на другое плечо.

– Мы квиты, – улыбнулась она, – а с этой гадостью что делать?

Руки были по-прежнему в тесте.

– Ничего-ничего, – ободрил Генри. – Шваркни посильнее.

– Что?

– Шваркни о столешницу.

Дария смотрела, как тесто медленно стекает на мраморную поверхность.

– Нет, так делу не поможешь. Надо как следует шмякнуть.

– Неужели? – Она подняла глаза на Генри.

– Давай-давай, ему больно не будет.

Дария подцепила тесто обеими руками, потянула, оторвала от мраморной столешницы. Подняла повыше и со всего маху ударила им, как мокрым полотенцем. Хороший получился звук, громкий.

– Отлично. Теперь сложи вдвое и стукни еще разок-другой.

Дария снова бросила тесто на столешницу. Чпок. Сложила. Чпок. Снова сложила. Тесто менялось под руками, становилось гибким, упругим. Но ей все казалось, оно сейчас заорет от боли. Как же можно его так кидать?

– Может, муки добавить или еще чего?

– Все хорошо, мы почти у цели, – невозмутимо ответил Генри. – Напитываешь тесто воздухом, и прямо на глазах возникают цепочки клейковины. Очень красиво.

Дария стряхнула тесто с рук и отступила.

– Теперь ты.

Он кивнул и подошел поближе, осторожно подцепил ладонями расплывшуюся массу. Вытянул, сложил – движения привычные, любовные – снова и снова, снова и снова. Тесто, руки, воздух – все вместе. С каждым движением тесто все легче отставало от столешницы. Она глазам не верила, глядя, как сглаживается грубая фактура. Тесто теперь было ровное и белое, оно растягивалось и сжималось в такт его дыханию.

– Потрясающе.

– Один француз научил. Я даже не представлял себе, до чего оно живое. Просто как щенок. А теперь пора лепить буханки.

Генри отделил половину теста, завернул края внутрь, один на другой, скруглил ладонями. Дария завороженно следила за процедурой – тесто с явным удовольствием слушается его рук, покорно принимает нужную форму.

– Твоя очередь.

Дария смыла ошметки старого теста, насухо вытерла руки. Подошла поближе, положила чистые ладони на тесто. Мягкое, зовущее, полное воздуха. Она закрыла глаза, припоминая движения Генри. Слегка согнула ладони, подцепила тесто с двух сторон, придавая форму. Тесто теплое, как ее кожа.

Она открыла глаза и посмотрела – сначала на буханку, а потом на Генри.

– Ты только глянь, – и потянулась за поцелуем, таящимся в его улыбке.

Дария лежала рядом с Генри, вдыхая запах печеного хлеба, наполнивший все вокруг – плавучий дом, мужчину в постели. Теплая сладость, летнее поле, терпкость вина. Вот бы духи такие, как этот хлебный дух – только ведь духами не опрыскаешь все тело – а тут этот запах везде, пропитал волосы, руки, широкую, теплую грудь.

Наверно, и от нее точно так же пахнет. Она поднесла запястье к носу, а потом уткнулась Генри в шею, не в силах надышаться его запахом.

– Ты как?

– Счастлива.

– Типичная реакция на хлеб, – ухмыльнулся он.

Ноги вращают гончарный круг, руки обхватили шматок глины. Весь день идет дождик. Капли стучат по водосточному желобу, выводят негромкую мелодию, заливают огородик, по зимнему времени пустой. Старенький плеер стоит на полке, крутится диск, подаренный Генри. Низкий, грудной, почти мужской голос певицы перекатывается гравием по проселочной дороге. Музыка и страсть сливаются, ничто больше не сдерживает мелодию – тут и детская радость, и горе вдовы, и гнев мужчины в мире, где обратно хода нет.

Дария толкает гончарный круг, мокрыми ладонями ощущает движение глины. Руки растягивают глину и снова осаживают, та податливо слушается. Большие пальцы все расширяют и расширяют полость, превращают глиняный колобок в вазу.

Январь. Воскресенье. За окнами плавучего дома – холод. Над заливом стелется низкий туман. Дария только что вытащила две буханки хлеба из печки. Что за наслаждение – кухня теплая, да и через прихватки жар пробивается. Буханки коричневатые, округлые, хорошо пропеченные.

За последние месяцы она по-настоящему навострилась печь хлеб, хотя поначалу ее неудачные попытки приводили в восторг только чаек. Она радовалась выходным, веселому хороводу на кухне и в постели, тесту, медленно превращающемуся в буханку хлеба. Самое приятное – засунуть хлеб в печку и улечься вдвоем в постель в каюте над кухней. Голова на плече у Генри, а он рассказывает замысловатые истории об опасных приключениях и милосердных странниках. Сказания о путешествиях и запах свежеиспеченного хлеба постепенно заполняют плавучий дом.

– Может, и мы куда-нибудь поедем? – спрашивает она, и они обсуждают далекие города, куда отправятся вместе, тамошних людей. И неспешный разговор укрывает ее теплым одеялом.

Генри всегда умудрялся закончить историю ровно в тот момент, когда хлеб пора было вынимать из печки. Сегодня буханки особенно удались, наконец-то она все сделала, как надо. Зазвенел телефон, Генри что-то тихо ответил.

– Это Мэрион. – Генри спустился по лесенке в кухню. – Она тебя искала. Твоя мама приехала, и Мэрион спрашивает, придем ли мы на ужин. Я сказал, придем.

И все это как бы между прочим, словно грабитель, который объясняет, что нечаянно забрел в банковский сейф в поисках мужского туалета.

– Что? – напряглась Дария.

– Я думал, ты не будешь возражать.

– Не смей за меня решать.

Она взяла в руки буханку с твердой, равномерно коричневатой корочкой. Дария вышла на палубу и принялась крошить хлеб. Чайки ринулись к ней с восторженными криками.

– Может, пора уже дать ей шанс? – Генри возник у Дарии за спиной.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – в голосе металл. – Ты всюду ездишь – знакомишься с людьми. А потом уезжаешь. Они не таскаются за тобой всю жизнь, не липнут к тебе. Тебе с ними больше не надо встречаться.

– Ты, конечно, с матерью только на днях виделась.

Как холодной водой окатил. Сразу же осекся, сказал только «прости меня» и ушел с палубы.

Когда Дария вернулась в кухню, Генри, спиной к ней, резал вторую буханку. Намазал ломоть маслом и, не глядя, протянул ей. Кусок еще совсем теплый.

– Я полагаю, что к ласковым словам ты еще не готова?

– Прости, пожалуйста. Поэтому-то я и не хочу идти. Видишь, во что я сразу превращаюсь.

– Я с тобой пойду.

– Тебе не понравится то, что ты увидишь.

– Ты или она?

– Обе.

– Тогда я буду воображать, что встретил незнакомку, и вернусь домой к Дарии.

Они решили пройтись пешком, Генри сказал, что неплохо бы прогуляться и остыть – даром что вечер ясный и холодный. Дария в три слоя обмотала шею шарфом. Его подарил Генри на Рождество.

– Тебя прямо не видать, – оценил он.

– Хотелось бы. – Она прислушивалась к собственным шагам по холодному тротуару. Он засунул ее руку в перчатке себе в карман.

До дома Мэрион было не так уж далеко, но за это время и легкие, и лицо полностью проветрились. Они поднялись по ступеням и, нетерпеливо топая ногами, позвонили в дверь.

Открыла мать Дарии. Она глянула на них, на пустую улицу.

– Пешком пришли? Там же страшно холодно.

Мэрион приготовила тушеное мясо с картофельным пюре – редкое блюдо на ее столе с тех пор, как у мужа, Терри, подскочил уровень холестерина. Генри и Дария принесли свежеиспеченный хлеб. Пришлось его согреть в духовке – уж больно холодное было путешествие. Напоследок каждый взял еще по куску хлеба. Терри с довольным видом вытирал тарелку корочкой.

– Генри, – заявила мать Дарии, – мне Мэрион сказала, что вы – пекарь.

Дария на своем конце стола немного напряглась и потянулась за бокалом.

– Да, в этом мы с вами, говорят, похожи.

– Похожи?

– Мне тут все уши прожужжали про то, как вы пекли хлеб, когда Дария была маленькой.

Мать Дарии только головой покачала.

– Вы, наверное, любите хлеб, – попытался подбодрить ее Генри.

– Наверно. – Она подвинула к нему корзинку с хлебом и встала из-за стола. – Пойду посмотрю, что делается на заднем крыльце.

Она вышла, а Дария спросила Мэрион:

– Еще не бросила?

– Нет. – Мэрион взглянула на мужа. – Терри от этого с ума сходит.

– И хлеб разлюбила? Она же на него чуть ли не молилась.

Теперь удивилась Мэрион:

– Да? Не помню что-то. Наверно, уже после моего отъезда. – Мэрион замолчала, припоминая. – Вот картины я помню.

– Картины? – Дария положила вилку.

– Ага, в ее студии, она там все время торчала. Я еще совсем маленькой была. Она даже иногда меня забывала в школу отвезти.

– Студия? Какая студия?

– Ты права. – Мэрион немножко расстроилась. – Ты студии не видела. Там же была твоя комната.

– И ты мне ничего не сказала?

– К слову не пришлось, прости, пожалуйста. Когда ты немного подросла, все уже подзабыли об этом.

Мать Дарии стояла на заднем крыльце и курила. Она куталась в старый свитер Терри. Дария принюхалась – наверно, уже вторая сигарета. Постояла минутку, потом вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

– Скажи мне, наконец, что я такого сделала.

– Дария, не болтай глупостей, ты не подросток. – Мать, конечно, была права.

Дария переминалась с ноги на ногу.

– Скажи мне, что я такого сделала. Сколько себя помню, никак не могла понять, в чем я виновата.

За стеклянной дверью показалась Мэрион с грудой тарелок. Она замерла, но Терри, который шел вслед за ней, легонько подтолкнул ее в сторону кухни.

– Ты тут совершенно ни при чем, Дария.

– Как это так?

– Ты… ну, просто так вышло. – Мать Дарии стряхнула сигарету за перила, проследила за упавшим на траву пеплом. Дария молчала.

– Твой отец потерял работу, года два не работал. Ты этого помнить не можешь, он не хотел, чтобы ты знала. Но тогда он просто ни о чем другом думать не мог. И в ту ночь… В любом случае я сама виновата. Мне оставалось только повзрослеть и стать настоящей матерью.

– И ты бросила рисовать? – Дария пыталась представить себе, на что это похоже – никогда в жизни больше не притронуться к глине, не войти утром в неприкосновенную тишину студии, не играть в воображении с очертаниями, формой и цветом. – Ужас какой!

– О да!

– Но можно же и детей рожать, и картины рисовать?

– Такой был уговор.

– С папой?

– Нет, ему не пришлось ничего говорить. Я сама все решила.

– Мама… – Дария шагнула поближе.

– Теперь ты, наверно, понимаешь, – легко и непринужденно продолжала мать, – почему мне хотелось, чтобы ты занималась настоящим искусством.

Дария и Генри возвращались домой на автобусе. Мэрион вызвалась подкинуть их на машине, но Дария отказалась. На следующей остановке в автобус вошли двое, отец с маленькой дочкой. Дочка обнимала плюшевую обезьянку – длиннющие ноги и болтающиеся руки. Девочка непрерывно щебетала – ступеньки высокие, монетки для автобуса у них есть, на улице темно, может, они даже фей увидят в окошко, если, конечно, феи не догадаются, что на них глядят.

Эти двое нашли свободные места и сели. Девчушка продолжала весело болтать, слова лились ярким, сверкающим потоком, как леденцы из хлопушки с конфетами. Но Дарию больше всего поразило выражение лица мужчины – он откровенно любовался дочкой и весь светился любовью.

– Посмотри на них, – шепнула она Генри.

– До чего же красиво, – улыбнулся он.

– Мама на меня так никогда не посмотрит. Никогда.

Генри взглянул на Дарию.

– Кто знает, – чуть погодя тихо сказал он.

Она не отвела глаза.

– Ну, и что мы будем теперь делать? – наконец спросила Дария.

– Расскажи мне что-нибудь. Твоя очередь.

Дария помолчала. Начался дождь, и черная мостовая засияла в свете уличных фонарей. Автобус заурчал, трогаясь с места, и поехал дальше. Девочка, сидящая впереди, затихла и уставилась в окно.

– Давным-давно, – начала Дария, – моя сестра испекла шоколадный торт. Высоченный, в три слоя…

Сара

Малышкой Сара обожала ездить с мамой в аэропорт и встречать гостей – друзей или родственников. И непременно вместе с братом-близнецом Генри. Приезжаешь заранее и, уютно устроившись в жестком пластиковом кресле у выхода на посадку, глазеешь на пассажиров. Усядешься, сбросишь туфельки, болтаешь босыми ножками, которые и до пола-то не достают, и разглядываешь звериный парад – так они с Генри называли проходящих мимо людей. Есть пассажиры-птицы: шарф развевается, сумка на длинной лямке порхает за спиной, а сами на полной скорости влетают в объятия родных. Есть скромные пассажиры-жирафы, тянут шеи, глядят в надежде поверх голов – вдруг их все-таки тоже встретят. Пассажиры – полярные медведи головой влево-вправо не крутят, с размаху плюхаясь в житейское море.

Они с Генри обожали эту игру. Самое лучшее – отыскать в толпе уверенного в себе, полного любопытства пассажира-дельфина. Такой по жизни не идет, а словно плывет играючи. Даже воздух вокруг людей-дельфинов другой – насыщен кислородом, посверкивает искрами. Как вот та молодая женщина, на плече болтается камера, наряд потрепан долгим путешествием, а на загорелом лице широкая улыбка.

Если Сару спрашивали, кем она хочет быть, когда вырастет, она всегда впадала в замешательство. Но там, в аэропорту, вдруг решилась – хочу стать женщиной, сходящей с трапа самолета.

Пойдя в школу, Сара поняла, что год делится на две части. Есть школьная часть – они с Генри и папой, упаковав завтраки, отправляются в школу, Сара и Генри – учиться, чему уж их там учат, а папа – учить физике в старших классах. В конце дня мама готовит ужин, близнецы делают домашку, а папа сноровисто готовится к завтрашнему уроку. Закончив с этим делом, он вытаскивает большие ватманские листы и чертит – зубчатые колесики, штурвалы и рули, паруса, понтоны и паровые машины.

Потом наступало лето, папа-учитель откладывал ручку с красными чернилами, убирал тетрадки и книжки. И нырял в гараж, словно мальчишка в первый день каникул, норовящий первым прыгнуть в только-только открытый по летнему времени бассейн. Отец резал по металлу, что-то к чему-то приваривал, и по всей округе стоял шум, как от кошачьего концерта. Чертежи, в которые близнецы не раз заглядывали, стоило только папе отвернуться, превращались в механические конструкции, длинноногие штуковины с гигантскими колесами или изящные устройства со сверкающими металлическими боками и яркими крылышками.

К концу августа отец загружал свои творения в прицеп пикапа и уезжал. Возвращался он через несколько дней, веселый и загорелый. У механических игрушек не хватало колес, зато вмятин появлялось с избытком.

Пока папа путешествовал, малыши, Генри и Сара, оставались дома с мамой. Она то и дело недовольно спрашивала отца, зачем он убивает столько времени на эту чушь, когда можно было бы заняться чем-нибудь полезным, например крышу починить, а то скоро дожди пойдут.

– Вспомни главный девиз гонок, Лайла, – каждый раз улыбался отец и жарил малюсенькие, с пятак, оладушки. Дети складывали их в многоярусные башенки и поливали сверху сиропом – он так забавно капал вниз.

Больше всего на свете Сара и Генри любили подглядывать за отцом – чем это он там, в гараже, занимается. Они забирались на ящики и всматривались в полумрак за пыльным стеклом; они всегда готовы были отнести отцу стакан холодного лимонада (и тут же доложиться друг другу, не замечено ли чего интересненького). И вот настало лето, когда им исполнилось восемь. В одно прекрасное утро отец, будто между прочим, спросил за завтраком: «Поможете мне сегодня?»

Конечно, они и раньше бывали в гараже, но теперь они тут по праву, они помощники, совсем другое дело. Сара даже размечталась о рабочем комбинезоне и фирменной бейсболке. И чтобы была нашивка с именем. Но Генри с отцом уже взялись за кусочки металла на столе, и она быстренько переключилась с фантазий на реальность.

«Чтобы собирать модели для гонок кинетических скульптур, – объяснил отец (каждое слово звучало, словно написанное с заглавной буквы), – нам понадобится физика. Всякая конструкция оценивается не только с точки зрения эстетики – красивого вида и внешней отделки. Нет, механизмы проверяют на прочность и скорость – а им надо преодолеть кучу препятствий, по земле и по воде, через грязь и песок. Впрочем, для успеха гонки необязательно дойти до конца, но все же обидно, если созданный тобой шедевр просто-напросто утонет по дороге».

Разбираться приходилось во многом – тут и равновесие, и сила тяжести, и инерция. Мысли о физике мешались с размышлениями о собственном теле – Сара пошла в рост, все в ней изменялось, перестраивалось, ступни увеличились, ноги стали длиннее, и с каждой переменой менялось что-то внутри.

Отец объяснил, почему у некоторых моделей треугольное основание – так получается прочнее, хотя скорость и снижается. Сделаешь конструкцию поизящней, она потеряет плавучесть. С грязью вообще ничего не поделаешь, против грязи есть только одно средство – терпение.

Сара унаследовала от матери практический ум и сразу же сказала, что человек сам по себе, без этих всяких железок и деревяшек, огромных искусственных цветов и звериных голов из папье-маше, наверно, обгонит всех остальных.

– Ну, конечно, – согласился отец. – Только так неинтересно.

Сара и Генри умоляли, чтобы их взяли на гонки. Мама боялась, что они еще слишком малы, но папа решительно объявил, что придется ей поехать с ними и самой за всем приглядеть. В конце августа все четверо устроились в пикапе – багажник забит снаряжением и палаткой, а сзади длинный прицеп – и вперед по берегу Тихого океана, где мимо пляжей, где через леса.

По дороге мама рассказывала им всякие истории про здешние места. Сначала она просто читала вслух из путеводителя, но на какой-то заправке книжка таинственным образом исчезла, и чем дальше они отъезжали от дома, тем причудливей становились мамины истории. В рассказы вплетались иные миры, с гномами и троллями, живущими в дуплах огромных, древних деревьев, миры, где из земли после дождя вырастали не только цветы. По вечерам они ставили палатку, и отец, который дома почти никогда не готовил, кашеварил у костра. Он мастерски жарил колбаски. Жир стекал в огонь, горящие ветки выбрасывали столпы искр и шипели. Маршмеллоу на глазах покрывались ровным загаром, зажмешь их между двух печенюшек, шоколадная глазурь подтаивает от жара – вкуснота. После ужина при свете походной лампы в палатке начиналась игра в карты. Генри все время придерживал семерки, ему особенно нравилась эта цифра. Потом все вместе устраивались на ночь, и посапывание спящих перекликалось с тихими шорохами снаружи: мелкие зверушки пробирались через подлесок и шуршали во мху под деревьями.

На третий вечер они добрались до старого порта, построенного еще в Викторианскую эпоху. Удивительно даже – дальше как будто ничего нет. Дойдя до городка, дорога просто-напросто уперлась в воду. Высокие, важные, искусно изукрашенные кирпичные дома на главной улице словно застыли во времени. Появись сейчас старинный экипаж, превратись асфальтовая дорога в булыжную мостовую прямо под шинами их автомобиля, Сара бы и глазом не моргнула. Того и гляди, из бара, через двери с цветными стеклышками повалят пьяные матросы. Прямо как на съемочной площадке. Впечатление усиливалось костюмами прохожих. Чего тут только не было – от викторианских турнюров и цилиндров до свободных балахонов-варенок с разводами всех цветов радуги. Мимо прошла троица – Страшила, Железный Дровосек и Трусливый Лев. Они заметили Сару и бросились к ней, умоляя стать их Элли. Но отец объяснил, что у них задуман семейный наряд, и без нее не обойтись. Он, правда, наотрез отказался рассказывать детям про их костюмы – ничего, потерпите до начала завтрашней гонки.

Наутро – их первая гонка вот-вот начнется – отец разбудил детей спозаранку. Протянул обоим белые лабораторные халаты. У самого – дико растрепанные волосы, а на носу гигантские очки в черной оправе.

– Готовы? Безумные ученые, вперед!

Сара и Генри не переставали улыбаться – полный восторг. Все вместе они вытащили из прицепа их конструкцию, полюбовались удлиненным, стильным капотом, подчеркивающим гениальную минималистичность велосипедной рамы с несколькими сиденьями. Над рамой развевались белые полотнища, соревнуясь по красоте с замысловатыми деревянными ножками – как у кузнечика, – на них настоял Генри. Они подкатили свое творение к старту, рядом оказались гигантская фиолетовая птица, причудливой формы экипаж с механическими лошадками, помесь велосипеда с элегантно-ребристым металлическим ежом и желтенький пучеглазый аэроплан – вылитая божья коровка.

– Эксцентричнее некуда, – заметила мама, но Сару эти слова не обманули – в голосе скрывалась добрая улыбка. Еще вчера она углядела, как родители держались за руки, думая, что их никто не видит.

– Все готовы?

Тубы изрыгнули забавный звук, запищали клоунские дудки.

– Отлично, но прежде чем…

Неумелая барабанная дробь вызвала громкие смешки.

– Какой у нас девиз? – прокричал распорядитель гонок.

Толпа что-то неразборчиво проревела в ответ.

– Что они говорят? – спросила Сара отца, и тот улыбнулся:

– Они говорят: «Взрослым надо веселиться, чтобы детям захотелось вырасти».

Десять лет кряду каждое лето было до отказа заполнено отвертками и гаечными ключами, велосипедными и лодочными деталями. Сара и Генри мечтали о полетах и заплывах и летели наперегонки под горку в машинах, смахивающих на бабочек, или на велосипедах, похожих на маленькие лодочки, плывущие по воздуху.

Десять лет кряду каждую зиму они ждали той минуты, когда отец посмотрит на них горящими глазами, скажет: «У меня идея», – и все закрутится снова.

Будущего мужа Сара встретила в колледже, в первый же год. Они оба занимались в классе художественной фотографии и были напарниками в лаборатории. Дэну просто понадобился еще один факультатив, но сразу стало понятно: он умеет поймать момент. Фотографии Дэна притягивали, заставляли погрузиться в историю, запечатленную на фотобумаге.

Дэн потом говорил, что у него с самого начала была фора – куча времени наедине с Сарой в темной комнате со стойким запахом фотореактивов и неяркой красной лампой. Но фора ему была не нужна. Сара влюбилась в него сразу, в ту минуту, когда увидала эти пальцы, нежно вытягивающие проявленную пленку из металлического бачка. Пальцы бережно касаются ребер негатива, лицо горит ожиданием: поскорее бы увидеть, что же все-таки появится на фотографии. Всегда заранее знаешь, что будет на снимке, считают фотографы, но Дэн с этим не согласен. Половина удовольствия в неожиданности – кто знает, что ты там такого наснимал, какая катавасия попала на пленку.

Когда Дэн, несмотря на все уговоры преподавателя, понял, что фотография все-таки хобби, а не профессия, и решил специализироваться на архитектуре, чтобы было чем кормить Сару и будущих деток, она с облегчением спряталась у него под крылом: он такой практичный. Они поженились, как только окончили колледж.

С самого начала Саре хотелось поскорее завести ребенка, хотелось быть с Дэном, желание влекло ее, как могучая река, глубокая и чувственная. Особенно в середине цикла. В начале и в конце цикла она превращалась в тонкий, невесомый листок бумаги, того и гляди унесет ветром. Потом ее снова подхватывал поток, и она ныряла в него с размаху. Дэн был под боком, проведешь легонько кончиком языка по выступающим лопаткам, коснешься пальцами длинных, мускулистых ног. Доктор Джекил и миссис Гормон, смеялся Дэн, но был совсем не против окунуться в этот стремительный поток. Щедрая, могущественная, точно знающая, чего она хочет, – именно такой он ее любил.

С огромным трудом им удалось удержаться от деторождения и дождаться, пока Дэн окончит архитектурную школу. Теперь можно позволить себе что-нибудь пошикарнее однокомнатной квартирки и побитого «Фольксвагена».

Саре понравилось состояние беременности, тайна ожидания. Кто там внутри, что отпечатается на фотографии? Они с Дэном ходили в кино и читали титры в поисках имени для ребенка. Дэн писал понравившиеся имена на кусочках бумаги и в шутку выкладывал их на Сарин огромный живот – подходят ли. В выходные они красили комнату для ребенка, по вечерам собирали детскую кроватку. Сара снова и снова влюблялась в руки мужа – как он держит малярную кисть или отвертку, как кладет ладонь ей на поясницу – и все без малейшего усилия.

Большинство беременных, как известно, предпочитают пресное острому, но ей, наоборот, безумно хотелось всего пряного и пикантного. Кинза и кумин, жгучий красный перец, рыбий жир, настоянный на паприке, и самый что ни на есть острый соус из Нового Орлеана: поешь, и сразу прошибает пот. Она рылась в пряностях, выискивая что-нибудь новенькое, а непрерывно растущий живот плыл впереди носовой фигурой корабля, открывающего новые земли. Дэн улыбался ей во время ужина, но она вскоре заметила, что на работу он с собой берет что-нибудь совсем из другой оперы – банан да йогурт. И таблетки от изжоги. Оба вздохнули с облегчением, когда родился Тайлер и доктор велел прекратить баловаться пряностями – а то у ребенка будут колики. Теперь все вокруг было белое – молоко, пеленки, облака.

Занятая своим внутренним путешествием, она не очень скучала по брату. Генри сразу после колледжа пустился в путь – рюкзак на плечах, до смешного мало денег в кармане и билет в один конец куда-то в Азию. Письма шли невероятно долго, а когда приходили, он уже оказывался в другой стране. Суть увиденного переплавлялась в слова на тонкой почтовой бумаге. Вот еле различимый красноватый храм призраком встает из озера; рисовые террасы с неровными извилистыми границами спускаются по склону горы – им две тысячи лет, не меньше. Вот каменный Будда, такой огромный, что, по словам Генри, можно вытянуться во весь рост на его протянутой ладони; каменные ступени устланы желтыми листьями гинкго. Саре доставались моментальные снимки из жизни брата – идешь по коридору гостиницы, заглянешь в одну комнату, заглянешь в другую, только посмотришь, как дверь закрывается.

Отвечать бессмысленно, он уже где-то еще. Да и о чем писать? Как рассказать о ее жизни, о неподвижной роскоши материнства? Ничего же не поймешь, пока не возьмешь маленького на руки.

Близнецы, если честно, оказались для Сары и Дэна полной неожиданностью. И не вполне запланированное зачатие, и двойная нагрузка. Тайлеру только-только исполнилось пять, Дэн в своей архитектурной фирме неуклонно продвигался по службе. А тут ни с того ни с сего жизнь заполнилась до отказа – и дом маловат, и рук вечно не хватает.

Но Хилари и Макс уже родились, обратно не отошлешь. Переезд в новый дом лишь усилил полнейший хаос – более неподходящего времени не придумаешь. Близнецы родились раньше срока, и им была всего неделя от роду, а тут пеленки по ошибке запаковали так, что коробка нашлась, только когда они уже пошли в детский сад. Зато все такое новое, незнакомое, можно подумать, путешествуешь по чужой стране.

Сара просто представить себе не могла, что бы она делала без вовремя появившихся подруг. Мэрион, жена начальника Дэна, попросила Кейт, Кэролайн и Дарию по очереди помогать с детишками. Ну и, конечно, была еще Хэдли, Сарина ближайшая соседка. Только они переехали, как Хэдли прямо через лужайку протопала к дому. Вошла и сразу же забрала у Сары одного из младенцев – та, совершенно измученная, уже не понимала, что держит обоих сразу. С тех пор Хэдли приходила часто, обычно в пять вечера – проклятое время, – и готовила соус к пасте или утешала расплакавшегося ребенка. Днем она иногда забирала Тайлера – просто погулять или в книжный магазин, купить новую книжку. Они с Хэдли вроде как породнились и понимали друг друга без слов – будто Генри вернулся назад, радовалась Сара.

Время шло, жизнь с детьми творила свой собственный мир, где крохотные пластмассовые игрушки росли из ковра, как грибы после дождя, а одежда осенними листьями падала на пол. Изредка Сара вихрем генеральной уборки проносилась по дому – и на следующий день все начиналось снова.

В тот день все было как обычно. Сара наконец распихала годовалых близнецов по кроваткам и приступила к чтению. Шестилетний Тайлер слушал, сидя у ее ног на полу, погруженный в создание невероятно сложной конструкции из кубиков лего. Тайлер обожал «Путешествие Гулливера» – маленькие человечки связывают побежденного великана, а потом он сам превращается в лилипута, окруженного страшными громадинами. Живое воображение мальчика легко принимало рассказ за чистую монету. Тайлер часто просил Сару почитать именно эту книгу, и вот теперь ее голос плавно вплетался в негромкое постукивание пластмассовых кубиков – музыкальное сопровождение его детства.

Тайлер отправился на поиски дверцы к только что собранному истребителю – Сара считала, что эту детальку давно съел пылесос, а сын авторитетно утверждал, что она свалилась в аквариум. Сара, все еще во власти истории о Гулливере, огляделась вокруг. Пол усыпан пластмассовыми фигурками и крошечными машинками, повсюду мягкие игрушки, на столе – не убранная после полдника посуда, недавно заведенный щенок обнюхивает ножки кресел – не послала ли судьба чего-нибудь вкусненького. В углу куча путеводителей – она совсем позабыла, что собиралась их почитать.

Кто она теперь – даже не связанный Гулливер, а веревки, которые удерживают его на земле.

Когда Сара узнала о болезни Кейт, у нее, как при землетрясении, почва в буквальном смысле ушла из-под ног – весь мир изменился в одно мгновенье. И Мэрион, и остальным было понятно – теперь надо не детишек качать, а помогать Кейт. Сара тут же согласилась, ей ужасно хотелось отблагодарить Кейт. Кейт столько всего для нее сделала, щедро, от сердца.

Теперь Сара приходила к Кейт каждые выходные – на пару часов, пока Дэн приглядывал за детьми. После очередного сеанса химиотерапии без поддержки не обойтись. Сара готовила суп, и Кейт, сидя рядом, словно продиралась сквозь водоросли плавающих в крови химикатов – где-то там, на другой стороне, была ее дочь. А Робин в ужасе смотрела на мать, но стоило той повернуться, притворялась, что все в полном порядке.

Сара возвращалась домой, обнимала детей, пыталась усадить на колени всех сразу, удержать подольше. Зарывалась носом в волосы, вдыхала запах сладкого детского пота и мечтала слиться – с ними, с Дэном – в одно, единое и неделимое целое. Но в то же время – непонятно от чего – в ней росло беспокойство.

Сара так и не поняла, как Кейт ухитрилась догадаться, что с ней происходит. Но во время достопамятной вечеринки Кейт глядела на нее с сочувствием, смешанным с немалой дозой озорства – как взрослый, который кормит ребенка шоколадным эклером прямо перед завтраком, точно зная, чем это кончится. И Сара получила задание отправиться в путешествие в одиночку.

Сара, конечно, тут же отложила путешествие в долгий ящик, ведь у нее столько куда более срочных и насущных дел: пополнить запас замороженных продуктов; отвести близнецов к зубному – в первый раз в жизни; заказать билеты Дэну – он летит на конференцию в Нью-Йорк. Но это длинное, несгибаемое слово «путешествие» никуда не девалось из списка дел – поди вычеркни его к концу дня, закончи дело за часок – нет, это вам не за молоком сбегать. Чаще всего она даже не заглядывала в конец списка, возглавляли список куда более важные дела. Но путешествие не исчезало, сидело себе более или менее тихонько, ни дать ни взять перевязанный ленточкой подарок или подложенная бомба. Спряталось и ждет своего часа.

Через два месяца, прямо ко Дню благодарения, неожиданно появился Генри и принес с собой запах дальних стран, табака – из переполненного польского поезда, дрожжей – из пекарни в Эльзасе. Игрушки в подарок детям были не из пластика, и себе под нос он напевал совершенно незнакомые мелодии. Он – брат-близнец, ее вторая половинка; та половинка, которую она отправила посмотреть мир, пока другая оставалась дома. А сейчас надо просто постоять рядом, близко-близко, послушать все истории, все до одной, и снова стать единым целым.

Генри углядел список дел на кухонном столике. Присвистнул – длинный какой. И осекся, дочитав до конца.

– Путешествие?

Она рассказала ему о задании Кейт.

– Куда ты собираешься? – обрадовался Генри. – И когда?

Сара завела разговор о детях, о Дэне, о доме. Генри слушал, позволив списку дел развернуться перед ней красным ковром, ведущим в никуда. Он только кивал, ничего не говоря, но скоро она заметила, что теперь его вещи то и дело просачиваются из комнаты для гостей в другие части дома. На столе в гостиной вдруг появилась фотография живописно-белого замка, на кухне внезапно обнаружилась плитка швейцарского шоколада. Толстая фланелевая рубашка, пропахшая ирландскими торфяниками, поселилась в стенном шкафу в коридоре и пропитала своим запахом ее пальто. Запах был тут как тут, когда она везла Тайлера в школу или гуляла с собакой в парке.

Сара ужасно обрадовалась, узнав, что Генри нашел работу в пекарне и плавучий дом. Может, останется подольше, дети от него без ума. По вечерам, когда дети уже спят, они с Генри и Дэном без умолку болтают, и Генри описывает зимний фестиваль в Германии, запах куркумы и острого красного перца в портовом городке в Тунисе. Брат с ними почти месяц, а ей все мало его рассказов. Как хорошо, что он теперь рядом. В его присутствии мир кажется больше.

Свести Генри с Дарией оказалось делом нехитрым. Как только Сара услышала, какое задание Дария получила от Кейт, она сразу же подумала о брате. А тут как раз и он вернулся – похоже, прочел мысли на расстоянии. После знакомства с Дарией Генри обвинил сестру в том, что та толкает его к оседлому образу жизни – оставайся, мол, на Западном побережье навеки, – но он улыбался, когда говорил это.

Переехав в плавучий дом, Генри не бросил своих попыток отправить Сару в путешествие. Он звонил и оставлял сообщения на разных языках – испанском, французском, итальянском, китайском, и ей приходилось отыскивать перевод, прислушиваться к новым ритмам и интонациям. Они с Дарией стали потихоньку приучать близнецов к новой еде, приносить пряности, от которых Сара давно – после рождения Тайлера – отказалась. Дети неожиданно пришли в полный восторг от новых вкусовых ощущений – впрочем, не последнюю роль тут сыграли красивые костюмы Дарии и Генри. В тот вечер, когда они готовили индийские блюда, Дария пришла в сари из сверкающего зеленого шелка, невероятно идущего к ее бледной коже и рыжим волосам. Близнецы в благоговении не могли отвести от нее глаз.

Как-то раз, месяца через четыре после встречи у Кейт, в пятницу, Сара, Дэн, Генри, Дария и Хэдли сидели вокруг стола в гостиной. Макс и Хилари уже спали, Тайлер, лежа на полу под столом, рисовал какие-то летающие штуковины.

– Кто еще, – торжественно начал Генри, – согласен, что Саре пора оторвать попу от стула и отправиться в далекие края?

Все, кроме Сары, подняли руки.

– А дети? – жалобно спросила она, не в силах справиться с охватившей ее паникой. Сделала вид, что тянется за бокалом, а сама одним глазком глянула, как там Тайлер, краем уха прислушалась к динамику на краю стола – не проснулись ли близнецы.

– Сара, когда ты последний раз провела ночь без детей? – поинтересовалась Дария.

Сара и Дэн переглянулись.

– Никогда? – недоверчиво протянула Дария. – Все, пора с этим делом завязывать.

Тут вмешалась Хэдли:

– Сара, мы, – кивок в сторону Дэна, – все продумали. Дэн будет возить Тайлера в школу, я – сидеть с близнецами с утра, Генри и Дария – после смены Генри и до вечера, пока Дэн не вернется. Все схвачено, а ты гордись – нужны четыре человека, чтобы справиться с твоей работой.

Сара подняла глаза на Дэна. Тот улыбался:

– Отлично придумано.

– Дэн прав. – На лице у Генри появилось знакомое выражение – мать называла его непреклонным. – Пришла пора для приключения, тебе надо встряхнуться.

– А дети?

– Вспомни девиз гонок, – ухмыльнулся Генри.

– Придумала, куда отправиться? – На следующий день, в одиннадцать часов утра, Генри уже стоял у задней двери с еще теплым батоном хлеба в руках. Он был весь покрыт мукой – снежный дядюшка, как называл его Тайлер, – и полон решимости.

– Не знаю. – Сара впустила брата в кухню. – Выбрать трудно.

Это у Генри почти не осталось новых стран, а у нее был полный простор для выбора. Медовый месяц Сара и Дэн провели в Британской Колумбии – три часа на машине. Но в те времена для Канады даже паспорта не нужно было, и пограничники помирали со скуки в своих будках, словно кассиры придорожных заправок с самообслуживанием.

– Тогда придется сыграть в дорожную рулетку.

Сара недоуменно взглянула на брата.

Но Генри так легко не проймешь.

– Сейчас найдем самый дешевый билет, туда и отправишься. Все лучше, чем бросать стрелки в карту мира. Ты даже не представляешь, сколько стоит билет до Огненной Земли.

Сара варила кофе, а Генри устроился на кухне с ноутбуком Дэна. Прежде чем поставить компьютер на стол, смел крошки и вытер варенье.

Кофе приятно булькал, запах свежего хлеба наполнял кухню. Сара порезала батон, намазала хлеб маслом, а сверху малиновым вареньем – она знала вкусы брата. Генри щелкал по клавишам, барабанил по столу, ждал, пока что-нибудь найдется.

– Отлично, – объявил он, когда Сара принесла ему чашку кофе. – Нашел. Через месяц, Венеция или Бразилия. Что скажешь?

– У меня даже паспорта нет.

– Именно для этого и существует срочная служба. Теперь тебе выбирать.

– Ну, не знаю. Ты же небось не так решаешь.

– Ты уж меня извини, но обычно я решаю именно так.

– Ты… ты привык к поездкам. Ты говоришь на всех этих языках. У тебя нет семьи.

– А ты родила близнецов. Значит, справишься с чем угодно. Ну, что ты выбираешь?

– Не знаю. – Ей вдруг показалось, что дом завешен гигантским бархатным занавесом, и все, что находится по ту сторону – одинаково опасно.

– Хорошо, тогда доверимся судьбе. Я тебя знаю, ты захочешь забронировать гостиницу, чтобы заранее сказать Дэну, где тебя искать. Я поищу сейчас пару гостиниц подешевле, где найду, туда и поедешь.

Он снова уверенно забарабанил по клавишам.

– Может, тебе турагентство завести?

– Только не это. Большинство туристов страшные зануды. Всего боятся. – Он лукаво глянул на сестру.

Они пили кофе. Сара не спускала глаз с ноутбука. В ней, почти против воли, тихонько поднималось радостное предчувствие. Все вокруг словно закипало веселым смехом.

– Радость моя, – повернулся Генри к сестре, – там другие часовые пояса, и в этих странах никто не торопится. Могут сразу и не ответить.

И тут тихонько тренькнула почта.

– Посмотрим, посмотрим. – Генри читал сообщение. – Эта гостиничка – отличное местечко, у них есть свободный номер. Ты едешь в Венецию.

До самого отъезда Генри – неоценимый источник всяческой информации – пичкал ее инструкциями: где сняться на паспорт и как – чтобы уши были видны, и улыбнуться не забудь, но зубов не показывай, вдруг войдешь во вкус и потом еще куда захочешь поехать, а в некоторых местах не слишком жалуют оскаленную физиономию на фотке. Он проверил содержимое чемодана и выкинул половину вещей – с собой надо брать только то, что ничего не весит, и черное, немаркое, и чемоданчик полегче, чтобы в багаж не сдавать. Не забудь кредитку и книжку в бумажной обложке – почитать в самолете. Он съездил с ней в магазин – купить удобные черные ботинки, а кроссовки отправил обратно в шкаф.

– Выдают американку с головой, – объяснил брат. – Незачем заранее светиться.

Он снова и снова проверял, знает ли она, что делать, если что случится – паспорт потеряла, например, или Дэну с детьми надо с нею связаться, и куда пойти за одеждой, если вдруг резко похолодает или потеплеет. Рассказывал, как пользоваться интернет-кафе, учил заказывать кофе, объяснял, как менять валюту и как приспособиться к разнице во времени.

Но в один прекрасный день он оборвал себя на полуслове:

– Зачем ездить так далеко, если все знать заранее?

Понятно, конечно, но все равно неуютно. Дома – уютно. Ей уже захотелось, чтобы что-нибудь такое случилось, и тогда поездку придется отменить. Соревнование по школьному футболу, неожиданный срочный заказ у Дэна. Она чуть ли не каждый час проверяла, нет ли у близнецов насморка – конечно, тогда она никуда поехать не сможет.

Накануне отъезда Сара лежала в постели рядом с Дэном и не сводила глаз со светящихся цифр на часах – одна сменяла другую. Когда Дэн уснул, она взяла подушку и проскользнула в спальню близнецов. Макс спал на новой, для большого ребенка, кровати, у самой стенки, в обнимку с пушистым кроликом. Хилари лежала на животе, ночник еле-еле освещал одну щеку. Сара устроилась на полу между детскими кроватками. Слушай каждый вздох, ни одного не упусти, тогда они все будут дышать и дышать, пока ты не вернешься.

И вот она уже в самолете, все еще думает о том, что надо было купить еще одну коробку мюсли, вдруг кончатся. Самолет сейчас полетит на восток, а солнце сядет за спиной.

– Первый раз лечу в Европу, – объясняет она делового вида попутчице, сидящей рядом. Та вежливо кивает, вытаскивает подушку и надевает на глаза маску для сна. Саре представляется царственно-скучающая львица, и она осторожно убирает руку с подлокотника.

Сара сидит рядом с этой женщиной, прислушивается к реву готовых к взлету моторов, ощущает, как подрагивает самолет, выезжая на взлетную полосу. Ее вдавливает в кресло, наперекор желанию тела. Она будто еще держится за детские ручонки, а расстояние между ней и детьми все растет и растет.

А ну, прекрати. Здорово же – сидишь себе одна в кресле, в сумке ни книжки-раскладушки, ни пластмассового супергероя, ни подгузника. Сара внимательно проследила за стюардессой, демонстрирующей спасательные средства, а после окончания демонстрации усердно перелистала журнал, засунутый в карман переднего кресла. Выключился сигнал «пристегните ремни», она отправилась в туалет и там разрыдалась, уткнувшись лицом в смятые бумажные полотенца.

Пересадка была в Париже, вокруг царил многоязычный, непонятный сумбур. Следующий самолет через сорок пять минут. Она оказалась в огромной очереди через весь зал, где-то вдали маячил знак «Таможня». Минут через двадцать стоящий за ней индиец объяснил, что ей совсем не сюда.

– Вам нужен терминал два, – посмотрел он на ее билет. – Идите к третьему выходу.

– Третьему? – переспросила она. – Для второго?

– Вот именно, – уверенно кивнул он.

Но очередь к третьему выходу увела ее куда-то в глубь аэропорта, и теперь Сара спускалась все ниже и ниже по бесчисленным эскалаторам, а густая толпа пассажиров не позволяла повернуть назад. Ей становилось все страшнее и страшнее.

Куда же идти? Может, этот человек все напутал или нарочно послал ее не туда? На самолет она опоздает, в Париже нет ни одной знакомой души. Будет ли другой рейс? Как она умудрилась сразу же запутаться в таком простом деле?

Толпа тащила ее к ряду автобусов. До посадки – пятнадцать минут. Сара в панике оглянулась. Который из автобусов? Все куда-то торопятся, они-то знают, куда идти. Саре показалось, что от нее ужасно несет потом – кислым запахом волнения и страха, словно она снова старшеклассница на дискотеке.

Оглянулась вокруг, заметила большое семейство – мать, отец, двое сыновей-подростков и бабушка. Все в черном и говорят, кажется, по-итальянски. Сара нащупала в кармане камешек Кейт – гладкий, круглый голыш. Сжала камешек и слепо пошла за итальянским семейством. Двери автобуса закрылись.

О боже, только бы они не в Испанию летели.

Нет, они действительно итальянцы, и мальчики говорят по-английски. Они довели ее до выхода и не бросали, пока очередь на посадку в самолет до Милана не разошлась с венецианской. Она сама не поняла, как очутилась в самолете, и теперь сидела, пытаясь отдышаться. Наконец она решилась посмотреть в окно, под крылом были горы. Они словно тянулись в поцелуе к самолету. Какая красота! В жизни такой красоты не видела!

Генри часто рассказывал о Венеции, где вместо улиц вода, а мосты исчезают в мгновение ока. Приливы тут поднимаются выше каменных мостовых и площадей, а туристы, балансируя, перебираются на другую сторону площади Святого Марка по складным столикам. Город, слепленный из островов, с домами на сваях из далматинского леса, вбитых в дно лагуны, где их держат не корни, а ил – подводное лесное царство, в котором нет времен года.

И все равно открывшийся вид поражал. Она сошла с поезда и перешла от terra к acqua, от земли к воде, безо всякого труда, словно земноводное. Мир изменился – вместо машин лодки, а туристы, забыв о своем земном происхождении, смеются и щелкают камерами. Местные жители ловко двигаются в толпе высыпавших из поезда туристов, но вид у них не слишком довольный. У местных уже есть билеты, они сразу же спешат к водным такси, занимают места получше. А группы приезжих студентов, молодожены, огромные, уморенные с дороги семейства и немолодые пары решают, с какой стороны лодки будет самый лучший вид, ищут контролера и пытаются понять, на какой остановке все-таки сходить.

Сара уже сидела в лодке, косые лучи света падали в непрозрачную зеленоватую воду. По обеим сторонам канала теснились блекло-розовые, желтоватые и терракотовые фасады. В огромных окнах элегантно ветшающих зданий виднелись то кусочек лепного потолка, то люстра со стеклянными подвесками. Вода ласкала сходящие к лагуне ступени, подступала к дверям. Все это больше напоминало американский парк с аттракционами, чем реальный город, и она с трудом поборола желание проверить, не по рельсам ли едет лодка. Теперь они подплывали к древнему мосту Риальто, его узнать нетрудно. Восторженные туристы молитвенным жестом подняли фотоаппараты – каждому хотелось запечатлеть древнюю арку, темно-зеленые деревянные двери старых лавок, камеры, нацеленные на их лодку. А что бы сейчас стал снимать Дэн?

Сара внимательно считала остановки – а то уплывешь в лагуну и потеряешься навсегда. Но в конце концов она узнала свою. Беспрерывно извиняясь, она протолкалась к выходу из вапоретто. Маленький чемоданчик прогрохотал вслед за ней – сначала по металлическому причалу, потом по неровному деревянному настилу. В конце зимы смеркалось уже не так рано, и вечерний город был весь в движении. Пешеходы сновали туда-сюда по делу или без, переходили мосты, исчезали в узких каменных проходах. Толпы народа, стенды с открытками, пиццерии и бесчисленные проулки сбивали с толку, и она чуть не пропустила самодельную вывеску над уходящей в темноту аркой. Со смешанным чувством гордости и тревоги она шагнула в мрачноватые арочные объятия – и мир за спиной исчез. Сара звякнула дверным колокольчиком – язычком бронзового льва – замок со скрежетом открылся, и она оказалась перед уходящей наверх узкой винтовой лестницей.

Портье поздоровался, выбрал ключ на бронзовом брелоке размером с ладонь и повел ее по узкому коридору с ковровым покрытием. Пол явно наклонный – прямо страшно, где-то там канал и вода. На стенах гравюры и плакаты, на полках книги на английском, французском и немецком. То ли специально оставлены для других постояльцев, то ли просто забыты за ненадобностью. Немного ошалевшая от усталости, Сара задумалась: а какая у этих книг будет следующая остановка? Каково им путешествовать, самим не зная куда? С кем удастся повстречаться в пути?

Портье завернул за угол, махнул направо, в дальний конец коридора – ванная тут. Повернулся налево – там прятался маленький коридорчик – и отпер небольшую дверь. Сара с трудом разглядела узкую кровать, приткнутую к стене, рукомойник в темноватом закутке. Монашеская келья, да и только. Так и не зажигая света, портье пробрался мимо кровати и открыл окно. До нее донеслись приглушенные звуки – плеск воды, шум лодочного мотора. Потом со сноровкой фокусника он отпер и распахнул тяжелые ставни. Вечерний свет наполнил комнату, открылся вид на золотистое палаццо, а за ним – белый купол церкви. Какая красота! Портье воспринял ее восторг как должное и положил ключ на маленький столик у окна.

– Завтрак в восемь. Его принесут в комнату, – и вышел.

Она попыталась позвонить домой и минут десять сражалась с международной телефонной карточкой. Дозвонилась. Но к этому времени Тайлер уже ушел в школу, а Хэдли с близнецами, наверно, отправились на прогулку. Голос Тайлера на автоответчике вызвал острый и внезапный приступ тоски по дому. Ей вдруг ужасно захотелось свернуться в клубок на узкой кровати и полежать, вдыхая детский запах, еще сохранившийся в ее одежде.

«Прекрати», – скомандовала она сама себе. Раз ты тут, уж будь тут. Сара так всегда говорила Тайлеру, когда он капризничал. Она повторила эти слова вслух, будто сын мог услышать. Полегчало.

Сара умылась и отправилась в ближайшую таверну, про которую прочла в путеводителе в голубой обложке. Пару раз повернув не туда, она все же – не без помощи доброжелательного австралийского туриста с огромным рюкзаком – нашла ресторан и вошла. Внутри было тепло, пахло жареным мясом и готовящимися помидорами. Официант подошел, и она смущенно подняла указательный палец – я одна. Он улыбнулся в ответ и усадил ее за столик в уголке.

Сара взяла меню. Подумала было заказать пиццу, звонок домой остался без ответа – хотелось чего-то знакомого. Но путеводитель советовал равиоли по-домашнему, вот они, тут как тут. Меню было на трех языках. Американка за соседним столом увидела, что Сара погружена в чтение меню и заговорила:

– Знаете, – доверительные интонации и голос такой громкий, будто она в парикмахерской под сушилкой, – я никогда не хожу в рестораны, где меню не только по-итальянски. Понятно, что им не хватает аутентичности, но мне страшно хотелось писать, вот и пришлось.

Сара вежливо улыбнулась, ее-то как раз порадовали знакомые слова в меню, хотя даже по-английски она не вполне понимала, что это за соус. Она ничуть не возражала, когда официант, только взглянув на нее, тут же перешел на понятный ей язык. Она ткнула пальцем в равиоли, он одобрительно кивнул и исчез, занявшись другими посетителями.

Сара попробовала хрустящую гренку. Что за чудный вкус – морская соль и масло. Глоток красного вина – совсем не терпкого – согрел гортань. От усталости после перелета все казалось слегка расфокусированным, словно она парила где-то в пространстве, чуть повыше собственного тела. Как же все не похоже на привычный мир пластмассовых деталек лего и чашек-непроливаек.

Сидя в уголке, она рассматривала лица других посетителей, а те лениво обводили глазами толпу и с удивлением наталкивались взглядом на Сару – что она тут делает одна? Женщина в одиночестве – отличный повод пофантазировать. Интересно, право, чего они про нее напридумывали? Кем ей самой себя вообразить, какую судьбу примерить?

В ресторан вошла немолодая пара, обвешанная фотоаппаратами. Мужчина заметил подходящий столик и через всю комнату направился к нему. Женщина чуть помедлила, затем пошла за ним. Ее слова утонули в шуме, съелись, словно первое блюдо. Другая женщина через пару столиков сняла свитер. Под ним обнаружилось черное платье с глубоким вырезом на спине, на лопатках татуировка – крылышки. Мимо окна прошли два священника, на головах широченные черные шляпы, полы длинных сутан развеваются на холодном ветру. Даже шум, царящий в ресторане, не мог заглушить постукивания завертевшихся колесиков неожиданно разыгравшегося воображения.

Принесли равиоли, четыре пухленькие квадратные подушечки красиво лежат на тарелке. Защипы по краям, словно маленькие лунки на детских ноготках. Подтаявшее масло лениво растекается по тарелке золотистой лужицей, в ней плавают тонкие, темные стружки. Сытный, роскошный запах – словно теплый аромат духов в ложбинке между грудями прекрасной дамы.

– Tarfufo, – официант ответил на невысказанный вопрос. – Трюфели.

– О боже, – вырвалось у американки за соседним столом, но она тут же сделала вид, что погружена в разговор с мужем.

Сара откусила кусочек. Невероятно насыщенный, с множеством оттенков вкус, неодолимый, словно само желание. А внутри – теплый свежий сыр рикотта и сладковатые – порождение земли – грибы порчини.

– О боже, – еле слышно прошептала Сара.

Когда она вышла из ресторана, последние лучи света уже исчезли с неба. Площадь заливал розоватый свет цветных фонарей. Везде полно народа, хотя вечером уже довольно прохладно. Сара повернула к гостинице – пора в постель, хватит бороться с собой. Тело уже гудит от усталости, от обжорства клонит в сон.

Она вышла с площади, направилась к мосту, и тут сзади ее кто-то окликнул. Услышав вопросительные интонации, она обернулась – дорогу, наверное, ищут. Языка она не знает, улиц тоже, помочь ничем не сможет, но все равно приятно, что кому-то показалось, что она тут не чужая.

Молодой человек с приятной, открытой физиономией догнал ее и заговорил по-итальянски. Она покачала головой, по-английски ответила, что не понимает. Тут он перешел на порядком хромающий английский. Это игра такая, объяснил он, мы из Падуанского университета – может, знаете такой? А, университет, кивнула она, да, конечно. Она вспомнила, как они в колледже играли в поиск сокровищ. Куча волнений, веселое смущение – приходится задавать прохожим всякие дурацкие вопросы. Вроде Хеллоуина для взрослых. Она даже улыбнулась своим воспоминаниям.

Юноша подбодрился и продолжал. Это игра такая, дают punti за baci.

Baci она знала. Поцелуи. Она притворилась, что не понимает, и тут вспомнила, что он все-таки кое-как говорит по-английски, и нарочитое невежество не сработает. Да и лицо у него такое приятное, не из-за чего напрягаться.

Он объяснил, что можно поцеловать в губы, но еще годится нога, грудь или подмышка. (Подмышка? Это как-то странно, наверно, слово перепутал, нет, показал как раз туда.) Голос такой смущенный.

Она еще раз глянула на него. Ничего, вокруг люди, она не одна. Это не опасно, просто нелепо как-то. Ради всего святого, она ему в матери годится.

– Ногу поцеловать можно. – Она то ли извинялась, то ли дразнила. – Остальные варианты мужу не понравятся.

Мальчик и вправду расстроился, как ребенок, которого оставили без добавки мороженого.

– Правда нельзя?

– Может, вам лучше кого другого найти? – Рассердиться на него было невозможно.

Он кивнул, ну что же, не удалось так не удалось, потянулся к ней, поцеловал в щеку, потом в другую, словно прощаясь. А потом легонько дотронулся губами до губ. Удивительно нежно.

– Ну вот, вы выиграли очко.

– Нет, это не считается, надо сильней… – Он выразительно пожал плечами.

– Что поделаешь? – Сара против воли улыбнулась и пошла к мосту, а ласковый поцелуй остался на губах вкусом десерта. Но она все равно не понимала, что же произошло.

Сара проснулась от приглушенного шума – под окном по каналу прошли первые лодки. Она лежала в постели, а день потихонечку, маленькими шажками подбирался к ней, сон переливался в явь, и оба ручейка сливались в один. Она упивалась этой неслыханной роскошью – утро, золотое, полное новых возможностей, медленно входило в нее. Уже много лет она просыпается, как бегун, готовый к мгновенному старту, – сон исчезает от жалобного хныканья младенца, от рвотных позывов щенка, от рева мусорного грузовика под окном соседнего дома – а мы забыли выставить мусорные баки. Отбрасываешь дрему и несешься вниз, а за тобой шлейфом летят недосмотренные сны.

Теперь она поборола желание немедленно встать и еще ненадолго угнездилась в ночном тепле собственного тела. Воображение носилось где-то далеко, постепенно, шаг за шагом, возвращаясь обратно. Грань между сном и явью расплывалась. Зыбкие остатки сна сливались с первыми утренними мыслями. Она вспомнила, как Тайлер как-то после школы с восторгом рассказывал ей о приливных заводях среди прибрежных камней и о том, сколько там разной живности обретается – между морем и землей. «Вот и я спряталась в такой лужице», – улыбнулась Сара.

Тут она вспомнила, что обнаружила на дне чемодана сверток с запиской: «Открой в первое утро в Венеции. Я тебя люблю. Дэн».

Это был фотоаппарат.

Записка внутри гласила: «Самое время снова взяться за дело. Вот тебе задание. Пойди и найди запах, прикосновение, вкус и звук».

В дверь постучали, и запах кофе добрался до ноздрей прежде, чем она открыла. Портье принес металлический поднос, с небрежным «доброе утро» поставил его на столик и был таков. Сара вдохнула аромат свежеиспеченного круассана. Она сунула палец в розетку с абрикосовым вареньем, облизнула, а потом открыла окно – утро было не по сезону теплое, все-таки еще март. Вдохновленная видом голубого неба и золотого палаццо по другую сторону канала, Сара присела на подоконник. На канале гондольер греб, стоя на высокой корме. Налегал на весло, потом тянул к себе. Вперед, назад. Извечное туда-сюда, медленное движение в веренице утренних водных такси. Туристы на проплывающем мимо вапоретто вскинули фотоаппараты, готовясь снять ее, Сару, подносящую чашку с капучино к губам.

Как же выполнить задание Дэна? Она поудобнее устроилась на подоконнике. Он весь в этом, они всегда шутили, что архитектору положено держаться в рамках, но с Дэном этот номер не проходит. Все построенные им здания элегантны и необычны – не выпячивают «я» своего создателя, как сказал один из клиентов. Как будто Дэн не выдумал их, а подслушал мысли заказчиков, угадал, о чем они мечтают.

Но как же сфотографировать запах?

Подкрепившись, с фотоаппаратом в руках, Сара вышла в город. В честь необычно теплой погоды явно царит приподнятое настроение, и даже суровые матроны, казалось, подметают каждая свое крыльцо в такт неслышной музыке. Припозднившиеся школьники мчатся по булыжной мостовой, а звук церковных колоколов разносится по всему городу, гулкий, звонкий, вселяющий надежду.

Сара посмотрела на карту из путеводителя. Ага, перейти на другую сторону канала, а там уже недалеко до площади Святого Марка. Карта, в общем, ни к чему, дорога размечена ярко-желтыми указателями. Народу как на параде, яблоку упасть негде. Пара-тройка местных с портфелями умело лавируют среди хаотического движения толпы туристов, а те то и дело останавливаются – на витрину поглазеть, позвонить, пиццу купить. Пары и целые семейства фотографируются на мостах через каналы, картинно позируют, не обращая внимания на окружающих. Группки подростков толкаются, громко смеются. Какая-то пара на повышенных нотах поругивает несправедливость двойных сборов в соседнем ресторанчике. Гондольеры звонко распевают, заманивая туристов в гондолы. Африканцы, невероятно черные на фоне белых стен и бледнолицых туристов, пытаются всучить прохожим поддельные сумки фирмы Гуччи. Владельцы окрестных магазинчиков поглядывают на толпу с плохо скрытым раздражением и скукой.

Сара быстро свернула на боковую улочку и очутилась в полнейшей, невероятной тишине.

Она, конечно, тут же заблудилась. Пара поворотов, и она уже понятия не имеет, куда забрела. Путеводитель не поможет, карта ни на что не годится, там только широкие улицы и большие каналы, а не крошечные проулочки. Где она? Остается просто идти вперед. Какой низкий проход, даже не проход, а туннель, будто у дома нет первого этажа. А за ним залитый солнцем открытый дворик, полный голубей. От удивления Сара остановилась. На мгновение все замерло, но тут все голуби одновременно, с оглушающим шумом вспорхнули и устремились вверх. Сара рефлекторно вскинула фотоаппарат – запечатлеть полет. Через объектив заметила, что пожилая женщина в окне третьего этажа крошит голубям хлеб. Она кивнула Саре.

Забавно. Сара вышла из дворика и снова погрузилась в лабиринт улочек. Когда она в последний раз задирала голову и видела что-нибудь повыше детских макушек? Сколько лет ей приходится глядеть под ноги – как бы дети не споткнулись, как бы чего не потеряли. Весь мир стал для нее ростом в метр с кепкой. Но нет, есть еще небеса, есть и птицы.

Не замечая времени, она бродила по улицам. Одна, другая, третья, мост, канал, вид воды и вид неба, малюсенький садик, прячущийся за глухими воротами и высокими стенами, только с моста и углядишь. Солнце поднялось выше, и от каналов потянуло запашком – густым и сложным, словно морская вода вызревала и настаивалась, как сыр или вино. Известно, что в летнюю жару этот запах непереносим, но сейчас жизнь, хоть и еле-еле, мучительно, но все же торжествует над распадом. Сара остановилась на мосту, закрыла глаза, вдохнула запах. Открыла – и заметила дом напротив, на другой стороне узкого канала.

Дом явно нуждался в ремонте. С потрескавшихся кирпичей клочьями облезала штукатурка. Зеленые пряди растений вылезали из трещин, стелились по стенам. Вся старинная красная черепица на крыше перекосилась, ставни окон съехали с петель, наклонились, как падающие деревья. Здание медленно тонуло, прямые линии оконных рам сгибались в арки, дом будто съезжал к каналу, тянулся к воде. Сара подняла камеру, вдохнула и сделала снимок.

Спустя еще какое-то время, сама даже не представляя как, она выбралась из темных и узких улочек на широкие просторы площади Святого Марка. Толпу уже разметало, как семена одуванчика, люди осели за столиками уличных кафе, устроились на ступеньках зданий, сгорбившись, сложив руки на коленях, – день клонился к вечеру. Туристы пободрее все еще фотографировали или шагали к базилике, возвышавшейся на другом конце площади. Собор сиял в лучах вечернего солнца. Путеводитель предупреждал, что кафе на площади Святого Марка безбожно дорогие, но ноги ужасно устали, а один вид мороженого вызвал страшнейший голод. Она сообразила, что совершенно забыла о ланче.

Она сидела за столиком и ждала заказанного джелато и кофе-эспрессо. Их принесли, мороженое – в большой круглой вазочке, а кофе – в малюсенькой белой чашке. Она ткнула ложкой в мороженое – персики, лето, дом. Солнце сверкало на золотых крыльях ангелов над фасадом, а она все глядела, забыв о фотоаппарате, на детей, распугивающих голубей; на пары и семьи то теряющие, то снова обретающие друг друга; на вездесущих официантов, набегающими волнами снующих меж столиками. А элегантные музыканты играли на скрипках, роялях и струнах души.

По дороге домой она наткнулась на интернет-кафе и написала детям:

Вода здесь зеленая и пахнет спокойным морем и рыбой. Машин тут нет. Люди плавают на лодках, а дома украшены золотом. Я ела персиковое мороженое в комнате размером с целое озеро. В один прекрасный день вы увидите все это сами. С любовью, мама.

К концу недели Сара куда больше доверяла ногам, глазам и носу, чем карте. За эти годы она совсем позабыла, какое это дивное удовольствие – блуждать по городу без цели. До чего же приятно. Теперь она часами просто брела куда глаза глядят, наслаждаясь каждым шагом, каждым взмахом руки. Она редко останавливалась – только чтобы поесть и сфотографировать что-нибудь интересное. Вот гладкая коричневая кожа венецианской маски кота – как интересно она отражает свет. А там немолодая пара, совершенно забывшая, что они не одни на свете, – сидят на скамейке в парке, она положила ноги ему на колени, а он нежно поглаживает ее лодыжки. Большое семейство за воскресным обедом, воздух вокруг пропитан ароматом яств. Запах еды такой теплый, густой и насыщенный, что и есть не надо, достаточно вдыхать.

Сколько времени прошло с тех пор, как она вот так любовалась миром?

Как-то раз она – влекомая скрипкой – шагнула в узкий проход между двумя домами и оказалась на маленькой пустынной площади. В центре площади двое – мужчина во фраке и женщина в белом газовом бальном платье и белых перчатках до локтя. Высокие, невозможно высокие. На ходулях, сообразила Сара. Ее никто не заметил. Оба огромными шагами расхаживают по площади в такт музыке. Потом внезапно останавливаются и падают друг другу в объятья. Танец. Бальный танец. Платье развевается, длинные тонкие черные ходули взлетают в воздух – танцор вскидывает партнершу на плечо. Она выгибается белой дугой, и он спокойно и бережно опускает ее обратно на булыжную мостовую.

До самого конца танца Сара не сводила с них глаз. Они спрыгнули с ходулей и встали, смеясь, в центре площади. Сара подошла поближе.

– Почему? – только и спросила она.

– Perche non? Почему бы и нет?

Где-то над головой маленькая девочка высунулась из окна и весело захлопала в ладоши.

По дороге домой Сара нашла интернет-кафе, вошла, удобно устроилась в кресле. В комнате тепло, тихо постукивают клавиши. Она начала письмо – отцу.

Задумалась на минутку, улыбнулась и написала: «У меня идея».

Отправила имейл и вышла из кафе – навстречу последним дням путешествия.

Хэдли

Дом у Хэдли был небольшой. Она купила его почти четыре года назад, когда получила страховку за мужа. Полис включал в себя страхование на случай «дорожного происшествия», но там ничего не говорилось о том, как машина красной молнией выруливает на встречную полосу, и о том, что от смерти не застрахуешься, даже если за нее и заплатят. И о будущем за темными тучами, через которые никак не прорвешься, в страховом полисе ничего не было сказано.

Агентша по продаже недвижимости равнодушно показывала Хэдли дом – все равно не купит. Дом, конечно, знавал лучшие времена, но с первого взгляда видно, что и строили его кое-как. Но Хэдли дом подходил идеально. Вход сбоку, спрятан за деревянной аркой, густо заросшей вьющимися розами. Одиночество ее не настигнет, пока ищет парадный вход, может, поленится идти по узкой тропинке, заваленной старой корой, заблудится в густой зелени, отвлечется ненароком на сладкий запах белых цветов. Она выкрасит дверь – свою собственную дверь – в неброский голубой цвет. Решение пришло даже раньше, чем она вошла в дом.

В этом доме не развернешься, он не годится ни для свадеб, ни для похорон. Крыльцо малюсенькое, разве что грязные сапоги поставить, когда придешь из сада. И тут же кухонька – пожелтевшие от времени белые шкафы до потолка и старомодная мойка. Пятна ржавчины в раковине безошибочно свидетельствуют о том, что кран подтекает. В углу не столик, а недоразумение, а рядом притулилась табуретка. Плиту вообще не меняли с тридцатых годов. На полу – выцветшие красно-белые квадратики линолеума, краешки чуть-чуть отстают и легонько цепляются за подошвы туфель. Дальше гостиная, которая скорее бы подошла для кукольного домика, зато окна смотрят на густо заросший сад. В ванну еле втиснешься, не ванна, а бесплатное приложение. В спальне хватает места только для узкой кровати, придвинутой к стене, иначе даже крошечный комод не влезает.

– Нормальная кровать не войдет, – покачала головой агентша.

Шон был такой высокий, что их огромная двуспальная кровать казалась слишком маленькой. Хэдли провела триста шестьдесят три ночи семейной жизни в его крепких объятиях, а длинные ноги мужа занимали всю кровать, расползались, как лоза, тянущаяся к солнцу. После похорон Хэдли стала спать, обложившись подушками – вдруг удержат, усыпят, не дадут вспомнить, что его нет.

– И такая сойдет. – Хэдли старалась не обращать внимание на любопытство в глазах молодой женщины. Лет тридцать, не больше, у нее небось не кровать, а сексодром. Что толку объяснять, что случилось. Что толку думать о том, что они, похоже, ровесницы.

Хэдли все больше и больше притягивала пропорциональность миниатюрного домика, каждый предмет обстановки точно подходит по размеру к своему уголку, прямо как на яхте. Убежище, защита от непогоды. Можно вообразить, что куда-то плывешь.

– Вам правда нравится?

– Давайте сначала сад посмотрим. – Хэдли вышла обратно в кухню. Решение было принято.

Коллеги Хэдли по маркетинговой компании недоумевали: зачем покупать дом? Так поступают солидные, взрослые люди, а не их Хэдли. Она же обожает развлечения и то и дело отправляется по выходным в походы – то на байдарках, то на великах – с приятелем, в конце концов ставшим мужем. Зачем женщине, которая только что овдовела, покупать дом и оседать на одном месте? Они-то привыкли к обратному порядку, к тому же желательно, чтобы между покупкой дома и смертью мужа проходило побольше времени.

Но Хэдли знала, чего хочет. Когда Шон умер, она впервые поняла, насколько необходима вера в то, что с тобой ничего не может случиться. Без этой веры не прожить и дня. А если вдруг, хотя бы на минуту, вера уходит, сразу понимаешь, что человеческие тела сделаны из костей и кровеносных сосудов, что кости ломаются, а кровь льется ручьем от малейшего удара. И сколько опасностей – неровности тротуара, качающиеся ветки, не говоря уже о велосипедах и карандашах. Куда бежать, где спрятаться, где укрыться – взлететь в первое попавшееся гнездо, зарыться в случайную норку?

Друзья все еще смотрели на жизнь старыми глазами, переходили дорогу в неположенном месте, ели хот-доги, купленные на улице, – хотя всем известно, что может попасться вчерашняя сосиска. Просто невыносимо на все это глядеть. И совсем невмоготу сидеть в офисе и вспоминать, кто тут был раньше – молодая замужняя женщина, которая обожает по выходным плавать на байдарках и кататься на велике. Тут как раз начальник и предложил пока месяц-другой посидеть дома. Она согласилась, а потом и вовсе уволилась. Деньги у нее есть, они с Шоном копили на поездку в Южную Америку. Да и от страховки немало осталось, домик-то маленький и совсем дешевый. Ей одной много не надо. Делать все равно ничего не хочется. Еще один переезд, и все.

Мать Шона, рыдая, пришла в их квартиру – забрать все памятки его детства, все, что Хэдли не успела запрятать поглубже в ящики комода, затолкать в шкафчик над холодильником

– Детка, я знаю, что ты его любила, – в голосе свекрови звучала та особая ревность утраты. – Но зачем тебе все эти детские вещички? Он тогда был моим мальчиком.

Горе свекрови такое острое и пронзительное, что просто не скажешь «нет». Не рассказывать же ей о тех ночах, когда Хэдли рядилась в его школьную спортивную куртку на голое тело, и Шона страшно веселило, что она на ней мешком висит и чуть ли не до коленок достает. Он отпускал глупые шуточки про взятие барьеров, про проверку на прочность и про стриптиз с шестом, а сам расстегивал кнопки, одну за другой. Не расскажешь же, как она мечтала, что его серебряная ложечка достанется еще даже не зачатому младенцу.

Однако в итоге Хэдли взяла с собой в новый дом совсем мало вещей. Когда свекровь ушла и в квартире воцарилось молчание, Хэдли стало казаться, что каждый предмет, который она брала в руки, режет глаз. Зубная щетка – сколько же ею пользовались. Журнал – и у того страница с загнутым уголком. Миски красные, а вся остальная посуда белая – Шон утверждал, что мюсли достойны яркого цвета. В ту минуту, когда она сняла телефонную трубку, все изменилось, и теперь надо добить остатки, напоминающие о прошлом. Она убедила директора похоронного бюро кремировать черную футболку и джинсы, что были тогда на ней, вместе с телом Шона. Она старательно избегала запаха жареной курицы и лимонов, разбила тарелки, которые прямо перед звонком поставила на стол – с некоторым сумасбродством вышвырнула их из окна, с третьего этажа. В конце концов хозяин дома согласился, что всем будет лучше, если и договор об аренде они вышвырнут в окошко намного раньше срока.

Но, увы, воспоминания как одуванчики: выдернешь один – десять вырастет. Хэдли все чаще и чаще стала выносить разные домашние предметы на улицу – мусорщики заберут. Правда, они исчезали еще до мусорщиков.

Она переехала в новый дом, купила на гаражной распродаже у соседей неподалеку тарелки и кровать – займем немножко чужой жизни. Теперь она день за днем, месяц за месяцем сидела в гостиной на кушетке, пила чай и глядела через окно на расползающуюся по саду растительность. Вот и хорошо, ее уже зажали в кольцо, она стала совсем маленькой, ни дать ни взять крошечный желудь под опавшими листьями.

Как-то раз ее навестила подружка по колледжу.

– Боже мой, дорогая. – Она выглянула в окно. – Без домкрата тебя отсюда в жизни не вытащить.

При чем тут жизнь? Оговорочка по Фрейду. Непонятно, как можно столько болтать о жизни, ведь Шон умер – почему это так трудно выговорить, не спотыкаясь на каждом слове?

Хэдли скорее радовала столь неугомонная природа сада. Тут было спокойно, сквозь эту зеленую стену не проедет ни одна машина. Сад словно укрыл ее в тесных зеленых объятиях.

Утром в субботу Хэдли сунула кусок хлеба в тостер и услышала, как к соседнему дому подъехал фургон. Этот дом и строился на продажу, даже лужайка со свежим дерном была сама аккуратность – полная противоположность непроходимым дебрям ее сада.

Хэдли только вышла из задней двери, как мальчишеский голос, поначалу приглушенный закрытыми окнами машины, вдруг вырвался на волю:

– Мама, смотри! Таинственный сад!

Еще минута, и до нее донеслось, как что-то большое и тяжелое волокут по лужайке и пристраивают к забору.

– Тайлер! – окликнул женский голос. – Что ты делаешь?

– Смотрю!

Голос мальчика звучал приглушенно, он с чем-то возился у изгороди. Затем над верхней планкой показалась взъерошенная голова – на вид лет шести, волосы и лицо – с многочисленными следами бутерброда с арахисовым маслом. Мальчик уставился на Хэдли, а она на него.

– Я теперь тут живу, – сказал он наконец.

– Я тоже.

Мальчуган огляделся.

– В твоем саду, похоже, водятся феи.

– Очень может быть. – Хэдли и сама часто подумывала о феях, особенно по ночам, когда в открытое кухонное окно вливался незнакомый аромат.

– Простите, пожалуйста. – Теперь рядом с головой мальчика появилась и другая. Молодая женщина с крепко спящим младенцем на руках. Она кивнула на сына. – Он к вам пристает?

– Нет, что вы, – ответила Хэдли – о, эти скрипучие колеса вежливости.

Женщина с облегчением улыбнулась:

– Я Сара. Укротитель этого бродячего зверинца. Мой сын Тайлер, а там муж, Дэн.

Она кивнула в сторону дома, где молодой мужчина с еще одним младенцем на руках тщетно пытался отпереть дверь, чтобы грузчики могли занести вещи.

– Мы хотели переехать до того, как они родятся, – слегка извиняясь, непонятно, то ли перед Хэдли, то ли перед близнецами, объяснила Сара.

Примерно через неделю после переезда Сары и Дэна Хэдли с утра пораньше боролась с заевшей рамой в гостиной. Из соседнего дома доносился отчаянный детский плач, сначала одного младенца, а потом обоих разом. Хэдли подошла к изгороди. Окно не занавешено. Сара в купальном халате расхаживает по комнате и пытается кормить грудью младенца, одновременно держа другого на плече. Хэдли смутилась – сценка не для посторонних глаз, и тут заметила, что Тайлер смотрит в ее сторону. Мальчик углядел Хэдли и помахал рукой.

Хэдли почти против воли пошла по двору прямо к Сариному дому. Влажная трава липла к босым ногам. Тайлер открыл заднюю дверь.

– Маленькие не спят уже целую вечность, – объяснил он.

Хэдли вошла в гостиную. Сара еле кивнула ей, у нее уже не было никаких сил извиняться за домашний бедлам, в голове от усталости стоял туман.

Хэдли подошла поближе и забрала у нее одного из младенцев. Кажется, мальчик, ползунки голубые. Она прижала маленькое тельце к плечу, принялась похлопывать по спинке. Младенец пах чем-то мягким, теплым и мучным. Маленькое тельце содрогалось от рыданий, в ушах стоял звон от его криков. Она машинально вышла во дворик. От прохладного воздуха ребенок моментально затих.

– Вот так-то лучше. – Хэдли поглаживала его по спинке. – Вот, смотри, как хорошо.

Тайлер вышел вслед за ней, коснулся ручонкой локтя.

– Это Макс, а это Хилари. Они ужасно много плачут.

Хэдли задумалась.

– Трудно, наверно, когда не умеешь говорить. Помнишь, как это было?

Тайлер покачал головой.

– И я не помню, но спорим, было паршиво.

Она тихонько переступала с ноги на ногу, покачиваясь вместе с дуновениями ветерка. Младенец зарылся в тепло ее тела, угнездился – голова на плече – у груди. Время от времени последнее содрогание уже почти позабытого плача сотрясало маленькое тельце, и она еще крепче прижимала его к себе.

– Пойду проверю, как там мама. Я ей скажу, что вы хорошая, – слова Тайлера прозвучали очень доверительно и по-взрослому.

Теперь Хэдли носила младенца по своему двору. Розы белым потоком лились с деревянной решетки. Она открыла калитку, прошла в сад. Там стояло старое садовое кресло, когда-то выкрашенное в голубой цвет. Оно еще кое-как выдерживало напор разросшегося плюща. Перехватив малыша одной рукой, Хэдли другой рукой смахнула прошлогодние листья и села, глубоко утонув в кресле. В саду было тихо, сквозь зеленые заросли доносился еле ощутимый, полузабытый аромат роз. Ребенок успокоился и заснул, крепко прижавшись к ней, жар маленького тельца грел ей грудь. Тепло проникало сквозь ребра, гнездилось между легкими.

Прошло не меньше часа, прежде чем Хэдли проснулась от скрипа калитки. Сара стояла над ней и улыбалась.

– Тайлер уверяет, что в вашем саду водятся феи.

Сара унесла Макса, и Хэдли вернулась на кухню, побарабанила пальцами по столу, подергала ручку старого холодильника. Что-то изменилось. Да, она ощущала явные перемены, даже воздух потеплел, и вокруг все как-то притихло. И у нее вдруг откуда ни возьмись появились новые силы.

Она постояла посреди кухни, а потом повернулась – надо рассказать об этом Шону. И только тогда вспомнила.

С того дня оказалось, что это проще простого – перейти двор, взять младенца на руки, помешать суп на плите. Что надо, то и сделать.

– Ты спасла мне жизнь, – призналась Сара. – Проси чего хочешь.

– Только этого.

Хэдли купила маленькую голубую стремянку, как раз под рост Тайлера. Теперь он мог дотянуться до задвижки на ее калитке.

Три недели спустя в дверь Хэдли постучала незнакомая женщина. Представилась Мэрион. Не хочет ли Хэдли стать частью группы, которая будет помогать Саре с детьми? Хотя Хэдли отнюдь не мечтала присоединяться к каким-то группам, отдать Макса и Хилари в чужие руки было невозможно. Пришлось согласиться. Мэрион притащила и свою младшую сестру Дарию. Хэдли сначала сильно сомневалась в целесообразности такого выбора, но Дария просто влюбилась в близнецов, а они в нее. Подруга Мэрион, Кэролайн, позвала свою подругу Кейт. Итак, их набралось пятеро, по одной на каждый день недели.

В конце концов все со всеми перезнакомились. Мэрион теперь часто заходила к Хэдли в свой день, то на чашку чая с утра пораньше, то вечерком – бокал вина выпить. Остальные потихоньку тоже стали захаживать к Хэдли, и она все удивлялась, кто кому, собственно говоря, помогает. Приятно, конечно, но все-таки…

Шли месяцы, и она все больше радовалась приходу подруг. При виде детей их лица становились мягче, голоса звучали тише и нежнее. И разговор шел ласковый, о приятном, без всплесков гнева и раздражения.

Конечно, им всем ужасно хотелось ее с кем-нибудь сосватать.

– Ты такая молодая. И выглядишь роскошно. – Дария зашла к Хэдли ближе к вечеру. – Нужно выходить, общаться с людьми. С мужчинами.

Дария любила сидеть с близнецами во «вторую смену». Весь день можно работать в мастерской, а потом расслабиться с малютками, как она это называла. И на гулянку.

Дария утверждала, что мужчины сразу заводятся, стоит им взглянуть на женщину, которая только что держала на руках младенца.

– От нас просто разит феромонами или как их там. Надо этим пользоваться. Заведи парня или, по крайней мере, сексом займись.

– Отстань от меня, мне сейчас никто не нужен. – И почему они все так на этом зациклились? Она на самом деле уже куда лучше, чем сразу после смерти Шона, но мужчины ее совершенно не интересуют. Не то чтобы они ей не нравились, просто теперь она в курсе, знает, какие они хрупкие.

– И этого не хочешь? – теперь была очередь Кэролайн. Она зашла к Хэдли со спящей Хилари на руках.

– Нет, – солгала Хэдли.

Вот уже год, как они по очереди сидят с детьми. Как-то вечерком Кейт зашла к Хэдли, и они устроились на кухне. Хэдли готовила чай, любовалась поднимающимся над чашками паром, разглядывала, как горячая вода вытягивает из пакетиков коричневые облачка заварки, наливала молоко в молочник.

– Мне надо с тобой поговорить, – неожиданно начала Кейт.

Хэдли кивнула, не спуская глаз с молока. Белая жидкость касалась белых стенок молочника, вроде одинаковый цвет, но, если приглядеться, оттенки совсем разные. Она знала, что Кейт сейчас скажет, она уже давно заметила перемены в лице подруги: потемневшие глаза, погруженность в себя. Прямо как беременность – все на лице написано. Только от беременности светятся, а тут наоборот.

– Считают, что схватились рано. Говорят, я буду в полном порядке.

Хэдли слушала молча. Когда люди узнавали о смерти Шона, они никак не могли остановиться, все говорили и говорили, словно пытались словами заткнуть образовавшуюся вокруг нее дыру. А ей-то как раз хотелось тишины. Теперь, с Кейт, она снова будто слышала скрежет тормозов, воочию видела удар судьбы, обрушившийся на подругу, жизнь, полетевшую вверх тормашками. Неудивительно, что всем хочется говорить, не закрывая рта.

– Я знаю, тебе будет особенно трудно, вот и хотела сама сказать, – объяснила Кейт.

Она отвернулась от Хэдли и разглядывала сад. В кухне царила тишина.

– Все такое зеленое, – сказала Кейт – не Хэдли, а самой себе.

– Теперь надо помогать Кейт, – объявила Мэрион. – Близнецам уже годик, Сара сама справится.

Хэдли аж перекосило.

– Слишком рано, – голос дрожит, как у ребенка, а сказать нечего.

Весь этот год Хэдли честно ждала – книги, мама по телефону, медсестра в больнице в ту ночь, все они обещали, что будет легче, с каждым днем все легче и легче. И действительно, становилось чуть легче. Каждый день добавлял еще одну дощечку к мосту через огромное ущелье – смерть Шона. Еще сюда можно ногу поставить, и вот сюда. А тут – одно мгновение, новость о чьей-то, в общем, чужой жизни – и ты снова у обрыва, и в животе страшная пустота.

– Я не готова.

Мэрион кивнула.

– И когда же ты будешь готова? – так спокойно и совсем без осуждения.

Хэдли понятия не имела, что ответить.

– Знаешь, – задумчиво начала Мэрион, – давным-давно, еще в молодости, я познакомилась с одной женщиной. Я знала, что у нее была невероятно тяжелая жизнь, но она казалась такой сильной, полной сочувствия к другим. Я ее спросила, как у нее так получается. Знаешь, что она ответила?

Хэдли покачала головой.

– Она сказала: «Можно разбить голову, а можно пробить стену. Сама выбирай».

Поговорив с Мэрион, Хэдли отправилась в хозяйственный магазин и купила садовые ножницы с длиннющими ручками. Дома она обрезала плющ вокруг голубого кресла – вот и немножко порядка в сплошном хаосе. Хоть немножко, но порядка. Когда Кейт это увидела, она улыбнулась.

– В бурю любой порт сгодится, Хэдли.

Кейт частенько приходила к Хэдли после очередной дозы облучения. Она засыпала в голубом кресле в саду, а Хэдли сидела рядом и смотрела, как плющ норовит обвиться вокруг нее. Кейт уходила, и Хэдли снова обрезала ветви плюща.

Полтора года подруги почти ни на минуту не оставляли Кейт, словно их присутствие само по себе было оградой, которая не позволит ей ускользнуть в никуда.

И Кейт не умерла, осталась внутри круга. Результаты последнего теста были прекрасные, просто удивительные. И вот в сентябре они все пришли к Кейт праздновать победу. Когда Кейт задала Хэдли задачку – привести в порядок сад, ни одна из подруг не удивилась.

Теперь был март, почти конец марта. Хэдли стояла у двери и глядела на зеленое море перед ней. Плющ плотно вился там, где когда-то, по-видимому, были кусты, окутывал ствол и ветки старой сливы, заползал на стены дома, подбирался к окнам. Буйная растительность была, конечно, прекрасна, целеустремленность восхищала – плющ и зимой оставался зеленым и не терял листву, как другие растения, с приближением холодов только корни глубже закапывались в землю.

Хэдли пообещала Кейт, что приведет сад в порядок, но никак не могла приняться за дело. Она уныло обдумывала задание, смотрела, как плющ подбирается все ближе и ближе, заползает на дорожку и даже на крыльцо. Она только что заметила, что один из побегов как бы невзначай обвился вокруг дверной ручки.

Хэдли решительно отправилась в кухню, нашла садовые перчатки, которые ей дала Мэрион. Снова вышла, прислушалась к тому, как сетчатая дверь задумчиво захлопывается за ней.

– Пора за дело, – и натянула перчатки.

Она начала с извивающейся плети, которая уже забралась на перила крыльца и тянулась к стене дома. Мягкие зеленые усики легко отцепились, но чуть подальше ростки уже одеревенели, и под глянцевыми листьями пряталась путаница новых отростков, цепко держащихся за деревянные перила. Она отодрала и их, они отрывались вместе со старой краской, оставляя проплешины.

Ну и что, все равно придется красить.

Она тянула и тащила, бросала бесконечно длинные пряди в кучу, которая росла на глазах. Теперь надо избавиться от кучи. Хэдли вытащила из гаража старый черный пластиковый ящик для мусора и стала охапками бросать туда оборванный плющ. Когда контейнер заполнился, она, держась за перила, забралась внутрь и утоптала его так, чтобы еще что-нибудь вошло. Все, больше не влезает, теперь надо оттащить ящик к дороге.

Прошел час. Хэдли выпрямилась и поглядела на крыльцо. Начисто лишенное покрывавшей его растительности, оно гляделось страшновато: белая краска вперемешку с лысыми пятнами и обрывками плюща, а вокруг уже чисто. Четкие линии ступенек теперь были видны во всей своей красе. Это вам крыльцо, а не незнамо что. Надежное, крепкое, ведет снаружи вовнутрь, как и полагается крыльцу. Интересно, кто был самый первый архитектор, который догадался: людям нужно такое место, такая минута, когда можно помедлить перед входом, чтобы свершилась эта таинственная перемена – вот таким ты был снаружи, а теперь войдешь в дверь и будешь совсем другим.

Хэдли не сводила глаз с крыльца. Когда Шон умер, у нее такого мгновения не было. Вот момент до телефонного звонка, и вот момент после. Ни болезни, ни старости. Шон был, а теперь его нет. Никакого крыльца, чтобы постоять, готовясь войти внутрь.

«Мне нужно крыльцо».

Она оглядывала сад, грязная и потная, несмотря на весеннюю прохладу. Над приливной волной зелени возвышалась старая слива – только самые верхние ветки торчат.

– Мой сад, – угрожающе сказала она плющу. – Мой, а не твой.

Она сняла свитер, подцепила торчащую из путаницы отростков на земле лозу и дернула что было сил. Та с резким треском подалась, выбросив тучу грязи и пыли. В руках у Хэдли остался кусок метра в два длиной. Так ей плющ не одолеть. Выбрала другой отросток и снова потянула, на этот раз медленно и равномерно, перебирая руками, чувствуя, как растет сопротивление. Закрыла глаза и рванула изо всех сил. Лоза не сдавалась – настоящее противоборство, словно канат перетягиваешь. Руки в перчатках тянули все сильнее. Где-то там, в глубине, плющ начал поддаваться, отрываться от земли, вырываться с корнем. Еще одно усилие, и все!

Раздался треск, и она упала на спину, сильно ударившись копчиком. Хэдли громко выругалась – что ей за дело, даже если кто-то услышит. Здорово! Она открыла глаза, встала и вцепилась в следующую лозу, потом еще в одну и еще. Мышцы разогрелись от работы, во рту пересохло от поднявшейся пыли и грязи. Она тянула и тащила, ни о чем не думая, отмеряя время лишь огромными бумажными мешками – один, второй, третий, четвертый.

Отволокла четвертый мешок и решила устроить перерыв. Чертовски хотелось есть, все тело мечтало о еде. Сделала бутерброд, взяла тарелку и уселась снаружи, на ступеньках. Подставила лицо прохладному ветерку. Жадно откусывала огромные, вкуснейшие кусищи хлеба с индейкой, потная и страшно гордая собой. Я могу! Могу! Не так уж это и трудно.

Солнце уже близилось к закату и теперь светило сквозь листья деревьев, росших у ограды. Интересно, какой они породы. Такие твердые стволы, ветки толщиной с руку. Их плющу не одолеть. Это обнадеживает. Может, удастся расчистить им побольше места, пусть себе растут. Теперь в лучах закатного солнца, после всех ее усилий, она наконец может как следует разглядеть деревья. Что за форма листьев у этой лозы, ползущей по дереву?

Нет, не по дереву, с дерева. Это же не деревья, это и есть плющ!

– Ой! – тихо-тихо прошептала Хэдли. Встала, дрожащими руками отнесла недоеденный бутерброд на кухню и аккуратно положила на кухонный столик. Потом отправилась в крохотную ванную, разделась и залезла под душ. Она сидела на полу душевой кабинки, закрыв лицо ладонями, прислонившись спиной к холодному кафелю, а вода лилась и лилась ей на голову.

Наутро Хэдли проснулась от звонких голосов во дворе. Голова гудела, глаза опухли. Сколько сейчас времени? Мышцы болели и ныли, в висках стучала кровь. Посмотрела на часы – девять утра. Кто это там во дворе? Плющ, что ли, решил ей отомстить, отрастил ноги, завел голос и идет на нее войной? Не такая уж сумасшедшая мысль.

Болтают, смеются.

Она натянула халат, поморщилась, всовывая левую руку в рукав, и нерешительно направилась к двери.

Пришли все: Сара, Дэн, Тайлер и близнецы, Кейт и Кэролайн, Мэрион с мужем Терри, Дария и Генри. У Мэрион в руках секатор, у Дэна – бензопила.

– Мы захватили тяжелую артиллерию, – решительно объявил Тайлер.

Теперь казалось, что вчера она сражалась с садом маникюрными ножницами. На ее глазах широкое лезвие секатора подрезало занавеси плюща, а пила с ревом вгрызалась в самые толстые ветки. Плющ, такой неуязвимый накануне, исчезал с лица земли, таял, как воск от огня. Прямо на глазах обстановка во дворике менялась – где была тень, ярко светило солнце.

Они работали парами, резали и складывали в мешки. По очереди наполняли бутылки с водой, передавали их по кругу, развлекали близнецов, которые в отличие от Тайлера были совсем не в восторге от нечеловеческого визга пилы. Кэролайн упросила Дэна дать ей попилить и с наслаждением резала ствол толстенного плюща.

Потом она сунула пилу в руки Хэдли.

– Давай теперь ты. – Она пыталась перекричать шум машины. – Классное занятие.

Пила вибрировала и пыталась брыкаться – не удержать. Как руль горного велосипеда, когда катишь по крутой, в колдобинах тропке. Дэн нацепил на Хэдли защитные очки и показал на соседний ствол плюща. Давай, мол, вперед.

Она поднесла лезвие пилы к стволу. Та опять слегка дернулась.

– Ну, давай! – смеясь, проорала Кэролайн.

Хэдли попробовала снова, и на этот раз зубья пилы впились в твердую поверхность, прорезали ее насквозь. Огромная масса веток и отростков завалилась на сторону, открывая дорогу солнечному свету.

Дэн забрал пилу и выключил. В саду воцарилась тишина.

– Долой паразитов! – скомандовала Кэролайн. И они с Хэдли поволокли два огромных ствола прямо к грузовичку у обочины, где уже ждал Терри.

Шесть часов работы. Теперь можно оглядеться вокруг.

– Роскошно, – заявила Мэрион.

– Вырубили начисто, – фыркнула Дария.

– Начали с чистой страницы, – с улыбкой возразила Кэролайн.

«Как же Кэролайн изменилась за эти месяцы», – подумала Хэдли. Стрижка короткая, глаза ясные, взгляд открытый.

Так-то оно так, но Дария-то права насчет вырубки. Невозможно догадаться, что это за жалкие остатки деревьев и общипанные кусты, которые раньше скрывались под плющом.

– Тут масса всего живого, – утешила ее Мэрион. – Не поверишь, когда начнешь разбираться. Вот там, к примеру, розы.

Она махнула в сторону изгороди, и точно – Хэдли вдруг заметила длинные побеги роз, обвивающие столбики.

– Ужинать! – У калитки появилась Сара с Максом на бедре.

– Потрясающе пахнет. – Кэролайн принюхалась к аромату масла и трюфелей, льющемуся из кухонного окна.

– С тех пор как Сара вернулась из Италии, наши ужины – верх совершенства, – радостно объявил Дэн.

– Выпьем за отличный денек! – Кейт подняла бокал красного вина.

Блюдо с макаронами и миска с салатом кочевали по кругу вместе с близнецами, весело переезжающими с одних колен на другие. Каждый норовил сунуть им кусочек повкуснее, а они только рты раскрывали. Хэдли задумалась о сегодняшних великих свершениях и о великой силе дружбы. Тайлер привычно устроился рядом с ней.

– А мне мама читает «Таинственный сад».

– Да? Я в детстве страшно любила эту книжку. – Хэдли вдруг вспомнила дом, где выросла, с укромными уголками в саду, с лесом, подступавшим к самым границам участка.

– Таинственные сады созданы для детей, – с важным видом заявил Тайлер.

– Таинственные сады – для всех, кто может их найти, – отозвалась Сара с другого конца стола. – Но я не сомневаюсь, что Хэдли с тобой поделится.

Мэрион навестила Хэдли через пару дней. Она оглядывала сад, пытаясь угадать, где раньше были разбиты клумбы.

– Сколько лет было предыдущей хозяйке дома?

– За восемьдесят. Мне сказали, что она прожила тут сорок лет.

– Оно и видно, – улыбнулась Мэрион. – Старый сад. И весь засажен розами.

Хэдли пригляделась – верно, повсюду увядшие розовые лепестки.

– Вот тут был огород. – Мэрион указала на уголок сада, ближайший к дому.

Там четко вырисовывался прямоугольник, метра два на четыре, обложенный по периметру гладкими камешками величиной с кулак. Ага, а в сторонке – подпорки для помидоров, догадалась Хэдли.

– Теперь у растений будет солнце, – продолжала Мэрион. – Спорим, что…

Она пошла было к огородику и вдруг застыла на месте.

– Точно! Я так и думала – всякие травки посажены вдоль тропинки. Видишь?

Хэдли нагнулась. Дорожка, выложенная кирпичом, почти не видна под слоем земли и мха. Среди массы сухих стебельков и веточек то там, то тут торчат всевозможные листочки – все разные. Мэрион тыкала пальцем, объясняла, и Хэдли разглядела крохотные, остренькие листики тимьяна, широкий, серебристый овал шалфея.

Хэдли трогала маленькие ростки и тихо радовалась каждому новому аромату.

Хэдли работала в саду. Она вонзала лопату в землю, подрезая корни сорняков вокруг старой сливы. Почти бесполезно бороться с одуванчиками, они так упорно стараются выжить. Корни уходят глубоко в землю, глубже, чем межевые столбы. Зеленое кружево листьев, едва появившись, разливается повсюду, упрямо захватывает все вокруг. И, завоевав жизненное пространство, потихонечку краснеет. Но тут есть и другие зеленые побеги – тюльпаны, гиацинты и ирисы. Надо же и им расчистить место.

Сад шаг за шагом обретал форму. Еще через пару дней Хэдли и Тайлер отчистили кирпичную дорожку. Тайлер притворялся, что он пленник пиратов и его заставляют драить палубу. Хэдли решила быть Золушкой, которой злые сестры велели к их возвращению начисто вымыть полы. Они щетками оттирали кирпичи до теплого красноватого блеска. Потом кирпичи высохли и приобрели приятный оранжевый оттенок.

– Теперь, – Тайлер гордо оглядел результаты их труда, – у тебя есть безопасная тропа через болото, кишащее аллигаторами.

С безопасной тропы Хэдли и начала, потихонечку продвигаясь в глубь сада. Шла неделя за неделей, хаос отступал, давая место рыхлой, мягкой почве. То и дело она находила таинственные приветы от прежней владелицы сада. Лилейник и луговая герань, махровые примулы, серебристые листочки шалфея, зеленые ростки розмарина, голубовато-серые листья лаванды. Неторопливо, одно за другим, растения вылезали из земли, стоило только расчистить им дорогу. Теперь она часами размельчала комья земли, обрезала засохшие побеги роз, а те, ценя ее заботу, благодарно и пылко разрастались. Прямо под ее руками рождалась живая жизнь.

Она полюбила тихие весенние дожди. Земля раскрывалась навстречу воде, падающей с небес, а корни сорняков куда легче вылезали из земли. Хэдли купила себе клеенчатую шляпу и дождевик – Мэрион сказала, что она похожа на желтый гриб. И что в этом плохого? Ей нравилось прятаться в свой сухой домик, и пусть вода стекает по широким полям шляпы и по дождевику. Когда она возвращалась из магазина, ее радовали зеленые сапоги, ждущие на крыльце, словно собаки, мечтающие о прогулке. Иногда под дождем Хэдли казалось, что ее мучает жажда и ей не меньше, чем земле в саду, нужна вода.

Как-то раз она нашла старое гнездо и пристроила его между веток толстой сливы. Отыскала и положила в гнездо камешек, который ей дала Кейт, – там он казался гладким черным яичком.

– Странный этот сад, правда? – как-то спросила Хэдли у Мэрион.

Мэрион теперь приходила с садовыми инструментами, заняться «садотерапией», как она это называла. Зачем Мэрион нужен еще второй сад, когда у нее есть свой собственный, большой и роскошный, Хэдли было невдомек. Впрочем, незачем в это вдаваться. Ясно же, что ей, Хэдли, ужасно нравится быть рядом с Мэрион, просто излучающей материнскую заботу. Мать Хэдли приезжала на неделю после смерти Шона, но ей надо было возвращаться на работу, да и вся остальная семья жила на Восточном побережье. Она пыталась убедить Хэдли вернуться домой, но та ни за что не хотела переезжать. А когда Мэрион была поблизости, казалось, что дом и вправду здесь.

– А что в нем странного?

– Понимаешь, мне кажется, что все цветы в этом саду белые.

– Да? Похоже, что у нас тут ночной сад.

– Ночной сад?

– Сад, которым можно любоваться по ночам. Особенно в лунные ночи. Довольно странно для нашего дождливого климата.

– А ты про нее вспоминаешь? Про ту, что все это посадила.

– Все время вспоминаю. – Мэрион отряхнула руки. – Она тут под каждым кустом. О человеке можно много чего сказать, посмотрев, что растет у него в саду.

– Это как?

– Вот она, например, отличалась бережливостью и готовила хорошо – посмотри, сколько всяких пряных травок насажала. А с другой стороны, зачем ей понадобился ночной сад? Работала весь день? Бессонницей мучилась? Или просто оказалась безнадежным романтиком?

– Мне это и в голову не приходило.

– Только начни глядеть на чужие сады, потом не остановишься. Человек порой сам про себя не знает того, что сразу видно, как посмотришь на сад.

И то правда. Сколько раз Хэдли гуляла с Тайлером и близнецами по соседним улицам, но только после этого разговора стала приглядываться к чужим садам. Ужасно увлекательно, словно чужие письма читаешь. Вот этот домик на углу, тихая и незаметная хозяйка – мать большого и шумного семейства. Дом весь зарос жимолостью, вокруг светленькие цветочки лаванды и шалфея, пастельные цвета так и молят о сочувствии. А рядом внушительный, глухой не забор даже, а заборище. Как-то раз калитку забыли запереть, и Хэдли разглядела внутри такое садовое буйство, что застыла на месте от изумления.

В одном саду сажали растения на века, в другом тыкали в землю однолетники, купленные на распродаже или случайно попавшиеся на глаза возле кассы. У многих работали садовники, хозяева не любили пачкать руки.

Чем больше Хэдли возилась в саду, тем меньше понимала, как она раньше без этого обходилась. С ним ей было на что опереться, сад давал ей почву под ногами.

Теперь Хэдли ходила на прогулки, просто чтобы разглядывать чужие сады, чужие истории, чужие жизни. Иногда даже без Тайлера. Он был ужасно занят: на лето приехал дедушка. Работая в саду, Хэдли слышала, как дед и внук что-то строгают и пилят в гараже, переговариваются, пересмеиваются. Но иногда Тайлер все же выбирался на прогулку с Хэдли. В свои восемь лет он был удивительно догадлив.

– Вот этот точно был пиратом до того, как дом купил. – Тайлер жестом указал на выглядывающий из-за верхушек деревьев высокий, узкий дом в глубине неширокого участка.

– А эта леди, – он тыкал пальцем в идеально выстриженную лужайку и ровненькие клумбы с цветами-однолетниками, – печет печенье каждый вечер, только оно у нее невкусное.

Хэдли было трудно объяснить, на что она, собственно, смотрит во время этих прогулок, о чем думает в своем саду. Как расскажешь о розах? Они свисают с решетки и ласково касаются макушки, пока идешь к дому. А на огородике тебе приветливо кивают ажурные листья морковки – можно гордиться собой, молодец, сама себе растишь еду. Все вокруг дома сияет цветочной белизной, и чуть темнеет, сразу хочется выйти из дома, тихонько посидеть, а то и покопаться в саду. Вокруг такие знакомые звуки – соседи возвращаются домой, семьи садятся за ужин, все успокаивается к ночи. Сад, словно любящие родители, сам знает, что ей нужно, угадывает еще не высказанные желания.

Как-то раз, когда они с Мэрион сидели на крыльце, потягивая холодный чай со свежей, только что сорванной в тенистом уголке сада мятой, Хэдли пыталась выразить эти неясные чувства словами.

– Вот бы разбить такой сад, чтобы он заботился о хозяине.

– А почему бы тебе не стать ландшафтным дизайнером? – улыбнулась подруга.

Хэдли ничего не ответила, но эту мысль так просто не отгонишь. Она крепко засела в ней, ходила по пятам, как маленький ребенок, и в конце концов за ручку привела ее в местный колледж, где Хэдли записалась на летние курсы.

Она знала, что ей нравится ухаживать за растениями, но оказалось, что планировать сады еще интереснее. Она с головой погрузилась в расчеты сложных соотношений между почвой, водой и светом, в постоянно меняющийся танец ароматов и цветовых сочетаний. Она научилась относиться к саду, как к книге, читать главу за главой – весна, лето, осень и зима. Переворачиваешь страницу, и меняется ландшафт, и каждый цветок живет своей жизнью, кто год, а кто – десяток лет. Однолетние цветут весной и летом, разгораются всеми возможными красками, плодоносят, несутся на всех парах к зиме с одной лишь целью – оставить потомство. Многолетние, стоит только надвинуться холодам, прячутся обратно в землю, а потом снова возвращаются – и эта игра в прятки продолжается многие годы. У сорняков одно стремление – выжить, и в день они прибавляют в росте не сантиметрами, а метрами. Создание эстетической гармонии посреди растительного буйства оказалось делом куда более сложным, чем она себе это представляла, да только каждое маленькое действие доставляло ей настоящую радость – чувство, которого она не испытывала со дня смерти Шона. Что может быть краше высокого синего ириса рядом с красной розой, изящнее мягких, пушистых бледно-желтых цветочков водосбора, обрамляющих тенистую, выложенную камнем дорожку.

Хэйди возвращалась из колледжа домой, в свой собственный сад, и погружалась в буйную зелень и прохладную белизну. В теплые дни она включала поливалку и усаживалась в саду. К вечеру воздух становился мягче, а растения, зеленые и живые, словно потягивались, расправляя ветви и листья. Рискуя промочить ноги, она пробиралась в глубь сада по узкой тропинке между полынью и душистым ясменником. И срезала огромную, только что распустившуюся розу – пусть постоит на кухонном столе.

Как-то она заметила, что по изгороди тянется неизвестно откуда взявшаяся лоза, а из нее растут странные трубки, длинные и зеленые. Лоза быстро оплела обрубки плюща, но Хэдли не стала с ней бороться. Теперь она то и дело поглядывала в ту сторону. Интересно, что же это все-таки такое? Взошла луна, и Хэдли вдруг увидела, что одна из бледно-зеленых трубок поднимается, словно повинуясь неслышной музыке, и медленно, раскручиваясь, как волчок, разворачивается, открывается огромным белым цветком размером с ладонь.

А потом вдруг настала страшная жара, что редко случается в этих местах. Без кондиционеров приходилось довольствоваться портативными вентиляторами на кухонных столах и подоконниках – хоть какое-то движение в пышущем жаром воздухе.

Сад задыхался. День тянулся бесконечно, от поливки до поливки проходила вечность. Маргаритки и ромашки потеряли королевскую осанку, и под тяжестью собственных головок клонились к земле. Листья на старой сливе свернулись в трубочки, словно еще не распустились.

Люди тоже будто позабыли о вежливости – правила приличия и чувство юмора осыпались, как шелуха. В обычной одежде слишком жарко, теперь по утрам Хэдли словно не замечала джинсов и маек и норовила вытащить из шкафа легкие платьица, которые сто лет уже не носила. Она поднималась по ступенькам колледжа, а тонкая материя шелестела, касаясь кожи, и легонько вздувалась вокруг голых ног.

После занятий Хэдли покупала в автомате банку с кока-колой и ехала домой, засунув ледяную жестянку в лифчик. Она возвращалась в дом, вобравший в себя дневную жару и до глубокой ночи ревниво не желающий с ней расставаться. Все окна открыты настежь, а воздух все равно дрожит от зноя. Ночью Хэдли лежала, широко раскинувшись – насколько позволяла узкая кровать. От жары Хэдли в голову приходили навязчивые идеи – хорошо бы сломать стенку между спальней и гостиной, тогда воздуха будет побольше. Да и в сад можно будет глядеть, не вставая.

На третью ночь Хэдли сдалась – уснуть все равно не удастся. Время шло к полуночи, и город вокруг постепенно затихал. Удивительно: ни пофыркивания машин на шоссе, ни детских криков на игровой площадке – вечных звуков городской жизни. Мимо проехала машина, из открытых окон льется джазовая мелодия. И больше ничего. Уличный фонарь помигал-помигал и погас. Осталась только луна.

Глаза Хэдли не сразу привыкли к полутьме, сначала она разглядела только скромные цветочки ясменника и вальяжные лепестки роз. Потом из темноты проступили серебристые листочки шалфея и чистеца. Вот показалась и остальная зелень, свет из кухни чуть освещает кружево листвы. Сад словно чего-то ждет.

Сегодня она уже поливала сад, длинный шланг с разбрызгивающей насадкой еще лежал, извиваясь в тимьяне, изгибался вдоль обсаженной лилиями дорожки к старой сливе. Нет, растениям уже не нужна вода, но сама она ее жаждет всей кожей, всеми налитыми тяжестью мышцами. Хэдли отвернула кран, вода брызнула на траву, и сразу запахло тимьяном – смесь хвои, лимона и невинности, прохладный зеленый оазис посреди знойной пустыни. Хэдли шагнула под арку водяных струек, первые капли упали на плечи, покатились по коже. Она высоко, почти до ветвей дерева подняла руки, и вода полилась на нее потоком.

Мэрион

Подростком Мэрион мечтала о татуировке. От старшего ребенка ждут многого, и она вполне соответствовала родительским ожиданиям, но идея татуировки ее завораживала – это сознательный и вместе с тем слепой акт самоотречения, раз и навсегда. Готова она к такому широкому жесту или нет – не играет, в конце концов, никакой роли. Родители строго-настрого запретили даже думать о татуировках, логически переспорить их, даже если и попытаться, удастся вряд ли, не истерику же, право, закатывать. Похоже, что это знак. А может, как мама сказала, она просто не понимает самой идеи постоянства.

Сестрица Дария, конечно же, все сделала наоборот. Стоило ей только добраться до подросткового возраста, как она завела себе первую татуировку. Еще прежде, чем навсегда выпорхнула из родительского гнезда. Дария потом рассказывала, как с вызывающим видом вошла в дом, даже не прикрыв рукавом все еще красную и воспаленную кожу со свеженькой тату. От ее татуировок становилось слегка не по себе – вроде милая такая бабочка, да только вдруг заметишь, что крылышки-то порваны. Или из рукава рубашки неожиданно покажется змеиная головка. Дария собирала татуировки, в них, словно в дневниковых записях, содержались все последние новости. Мэрион как-то спросила сестру, какое удовольствие в том, чтобы всякие незнакомые люди читали твой дневник. Дария ответила, что ей наплевать, кто куда смотрит. Дария есть Дария, повсюду разбрасывает секреты, только бы никто не добрался до тех, что спрятаны глубоко внутри.

Многообразие Мэрион не привлекало. Ей хотелось одного-единственного изображения, но чтобы оно воистину отражало ее сущность. Только она так и не решила, каким будет рисунок, так что родительский запрет оказался ей даже на руку. А тут началась взрослая жизнь, и мечта о татуировке забылась в хаосе событий – колледж, Терри, замужество.

Потом пошли дети, и оказалось, что жизнь сама по себе – мастер татуировки. Первым появился шрам на коленке. Догоняла уползающую на четвереньках дочку – обе хохотали, как сумасшедшие. И зацепилась за край ковра. Терри порезался в походе, показывал детям, как обстругивать палочки и жарить маршмеллоу. Все сошлись на том, что кровищи и волнений было больше, чем в самой кровавой киношке – дети в поход не хотели, потому что по телику показывали «Крепкий орешек» с Брюсом Уиллисом. Тоненький белый шрам, все еще заметный, украшал нижнюю губу сына. Он упал, когда учился ходить – покатился кувырком по дорожке. Пока он летел вниз, дорожка на глазах становилась всю круче и круче. Безупречные зубки насквозь прокусили нежную кожу. Воспоминание об этом тревожило ее до сих пор. Она сидела в большом кресле в гостиной, укачивала сына, читала ему книжку, пока он не перестал дрожать от страха, пока тревога не улеглась. Голос ее тек, как река, по которой сыночек уплыл в царство снов.

Многие люди стараются не замечать, что жизнь оставляет свои следы прямо на теле, но Мэрион эти знаки скорее утешали – наглядное доказательство того, что опасность миновала, зримая летопись семейной жизни.

Зачем добавлять еще что-нибудь? Она так и объяснила Дарии, когда та похвасталась новейшим приобретением. Впрочем, дети выросли и разъехались. Даже если эта единственная, истинная татуировка существует, она ее, пожалуй, не узнает через столько-то лет.

Когда Кейт раздавала задания, Мэрион досталась именно татуировка. Удивительно, как Кейт сумела проникнуть в ее мысли, запрятанные так глубоко. Невероятно, но Кейт как-то угадала, в чем каждая из подруг, похоже, нуждается. Они все провели немало времени, заботясь о Кейт, но теперь, после всех этих заданий, Мэрион стало совершенно ясно, что не только они смотрели за ней. Похоже, она за ними тоже наблюдала.

– Ты уже, конечно, пишешь статью о татуировках? – спросила Дария. Стоял июнь. Сестры глядели на воду, устроившись на палубе плавучего дома Генри.

– О чем это ты?

– Ты же не можешь просто сделать татуировку, тебе надо обязательно об этом написать. – Дария скорчила добродушную гримаску, адресованную далеким огонькам на другом берегу.

Мэрион оценивающе глянула на сестру:

– Генри на тебя хорошо влияет.

– Ну валяй, что ты хочешь спросить? – Дария подтянула рукав повыше. Черные, красные и зеленые узоры на коже еле видны в тусклом свете.

– У меня что, все на лице написано?

Дария кивнула:

– Каждый все равно должен найти свой собственный ответ.

– Я не только у тебя спрашиваю.

– Догадываюсь. – Кончиками пальцев младшая сестра поглаживала петли и спирали узора на правой руке.

Мэрион выжидала. Она же журналист и давно к этому привыкла. Некоторые люди крутятся вокруг прямого ответа, словно собака, перед тем как уснуть. Понятно, что надо затаиться – пусть вопрос повисит в воздухе. Вода плеснула о борт лодки, пришвартованной у соседнего дока.

В конце концов Дария открыла рот:

– В первую минуту, когда иголки вошли в тело, мне показалось, что они точь-в-точь как мама.

– Ну, как Дария? – спросил Терри перед сном, когда они уже лежали в постели.

Мэрион поднесла его руку к губам и поцеловала.

– Ты можешь чем-нибудь помочь? – заботливо осведомился муж, и Мэрион улыбнулась в полутьме, когда его рука двинулась вниз по бедру. Он притянул ее поближе, готовый защитить от всех опасностей. Как же она его любит! За немой разговор в постели, за слова, за улыбку, за касание, за то, что он все понимает.

Она прижалась к мужу – в ответ на жест, а не на слова. У него в глазах засветились довольные огоньки.

Мэрион и Терри встретились на свадьбе подружки Мэрион по колледжу. Тридцать с лишним лет назад. Она летела на Западное побережье, в город озер и горных вершин. Ничего подобного она раньше не видела. Подружка сидела рядом и волновалась – а стоит ли вообще замуж выходить, а если стоит, то за этого ли? Казалось, вроде хорошая идея, совершенно же непонятно, что делать после окончания колледжа. А теперь будущее вдруг стало похоже на толстенный учебник, только что выданный испуганному первокурснику. Но Мэрион и остальные подружки в самоуверенной незамужней наивности успокоили невесту и довели-таки до алтаря. Там пару и обвенчали, правда, через десять лет супруги благополучно развелись.

Но кто же может знать заранее? Выходя из церкви, Мэрион увидала парня, который почему-то не сводил с нее глаз. И ее просто потянуло к этому взору. Немалого труда стоило удержаться, чтобы сразу не взять его за руку, забыв про все.

Тридцать три года, трое детей, четыре собаки, тысяча триста тридцать пять сковородок субботних оладушек спустя им еще есть о чем поговорить.

А ведь бывает совсем иначе. Они с Терри видели столько пар, распадающихся, стоит только детям вырасти. Выходит, что только бесконечные потребности отпрысков и связывали две лодки – две жизни – вместе. А без детей обоих так легко уносят течения, о которых они и не подозревали. Тихо, неспешно, но каждого в свою сторону. То ли ты никак взгляда не оторвешь от уже давно уехавшего сына, то ли на полную катушку увлечешься работой, о которой всегда мечтала, то ли заглядишься на грациозную фигурку нового знакомого – все что угодно, только подальше от супруга или супруги.

– Ну что, получила от Дарии полезный совет? – Терри нежно поглаживал ее по спине.

И вот в такую несусветную, невозможную жару Сиэтлу вздумалось устроить съезд татуировщиков. Чего еще ждать от Сиэтла? С Мэрион градом лился пот, и это в десять утра. Она надела длинную юбку, чтобы хоть ноги прикрыть. С первозданной белизной рук ничего не поделаешь, для длинных рукавов слишком жарко. Как бы ни хотелось изобразить, что у тебя есть секреты, сегодня не до тайн – голые руки громче громкого расскажут, что ты сторонний наблюдатель, зевака.

Из объявления не вполне понятно, где же все-таки будет съезд, все больше намеками, без точного адреса, но где-то в самом центре Сиэтла, в одном из тех зданий, что остались с шестидесятых от Всемирной выставки. Здесь смешались парки, фонтаны, опера, балет и многочисленные театры. Мэрион все никак не могла отыскать нужное место.

Навстречу ей шел молодой парень – черно-оранжевый тигр скалится с обнаженного бицепса. В ушах новомодные туннели. Интересно, если сквозь эти огромные круглые дырки посмотреть, покажутся ли удаленные предметы ближе, как в телескопе? Неудобно как-то заглядывать. Молодой человек неуверенно озирался.

– Ищете съезд татуировщиков? – поинтересовалась Мэрион.

Он глянул на нее, но не с ожидаемым сарказмом, не с циничной усмешкой – вот, новичок попался, а просто с любопытством:

– Ага. А вы знаете, куда идти?

– Нет. Надеялась, вы знаете дорогу.

– Приятель должен знать. Он небось уже там, но я не могу дозвониться. Там всегда шумно.

Теперь они оглядывались по сторонам вместе.

– Может, вот туда? – Мэрион указала на несколько низеньких домиков за зеленой лужайкой, зажатых между внушительным зданием оперного театра и стадионом.

Парень кивнул и зашагал вслед за ней.

– Собираетесь сделать татуировку?

– Просто изучаю. Статью пишу.

– Вы литераторша?

– Журналистка.

– Слова, слова, слова.

Легкая походка, широкий шаг. Они пересекли лужайку, прошли мимо толпы туристов в шортах и бейсболках, мимо детишек, плещущихся в фонтане.

– Так вы, наверно, хотите знать, зачем мне это понадобилось?

Они уже были совсем рядом, чудовищно громкая музыка проникала даже сквозь стены здания.

– Да.

– Необратимые решения полезны для души, дорогая писательница.

Он отсалютовал ей и растворился в толпе себе подобных. Здесь татуировка – самый лучший камуфляж.

Мэрион всегда восхищала не столько сама татуировка, сколько содержащееся в ней послание – иногда очевидное, наотмашь, прямым попаданием, иногда таинственное, прикровенное, на секунду выглядывающее из-под задравшегося рукава рубашки или взметнувшейся юбки. Бывает татуировка-приглашение – виноградная лоза, надпись на неизвестном языке, вьющаяся пониже спины и исчезающая под эластичной резинкой. Такие она видела у женщин на занятиях йогой. Бывает татуировка-предупреждение – вопящий череп, а то и сам дьявол. Говорит сама за себя – как вздыбившаяся шерсть на собачьем загривке. Встречаются памятки путешествий, наградные знаки и воспоминания об ушедших – продукты с давно просроченной датой, залежавшиеся на магазинной полке.

И наконец – наколки с именами и рисунки, вызывающие только сожаления, ставшие со временем грустным напоминанием о том, что все в жизни подвержено переменам. Ей это ни к чему, вот и остается жить да поживать без вечной наколки на память. А то будет как в колледже. Шел второй год учебы, и ей вдруг попался на глаза рассказик, написанный в первом семестре. Она страшно обрадовалась, увидев заголовок, даже на шрифт было приятно смотреть, сразу вспомнилось, как герои раскрывали перед ней душу, как потоком лились слова – прямо на бумагу. Начала читать – о, ужас, до чего же незрело, совершенно по-детски. Порвала рассказик, с облегчением вспомнив, что никто, кроме профессора и двух-трех подружек, его не видел. Целый год ничего не писала, парализованная страхом будущего. Как она сама будет это читать? А уж другие-то! Прочтут и поймут, какой она раньше была. А она уже совсем другая! Только чернила просохли, она, глядь, уже изменилась.

Журналистика помогла справиться со ступором, теперь получалось не только писать, но и еще и деньги этим зарабатывать – вот уже тридцать с лишним лет. Статья – словесная фотография – словно застыла во времени, и ничего, что с годами пожелтела. Очень многие так считают. Пусть журналистская писанина потом исчезнет – это в порядке вещей, главное, что сегодня про нее кто-то думает, а значит, завтра напишется еще лучше. Она – летописец повседневности.

Ладно, ручка и блокнот на месте. И Мэрион смешалась с толпой, валом устремившейся внутрь.

Там, снаружи, остались туристы в шортах, сжимающие потные ладошки капризных отпрысков. А внутри, в тускловатом свете, реальность вдруг сменилась фантасмагорией, пещерой, заполненной сюрреалистичными созданиями. Горячие тела, влажный воздух дрожит от басовых вибраций музыки, визжат татуировочные машинки. Черно-красное тело паука, ножки острыми крючочками цепляются за паутину на предплечье. По плечу летит звездный дождь. Во всю ширь незагорелой спины раскинула крылья летучая мышь. Обнаженное тело, руки и ноги кишат наколками, но рисунок резко останавливается у ладоней, ступней и лица – нетронутых, спокойных. Уголком глаза Мэрион заметила еще одно тело, сквозь него проступали мышцы и кости, да так натурально, что она даже подошла поближе – проверить. Мужчина заметил ее взгляд и по-кошачьи ухмыльнулся.

– К боли готов? – входя, спросил приятеля худощавый паренек.

– Давно готов.

Мэрион бродила среди кабинок. Музыка отдавалась во всем теле, а тату-машинки визжали, словно бормашины у зубного. На одном из массажных столов лежала женщина – майка задрана, штаны приспущены – белый, бледный живот и крутое бедро у всех на виду. Руки лениво закинуты за голову, взгляд в пустоту, а машинка работает, переводя на кожу контуры карпа кои. В соседней кабинке гримасничает истощенный мужчина, сжимая кулаки каждый раз, когда иголки входят в тело. За процедурой, пихаясь локтями и показывая пальцами, наблюдают трое подростков.

В угловой кабинке у стены Мэрион заметила молодую женщину, стоящую у одного из столов. Она уже сняла майку и о чем-то спорила с мастером в татуировках с ног до головы и тату-машинкой в руках. Рядом был еще кто-то, на вид более официальный. Этот официальный выдал ей хирургическую простынку, она прикрылась и легла на левый бок. Под простынкой угадывалась роскошная горка левой груди. Правая сторона была на виду – все плоско, и косой, неровный, багровый шрам.

Женщина заметила взгляд Мэрион. Ей же лет двадцать пять, не больше.

– Идиоты! Говорят, что нельзя обнажать грудь на публике. «Неподобающее поведение». Я им говорю: «Что мне обнажать-то, если у меня ее нет?»

Глаза горят, волосы короткие, торчком. Она поочередно указала на каждую грудь.

– Угадайте, какая им показалась неподобающей?

Глаза Мэрион наполнились слезами. Она вдруг вживую увидела Кейт после операции, плоская грудь под простыней, огромные несчастные глазищи.

– Вы прямо как моя мама. Что вы тут вообще делаете?

– Я журналистка.

– Вот и объясните им всем, что татуировка – в честь победы. Это, черт возьми, мой праздник. Пусть все видят. – Она закрыла глаза, всунула наушники в уши и прибавила громкости.

Мэрион добралась до последнего зала. Со всех сторон доносились обрывки фраз.

– Понимаешь, всем нашим шедеврам конец один, – убеждал пожилой мужчина, – не закопают, так кремируют.

Две девочки-подростка прислонились к колонне.

– Стукнет восемнадцать – тут же такую сделаю.

– Ага. Мне мама разрешила, но сказала, только чтобы под одеждой. Какой тогда смысл?

Уже у двери Мэрион углядела морской пейзаж – обнаженную мужскую спину захлестывало морскими волнами.

Много лет назад, когда дети были маленькие, Мэрион повезла их в Айову к бабушке. Дети буянили – смена часовых поясов, новые порядки на новом месте, сразу не привыкнешь. Они гонялись друг за дружкой по всему дому, размахивали длинной пенопластовой битой, которую обнаружили в стенном шкафу. Мэрион вошла в гостиную, чтобы выгнать их играть во двор, и как раз в эту минуту бита задела одну из висящих на стене больших семейных фотографий. Фотография взлетела в воздух и удачно приземлилась на диван. Дети застыли с открытыми ртами.

Мэрион быстро подобрала фотографию, хотела повесить обратно. Нащупала проволочку на обороте. Странно, сзади не тонкая, как она ожидала, бумага, а что-то плотное и шершавое. Она перевернула раму – это оказался морской пейзаж. Она его видела раньше – давным-давно, у матери в студии.

Заслышав материнские шаги, Мэрион поспешно повесила фотографию на место. Поздно вечером, когда мать уже спала и Мэрион удалось убедить детей, что они не попадают с кроватей в этом странном месте, она вернулась в гостиную. Одна фотография, другая, третья, шестая, восьмая. Позади каждой картина – и все лицом к стене.

– Пойдешь со мной в тату-салон? – Через неделю после съезда татуировщиков Мэрион сидела у Дарии на кухне.

– Готова к наколке или опять собираешься поглазеть?

– Все никак статью не закончу.

Дария намазала маслом кусок еще теплого хлеба и протянула сестре.

– А тебе самой не смешно?

– Что?

– Ты замужем, у тебя трое детей, а на татуировку решиться не можешь?

– Я сделаю, я обещала Кейт.

– Правило номер один. – Лицо у сестрицы ужасно серьезное. – Никогда не делай татуировку, потому что тебе велели ее сделать.

– Или потому что тебе велели ее не делать?

Дария почти заглотала наживку, но все-таки раздумала спорить. Удивительно, обычно Дария сразу же бросается в бой. Мэрион уже пожалела о вырвавшихся словах. Она бы сдержалась, но Дария попала прямо в точку.

– Знаешь, – кивнула младшая сестра, – после моей первой татуировки мама сказала, что это из протеста. Но на самом деле, когда я в первый раз посмотрела на рисунок на коже, я совсем о другом подумала.

– О чем?

– О том, что он мой, и о том, какой он красивый.

Дария глянула на татуировку на руке с почти материнской нежностью.

– Но кое к чему тебе все-таки придется привыкнуть.

Дария встала и открыла ящик буфета со всякой мелочевкой. Мэрион шутила, что там можно найти все на свете – игральные карты и отвертки, старый телевизионные пульты и неоплаченный счет за страховку на машину.

Дария вытянула бутылочку с пурпурным лаком для ногтей.

– А ну, давай лапу.

– Что?

– Радость моя, о какой татуировке может идти речь, если ты и этого боишься?

Толстый слой пурпурного лака ложится на коротко остриженные ногти. Лет двадцать пять назад они с дочкой вот так играли во дворике в маникюрный салон. Дженни невероятно сосредоточенно накладывала воду на ногти матери. Себе дочка всегда выбирала настоящий лак – чем ярче, чем лучше – зеленый или голубой, иногда оранжевый. Маленьким ноготочкам требовалась лишь крошечная капелька лака. Дженни потом часами бегала по дому, болтая в воздухе руками – яркие пятнышки взлетали и кружились, как маленькие бабочки.

В те дни все вокруг звенело от крика. В глазах рябило, словно по дому носилась тройка здоровущих надувных мячей. Мэрион не возражала против шума и гама, вся эта суета придавала жизни вкус. Она обожала буйное веселье малышковых дней рождений и даже – хотя она не часто в этом признавалась – совершенно не возражала против брызжущих гормонами беспокойных подростков. Было интересно следить за тем, как их тела и чувства обгоняют в росте их самих, расчищая дорогу тому взрослому, который в конце концов получится.

Но не успеешь вздохнуть и выдохнуть, глядь, дети уже выросли и разбежались, а шум и гам исчез вместе с ними.

На следующий день после того, как они с Терри отвезли младшенького в колледж, Мэрион сидела в полном одиночестве на кушетке в гостиной и прислушивалась к звукам вокруг. Сколько лет она не была дома одна, без того, чтобы кто-нибудь из детей не ворвался через пять минут. Улыбнулась грустно – сколько звуков вместит этот дом, когда они вернутся. Но пока только тихо урчит холодильник, да на улице хлопнула дверца соседского автомобиля. Мэрион прислушалась к пустому дому. Пустота растекалась повсюду, залезала в спальни, пробиралась в укромное местечко за диваном, где Мэрион многие годы прятала рождественские подарки. Пустота заставляла прислушиваться и к постукиванию отопления в подвале, и к своим собственным равномерным вдохам и выдохам. Обрамленные молчанием, тихие звуки превращались в произведения искусства, любуйся – не хочу.

– Ну вот, готово. – Дария окинула взглядом свою работу.

Не ногти, а шик и блеск, да еще помноженный на десять.

– А теперь ты пойдешь со мной в тату-салон?

– Нетушки.

И как ей не надоело вредничать?

По дороге домой Мэрион заехала в магазин. Помноженный на десять шик-блеск снял с полки любимую овсянку Терри, порылся в упаковках мяса, выискивая посвежее, выбрал дыню, покопался в помидорах – пурпурное на красном. Она никак не могла сосредоточиться на покупках, в глазах стояли яркие цвета воспоминаний. Вот счастливое и гордое личико трехлетнего Джесси с охапкой фиолетовых ирисов, которые он надергал в саду. А там лиловый воздушный шар – они как-то совершенно неожиданно решились на полет, дети судорожно вцепились в корзинку, а волосы от ветра встали дыбом.

Она прихватила еще кочан салата, и тут ее заметил продавец, укладывавший товары на полку.

– Круто, – одобрительно кивнул он, на минуту оторвавшись от гигантской пирамиды моркови. Покупательница рядом бросила беглый взгляд на ногти Мэрион и тут же отвернулась.

Мэрион подошла к кассе и выбрала кассиршу, которую знала в лицо, вечно всем недовольную тетку. Мэрион заплатила карточкой и теперь расписывалась, тут кассирша и заметила ее ногти.

– Разводитесь? – сочувственно спросила она.

На стоянке маленькая девочка уставилась на Мэрион и захихикала, мать повернулась посмотреть, что же так насмешило дочку.

– Внучки? – Она заговорщицки подмигнула Мэрион.

Мэрион позвонила сестре:

– Любишь, чтобы на тебя все пялились?

– Ага, наконец ты задаешь интересные вопросы.

Дома Мэрион нашла завалявшийся флакончик жидкости для снятия лака. Пурпур растворился, и снова появились ее неброские розовые ногти с белым полумесяцем сверху. Смыв все и закрутив крышку пузырька, она схватила сумочку, ключи от машины и отправилась в местный татуировочный салон.

Мэрион жила в северо-западной части города, у самой воды, далеко от очагов цивилизации и культуры. Скандинавские рыбаки давным-давно тут поселились, построили маленькие домики, вырубили все деревья, словно любая растительность могла заслонить воду от тех, кому вода дает средства к существованию. В магазинчиках продавали лютефиск из сушеной трески и ломкое печенье, от которого на руках оставались твердые блестящие крупинки сахара. Со временем рыбаки и их жены состарились, и совсем другие жители захватили округу, понастроили многоэтажные дома, снова насадили деревья. Простецкие ресторанчики превратились во французские бистро, а по воскресеньям на рынке продавали мыло ручной работы, вязаные шапки и свежие овощи. А в былые годы овощи растили на заднем дворе.

Тату-салон и соседний бар были из старожилов – где один, там и другой. Мэрион понятия не имела, когда именно открылся салон, все тридцать лет без малого, что она прожила в этом районе, он был тут как тут. Этот дом давно врос в пейзаж, и без него улица была бы совсем другой. Приземистый и добротный, он спокойно ждал, полуприкрыв окна занавесками. Поверх занавесок можно было углядеть стены, завешенные белыми листами бумаги с контурами ящериц, звезд и черепов. Мэрион никогда еще не заходила внутрь, хотя часто видела через открытую дверь большой плакат над конторкой: «Нам нет дела до того, сколько ваш двоюродный брат платил за тату в Канзасе».

Мэрион припарковала машину перед самым салоном. Дверь была закрыта, но прохожие вытягивали шеи, пытаясь заглянуть внутрь – какие там татуировки, что за народ. Интересно, кто чаще смотрит на татуировки – те, у кого они есть, или те, у кого их нет? Впрочем, понятно, к какому лагерю относится она сама.

Человек за конторкой оглядел ее с ног до головы. Да, сейчас татуировка не помешала бы – в качестве пропуска или входного билета.

– Я пишу статью. – Она не ждала ни особенного восторга, ни даже простого интереса. Некоторые ждут не дождутся, чтобы попасть в печатное издание, особенно если с фотографией – неплохая подмога бизнесу. Но в данном случае – похоже, так и есть – на такую удачу рассчитывать не приходится.

Буквы и цифры на руках мужчины за конторкой напоминали кроссворд, а от локтей к плечам плавно скользили морячок и девушка в соломенной юбке, пляшущая хулу. Мэрион неожиданно припомнилось далекое детство, зеленые магазинные купоны: мама их наклеивала в особую книжку, наберешь полную книжку – получаешь приз. Ему вот до приза совсем близко.

– Как вы думаете, можно мне поговорить с мастерами, посмотреть, как они работают?

– Надо спросить Курта, он тут командует. – Человек за конторкой даже не пошевелился.

– Пусть смотрит, если хочет, – послышалось из угла.

Пожилая женщина, никак не меньше восьмидесяти, сидела на одном из пластиковых стульев у стены. На коленях альбом, открытый на замысловатом рисунке корабля, плывущего по морю.

– Вы хотите такую татуировку? – удивилась Мэрион.

– Нет, но посмотреть всегда приятно. Мне – вот что, – она достала из сумочки обручальное кольцо с выгравированными на нем цветами и листьями. – Шестьдесят лет носила, не снимая. Пришлось его разрезать, чтобы снять. Артрит.

Она показала скрюченные пальцы и распухшие костяшки.

– Меня зовут Бесси. А для кого вы пишете?

– Журналы, газеты. Всякое такое, про жизнь.

– Нравится?

– Работа неплохая.

– Я в молодости мечтала стать писательницей. Так, наверно, все говорят, да? – Она хихикнула.

– А про что бы вы писали? – неожиданно для себя спросила Мэрион. Обычно она со скоростью света уносилась от историй о ненаписанных романах и почти законченных мемуарах в семьсот страниц.

– Про сурков, – не задумавшись ни на секунду, ответила Бесси. – И про то, как летом в горах снег тает, медленно так. Мы в парк Маунт-Рейнир ходили в походы с детьми, пока они были маленькие. Мне всегда хотелось сохранить эти воспоминания на зиму. Как засушенные цветы.

Она помолчала, а потом спросила Мэрион:

– А вы бы что писали, будь ваша воля?

– Книжки, – не раздумывая, ответила Мэрион. – Рассказы.

– И чего вы их не пишете?

Тут из-за занавески вышел Курт и позвал Бесси.

Бесси уселась в кресло, Мэрион устроилась рядом. Курт готовил иголки и чернила, движения, заученные до автоматизма, то ли хирург, то ли художник. Он включил тату-машинку, и воздух завибрировал.

– Вы уверены? – Мэрион старалась перекричать визг машинки. – Обратного хода не будет.

Курт недовольно выключил мотор. Бесси лукаво глянула на Мэрион:

– Радость моя, теперь время бежит куда быстрее меня.

И то правда. Она раньше не так остро ощущала, как несется время. Теперь, когда неуклонная работа яичников остановилась и месяцы без капли крови и той сумеречной грусти, которая всегда сопутствует кровотечениям, растянулись на год, она вдруг поняла, что из жизни навсегда ушло что-то невероятно важное. Ушло и не вернется. Никуда от этого не денешься, жизнь катится под горку, словно ты на самой высокой точке колеса обозрения – отсюда только вниз. Пока кабинка идет вверх, вид – до горизонта, гляди – не хочу, время тянется бесконечно. А теперь все ясно – осталась одна-единственная колея, вот оно – неотвратимое начало конца. Может, еще двадцать лет, может, и тридцать, да только направление движения определилось навсегда.

И приливы. То ли они начались от этой печальной мысли, то ли мысль от них, кто знает. Неудержимый жар зарождается где-то внутри, в самой сердцевине, а по дороге будто выжигает все вокруг – как несказанные слова, хорошие и плохие, так и невысказанные злость и недовольство. Что только не вылезает наружу с потом, обильно выступающим по всему телу.

Зеркальным отражением творящегося внутри стало неодолимое желание расчистить все вокруг – пропахать насквозь все шкафы и полки; выкинуть все старые тряпки, вышедшие из моды, растянувшиеся и севшие; книжки, которые она так и не удосужилась прочесть; странные приправы и пыльные специи, о которых не вспоминала много лет. В каком-то смысле она путешествовала во времени назад, к той девочке, какой была давным-давно – сильной, свободной, ни к чему не привязанной. А может, и не так, может, дело в том, что если нет вещей, их у тебя не отобрать.

И вот теперь, в тату-салоне, она вдруг сообразила, что есть куча всего, за что она держится, чего не отменишь и назад не возьмешь. Есть обещания, которые даешь, не раздумывая, прыгаешь, не волнуясь, где приземлишься, потому что точно знаешь, чего хочешь. Изумительное, кристально чистое чувство – стоишь у алтаря с Терри, зачинаешь с ним детей. Раздумывать не о чем, разве что о самом подходящем моменте. В глубине души знаешь, что хочешь, и не двигаться вперед просто невозможно. Какая разница, что случится по дороге, у кого что поменяется? Она-то уже решилась.

Так почему она не может сделать это теперь?

Казалось, Бесси все это прекрасно понимает и даже немножко посмеивается над Мэрион. Словно она, Мэрион, молодая, неопытная девчонка. Смешно, ничего не скажешь.

– Татуировки похожи на свадебные обеты, – сказала Бесси. – Ты растешь и меняешься, но что сказано, то сказано. Как мой муж всегда говорил – верь в будущее и не суди прошлое слишком строго.

– Ну что, начнем? – спросил Курт.

– Но разве это не больно? – Мэрион смотрела на тонкую, как бумага, кожу пожилой женщины.

Бесси фыркнула. Вылитая Дария, подумала Мэрион.

– Деточка, я шестерых родила.

Татуировщик галантно, словно для поцелуя, потянулся к пальцам Бесси. Она согласно кивнула. Они склонились друг к другу, и Курт поднес вибрирующие иглы к переведенному на палец узору из листьев.

Когда прозвенел телефон, Мэрион варила утренний кофе.

– Мам! – голос дочки звенел от восторга. – Я жду ребенка!

«Но ты же еще сама ребенок», – чуть ни сказала Мэрион. – Я еще держу тебя на ручках».

– Как же я тебя люблю, девочка моя драгоценная, – произнесла она вслух.

Дженни, захлебываясь от восторга, не могла остановиться и все рассказывала и рассказывала, как быстро получилось зачать и как до смешного долго эта узкая белая полоска теста не показывала положительного результата. И ты, мамочка, конечно, должна приехать и пожить у нас не меньше месяца, когда ребенок родится.

– Мы уже комнату приготовили, и папа пусть приезжает, если хочет.

А Мэрион никак не могла отделаться от видения тускло освещенной больничной палаты. Вот ее девочка лежит в пластмассовой колыбельке, почти прямо у кровати, а кажется, что ужасно далеко, словно между ними холод и невесомость, так что и не слышишь, как сердечко бьется. Она, Мэрион, с огромным усилием сползает с кровати, бредет к дочке, хватает маленькое, как буханка, запеленутое тельце и сваливается обратно в кровать, крепко держа дочку в объятьях.

– Ты же приедешь, да? – прозвучал вдруг потерявший уверенность голос Дженни.

– С фотоаппаратами и видеокамерами, с кучей детских шмоток и таким количеством материнских советов, что ты меня через неделю выставишь.

В первый раз Мэрион забеременела в двадцать шесть. Той ночью она лежала в постели рядом с Терри, сонная и расслабленная после долгих часов любовных игр. Она прислушивалась к тихому дыханию мужа и вдруг совершено ясно поняла, что беременна. Как будто кто-то вошел в комнату и заговорил с ней, и она точно знала, что она больше не одна в собственном теле и никогда больше одна не будет. Даже после рождения ребенка связь не прервется, возникнет новая близость. Пусть они больше не делят одно тело, узы, которые удерживают их вместе, идут от сердца к сердцу.

И теперь, двадцать восемь лет спустя, беременна дочка.

Бывают в жизни такие моменты, когда передаешь эстафету следующему бегуну. Одно мгновение деревянную палочку держат оба, и тут один отпускает, а другой вырывается вперед, в пустоту, и бежит, бежит.

– Ну и как поживают татуировки? – поинтересовался Терри. Они зашли в секцию садоводства в огромном хозяйственном супермаркете. Была суббота, дочкину беременность они уже бурно отпраздновали и теперь просто тихо радовались. Терри нужны были кое-какие детали – туалет на втором этаже снова подтекал. А Мэрион обещала Хэдли купить самый большой мешок мульчи для сада, как только Терри выберется в магазин на грузовичке.

Мэрион рассказала Терри о пожилой даме и татуировке в форме обручального кольца.

– Она даже не поморщилась ни разу. И явно не пожалела о сделанном.

– Знаешь, родная моя, если бы тебе надо было сделать татуировку ради меня или ради детей, ты бы бегом побежала. Для себя-то сделать куда сложнее.

Они вместе приподняли здоровенный мешок мульчи и положили в тележку.

– Может, нужен стимул?

Терри выпрямился и огляделся вокруг.

– Как тебе эта? – Он указал на девушку поблизости. Из-под майки вылезает голова дракона с длинным, раздвоенным языком. – Экзотика тебе пойдет.

И он ласково начертил пальцем на плече раздвоенный язык. Потом кончик пальца лениво прошелся от плеча куда-то к подмышке.

– А эта? – рассмеялась Мэрион, указывая на красно-оранжевое пламя, взметнувшееся на шее спутника девушки. И сама ласково провела пальцем – от мужниного воротничка до кромки волос.

– Мне вот тут татуировки нравятся, – небрежно заметил Терри, поднося запястье жены к губам. Губы нежно прижались к коже.

– Гляди, к этому кассиру почти нет очереди, – ответила Мэрион. – Быстрее домой попадем.

Мэрион с тихой улыбкой уселась перед компьютером. Скоро придется приниматься за ужин, но пока можно посидеть за рабочим столом. Тишина, покой. В мире и в самой себе.

Сантехнические детали все еще в грузовичке, туалет не починен. Мэрион провела пальцем по коже левого запястья, почувствовала кость и уже заметные вены. Не так давно она в первый раз подумала – в один прекрасный день у меня руки будут как у бабушки. Но время еще не пришло, и пока они с Терри могут в эту медленную предвечернюю пору ласкать друг друга. Какая дряблая у него кожа под подбородком, и у нее уже живот обвис. Волосы у него уже седеют, и паутинка варикозных вен расползается у нее на левой ноге. И все равно они, как в былые годы, словно молодые любовники, ласкают груди и крутой изгиб бедра, плавятся от страсти, как золото в тигле.

Конечно, надо заняться статьей, но не пишется. Она подошла к окну. Вот он, черненький камешек, лежит себе на подоконнике. Вдруг Мэрион, как наяву, увидела перед собой мальчика у края океанского прибоя. Стоит с камешком в руке, а позади мать, сияющая от любви и чем-то смущенная. Кто они такие, откуда забрели в ее воображение? Что с ними происходит? Ей захотелось пойти за ними следом, протоптать тропинку в их жизнь. Она открыла компьютер и принялась писать.

Какая авантюра – пытаться попасть в воображаемый мир людей, которых она в жизни не видела. История разворачивается перед глазами, вытекает из пальцев на бумагу.

Неделя за неделей она просыпается до рассвета, все еще продолжая разговор с героями, уютно поселившимися в ее снах. Мэрион выскальзывает из постели и мчится к компьютеру: надо поскорее привязать их к чему-нибудь более твердому и основательному, а то их днем с огнем не отыщешь в обыденном мире. В этом мире воображения хватает лишь на то, чтобы сообразить, как превратить вчерашние остатки обеда в сегодняшний ужин.

Шли недели, и мальчик на глазах превращался в мужчину, его отношения с матерью то запутывались, то распутывались. Она быстро поняла, что бесполезно толкать героев в ту сторону, куда они идти не хотят. Пусть лучше сами выбирают свое прошлое, а она с удовольствием послушает. У нее и в детстве не было воображаемых друзей, не начинать же в зрелом возрасте.

Даже если это и кризис среднего возраста, что такого? Мой собственный красный спортивный автомобиль из слов.

Какая разница? Срок сдачи статьи о татуировках давно прошел, и никакую новую тему она брать не собирается.

– Родственники приехали, – отговаривалась Мэрион.

В конце каждого дня она распечатывала написанные странички, и пачка росла, как на дрожжах. Так, ступенька за ступенькой, она поднималась вверх по лестнице, и под конец только и оставалось, что открыть дверь и выпустить придуманных персонажей в широкий мир.

– Прочтешь? – Мэрион протянула Дарии стопку листочков.

Когда она ушла от Дарии, сразу же поехала в тату-салон.

– Начнем? – Они с Куртом уселись по разные стороны стола.

– Начнем.

Мэрион протянула руку, и Курт повернул ее запястьем вверх.

– И что же мы тут напишем?

Ава

Подруги Кейт все время сердились на нее – она так ни разу и не приехала. У каждой в голосе слышалось: ты же знаешь, что такое рак, могла бы поделиться опытом. Как будто смерть – вроде навыка, усовершенствуешь его, а потом можно и в резюме вставлять: «Отлично справляется со смертью». Конечно, у нее есть опыт, и им это известно. В десять лет она научилась вставать сторожевым псом у двери в палату, где лежала мать, и не пускать к ней посетителей, неспособных иметь дело с болезнью. Их легко опознать по напрягу в глазах и слишком пышным букетам. Такие просто не могут удержаться, жалуются на тяжелый день, на противную продавщицу, на то, что сегодня с утра так и не побегала, в лодыжку вступило, пришлось сойти с дистанции на седьмом километре. Приходят навестить мать, уже заранее ее оплакивая. Одеваются в скорбь, словно в траурный наряд от лучшего дизайнера. Валят свое горе на ту, что и так не может выбраться из постели.

Нервничают, путаются в словах, в глазах страх. Ава сразу их замечала. Стоило ей увидеть таких посетителей, как она быстро-быстро выходила из палаты, закрывала за собой дверь и объясняла, что мама спит и проснется не скоро.

Неделя за неделей, пока папа был на работе, мама с дочкой в больнице играли в рамми, беспрерывно раскладывая карты на вращающемся прикроватном столике. В чем тут было дело, в долгих ли карточных играх, в длинной череде посетителей или в бесконечном круговращении надежды и отчаянья, в которое превратилась мамина жизнь, но Ава придумала собственную теорию под названием «Карты жизни». По правилам этой игры, если кто-то умирает, его карты не перешибешь. Выигрыш за ним – еда, музыка, цветы, телефонные звонки – чего душа ни пожелает. У тебя дурной день, несданный экзамен, ты зубами стучишь от страха при виде маминого осунувшегося лица – а выигрыш все равно за ним. Ты здоровая, так что уж, пожалуйста, сама разбирайся со всеми своими неприятностями. Твою карту побить ничего не стоит. Это, конечно, справедливо. Они же во всем остальном проиграли, пусть хоть тут выиграют.

И все же в больничной палате не до четких правил. Здесь все с вопросительным знаком, поди пойми, чем дело кончится. Связь с реальностью одна – боль. Только много лет спустя Ава поняла, что замечательно задуманные правила «Карт жизни» никогда не соблюдались. Игроки-то живые люди, подопытные кролики, привязанные к жизни болью и любовью. А боль и любовь у каждого свои.

Но тогда Ава ничего этого не знала. Она приучила себя не дышать носом, ведь с каждым вдохом было все яснее – мамин, такой привычный, такой любимый запах изменился. Теперь она пахнет не корицей и осенней листвой, а сыростью и плесенью. И обратно хода нет, дальше будет только хуже, что бы там доктора им с отцом ни обещали, какое новое лечение ни сулили. Она знала. Она столько времени провела в больнице, что научилась носом распознавать смерть за много недель до конца. Она знала, что мужчина в дальней палате скоро умрет, почуяла, проходя мимо. Смерть пахнет пылью и сыром. И еще немножко кирпичным подвалом в жаркий летний день. В следующий раз она почуяла этот запах, когда к одной из пациенток пришла посетительница. Сказать ей? Невозможно. Да никто и не поверит.

И вот теперь Кейт. Вроде столько лет прошло, но страх и печаль как духи. Оттенки аромата – верхняя и средняя ноты – уходят, зато базовая нота никуда не исчезает. И ты снова там, с чего начал. Что она может сказать подругам Кейт, которые непрерывно напоминают ей, что она ее самый старый друг? Пусть не смотрят на нее с укором и не качают разочарованно головами. Что она может сказать? Что она этого не вынесет? Подойдешь к кровати и вдруг почуешь запах смерти? Ей с этим не справиться. Она не может снова играть в эту игру, делать веселое лицо, поддерживать и подбадривать и носом чуять, что врачи все врут.

Приходится отговариваться тем, что она ужасно занята, совершенно завалена работой и никак не может прилететь прямо сейчас. А по ночам лежать без сна и вспоминать запах Кейт – аромат заботы и чуткости, с легкой улыбкой где-то в самой серединке. Аве нужно сохранить запах Кейт, чтобы она не потерялась. Да только случилось чудо, Кейт, оказывается, и не думала теряться. И Аве стало казаться, что у нее куча козырей на руках, а игра-то уже кончилась.

А потом, на вечеринке, Кейт дала Аве задание – отправиться на марш по сбору пожертвований на борьбу с раком груди – три дня, сто километров пешком. Ава даже не удивилась, когда заметила невысказанное удовлетворение в глазах остальных подруг. Взглянуть Кейт в глаза она просто не решилась.

Ребенком Ава страшно гордилась своим обонянием. В те времена мама еще пекла энчилады и возилась в саду. Ава обожала по запаху, не оборачиваясь, угадывать, кто пришел и откуда. Она безошибочно определяла, где папа сегодня обедал – в мексиканском ресторанчике или просто перехватил хот-дог на ходу. Вернувшись из школы и обняв мать, она знала, что утром та забегала к соседке, которая стирает невероятно красивые кашемировые свитера и шелковые блузки в своем любимом стиральном порошке с нежным цветочным запахом. Запах казался Аве розовым и голубым, как полоски на упаковке. Она угадывала, проходил ли гость мимо типографии, где печатают газеты, остановился ли понюхать розы, которые мама выращивает перед домом. Люди идут себе по жизни и совершенно не думают о том, что собирают разные запахи. А уходя, оставляют свой собственный запах, и он шлейфом тянется за ними – даже ребенок не заблудится. Если знаешь, что делали окружающие, если читаешь запах их жизни как открытую книгу, не так страшно.

Учитель в школе объяснил Аве, что в космосе нет запахов, для запаха нужна гравитация. Так и было, но когда мама умерла, все перевернулось с ног на голову. В мире без мамы только и осталась что гравитация, которая притягивала все: свет, запах, вкус, прикосновение, звук. И расплющивала в лепешку об землю, куда закопали маму. И там, наверху, не было ничего.

Все хотели помочь – отец, соседка, любимая учительница, которая раньше каждое утро приветствовала ее запахом лаванды и овсянки, а теперь пахла ничем. В то лето, после смерти матери, отец отвез Аву на остров Лопес. От их домика до домика родителей Кейт шла протоптанная лесная тропинка. С трехлетнего возраста лето означало остров Лопес и Кейт. Девочки вдвоем гуляли по каменистому пляжу, ныряли с мостков в ледяную воду – только дети и старики могут вынести такой холод. В то лето, после смерти матери Авы, Кейт все время приходилось подсовывать Аве прямо под нос разные разности. Раковины крабов и чернику, водоросли и сосновую смолу.

– Давай, Спящая красавица, – понукала подругу Кейт. – Просыпайся.

Но мир еще долго оставался серым. Так, в сущности, было легче. Если у серной спички больше нет запаха, не надо вспоминать, что не мама зажигает свечки на пироге в день рождения. Если не чуешь запаха клея, не надо думать обо всех открытках, которые мама заставляла посылать на Рождество и на День святого Валентина. Тебе неохота, а она настаивает. Поделись радостью с теми, кого любишь. Что ж, теперь ясно, что это невозможно.

Так все и было до самого конца школы. И тут все изменилось. Шикарный магазин неподалеку нанимал продавцов, и в то лето перед колледжем Ава с Кейт решили поработать вместе – они же всегда вместе проводят лето. Кейт устроилась в обувной отдел, ее основной обязанностью было отлавливать маленьких детишек, которым нравится носиться по магазину и не нравится примерять ботинки. Ава собиралась работать в отделе косметики, но попала в соседний – в парфюмерию.

– Повезло тебе. – Кейт после смены выбирала из волос крошки.

Поначалу Ава воспринимала эту работу с покорностью солдата-пехотинца. Попрыскать духами на полоску белой бумаги, помахать три раза в воздухе, чтобы ушли верхние ноты, и только потом протянуть клиенту. Пробить чек, завернуть покупку. Советов не давать, мнения своего не высказывать. Флаконы безмолвно скользили мимо, как детали на конвейере.

Но одна рыжеволосая покупательница вмиг изменила все. Ава ее и раньше видела. Стройная, изящная, она бегала трусцой вокруг озера вместе с рыжим ирландским сеттером – своим зеркальным отражением. Теперь она стояла перед прилавком и держала флакон духов, совершенно ей не подходящих. Густая смесь роз и сирени – не рыжий сеттер, а большой белый пудель.

Ну почему? Ава подавила мгновенное раздражение. Почему люди легко и естественно выбирают собак, которые на них так похожи, и совершенно не могут выбрать подходящий к их коже запах? Милые, приятные мужчины проходят мимо, распространяя вокруг кричащую смесь мускуса и машинного масла. Множество сильных, прекрасных женщин подходят к ее прилавку и пахнут дешевой пудрой или целым сандаловым лесом.

– Нет. – Ава забрала флакон у рыжеволосой красавицы. – Не этот.

– Что? – удивилась та.

– Это не ваши духи.

– О чем это вы? – Покупательница скорее заинтересовалась, чем рассердилась.

Это обнадеживало.

– Вам не подходит цветочный аромат, – неуверенно произнесла Ава, но все-таки решилась продолжать: – Вам нужен золотой и оранжевый, а не лиловый и розовый.

Ава по наитию схватила флакончик с полки и протянула слегка растерянной покупательнице.

– Вот, понюхайте. – Ава прыснула духи, но не на бумажную полоску, а прямо женщине на запястье. – Надо на ту руку, что со стороны сердца, она немножко теплее. Подождите минуту, пока верхние ноты улетучатся, а потом нюхайте.

«С чего это я так раскомандовалась? Когда я вообще в последний раз была в чем-то уверена?»

Они стояли и ждали, и нежный аромат принес воспоминания о красных кленах, желтоватом бамбуке, черном чае, что медленно просачивается сквозь пакетик из рисовой бумаги. Рыжеволосая покупательница удовлетворенно вздохнула.

– Да, – только и сказала она, поднеся запястье к носу.

– Подождите, пока духи раскроются на коже, и тогда решайте.

– Я уже решила.

Ава пробила покупку. Пусть теперь аромат соединится с кожей, станет частью запаха рыжеволосой.

– Спасибо вам. – Женщина легонько положила руку Аве на плечо. Ава вдохнула – корица и осенние листья. И тут нос проснулся.

С того дня тяжесть гравитации стала постепенно, вдох за вдохом, уменьшаться. Каждый вдох создавал пространство между небом и землей, и туда проникали цвета, вкусы и мысли. Ну и, конечно, запахи. Они, как старые друзья, любимые и желанные, бросались ей в объятия. Теперь по утрам она выходила на крыльцо и медленно, с благодарностью вдыхала ветер с озера, свежий, прохладный и зеленый. В конце рабочего дня, сидя в автобусе, она снова стала чувствовать запахи духов и косметики. Одни облачком-оазисом вились вокруг владельца, другие злобно толкались друг с другом, словно локтями пихались – моя территория. Вот аромат с одного бока автобуса соединяется с запахом с другого бока, а люди этого даже не замечают, каждый глядит в свое окно. И всю дорогу Ава думает о том, что случится, если эти двое вдруг обернутся и поглядят друг на друга.

На работе она все смелее давала советы покупателям, уверенность в себе росла с каждой победой – запах словно срастался с кожей, а у покупательницы глаза раскрывались от изумления: мой аромат. Репутация Авы росла, она невероятно умело соединяла запах и человека. Остальные продавцы обсуждали ее чаще, чем сплетничали о магазинном начальстве.

– До чего дошло, – сказала как-то Кейт. – Я тут услышала, как продавщицы из отдела вечернего платья называли тебя Заклинательницей Ароматов.

Но Кейт не расстраивалась из-за того, что в обувном отделе никто не придумал ей почетного прозвища. Она только радовалась, видя, что подруга наконец выходит из того стерильного мира, в котором едва не задохнулась. Новая Ава с облегчением и радостью купалась во вновь обретенных запахах. Кейт только и оставалось, что останавливать ее, когда та начинала приставать к людям на улице с гениальными идеями по улучшению жизни – вам просто надо подобрать правильные духи.

Осенью обе подруги поступили в местный университет. Кейт выбрала экономику и пиар, а Ава пробила все бюрократические преграды и занималась по собственной программе. Это сочетание истории, литературы, биологии и химии она назвала просто – Обонятельная наука. Они делили комнату в общежитии, и диковинные занятия Авы и забавляли, и раздражали Кейт.

– А ты знаешь, – Ава отрывалась от книги, – что корь пахнет как куриные перья?

– Вот спасибо, а я и не знала, – отзывалась Кейт из своего угла, она любила заниматься за кухонным столиком. – Без этой информации мне точно карьеры не сделать.

Ава-то как раз на этом и сделала карьеру. После колледжа она пошла работать в парфюмерный салон в Лос-Анджелесе. Там она быстро обрела приверженцев среди влиятельных людей бизнеса и индустрии развлечений. Курчавый актер, почитатель метода Станиславского, требовал одеколон, который поможет ему вжиться в нужный образ. Куратору музея необходимо было, чтобы каталог выставки источал запах кожи и печеных яблок и вызывал ассоциации с семнадцатым веком, Джеймстауном и Вирджинией. А в следующий раз ему понадобились французские подсолнухи. Автор популярного романчика жаждала то один запах, то другой. Чаще даже не духи, а просто домашний запах – разрезанное яблоко или эмментальский сыр, так, видите ли легче прочувствовать героев новой книги. Профессиональная голливудская жена приносила рубашку очередного мужа, чтобы Ава подобрала духи, гармонирующие с его запахом.

Стоило только найти нужный аромат, соответствующий человеку или месту, как клиенты Авы интуитивно понимали: вот оно. Они чувствовали эту подсознательную связь запаха и души и сразу же догадывались, что правильный запах – залог успеха. (Ава всегда с улыбкой вспоминала, как еле ощутимый намек на ванилин и шоколад, сулящий робкую надежду на домашнюю выпечку, помог ее клиенту получить должность исполнительного директора сети магазинов товаров для дома.) Но сами они подобрать подходящий запах не могли. Вот и оказалось, что Ава удачно выбрала себе профессию. У нее бывали клиенты и из Сиэтла, но именно Лос-Анджелес обеспечивал постоянный и надежный заработок. Два любимых идола Лос-Анджелеса – деньги и вездесущий фэн-шуй – вот залог успеха.

Именно Аве пришла в голову идея парфюмерных вечеринок – надо же как-то расширять сферу деятельности магазинчика. К этому моменту Ава жила в Лос-Анджелесе уже десять лет, и они с Моникой, владелицей магазина, давно стали партнерами по бизнесу. Дела шли хорошо, но ей уже чуток прискучило однообразие. Любой, кто входил в магазин, оказывался звездой или, по крайней мере, мечтал об этом. Ава угадывала подходящий аромат раньше, чем они перешагивали через порог. Слишком легко. Жонглеру скучно подбрасывать в воздух только одну булаву, хочется сразу несколько.

Начали скромно, но скоро идея парфюмерных вечеринок приобрела немалую популярность. Сначала о них написали местные журнальчики, потом журналы покрупнее. Гонорары были непомерные, и Ава с кожаным чемоданчиком, сделанным на заказ, отправлялась в офисы корпораций, особняки, на церемонии открытия новых магазинов одежды. Пятьдесят маленьких флакончиков, каждый в своем углублении, обтянутом кремовым шелком. Чувствуешь себя фокусником – открываешь чемоданчик, и все как один восхищенно вздыхают. За эти годы она – хорошая актриса – научилась выбирать правильное освещение. Свет должен играть на гранях флаконов, поблескивать в золотистых, прозрачных и розоватых жидкостях. Она умела открывать чемоданчик медленно-медленно – не потому, что боялась что-нибудь пролить, а просто чтобы подогреть интерес.

За годы она поняла, что успех обеспечен, если сначала позволить клиентам самим открывать духи. Пусть нюхают, что хотят. Ошалеют от запахов, и тут настанет ее очередь. Она многому научилась, наблюдая за клиентами. Одни склоняются над каждым флаконом, вступают в разговор с запахом. Другие несутся от одного флакончика к другому – ищут, что им понравится, и ничем другим не интересуются, прямо как туристы в Лувре – подавай им Мону Лизу. Стоит вглядеться в жесты, прислушаться к голосам, и сразу понятно, какой запах им нужен.

Потом она разговаривала с каждым поодиночке. Задавала вопросы. Где родился, за каким куском лезешь ночью в холодильник? Где лучше всего себя чувствуешь – на пляже, в горах, в городе, в постели? Какая книжка самая любимая? Они говорили, а она ловила запахи – морская вода, печенье, можжевельник, имбирь, дым костра, свежие, только-только из прачечной простыни, горький шоколад, яблоневый цвет, цветок эдельвейса, засушенный между страницами детской книжки. Она расспрашивала их обо всем на свете, а они понемногу расслаблялись, отмякали. Первые ответы, как верхние ноты запаха, годятся для первого впечатления, а потом согретый вниманием собеседник потихоньку начинает раскрываться. Ава научилась терпеливо дожидаться базовой ноты, именно она подсказывает правильное решение. Что-то всегда таится в глубине – горе, радость, злость, желание стать лучше. Базовая нота не зависит от дневной суеты, остается неизменной. На базовой ноте держится весь аромат, хотя клиенты часто этого не понимают. Если не копать вглубь, поверхностного выбора не избежать. Вроде познакомились, а задушевной беседы не получилось.

Однажды в июне Ава подготовила чемоданчик, проверила, все ли флакончики полны, и отправилась в Пасадену. От дома всего двадцать минут на машине. Дом она купила давно – в не слишком престижном районе, но ей ужасно не хотелось забираться в чистые и стерильные многоэтажные башни, даже если они и были по карману. Аве нравилась палитра запахов на ее улице. Стоит только завернуть за угол, тебя встречает аромат кукурузных лепешек, жареного мяса и масла, пройдешь дальше – немножко в горку – запахнет чесноком, майораном и укропом, а поближе к дому тут как тут клубника и красное вино вперемешку с жареными лисичками в хересе. Заберешься на вершину холма и попадешь в окружение серебристо-свежего запаха эвкалиптов. Этот холм и петляющая по нему дорога, как в капле, отражали карту запахов города, где все всегда в движении. Вот так и она сама: никак не распакует последний ящик, как будто это поможет, если завтра придется уезжать.

Она пыталась пустить корни в Лос-Анджелесе, купила дом, покрасила стены – нежный серовато-зеленый и теплая красно-коричневая терракота. В комнатах пахло куркумой и кинзой, свежими апельсинами, папайей и бананами. За эти годы у нее были романы, от которых в доме оставались мужские запахи – шампуни пахли соленым морем, одежда отдавала ароматом мускуса. Резкий мятный запах зубной пасты напоминал о заядлом походнике, вакса – о брокере по инвестициям. Одни оставались дольше, другие исчезали почти сразу – когда сами, а когда приходилось и намекать. Для Авы все было запахом, даже любимый мужчина. Еще в колледже она участвовала в экспериментах на чувствительность людей к запахам. Какой бы ни был запах, приятный или противный, минут через пятнадцать человек перестает его замечать. Такая черта, вероятно, полезна для выживания, решили экспериментаторы. Увы, для нее это убивало саму идею длительных отношений – как можно любить то, что уже не пахнет!

Единственной константой в жизни была Кейт. Ей она позвонила, когда разругалась со своим первый молодым человеком в Лос-Анджелесе. Ей плакалась, что, кажется, залетела – следующий утешительный роман начался слишком быстро. С ней советовалась, выбирая цвета для стен, ей хвасталась, когда парфюмерные вечеринки попали на полный разворот известного журнала мод. В жизни Авы Кейт была напоминанием о долгом, чудном лете на даче, месте, где ты остаешься самой собой. И тут Кейт заболела. Ава оказалась далеко-далеко от нее, в первый раз в жизни радуясь разделяющему их расстоянию.

Конечно, Ава заслужила самое трудное задание. Ну что же, придется отправляться на этот марш и собирать пожертвования на борьбу с раком. Чтобы прошагать столько километров, надо быть в хорошей физической форме; хорошо, примем это как наказание. Едва получив задание, Ава сразу принялась тренироваться. Это, конечно, не самая большая роль, но и ее надо сыграть с блеском, коли уж она, когда заболела Кейт, с таким треском провалила главную роль. Нелегкое задание, это вам не хлеб печь. В ней то и дело закипало раздражение. Ава была в хорошей форме – если в еде привлекают только самые изысканные ароматы, особо не растолстеешь. Но, за исключением весьма печально закончившейся попытки скалолазанья с заядлым походником, когда она только-только переехала в Лос-Анджелес, запах пота не входил в коллекцию ее любимых ароматов.

Она начала тренироваться на беговой дорожке в спортзале, сдавшись на скуку пребывания в четырех стенах, но через пару месяцев, когда три километра превратились в четыре и пять, монотонность и однообразие запахов – хлорки, пота, дорогих травяных шампуней – уже не было сил переносить. Она перешла на дорожки в холмах позади дома, и любопытство – какой еще новый запах попадется – пересиливало усталость и боль в ногах. За те несколько месяцев, пока мышцы и легкие набирали силу, ей удалось насладиться ароматом шоколадного торта с детского дня рождения; унюхать компанию студентов-инженеров, соорудивших в гараже домашнюю пивоварню; обнаружить, что соседи по выходным готовят на заднем дворе чили с мясом и развлекаются доморощенным родео на механическом быке. Она собирала все эти новые запахи, и ей все казалось, что какой-то аромат, самый важный, – еще впереди.

Она без труда нашла нужный адрес в Пасадене и вышла из машины с чемоданчиком, полным духов. Это последняя вечеринка перед летом, потом все разъедутся на каникулы, там уж не будет недостатка в новых и свежих запахах. Вернутся осенью, опять примутся за дела, весь день будут сидеть в помещении и снова потянутся к чему-то неуловимому. А пока пусть за нее поработает лето.

В Лос-Анджелесе всегда солнечно и тепло. Времена года, неотличимые одно от другого, сыплются, как шоколадки с ленты транспортера. Не поймешь, когда кончается весна и начинается лето. Календарь тут важнее погоды, не то что в Сиэтле. Ава живет в Лос-Анджелесе уже двадцать лет и все никак не привыкнет. Особенно сейчас, когда в ее родном городе весенние дожди и буйство тюльпанов и глаз невозможно отвести от белой и розовой магнолии и цветущего кизила. Как же она соскучилась по серебристой дымке Сиэтла, по сладкому запаху кустиков дафны. Хотя и в Пасадене есть свои радости, к примеру, сейчас она ходит в юбке и сандалиях на босу ногу.

Полукруглая подъездная аллея и белые колонны выглядели жутковато, но внутри оказалась вполне теплая компания. Четыре поколения собрались отпраздновать девяносто второй день рождения прабабушки. Руки ее скрючило от старости, но глаза ловили каждое движение. Ава сразу поняла, что для нее нетрудно подобрать аромат: запах травы в дюнах, высушенного на солнце белья, а в глубине – резковатый, четкий запах ленты для пишущей машинки. Ее дочь была сплошное молоко и ванилин, округлые очертания и распахнутые объятия. Она была, естественно, хозяйкой вечеринки. Чуть-чуть свежести белого мускуса и немножко табака, и она запрячет духи в дальнем углу ящика комода, чтобы изредка их нюхать, и все. Младшая – высокая стройная девочка лет десяти пахла как сосновая хвоя и скалы на берегу. Стоило девочке подойти поближе, Аве сразу же привиделись остров Лопес и Кейт.

Но мать девочки раскусить было гораздо труднее. Женщина держалась в стороне, хотя дочка и бабушка не раз пытались соблазнить ее каким-нибудь блюдом или вовлечь в беседу. Ава заметила, что девочка приносит матери флакончик за флакончиком, а та кивает, улыбается, но даже не делает вид, что нюхает. Когда дошло дело до бесед с глазу на глаз, она была последней, кто вошел в маленькую комнатку рядом с гостиной. Аве отвечала односложно и безо всяких эмоций – ни цвета тебе, ни запаха, ухватиться не за что. И в то же время Аве казалось, что она еще не встречала человека, столь чувствительного к ароматам. Женщина сидела совершенно неподвижно – ну прямо охотничья собака, не обращая внимания ни на какие запахи, кроме того, за которым надо идти по следу. Они были одни в комнате, но собеседница Авы, несмотря на все ее воспитание, не желала обсуждать кулинарию, местные новости и воспоминания детства.

Устав спрашивать, не получая ответа, Ава почти между прочим заметила, что обычно на подобных вечеринках много женщин, но они редко все из одной семьи. А тут такая большая семья, и все женщины.

Собеседница подняла глаза. Ава инстинктивно отшатнулась, столько в них было гнева и неприкрытого страдания. Она не часто совершает подобные бестактности, острый нюх обычно помогает разбираться в людях. Ревность, нервозность, гордыня и похоть источают характерные запахи, так что нетрудно перевести разговор на другую тему.

– Простите, пожалуйста, я ничего не знала.

Запах горя заглушил все остальные ароматы. Отсутствие запахов парализовало Аву.

– Мой сын, – в голосе ни малейших эмоций, – утонул. Два года назад. Ему было десять. – Он умер, – продолжала собеседница, – а запах все равно оставался в комнате. Но они меня уговорили уйти, а когда я вернулась, его вещей уже не было. Они убеждают, что так нельзя, напоминают, что у меня есть дочь. – Она бросила взгляд на Аву и на чемоданчик с ароматами. –  А мне нужен мой сын.

Да, тут никаким запахом не поможешь, не вернешь ее назад, в этот мир, ведь того единственного, что ей нужно, там нет.

– Я вам ужасно сочувствую. – Перед этим горем она бессильна.

Уходя, Ава снова увидела девочку, и на нее опять пахнуло ароматом хвои.

Она вернулась в парфюмерный магазин. Моника сидела в офисе, заваленная шарфами из Франции.

– Знаешь, чуть-чуть пахнут. – Она не дала Аве даже в дверь войти. – Как будто идешь вдоль Сены, еще минутка, и войдешь в Лувр.

– Моника, мне нужно вернуться домой.

Может, это и неподходящее время, но Аву это ничуть не волновало. Там, в окне самолета, был Сиэтл, серебристый, голубой, темно-зеленый. Город в окружении воды и островов. Извилистая береговая линия здоровалась с ней, обещала надежное укрытие, место, где можно поразмышлять о жизни. Удивительно, сколько тут зеленого, голубого, и никакого жилья. Сколько лет она уже прожила в городе, где дома непрерывно захватывают пространство холмов, гор и пустынь, лепятся к обрывам, так и норовят поставить ногу в океан.

Убедить Монику было весьма непросто. Но Ава была непреклонна, и они наконец сговорились на трехмесячном отпуске.

– Это просто мелкий кризис среднего возраста. – Моника, конечно, знала, о чем говорит. – Но ты работоспособная и деловая, так что трех месяцев тебе хватит.

И вот теперь, в самолете, Ава принюхивается в нетерпении. Ага, девчушка рядом, тоже ждет не дождется.

– Я еду домой, – заявляет она, пытаясь через плечо Авы выглянуть в окно. – Я жила с папой, а теперь еду обратно к маме. А вы куда?

Она не скрывала своего любопытства.

– На остров Лопес, чернику понюхать.

– Мама говорит, что черника еще не поспела.

– Не страшно, я подожду.

В домике ничего не изменилось с детских лет – отец старался ничего не менять. Те же самые посудные полотенца в красно-белую полоску, древний раскладной диван – гости с утра с трудом разминали мышцы. Топчан на застекленной веранде, она обожала там спать в детстве. Словно ты одна во всем мире, и в то же время вся семья тут, под боком. Когда мама умерла. Ава отказывалась спать на веранде, но отец все равно не убрал топчан. Пусть будет, просто на всякий случай, объяснил он. Никогда не знаешь, когда потянет на приключения.

Она внесла в дом пакет с продуктами – отец заставил взять, она заехала домой по дороге на остров.

– Я понимаю, что ты хочешь побыть одна, – сказал отец. – Но если соскучишься по компании старика отца, только позвони.

Разбирая продукты, Ава улыбалась. Отец точно знает, без чего ей и дня не прожить – свежемолотый кофе, мексиканский шоколад и хороший виски. Она открыла пакет с кофе, скрутила крышечку с бутылки и медленно, глубоко вдохнула.

Остров Лопес – один из самых плоских в архипелаге Сан-Хуан, на нем все больше фермы да фермы, ландшафт однообразный, ни гор, ни холмов. Ава ходила на долгие прогулки вокруг всего острова, и ее часто обгоняли велосипедисты и автомобили, груженные туристским снаряжением. Местные жители дружелюбно махали и предлагали подвезти. Тут, похоже, все друг друга знали, с ней заводили бесконечные разговоры, и Ава носом чуяла грусть, злость или покорность судьбе. В конце концов она извинялась и продолжала прогулку, чтоб не пришлось снова мышцы разогревать, а то с дневной нормой в пятнадцать километров она уже и так отстает от плана.

Во второй половине дня она гуляла по пляжу. Здесь мыслям хватало простора, и они убегали за горизонт. Волны накатывали на скалы, песок и камешки хрустели под ногами. Она играла в игру, которую они с Кейт придумали, когда были детьми, – искала камешек, соответствующий настроению дня. Вот этот кругляш с блестками, нет, этот, ярко-оранжевый, овальный, еще совсем мокрый. В конце дня она приносила самый лучший камешек домой, клала на каминную полку – в коллекцию, начатую камешком Кейт.

На ужин Ава готовила салат из молодой морковки, базилика и огромных помидоров с местного рынка, жарила рыбу, купленную прямо на причале. Она выносила тарелку на крыльцо и наблюдала, как солнце клонится к закату. Часов в десять вечера она поднимала стакан с виски и чокалась с заходящим солнцем. Мир понемногу затихал, цветы закрывались на ночь, от земли поднимался теплый, ароматный дух, смешивающийся с еле уловимым запахом торфяного дыма из ее стакана.

Как ни странно, ей совсем не было одиноко, и по своим парфюмерным вечеринкам она не скучала, клиентов не вспоминала. Она совсем по-новому погрузилась в запахи природы. Восхитительный, прохладный утренний туман приносит резкий запах сосновой хвои, полуденное солнце вызывает к жизни аромат высохшей травы на прогалине. В Лос-Анджелесе ее уникальная способность подобрать каждому духи не имела себе равных, здесь за нее все делала природа. И Аву это нисколько не расстраивало.

Дело шло к середине августа, когда в один прекрасный день из леса, который прямо-таки наступал на поляну между домиком и пляжем, Ава вдруг услышала знакомый боевой клич орла. Когда Кейт было девять, она целое лето доводила этот звук до совершенства. И правда – Кейт. Идет прямо к ней.

– Твой папа сказал, что ты тут, – крикнула Кейт, подходя поближе. – Вот я и подумала – может, тебе не с кем тренироваться.

Ава и Кейт сидели за столиком прямо у воды. Это был любимый ресторанчик Кейт на острове Лопес. Сегодня они прошли двадцать километров. Ава не спускала глаз с Кейт, боялась, что та устанет. Но Кейт только смеялась.

– Не одной тебе этим летом предстоит тяжелая работа, – напомнила она подруге. – Я тоже тренируюсь.

Они добрались до ресторана около семи, и, пока ели и допивали остатки вина, солнце село и стало заметно прохладней.

– Ну, и как тебе перспектива сплава в Большом каньоне?

– Страшно, – погрустнела Кейт.

– Это еще почему?

– Понимаешь, – Кейт глотнула вина, – тут дело не в порогах… В них, конечно, но это не главное. Страшно вот так рисковать.

– Я понимаю, что в этом-то весь смысл, – продолжала Кейт. – Но я все время думаю. Риск на то и риск, что его можно избежать. Мы обе знаем ужас неизбежного. Но если что-то случится в Большом каньоне, так могло бы и не случиться. Просто не знаю, что с этим делать.

Ава кивнула.

– Кому суждено быть повешенным, не утонет. Я не приехала, когда ты болела, потому что испугалась – вдруг ты умрешь у меня на глазах. Слишком большой риск. И чего хорошего – сколько теперь топать приходится, чтобы вернуться туда, откуда пришла.

– Ты думаешь, трехдневный марафон – это наказание?

Ава молча кивнула.

Кейт перевела взгляд на воду. Тоже помолчала.

– Знаешь, говорят, невозможно предсказать, как рак тебя изменит. Помню, я как-то сидела в приемной, перед химией. И тут вошел посыльный. Такой здоровый, просто пышущий здоровьем. Как же мне хотелось этого здоровья! Я бы в тот момент ему свой рак отдала, даже не задумавшись. Я знаю, что это такое, я знаю, что рак с человеком делает, и все равно отдала бы ему. Очень устала.

Она снова замолчала.

– Никогда не знаешь заранее, что сделаешь, Ава. Никто не знает. И не мне судить.

– Так ты на меня не сердишься?

– Это другой вопрос, – лукаво улыбнулась Кейт. – Но задание ты не за то получила.

– Тогда за что?

На лицо Кейт набежала тень. Она подняла бокал.

– Просто мне хотелось, чтобы ты вернулась домой.

В пять тридцать утра в первый день трехдневного марша Кейт отвезла Аву на сборный пункт на университетской парковке.

– Ну и ну, – выдохнула Ава.

Они ползли в череде машин, протянувшейся во всю длину университетского кампуса и еще дальше, вдоль дороги. Участники марша, устав ждать, выскакивали из машин и шли пешком, рюкзаки за плечами украшены розовыми флажками. Вокруг царило невероятное разнообразие плакатов и маек с надписями: «Мамограммомамы», «В путь – за грудь», «Ура! Спасем буфера!»

У многих на плакатах были увеличенные фотографии женщин, иногда здоровых, иногда с тюрбанами на безволосых головах, часто с детьми. И даты рождения и смерти. У одной женщины на майке была простая надпись: «Я здесь за папу». Когда Ава и Кейт наконец добрались до цели, они увидали двадцать пять огромных белых грузовиков, множество палаток, эстраду с гремящей музыкой и тысячи людей, обнимающихся, плачущих, пританцовывающих, чтобы согреться в холодном утреннем воздухе. Такие странные веселые похороны. В розовом.

– Справишься? – спросила Кейт. – Я как-то себе это не совсем так представляла.

– Справлюсь, – пообещала Ава и достала черные очки.

Тридцать километров спустя, в четыре часа дня, Ава ввалилась в лагерь в полном экстазе и совершенно без сил. Ноги болели нещадно. Она нашла грузовик со своим рюкзаком и отправилась искать палатку. Конечно, этот марш – не соревнование на скорость, но все равно приятно, что пока стоит только несколько палаток – розовая, веселенькая передовая застава на границе неосвоенных земель. Ни дать ни взять земельные гонки в Оклахоме в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, только лифчики качеством повыше. Интересно, с кем ей придется ночевать? Этот вопрос занимал ее в течение всего дня. Ава не хотела присоединяться ни к какой группе. Неохота проводить все время с другими, обязательно начнут выворачивать перед тобой душу наизнанку, вываливать бесконечные секреты. А духи при этом расскажут совершенно иную историю. С другой стороны, если ты без своей компании, никогда заранее не знаешь, с кем придется делить палатку. Увы, на красавца мужчину никакой надежды.

Она глядела на номера, искала свой – Е-35. Перед маленькой, аккуратной палаткой сидела седая дама. Ава не раз сталкивалась с ней в течение дня. В марше участвовало множество пожилых женщин – к немалому ее удивлению. Даже молодым нелегко столько пройти. Эта женщина обращала на себя внимание: роскошная седая грива, кожа – от природы – гладкая, без единой морщинки, высокие скулы. А лучше всего выражение лица – сплошная доброта и сочувствие. Она то и дело с кем-нибудь заговаривала. С добровольцем, раздающим питательные батончики. С девушкой, потерявшей сестру-близнеца. С толстухой, уныло сидящей на привале. С целой командой молодежи, которая сошла с марша и забежала в кафе за мороженым. А когда она со смехом пропустила их обратно в колонну, кто-то из ребят поделился с ней своей добычей.

Ава подошла, и ее встретили с улыбкой:

– Привет, вы в Е-35?

Ава кивнула.

– Меня зовут Элейн, а сейчас самое время для коктейля. Как насчет мимозы?

В руках у нее был узкий пластмассовый бокал с шипучим коктейлем.

– Самые лучшие слова за весь день. – Ава свалила тяжелый рюкзак на землю.

Она потягивала сок с шампанским и любовалась Элейн. Совсем как Кейт, умеет создать праздник из ничего. Отец Кейт когда-то звал ее королевой чаепития. В детстве, летом, на острове Лопес Кейт бесконечно делала тарелки из салатных листьев, выпрашивала у мамы надбитые чашки и печенье. И вот Элейн – уже приняла душ, переоделась в легкое гавайское платье из батика и втирает в ноги мятный лосьон.

– Маленькие радости украшают жизнь, особенно когда маршируешь три дня, – объяснила она.

– А какой раз вы уже ходите?

– Третий. Я начала в тот год, когда дочь умерла.

– Ой, я не знала, как же я вам сочувствую.

– Мы же все тут такие. Даже эта бодренькая компания.

Неподалеку устроилась группка двадцатилетних, Ава весь день им завидовала – они шагали без устали.

– Они тут из-за своего начальника, – добавила Элейн. – Которого они поначалу не очень-то, между прочим, и жаловали. А вы почему?

– Моя подруга. Только она не умерла. И мама. Но это было много лет назад и…

– И что?

– И это было много лет назад.

– Похоже, вы сами еще не разобрались, – ласково сказала Элейн.

Ава лежала в спальнике, прислушиваясь к тихому дыханию Элейн. Когда же последний раз она спала рядом с женщиной старше себя? Когда мама умерла, понаехали всякие тетушки, они готовы были ночь напролет держать девочку в объятьях. Но Ава не смыкала глаз и старательно лягалась через тщательно продуманные промежутки времени. Пришлось оставить ее в покое. Позже, в колледже, она читала об эксперименте с младенцами. Им давали понюхать разные рубашки, они всегда узнавали материнскую и переставали плакать. Так и Ава – самозванки ей были ни к чему.

Если честно, после смерти матери она не слишком жаловала сон в компании. Чье-то дыхание прямо над ухом заглушает все вокруг. Ничего не учуешь, даже если что-то произойдет. На всякий случай надо быть готовой ко всему.

Элейн дышала тихо и ровно. В палатке пахло мятой и лавандой. И еще немножко шоколадом. Элейн собиралась стащить в палатке-столовой шоколадное печенье на завтрак. Ава улыбнулась. Вечер прошел куда лучше, чем она ожидала, когда, усталая, подошла к палатке. Элейн убедила ее принять душ, и действительно, после душа сразу полегчало. Наверно, это был самый лучший душ в ее жизни – в специально оборудованном походном вагончике, где вокруг царит какофония запахов – в обычный день чужие шампуни раздражали бы невероятно. Но сейчас все отошло на второй план – осталась только струя теплой воды. Вода разогрела усталые мышцы, сняла боль, смыла пот с волос. Мягкое полотенце приятно касается спины и бедер. Она снова как новенькая, а уж ногам-то как хорошо в свободных шлепанцах.

После ужина, когда все уже собрались в лагере, началось караоке, и даже Элейн встала и с воодушевлением спела «Хорошо гулять в сапожках» Нэнси Синатры. Палатка-столовая взорвалась аплодисментами, а Элейн низко поклонилась, подметая пол седыми прядями, и раскрасневшаяся, довольная вернулась к столу.

– Ава, теперь ты.

– Ни за что.

– Дорогая моя, тебе когда-нибудь говорили, что надо иногда немножко спускать планку?

В пять тридцать утра Ава и Элейн уже стояли в очереди за завтраком. Ава утверждала, что никогда не завтракает, но Элейн потащила ее за собой.

– Здесь все не так, как в обычной жизни. Надо заправиться перед дорожкой.

Элейн оказалась не единственной, кто так считает. Очередь на завтрак вилась вокруг всей палатки-столовой. Перед ними кучкой стояли четыре женщины, у каждой майка с надписью «За сестру». Еще не рассвело, было холодновато. До Авы доносился запах жареной картошки с луком, и она размечталась о чашке горячего кофе.

Сестрички, стоявшие перед ними, были той породы, что обожают делиться всем на свете, спать в одной комнате, есть чужой вилкой, влюбляться в одного и того же мальчика-соседа. Они, не задумываясь, прикасались друг к другу, заправляли выбившийся из-под воротничка ярлычок. Они болтали о предстоящем дне, легко подхватывая чужие слова, заканчивая друг за друга фразы. Ава глядела как зачарованная. Как в духах, верхняя, средняя и нижняя ноты перемешиваются, помогают друг другу. У нее так ни с кем не было, может, только с Кейт.

Одна из девушек со смехом заметила, что очередь слишком длинная, а ей надо в туалет. Она отошла, а остальные стояли и глядели, как она исчезает в густой толпе.

– Как она?..

– Устала.

– Но не…

– Боже, я бы не…

И говорящая повернулась взглянуть, долго ли еще стоять.

– Совершенно не двигается.

Перебрасываются репликами, словно тянутся друг к другу, а дотянуться не могут.

Элейн тронула Аву за рукав, отвлекла от сестричек.

– Твоя подруга собирается тебя встречать? – спросила она как бы между прочим.

– Нет, она уехала. Путешествует. В Большом каньоне.

– Неужели?

И Ава неожиданно для себя стала рассказывать о вечеринке в честь выздоровления Кейт, о том, кто какое задание получил.

– И все подружки рады-радешеньки, что я здесь оказалась. Злятся на меня, что я не приехала, а почему, так и не поняли.

– А если бы еще раз, опять не приехала бы?

– Что вы!

– Ну вот.

Они как раз добрались до раздачи, и Элейн положила здоровенную порцию картошки в тарелку Авы.

– О да, – сказала она, увидев гримасу у той на лице. – Впереди длинный день. Понадобится тонна углеводов, ты и так ужасная худышка.

К пятьдесят пятому километру Ава уже больше не гордилась своей выносливостью. Ноги как деревянные, еле двигаются. Она не видела перед собой ничего, кроме тротуара. На привале можно долить бодрящего спортивного напитка во фляжку, прихватить пакетик чипсов или печенья, заклеить натертые ноги. Это вам не холмы вокруг Лос-Анджелеса. Там было весело, там были новые запахи. Тут совсем не так. Теперь главное – не сойти с дистанции, не оказаться в одном из тех автобусов, которые подбирают отстающих. Остановки на переходах через улицы немножко помогают, но стоит шагнуть с тротуара на мостовую, как мышцы снова натягивались канатами. Шаг за шагом, левой-правой, а вдоль дороги – друзья и родные, хлопают, подбадривают, протягивают лакричные конфеты, шоколадки, носовые платки. Вот они стоят, матери, отцы, дети, друзья, держат фотографии. Хорошо, что у нее темные очки, можно не вглядываться.

У Элейн фотография дочери, Дианы, пришпилена к майке. До чего же она красивая – длинные черные волосы, огромные карие глаза, высокие, как у матери, скулы. И лицо такое радостное и спокойное. Каждый, проходя мимо, говорит Элейн, какая красивая у нее была дочка. На привалах женщины подходят поближе, обнимают. Те, кто стоит вдоль дороги, протягивают руки, гладят по плечу.

– Как вы переносите все эти разговоры? – спросила Ава. – Ужас какой.

В тот день, когда умерла мама, она взяла мамины любимые духи и спрятала их за книжками на полке. Как будто схоронила там все свои воспоминания о маме. Она знала, что будет с духами, стоит только открыть флакон.

– Думаешь, ужас? – переспросила Элейн. – Мне так легче.

Ава не могла отвести глаз от всех этих костюмов, накидок из розовых перьев, переливающихся бюстгальтеров, надетых поверх маек, ниток пронзительно-розовых бус. Какой странный, огромный маскарад, Масленица, Марди Гра. И эти эмоции – радость, грусть, усталость, целеустремленность – все напоказ, как лифчик поверх одежды. А она, статистка в коричневом на заднем плане, уныло тащится в ликующей толпе. Хотя нет, все эти люди с фотографиями, которые то и дело лезут обниматься, все эти развеселые зрители, гудящие машины, салютующие прохожие помогают отвлечься. Да и сил прибавляют.

Когда Ава была маленькой, мама ее поругивала: «Не все носом жить, детка. Пойди погуляй с Кейт, залезь на дерево».

Ну вот, теперь уж она гуляет так гуляет. Сто километром носом не пройдешь. Смешно даже. Она улыбнулась, и кто-то рядом улыбнулся в ответ.

– Расскажи про маму, – попросила Элейн.

На сегодня осталось пройти еще километров восемь, не больше, и Элейн настроилась поговорить. Они, перепрыгивая с одной темы на другую, уже обсудили политику, путешествия, ухажеров Авы, покойного мужа Элейн. Ничего не скажешь, отвлекает. К этому моменту Аве казалось, что она превратилась в автомат, переставляет ноги, а мысли летают незнамо где. Теперь маршрут проходил по широкой беговой дорожке вдоль речушки с зацветшей водой. Местные жители иногда пробегали или проезжали на велосипеде навстречу и изумлялись потоку одетых в розовое мужчин и женщин. Элейн сорвала с кустика у дороги ягоду, протянула Аве.

Ава не сводила глаз с ягодки на ладони.

– Что с тобой?

– Черника. Когда я была маленькая, мы каждый апрель с родителями договаривались – чур, не есть чернику до августа, пока не созреет. Чтобы по-настоящему насладиться вкусом. Папа называл это «постом в Сиэтле».

Она помолчала.

– Мама совершенно не умела терпеть. Тайком убегала на черничную поляну у берега, а отец ловил ее и тащил обратно. Они так хохотали. Она за это старалась подсунуть ему черничный джем, чтобы он первым пост нарушил. Но он всегда замечал.

Ава положила теплую иссиня-черную ягодку в рот. А запах-то! – самая суть лета.

– Всегда забываю, до чего же они вкусные.

Настал третий день. Ава проснулась от радостного гудения в соседних палатках. Что бы там ни было, сегодня последний день. Она посмотрела на часы. 4.15. Нет смысла засыпать еще на полчаса. Она тихонько выскользнула из палатки.

Неподалеку тускло светилась палатка-столовая. Волонтеры уже готовили завтрак. Ага, пахнет жареным беконом и горячим шоколадом, раскаленным маслом и яичницей. В животе сразу же заурчало.

Она вернулась через полчаса, два стаканчика кофе в руках. Из палатки как раз показалась грива седых, растрепанных волос.

– Привет! Готовы к ударному броску?

– Боже ты мой, кто это у нас такой бодрый спозаранку? – Элейн вылезла наружу и потянулась. Потом заправила высунувшийся ярлычок на майке Авы, с улыбкой взяла стаканчик кофе и сунула нос в поднимающийся пар.

Финиш уже близко, поэтому идти полегче. Километр за километром. Всеобщая доброжелательность расцветает пышным цветом. На привалах попутчики помогают совершенно незнакомым людям заклеивать мозоли на пятках и во весь голос смеются дурацким шуткам, которые в любой другой день никого бы не насмешили. Люди болтают друг с другом, подхватывают обрывки фраз, заводят разговор с любым встречным и поперечным. Ноги все равно болят при каждом шаге, мышцы голени дрожат от напряжения, но конец уже близок, и боль больше не имеет значения.

Она думала о маме, о Кейт. Каково это – не знать, кончится ли это когда-нибудь, дойдешь ли до финиша, и если дойдешь, что тебя там ждет. От этих раздумий по спине пробежал холодок. Финиш уже скоро, а там и празднество.

Часа в два волонтеры-помощники принялись выкликать оставшиеся километры: «Еще пять!», «Два с половиной!».

Какие-то группы выкрикивали речевки, распевали старые армейские песни, чтобы лучше шагалось в ногу. Все пошли быстрее, задышали глубже и чаще. Разогретые тела источали ароматы мази от боли в мышцах, духов и дезодоранта. Запахи все густели. И вот уже осталось полкилометра, уже видна ожидающая их толпа, слышны громкие аплодисменты, помогающие пройти последние шаги.

За черными очками катятся слезы. А рядом Элейн – тоже плачет.

– Дошли, – повторяет Элейн, – дошли.

Вот они завернули за угол, последние сто метров, у дороги густая толпа в три, в четыре ряда. Держат написанные от руки плакаты, размахивают руками. А вот эта женщина стоит молча, ясно, если она закричит, вся толпа оглохнет.

Ну, вот и все, теперь родственники и друзья пытаются найти своих. Ужасно высокий человек с легкой проседью пробирается сквозь толпу к Элейн, стискивает ее в объятьях.

– Ты молодец! Справилась!

– Ава, это мой сын Адам. – Элейн, смеясь, вырывается из его объятий.

Адам протягивает руку, Ава делает шаг вперед, чуть склоняет голову. Кейт всегда смеется, что Аве надо, как собаке, обнюхать каждого встречного, будь то мужчина, женщина или ребенок. Только так можно понять, друг или враг.

– Рад познакомиться, – наклоняется к ней Адам, забирает руку в свои большие лапищи. Чем же он пахнет? Но аромат сразу же теряется в урагане множества других запахов.

– Я Ава. – И тут она слышит свое имя. Кто-то громко выкликает: «Ава, Ава!» Через толпу пробираются отец, Сара и Хэдли. Близнецы у женщин на плечах, большие руки и маленькие ручонки приветственно машут.

– Мне надо идти. – Ава поворачивается к Элейн и крепко-крепко ее обнимает. – Я позвоню, у меня есть ваш номер.

И только когда она уже выбралась из толпы, после того как отец, Сара и Хэдли по сто раз каждый обняли ее, она вдруг понимает, что это был за запах. Черника!

Кейт

Почему же никто ее заранее не предупредил о том, как тут придется пи€сать. Кейт держалась за бортик огромного желтого плота, нижняя половина тела в воде. Несмотря на течение, казалось, что вода словно застыла вокруг. Остальные девочки были рядом – они же совсем еще девочки, хотя сами себя, конечно, считают взрослыми женщинами. Они тоже устроились у бортиков – непринужденно, словно у стойки бара, заказывая очередной коктейль. Они писали в воду и, как ни в чем не бывало, болтали о том о сем. Дело сделано, теперь одним прыжком обратно на плот.

Кейт вцепилась в веревку, которая шла вдоль бортика, и пыталась заставить себя пописать. Безрезультатно. Как же я ненавижу всех этих девчонок! Нет, конечно, дочка выглядит чудесно, элегантна и стройна. Робин в этот момент как раз склонилась над бортиком плота, лицо затуманено тревогой.

– Как ты там, мам?

Кейт стиснула зубы. Впрочем, может, они сами застучали от холода. Водичка-то не тепленькая. Как это она умудряется быть такой холодной, когда кругом жара под сорок градусов? То жарко, то холодно. Они плывут всего три часа, и уже понятно, что умеренностью Большой каньон не отличается.

– Нормально.

– Правда, мам?

Небрежно держа в руке трехметровое весло, Пэтти, их проводник, через плечо глянула на Кейт.

– Если в воде слишком холодно, забирайтесь обратно, пописаете с бортика.

Кейт даже не сразу врубилась. Эта загорелая терракотовая красотка с мускулистыми руками предлагает ей свесить голую задницу с бортика и писать! А вокруг еще пять лодок! Кейт внезапно с полной отчетливостью, во всех подробностях представила себе, как она бредет по коридору больницы, одной рукой цепляясь за стойку с капельницей, а другой пытаясь удержать не запахивающийся сзади больничный халатик.

– Я уже на всю жизнь нагулялась с голой попой, – шепнула она дочери.

– Я разверну лодку, – услужливо пояснила Пэтти. – Против течения.

К этому моменту остальные плоты их группы уже были впереди, но на реке хватало других компаний, не говоря уже о лодках с моторами. Эти здоровенные штуковины проскакивали мимо со страшной скоростью, без предупреждения оглушая всех громким ревом.

– Подожду до привала, – только и оставалось сказать Кейт. Мочевой пузырь все равно замерз намертво.

На плот ее втаскивали втроем. Две здоровые молодые девахи тянули за руки, а Робин помогала, вцепившись в резинку маминых шортиков. Кейт приземлилась на брюхо, перевернулась, села, опираясь на бортик. И тут почувствовала, что несчастный мочевой пузырь начинает размораживаться.

Лагерь разбили на песчаной косе. Под ногами теплый и мягкий песочек, вокруг кусты тамариска с длинными, тонкими ветвями, узкие серебристые листочки колышутся под легким ветерком. Снаряжение выгрузили быстро: выстроились цепочкой, как пожарные, и перекидывали друг другу непромокаемые мешки. Группа разбрелась. Бывалые походники натягивали палатки, стараясь захватить уголки поуютней и потенистей, остальные валялись у реки с книжками. У дальнего конца косы Кейт заметила Робин в компании молодых женщин. Поеживаясь от холодной воды, они трясли свежевымытыми волосами. Ярко светило солнце, и брызги сияющими дугами разлетались во все стороны.

Двое проводников разбирали походную кухню, копались в огромных ящиках и переносных холодильниках, выуживая нужные для ужина припасы и кастрюли. Сэм, старший инструктор, стоял у раскладного столика и крошил лук.

– Вам помочь? – Кейт подошла поближе. Сэму примерно столько же лет, сколько ей, на руке обручальное кольцо. Удивительно, она всегда думала, что все проводники молоденькие – прическа в беспорядке и еще более беспорядочная половая жизнь. Как-то проще разговаривать с ним, зная, что он женат и не так уж молод.

– Мы вроде справляемся, можете почитать или просто отдохнуть, – весело отозвался Сэм. До чего же они спокойные, и с течением управляются, и с потоком эмоций. А она, выходит, вроде этих пластиковых мешков: передают из одних надежных рук в другие, а от нее самой пользы никакой.

«Ну, дайте же мне хоть что-нибудь знакомое сделать», – мысленно взмолилась она.

Сэм снова глянул на нее.

– Если хотите, нарежьте зеленые перцы, – сунул ей в руку нож и достал из коробки еще один.

Приятно держать в руке нож, такой простой и надежный. Она поставила перчик на попа и разрезала его пополам. Кожица хрустнула, нож вошел в полую сердцевину, с глухим стуком добрался до доски. Какой свежий, пряный запах. Она вычистила зернышки и беловатую серединку, нарезала перец полукруглыми, ровными ломтиками. Дело привычное, руки сами знают, что делать. В первый раз за день Кейт вздохнула с облегчением. Вокруг красота. Крутые стены каньона, предзакатное солнце отражается в разноцветных слоях скальных пород, розоватые и голубые тени ложатся на камни. Вода в реке зеленая, прозрачная, ледяная.

– Тут здорово, – тихо сказала она. – Как будто остального мира просто не существует. Но так, наверно, все говорят?

– Еще пару дней, и верха каньона уже не увидишь.

– Это как?

– Река течет вниз, – не то чтобы он ее поучает, просто рассказывает, ему словно в голову не приходит, что реки всегда текут вниз. – Мы проплывем через двести миллионов лет скальных пород, и даже самый верхний слой старше динозавров. Удивительно, правда? У каждого слоя свой цвет и фактура. Кайбаб, Торовип, Коконино, Гермит, Супаи, Рэдволл, Муав, Брайт-Эйнджел, Тапитс.

Словно имена детишек произносит нараспев. Который же раз он все эти названия повторяет?

– Но мой любимый – красный, Рэдволл. Хотите знать, как их всех запомнить?

Она кивнула.

– Каньон типичен камнями, где слои разнятся миллионами бесконечных тысячелетий.

– Или так: «Когда тебя касаются губы, с разговорами могут быть трудности», – отчеканила Пэтти, проходя мимо. Она держала за две ручки железный ящик с крышкой от унитаза. – Да, кстати, спасибо за дежурство по толчку, Сэм, век не забуду.

И потащила свою ношу к пляжу.

– Чтобы только вид на речку был получше, Пэтти! – весело заорал ей вслед Сэм.

– Какое-какое дежурство?

– Сами увидите, – подмигнул Сэм. – Не хочу вдаваться в подробности, готовлю все-таки.

– Сегодня увидите первые пороги, – объявил Сэм.

Он стоял спиной к рокочущей воде, а вся группа сидела на песке по-турецки. Каждый мертвой хваткой вцепился в свою кружку с кофе, будто кто отнимет – сказывалась побудка в пять тридцать утра.

– Совсем небольшие, не волнуйтесь, до больших еще надо добраться. Попрактикуемся пока на этих. Кто хочет идти через пороги на веслах?

Руки взметнулись вверх, опять эта молодежь. Ну и, конечно, Робин. Дочь взглянула на Кейт и тут же опустила руку.

– Сегодня я побуду с тобой.

– Мне не нужна мамочка.

– Вот именно, – ухмыльнулась дочь.

В обычном месте, посреди спокойного, безо всяких волн озера, в надежности этих лодочек никто бы не усомнился. Веселенькие, желтенькие, шесть гребцов – по три с каждой стороны, и проводник сзади. Но в широком разливе зеленоватой воды, рядом с десятиметровым плотом-понтоном и горой барахла эти крошки казались резиновыми уточками рядом с грузовым пароходом. Молодежь весело облачалась в непромокаемые штаны и куртки, Сэм помогал, тщательно проверяя завязки спасательных жилетов.

– О вас забочусь, – спокойно объяснил он, когда одна из девиц протестующе заверещала.

У Кейт со страха прихватило живот. Откуда взялся этот ужас – из кино, из книжки, из сна? Женщина пытается выбраться из-под перевернувшейся лодки, а может, из-под толстого слоя голубого льда, она под водой и никак не может вынырнуть. Не воспоминание, в сущности, а страх перед будущим, ужас того мгновения, когда легкие наполняются водой, и остается только мечтать о несуществующих жабрах.

Смешно, что она так боится. Можно подумать, что она в зеркале себя не видела, и так только кожа да кости остались, пора бы уже перестать бояться смерти. Ей выпала счастливая карта, удалось разок обмануть смерть, как говорит Робин. Но у жизни странное чувство юмора. Теперь жизнь стала еще дороже, каждый момент – драгоценность, честно заработанная, доставшаяся дорогой ценой. А может, просто глупо утонуть после того, как удалось обойти смерть на крутом повороте?

Кейт глянула на полноводную, могучую реку и покрепче затянула завязки спасательного жилета.

– Хочешь, снова пойдем с Пэтти? – спросила Робин.

Кейт задумалась. Эти пороги требовали мужской силы и стати, но вчера она была с Пэтти, и ясно, что ей можно доверять. А вдруг кармическая правда в том, чтобы проверить свои феминистские идеалы? Забавно.

– Рискнем! – И она потянулась за фляжкой с водой.

На большом плоту остались только Пэтти да они с Робин. Пэтти уселась повыше, на железном ящике во всю ширину плота, в каждой руке по огромному веслу.

– Пройдем – не заметите, девочки, – под ковбойской шляпой горят глаза, узловатые мышцы расслаблены. – Облачка как раз такие, как надо, будет попрохладней, но без дождя. Вода высокая, но не слишком. Все получится.

Кейт и Робин примостились спереди, каждая со своего бока.

– Когда подойдем к порогам, – объяснила Пэтти, – упирайтесь одной ногой в бортик и крепко держите веревку обеими руками. Ни в коем случае не отпускайте.

Эти слова были адресованы Кейт, и Робин засмеялась. Вчера, на стремнине побольше других, Кейт инстинктивно схватила дочку за руку, чтобы удержать на плоту. «Курица-наседка», – припечатала Пэтти.

– Мам, если ты вывалишься, пытаясь удержать меня, я ужасно рассержусь. – Робин уселась поудобнее.

– Я вас понимаю, – прокричала Пэтти со своего насеста. – У меня самой дома парнишка остался.

– У вас? – Такое у Кейт в голове не укладывалось.

– Восемь лет. Маленький, да умный, за словом в карман не лезет.

Пэтти оттолкнулась веслом от берега и догнала флотилию суденышек, лениво плывущих по течению, как стадо коров. Она гребла, не напрягаясь, орудовала веслами, только чтобы держаться нужного направления – пусть остальное делает река. Глянешь на отвесные берега каньона и ощущаешь, какое быстрое здесь течение. Они все глубже забираются в ущелье, и эта вода, которая их тащит за собой, течет здесь уже шесть миллионов лет. Каждая извилина реки, каждый километр затягивает их все глубже и глубже в прошлое, в первобытный мир.

Каково это – оставить дома восьмилетнего мальчика, а самой отправиться через пороги? Даже когда Робин была совсем маленькой, дочка куда легче расставалась с мамой, чем мама с дочкой. Не то чтобы она боялась потерять Робин, хотя, конечно, страх за дочь резал, как раскаленный нож. Когда дочь родилась, Кейт как-то совсем иначе стала ощущать, что и она не бессмертна. Не забывала пристегиваться в машине, даже если езды было всего пару километров, до магазина и обратно. Вдруг чего случится, и дочка потом решит, что мама ее не любила и оттого не убереглась. Кейт перестала спускаться на горных лыжах по трассам, обозначенным черным ромбом, купила «Вольво», ограничила жизнь безопасным, немножко однообразным кругом. Рик жаловался, что она слишком одомашнилась, но стоило Кейт взглянуть на это разметавшееся во сне, неведомо как доставшееся ей чудо, и она понимала, что дело не в этом. Просто она договорилась с судьбой. Если я пожертвую всеми этими рисковыми штучками, у дочки все будет в порядке и у нее буду я. И только на приеме у онколога три года назад она поняла, хочешь – рискуй, хочешь – сиди тихо, выбор за тобой, а с жизнью все равно не сторгуешься.

– Поехали! – весело провозгласила Пэтти.

Кейт закрыла глаза, и плот затянуло в вихрь жидкого зеленого льда. Кейт не успела даже вскрикнуть, как они уже были на другой стороне.

Вечером все были в прекрасном настроении и наперебой вспоминали сегодняшние приключения. Девчушки из маленьких лодок сияли, как новобрачные в медовый месяц. Они самоуверенно и непринужденно тусовались в своем кружке. Бывалые туристы – а Кейт казалось, что все тут, кроме нее, бывалые туристы, – снисходительно глядели на них и, фильтруя речную воду для питья, неторопливо хвастались былыми подвигами.

Где же ее место? Два последних года сделали ее древней, как эта река. А по туристскому опыту она моложе самых молодых девчонок. И тут еще это огромное небо! Она просто не умеет жить без крыши над головой. Ради дочки надо быть сильной и храброй, а она совершенно растерялась. Вокруг только жара, песок и вода.

Кейт вскарабкалась на выступающую из воды скалу и увидела, что за поворотом река чуть замедляет течение, образуя небольшой плес. Две немолодые женщины из их группы, Мадж и Рита, стояли у воды. Мадж мыла Рите голову, обе смеялись. Она попятилась, но ее уже заметили, замахали приветственно.

– Нет ничего лучше головомойки, – крикнула Мадж. – Присоединяйтесь.

После первого знакомства в Лиз-Ферри, где начинался маршрут, Кейт запомнила, что и Мадж, и Рите хорошо за шестьдесят, они давние подруги и ходят на плотах по Колорадо лет с двадцати пяти. Каждый год, бросив мужей и детей, они отправляются вниз по Колорадо. Робин пришла от них в восторг, и они с Кейт еще в первый день на плоту то и дело обменивались догадками, чем эти женщины занимаются, когда не сплавляются по Большому каньону. Робин считала, что они, как Супермен, полжизни стоят дома у плиты в фартуках и пекут печенье, а потом выходят из туалета на заправке в Лиз-Ферри в непромокаемых штанах и оранжевых спасательных жилетах. Кейт робко надеялась, что они дают фору мужикам не только на реке, но и дома.

В конце концов в тот же день за ужином все выяснилось – реальность, как всегда, оказалась где-то посредине. Рита, жена и мать четырех взрослых детей, была медсестрой в больнице, Мадж работала с бездомной молодежью, один сын – юрист, а второй не совсем понятно кто.

И вот теперь, далеко от дома, женщины мылят друг дружке голову. Так мило и по-домашнему, что Кейт, больше не раздумывая, заковыляла по камням прямо к ним.

– Всегда забываю, какая холодная тут вода. – Рита болтала с Кейт, пока Мадж лила воду из ведра на ее склоненную голову. –  Помню только, что приятно снова быть чистой. – Рита скрутила длинные седые пряди и отбросила назад, так что тугая коса шлепнулась о голую спину.

– Вы первый раз на реке? – спросила Мадж.

Кейт кивнула. Хорошо все-таки, что добрые люди задают этот вопрос, хотя ответ совершенно очевиден. Но у них все равно получается, будто им невдомек.

– Ну и как?

– Чувствую себя полной дурой, – не успев подумать, выпалила Кейт.

– А ну, наклонитесь, – скомандовала Мадж.

Холодно-то как! Но тут сильные пальцы занялись ее волосами, принялись массировать кожу. Она вспомнила, как Робин мыла ей голову над раковиной, потому что у нее кружилась голова и она даже душ не могла принять. А потом они вместе красили ногти на ногах в ярко-синий цвет – Робин утверждала, что в больнице Кейт нужно смотреть на что-нибудь смешное. И руки дочери, теплые и нежные, держали ее ступню.

Она совершенно не собиралась плакать.

Крепкие пальцы Мадж ритмично массировали кожу.

– Мы рады, что вы здесь.

И Кейт им все выложила.

Туристы брели вдоль ручейка, пробирались среди утесов. Они болтали не переставая – если травишь байки, вроде и не так жарко. Каменистые склоны каньона отражали солнечный свет, молоденькие тамариски источали терпкий запах, такой же красно-коричневый, как земля вокруг. Кейт привыкла к лесным тропинкам на северо-западе, рядом с океаном, где жара случается нечасто. Даже в июле. Как странно – тут не просто идешь, а все время карабкаешься по камням или перебираешься вброд по мелкой воде. И солнце, да – солнце здесь главный начальник.

Хорошо тут, на реке. Грациозно прыгать в воду и забираться на плот пока никак не получается, но вот от сна на твердом песочке уже получаешь немалое удовольствие. Очки для чтения завалились на самое дно рюкзака, и по вечерам Кейт все больше просто сидит и любуется на скалы и небо. И топает вброд по воде в насквозь промокших ботинках и насквозь пропотевшей майке. Высохнешь, и через минуту снова мокрая, так уж какая разница, идешь себе, и все тут.

Шум водопада они услышали еще издалека. Грохот падающей воды оказался нежнее и тише, чем шум у порогов. Тропинка повернула, вот и сам водопад, а под ним – глубокий затон. Скалы и уступы вокруг поросли папоротником и мхом. Водопад струится по скалам, сверкающими водяными нитями льется вниз.

– Обитель эльфов, – таких интонаций в голосе дочки она с детства не слышала.

Молодые парни сразу же залезли в воду. Переплыв на другую сторону затона, они один за другим карабкались по невидимой снизу тропинке среди скал, выбирались на верхние уступы и оттуда с громкими воплями прыгали обратно в воду. Робин и другие девочки потянулись за ними. Кейт стояла и глядела, как они на полном ходу врезаются в воду, выскакивают обратно на поверхность, груди так и прыгают в обтягивающих спортивных лифчиках и тесных купальниках-бикини. Да, протезы в бюстгальтере так скакать не будут.

Врачи не настаивали, но она потребовала двойной мастэктомии. Тогда уже обе груди казались чужими; раньше они кормили младенца, а теперь растят смерть. В таком случае – долой обе. Почти все время думаешь – не проблема, ну нет грудей, и не надо. Одеваешься-раздеваешься только два раза в день, а от зеркала в полный рост она избавилась еще тогда, когда ушел Рик. Давно это было, ушел и забрал с собой ее женскую суть, словно запаковал в ящик со спортивным инвентарем и унес. Она долго еще даже подумать не могла о том, чтобы на свидание пойти, и только настроилась, как нате вам – диагноз. Каждый день по свиданию, только, увы, не с кавалерами, и вместо коктейля в баре совсем другие напитки. Правда, от них в голове все тоже мешается.

Кэролайн и Мэрион пытались уговорить ее сделать пластику, но она всегда отшучивалась – мол, чего тут восстанавливать, когда и не было ничего. Не хотелось объяснять, что тело напичкано химией до отказа, больше лекарств, чем плоти. Уже и так живешь взаймы, еще больше занимать неохота.

Не получается у нее быть как та женщина, чью фотографию дала ей Мэрион после операции. Руки раскинуты, радостное лицо поднято к небу, одна грудь тугая и упругая, а другой просто нет как нет. Кейт запрятала фотографию поглубже в ящик стола.

Подошел Сэм. Значит, вся группа уже здесь. Один из проводников всегда идет последним, подгоняя отстающих.

– Чего не купаетесь? Вода на удивление чистая. Сразу полегчает.

– Ну, может, просто окунусь.

Кейт зашла в воду по пояс. Робин как раз поднялась на один из первых уступов и стояла там на фоне зелени, будто собираясь декламировать монолог из шекспировского «Сна в летнюю ночь». Она помахала матери и прыгнула в воду. Громкий всплеск заглушил восторженный крик. Вода оказалась прохладной, а не ледяной, и приятно пахла.

Теперь Сэм болтает с Мадж и Ритой, голоса такие веселые и звонкие. Кейт показалось, что Мадж машет ей рукой, нет, наверно не ей, а юному проводнику, который плещется неподалеку. Этот парень, Трой – просто античный бог, настоящий красавец, молодой бычок. Еще минут через десять раздался командный свисток Сэма.

– Эй, мужики, – заорал он, – вылезаем из воды! Объявляется женский пляж.

– Еще чего! – проревел один из парней в ответ.

– Традиция такая. Мы топаем обратно и готовим ужин. А девчонки потом будут посуду мыть.

Мужчины потянулись в лагерь. Сэм шел последним. Кейт слышала, как Пэтти тихонько спросила:

– С каких это пор, Сэм?

Мужчины ушли, стало тихо. Женщины лениво плавали, собирались под водопадом, подставляли пышные гривы под тугие струи. Пэтти залезла на высокий уступ и уселась там, закрыв глаза, медитирует, наверно. Кто-то лениво прислонился к камню, кто-то плывет на спине, глядит в небо. Мадж и Рита устроились на одном из невысоких уступов и, как малые дети, болтают ногами в воде.

– Ну все, мужиков нет, – объявила Мадж, – купаемся нагишом!

Девчонки у водопада глянули на нее в изумлении.

– Мы каждый год так купаемся, только обычно по-быстрому и украдкой.

На верхнем уступе встала, ухмыляясь, Пэтти, стянула через голову спортивный лифчик, швырнула его в воду. Молодежь под водопадом тоже принялась со смехом стаскивать с себя купальники и шорты.

Рита расстегнула рубашку с длинными рукавами, которую надевала от солнца, кинула ее на камень, сняла купальник. Теперь она непринужденно стояла на скале, обнаженная, длинноногая, живот гладкий, груди тяжелые.

– Кепку! – напомнила Мадж, и Рита, смеясь, стащила с головы бейсболку. Длинные белые волосы раскинулись по плечам.

«Какая красавица», – порадовалась Кейт.

Щурясь от удовольствия, Рита залезла в воду. Обернулась, взглянула на Кейт:

– А теперь вы. Да-да, вы тоже.

– Что тоже?

– Красавица.

Кейт повернулась к ним спиной, расстегнула рубашку. Солнце грело грудь и живот. Она занялась крючками купальника, чувствуя тяжесть протезов, похожих на маленькие мертвые мешочки с рисом. Положила их на камень рядом. На ярком солнце шрамы на груди казались пурпурно-алыми. Как следы шин – от того грузовика, что ее переехал.

Она залезла в прохладную воду, и та радостно обняла ее, погладила кожу, отраженный солнечный свет мягкими пальчиками прошелся по шрамам. Вокруг только мох и папоротник. Скалы, обточенные ветром и водой, расступились и дали место озерку. Тишина. Я тут.

– Давно хотела тебя спросить. – Кейт и Робин ставили на ночь палатку, тянули тонкую нейлоновую ткань, ровненько укладывали на землю.

– О чем?

– Почему сюда?

– Ты хочешь знать, почему не на курорт? – рассмеялась Робин.

– Ну да.

– Не знаю. – Робин вставляла длинный металлический шест в петли палатки. Потом нашла камень, забила угловой колышек. – Ну, наверно… последние пару лет… Просто захотелось бояться чего-то такого, с чем можно справиться. Понимаешь?

Кейт кивнула.

– Наверно, надо было все-таки тебя спросить.

– Не надо было, – тихо засмеялась Кейт. – Я бы сказала «нет».

– Кто бы сомневался, – фыркнула дочка.

Проводники предупредили, что тут водятся гремучие змеи. Правила простые – не расстилать спальник раньше времени, брать фонарик, когда идешь пописать в темноте. Кейт не надо было убеждать – длинные узкие дорожки на песке, уходящие куда-то в скалы, говорили сами за себя. Поначалу она умирала от страха – вдруг услышишь глуховатый звук погремушки или даже увидишь эту самую змеюку. Но никто не попадался на пути, и страх постепенно рассеялся.

Конечно, она впала в полный ступор, когда заметила гремучую змею, лениво свернувшуюся в кольца прямо у тропинки на солнышке. Ноги сразу сделались ватными. Ноги же голые – шлепанцы да шорты – атакуй, не хочу. Но гремучей змее было явно не до нее: теплый песочек и горячее солнце куда приятней.

Кейт стояла, не зная, что делать. Может, змеюка не обратит на нее внимания, если она пока не будет шевелиться? Тем более шевелиться она совершенно не способна.

– Вот и умница, – послышался из-за спины голос Мадж. – Только не волнуйтесь.

Когда Мадж заговорила, змея вдруг развернулась и поползла дальше по тропинке, а из кустов, к вящему ужасу Кейт, показалась еще одна, потоньше и посветлее. Две змеи принялись кружить друг возле друга.

– Тише, не двигайтесь, – голос Мадж был полон благоговения.

– Что это?

– Сейчас увидите.

Змеиные тела сблизились, переплелись, головки поднялись на невероятную высоту, стал ясно виден контраст между темной спинкой и беловатым брюшком. Змеи свились в двойную, непрерывно движущуюся спираль, их головки то разъединялись, то опять соединялись. Их тянуло к земле, они теряли равновесие, но через мгновение танец начинался снова. Кейт следила за бесконечными, волнообразными движениями, и живот сводило в такт змеиному танцу.

– Потрясающе, – хрипло прошептала она.

– Похоже, вы понравились реке, коли вам такое показывают.

К шестому дню путешествия время стало совсем другим. Оно то застывало в ночном прохладном воздухе, то растягивалось до бесконечности на самой высокой точке порога, то внезапно лопалось, как резинка, стоило проскочить пенистую стремнину. Время тянулось длинной золотой нитью, когда они забирались на своих двоих в узкие каньоны, готовили ужин, бросали фрисби в гигантской куполообразной пещере, в которой могли поместиться двадцать таких групп. Речные жители, теперь они вставали, едва рассветало, ложились спать с солнцем и не обременяли себя необходимостью смотреть на часы, которые почти никто уже и не надевал.

После впадения Литл-Колорадо вода густо перемешалась с песком, переменила цвет, из зеленой стала красновато-коричневой. Земноводная река, наполовину жидкость, наполовину грязь, стала такой плотной, что иногда казалось: по ней можно пешком идти. Ночью высыпало столько звезд, что не разберешь – это звезды светят на темном небе или пятнышки темноты виднеются в сплошном потоке огней. В этом мире мокрые волосы спасали от жары, а ногти служили не украшением, а орудием.

Они добрались до Фантом-Ранч, перевалочного пункта, где одни путешествия заканчиваются, а другие только начинаются, и туристы карабкаются вверх, до края каньона, или, наоборот, спускаются вниз по тропе длиною в 15 километров. Свежего человека в первую очередь поражает примитивное устройство жизни, он-то начал спускаться сегодня утром, и за него еще цепляются остренькие коготки цивилизации.

Проводники с вечера предупредили, что завтра каньон начнет сужаться.

– Ну вот, – провозгласил Сэм, – мы и добрались до самого главного.

Ударом весла он послал резиновую лодочку в водяной бурун. Ее толкало и швыряло со всех сторон, но устойчивости она не теряла. Кейт прислушалась: где-то впереди шумели пороги, вода с рычанием билась о камни. Такого шума она за все путешествие еще не слышала, в животе сразу захолонуло, легкие сжались, дыхание сперло.

Она вспомнила доктора в больнице, добрые карие глаза поверх белой маски. «Кейт, пожалуйста, не забывайте дышать». Как же можно забыть дышать? Только если нарочно удерживать дыхание: знаешь же в глубине души, что на жизнь отпущено конечное число вздохов, назначенное каждому с рождения. А ты дышишь и дышишь, не задумываясь, всю жизнь. Заходишь на почту, целуешься с мальчиком, с которым, может, и на свидание ходить не стоило. А теперь стараешься не дышать, вдохнешь, и на один вдох меньше останется.

– Дышать – жизни прибавлять, Кейт. А не убавлять, – сказал ей доктор, как будто прочел ее мысли.

Бурная вода лизала края резиновой лодчонки. Кейт вдохнула во всю силу, воздух заполнил все ее существо, легкие, плечи, живот, помог расслабиться. Руки крепко взялись за весло, она оглянулась на Сэма.

– Уж Отшельник нас заставит поскакать, – заранее объяснил им Сэм, – но это классное развлечение. Выполняйте команды, и поживей. И не забывайте упираться ногой в борт лодки, это помогает держаться. Мы не перевернемся, но даже если и перевернемся, плоты рядом, в случае чего вытащат.

– Загребные, – это они, Кейт и Эрни, – задают ритм. Остальные гребцы не могут грести быстрее вас, так что, как я скомандую, начинайте работать веслами, словно мчитесь в Китай за сокровищами.

Он улыбнулся одной из своих коронных улыбок, той самой, которая заставила даже гордую владелицу компании, и здесь не забывающую о макияже, самой сложить палатку и оттащить ее к берегу.

Кейт кивнула. Как ее угораздило попасть в эту лодку, да еще загребным, и почему сегодня? Она понятия не имела. В некоем тумане вспоминалось, как она натягивала спасательный жилет, как Сэм проверял завязки. Как они отпускали шуточки о Скарлетт О’Хара, Мамушке и корсетах, как он выдал ей весло, и она села в лодку – там только одно свободное место оставалось. Она так нервничала, что даже не поняла, какое именно это место. Теперь будешь знать железное правило – в лодке надо всегда глядеть, куда садишься.

– Все готовы? – Тут Кейт поняла, что никак не может сказать «нет». Отвесные каменные стены над головами достают до неба, течение несется с бешеной скоростью, и путь только один – вперед. Надо плыть, после Фантом-Ранч повернуть нельзя, и пешком никуда не уйдешь. Случись что – только вертолет придет на помощь, а так до ближайшей цивилизации плыть еще неделю. Кейт, пожив в мире рака, все вокруг считала еще одним экспериментальным методом лечения, еще одной процедурой, где шансы на успех удобно прячутся за вечно меняющимися цифрами и процентами. А тут на тебя со всей силой обрушивается реальность реки.

– Приготовились, – командует Сэм. – Гребем потихонечку.

Кейт первой заметила пороги. Коричневатая вода беснуется, качается, крутится, выбрасывает во все стороны тугие белые струи. Вот большой плот, а на нем Пэтти. Плот уже дошел до стремнины, и тут на него обрушилась первая волна. Вода накрыла плот, но он, как норовистый конь, выскочил из-под густого замеса грязи и воды. Сколько же эта вода весит! Обычно о тоннах воды не думаешь, а сейчас только это и приходит на ум, когда глядишь, как она пенится, скребет стены каньона, который сама сотворила.

– Пора.

По знаку Сэма лодка двинулась вперед, в полосу спокойной воды перед бурунами. Кейт не сводила глаз с пенистого вала, поднявшегося прямо над их головами. Ну вот, весло в воду. Лодка рванула вперед, но надо быстрее, они еще не подошли к гребню вала. Вода заливает руки и лицо.

Она помотала головой, заморгала. А когда открыла глаза, на них уже катил следующий вал. Она замолотила веслом, загребая несущуюся навстречу лодке воду – волна уже совсем близко, наваливается на нее.

– Греби быстрей! – заорал Сэм с кормы.

Как там Эрни? Он-то гребет изо всех сил, быстро, ровно. Она погрузила весло в воду, стараясь держать тот же темп. Волна нахлынула, Кейт накрыло стеной ледяной воды. Лодка не перевернулась, но не ее, Кейт, за это благодарить.

В панике Кейт уперлась ногой в бортик, нога съехала чуть дальше, чем нужно, и зацепилась за ремешок фляжки. Кейт дернула ногу, нет, застряла. Ну, теперь, если перевернешься, не выбраться. Ужас!

– Загребай! – заорал Сэм.

А на Кейт уже катила следующая волна, еще выше предыдущей. Страшно-то как! Пойманная в ловушку нога отяжелела. Вода наваливалась, сейчас схватит лодку, затащит в глубину, выплюнет и размозжит о камни. Кейт высоко подняла весло, и движение резко отдалось в шрамах на груди.

– Сучья дочь! – Река как будто вырвала эти слова у нее изо рта еще прежде, чем она их произнесла.

Выше весло, работай плечом, изо всей силы, теперь весло в воду, тяни на себя, сражайся с холодной и жадной водой. Еще раз! И еще раз! Выше, сильней, вверх, вниз, тяни, тащи. Пусть мышцы ноют, плечи и руки работают, вверх, вниз, вверх, вниз. Тело изнывает от страха, злости и ненависти. Нет уж, мы еще посмотрим, в ком больше ярости – в ней или в реке.

– Приехали! – кричит Сэм, а лодка танцует на гребне вала. И вот уже надвигается следующая волна, и какая огромная. – Загребай глубже!

Эрни рядом с ней то гребет в такт, то убыстряет темп – а ну, подтянись. Остальные за спиной, их весла бросают лодку вперед. Лодчонка – до чего же смешная маленькая скорлупка, затерявшаяся в урагане волн. Следующая волна, невозможная, пятиметровая. Кейт наклоняется, чуть не вываливается из лодки, хорошо, что нога крепко застряла. Поднимает весло как можно выше, а волна катит на нее. Весло в воду, глубже, глубже. Стена воды как лестница – карабкайся наверх. А там остальные гребцы, тащат лодку все выше и выше. Добраться до гребня и ухнуть вниз с другой стороны.

Еще три волны так же стремительно пройдены, с каждой все легче и легче, и вот все позади, и они уже тихо плывут по течению. На воде рябь, словно ребенок икает после страшной истерики.

– Ура! – вопит Сэм, и вся команда вскидывает весла в победном салюте.

Тяжело дыша, Кейт вместе со всеми высоко-высоко поднимает весло. Какие же сильные у меня руки, какие сильные ноги и легкие.

– Справились на отлично! – У Эрни явно отлегло от души.

Кейт улыбается, наклоняется, чтобы распутать лямку. Эрни следит за ней с удивлением, и тут вдруг понимает, в чем дело.

– Как это вас угораздило… – Глаза у него от ужаса становятся огромные.

– Ну, по крайней мере, труп не пришлось бы долго искать.

Оба заливаются диким хохотом, глотают ртами воздух, никак не могут отдышаться.

Плот, на котором плывет Робин, уже рядом. Там вычерпывают воду. Вот громадина неуклюжая, не то что наша маленькая, надежная, чудесная лодочка. А дочка у нее красавица, волосы мокрые, со спасательного жилета капает, глаза сияют.

– Ну, мам, ты даешь!

Кейт бросила на Эрни предупреждающий взгляд, но он и глазом не моргнул.

– А вы и не подозревали, на что способна ваша мама?

Кейт вылезла из спальника, тихонько, чтобы не разбудить Робин, расстегнула «молнию» и выползла из палатки. Снаружи еще тепло, до полнолуния всего пара дней, лунный свет отчетливо освещает и песок, и кусты. Как всегда, приспичило пописать. До толчка – смешно, она сначала даже не поняла, о чем речь, – далековато, да и с гремучими змеями неохота общаться. Можно пописать у воды, туда ближе. Кейт сунула ноги в шлепанцы и тихонько пошла к берегу.

Она присела у самой воды, ветерок обвевает обнаженную кожу. Шумят буруны, и вчерашние, и завтрашние, которые ждут их ниже по течению. Но тут, в заливчике, вода тихо лижет прибрежный песок. Ну вот, пусть ее водичка соединится с речной. Кейт глянула на небо – сколько же тут звезд, сплошняком покрывают небосклон, словно сахар, рассыпанный по кухонному столу.

– Боже ты мой, – шепнула она, натянула шорты и села на песок. Тело впитывает свет звезд над головой, речной воздух, шум бурунов. И даже плечи не особо болят после вчерашнего.

И тут вдруг ни с того ни с сего она разрыдалась. Плакала в голос, затыкая ладонью рот, чтобы хоть немножко приглушить рыдания. Задыхалась, словно все рухнуло в третий раз. Качнулась вперед, уткнулась головой в колени, снова откинулась назад. Просто не в силах остановиться. Река, конечно, заглушает звуки, но надо уйти отсюда. Чтобы никто-никто не услышал.

Она встала, все еще всхлипывая, и пошла вверх по течению, подальше от палаток. В глазах туман. Вот огромный камень, в два раза ее выше, прямо у самого берега. Притулилась сбоку, измученная нескончаемыми рыданиями, припала к камню. От чего она так раскисла, что, собственно говоря, случилось? Совершенно непонятно. Первый раз в жизни не может прекратить рыдать. Три месяца химиотерапии, со всеми этими лекарствами, плавающими в крови, сотни часов, когда ее выворачивало наизнанку над унитазом, холодный озноб в постели, все эти уколы и рентгены, и резали ее, и волосы выпадали, и сама жизнь ускользала, но она все равно способна была перестать плакать. А теперь – нет. Ну что же, сдаюсь. Она рыдала, не переставая, слезы душили, заполняли все тело, с головы до пят.

Сколько времени прошло? Рыдания стихли. Она смыла следы слез, вот только руки еще трясутся. Кейт стояла и смотрела на реку. Темная поверхность тихонько колышется, словно скрывая великую тайну. И как холодно.

– Успокоились?

Голос донесся откуда-то из ночной темноты. Сэм.

– Черт, – неслышно выругалась она. Повернулась, обхватила плечи руками, стараясь согреться. Вот он, Сэм, лежит в спальнике, метрах в пяти от края воды. – Я думала, проводники спят с другой стороны.

– Не люблю шумных компаний, – в голосе усмешка.

Сэм сел.

– Не волнуйтесь, вы не первая, кто рыдает на реке. Замерзли?

Она кивнула и повернулась, чтобы идти.

– Погодите еще немножко, вам рано возвращаться. Вы еще не готовы.

– А вы откуда знаете?

– Я же уже сказал.

Он встал, повернул надувной матрас параллельно береговой кромке, сел с краю.

– Устраивайтесь.

Она подошла поближе, в ярком свете луны пристально вгляделась в его лицо.

– Не беспокойтесь. – Он показал обручальное кольцо.

Она уселась на матрас, он расстегнул спальник и укутал их обоих. Так они и сидели рядышком, глядя на темную воду.

– Сама не понимаю, что на меня нашло, – смущенно прошептала Кейт.

– Говорят, каньон хранит все секреты. Просто одни чувствуют это больше, чем другие. – Он немного помолчал, они оба постепенно согревались под спальником. – Мадж мне рассказала.

– Я догадалась.

– Как вы?

– Разрешение на взлет есть, как бы сказала Робин. Насчет посадки непонятно.

– Чудная у вас дочка. Все время следит за вами.

– Мне с ней повезло, – улыбнулась Кейт.

– А где ее отец?

В голосе ни суждения, ни осуждения.

– Мы развелись, когда Робин еще в школе училась.

Сэм вздохнул:

– Тяжело, наверно, через все это проходить одной.

– Мне повезло с подругами. Но я беспокоюсь за Робин.

– С ней все будет в порядке, я уверен.

Кейт обхватила колени руками. Под ногой оказался гладкий камушек. Наклонилась, подобрала камень, взвесила на ладони. Почувствовала прохладный воздух, и снова натянула на плечи теплый спальник. Сколько лет она не сидела рядом с мужчиной, не чувствовала телом теплого тела, не делилась теплом. Уют, доверие, близость.

Посидели молча.

– Смешно даже, – задумчиво сказала она. – Малышкой Робин была ужасно независимой. О ней совершенно не надо было заботиться. А мне страшно хотелось. Оттого и порушился наш брак.

– Это как?

– Муж сказал, что не хочет больше быть женатым на матери Робин.

– Ну и ну!

– Ага, – вздохнула Кейт. – А чем вы занимаетесь, когда не сплавляетесь по реке?

– Преподаю английский в школе.

– Правда? – удивилась Кейт.

– Ага. В молодости я был без ума от реки. Потом женился и решил, что детские забавы больше не для меня. Но ужасно тосковал по порогам. Теперь каждый август вожу две-три группы.

– А как ваша жена?

– Она-то и позвонила моему старому начальнику и попросила взять меня обратно, – рассмеялся Сэм.

Кейт попыталась представить, каково это – снять трубку и просто позвонить.

– А сколько раз вы по реке сплавлялись?

– Раз сто, наверно.

– Вы нас мастерски провели через пороги.

– Вы сегодня и сами неплохо справились.

Кейт покачала головой.

– Сама не знаю, откуда что взялось.

– Скоро узнаете.

Даже в темноте она почувствовала его улыбку.

Усталая, опустошенная, Кейт брела вдоль берега, легкий ветерок ласкал кожу. Зато душу облегчила. Когда это с ней было в последний раз?

Сэм сказал, что она не первая, кто рыдает на реке. Эта глубокая вода, должно быть, таит в себе немало ненависти, грусти и любви. Реке можно поведать то, о чем и другу не расскажешь. Разве что умирающему.

Она тоже была рекой, которой можно доверить любой секрет. Кэролайн, Дария, Мэрион, Сара, Хэдли, Ава – с той, кто скоро умрет, говоришь по-особому. Наружу выходят страшные тайны. Интересно, помнят ли они, о чем с ней разговаривали, какими становились подле нее?

Дария, всегда такая колючая и злая. Принесла этот странный хлеб на красном блюде. Позвала Кейт в студию, куда никому нет хода. Посадила ее за гончарный круг, раскрутила маховое колесо и отошла. Руки Кейт коснулись глины, как касаются глубокого молчания, и голоса всех докторов и медсестер сразу куда-то пропали. Глина обретала форму, легчайшие прикосновения пальцев творили бороздки, и глина послушно поднималась под ладонями.

Хэдли показала большое голубое кресло в заросшем саду, сказала, что тут Кейт сможет, когда понадобится, побыть в одиночестве. Кейт сидела в кресле, грелась на солнышке, слушала, как Хэдли поблизости играет с Сариными близнецами, по голосу ясно, чего ей в жизни не хватает. А Сара приходила в сад, усаживалась на траву рядом с Кейт и все время теребила стебли плюща, будто саму себя хотела отыскать в зарослях.

Мэрион, сидя вместе с Кейт в больничной приемной, придумывала множество историй, превращая окружающих, таких же пациентов или родственников, в цирковых фокусников на пенсии, во взломщиков сейфов, в тайных любовников, в собирателей канделябров или крышечек от бутылок. Кэролайн нашла в летнем домике чужую книжку – прямо на столике у кровати. Как они тогда понимали друг друга! И Ава, ее телефонные звонки были как камешки, подобранные на пляже: они ничего не расскажут тебе о настоящем океане.

Да, она была такой же рекой. С ней они прикоснулись к смерти и вдруг сами стали и храбрей, и честней.

Кейт глядела на воду. «Знаю, знаю тебя», – сказала она реке.

Вернулась в палатку, тихонько вытащила спальник наружу и легла на спину, чтобы были видны звезды.

Двенадцать дней на реке. Мир теперь состоит из мелочей – отдаленное звяканье котелков поутру, запах свежего кофе, когда с кружкой в руках шагаешь босиком по теплому песочку. Косынка на шее, в жаркий полдень намоченная в ледяной реке, холодная вода стекает по спине. Глухой звук, с которым последний пластиковый мешок падает на песок, когда они вечером разгружают лодку. Жареные грибы, шоколадный торт, испеченный в толстостенной кастрюльке. Холодящий, резкий вкус коктейля «Маргарита» с последним кусочком льда. Летучая мышь, взмахнувшая крыльями в ночном воздухе.

Последний день путешествия. Кейт прилегла на бортике плота, солнце греет лицо, руки и ноги голые. Скоро солнце начнет жарить вовсю, теперь она уже это знает, но пока можно немножко понежиться в приятном тепле. Под ней ленивая вода, мимо проплывают утесы, один за другим, слайд за слайдом. Дочка устроилась рядом, похоже, почти заснула.

– Эй, Робин!

– Чего?

– Спасибо.

Робин улыбнулась, не открывая глаз, а потом сказала:

– Ну, если дело дошло до признаний, то и мне надо тебе кое-что рассказать.

Кейт приподняла голову. Сидя на своем насесте, Пэтти делала вид, что внимательно разглядывает воду.

– Ничего особенно важного. Просто не хотелось обсуждать, пока сама не разберусь.

– Конечно.

– Понимаешь, я не хотела, чтобы вы с Кэролайн заранее волновались, вдруг что-нибудь случится и ничего не выйдет. Но я все обдумала, пока мы тут были, и мне кажется, это серьезно.

– О чем это ты?

– О Брэде.

– Не может быть. – Кейт постаралась не выдать своего восторга. Сколько раз они с Кэролайн об этом мечтали, пока Брэд и Робин были еще детишками. Только с тех пор немало воды утекло.

– Ну, он… Понимаешь, я его сто лет не видела. А когда его отец ушел, он мне позвонил. Хотел, чтобы я поделилась опытом.

Кейт кивнула. Какая же она взрослая уже. Да, пришлось стать взрослой.

– Мы просто разговаривали, а потом он приехал и…

– И?

– Ну, мам. Не подробности же тебе излагать?

– Конечно, нет, – как же ей хотелось всех этих подробностей.

Пэтти ухмыльнулась со своего насеста.

Река снова повернула, и они увидели, что два других плота пристали неподалеку от огромного утеса метров в десять высотой. Молодежь уже карабкалась вверх по тропинке. Пэтти скорчила рожу и причалила в маленькой бухточке.

– Что это? – спросила Робин.

– Скала-трамплин. Последняя возможность отличиться.

Как, интересно, проводники с этим справляются – такая ответственность. Надо, чтобы туристы не выпали из лодок, а водичка здесь градусов десять, не больше. И чтобы не перегрелись на жаре и не сгорели на солнце. Чтобы убереглись от гремучих змей и обвалов. Как это ей раньше в голову не приходило? Их группа подобралась довольно послушная, но по дороге они видели немало байдарочников, совершенно уверенных в своем бессмертии. «А кто их тела будет выуживать?» – думала Кейт, глядя, как они один за другим очертя голову лезли в шиверу у порогов Ханса.

– Здорово. – У Робин сразу же загорелись глаза. Она выпрыгнула из лодки и побежала вслед за остальными по тропинке. Кейт даже слова не успела сказать.

Пэтти потянулась, разминая спину. Первый парень уже добрался до верха и, разогнавшись, прыгнул в воду.

– Надеюсь, – задумчиво пробормотала Пэтти, – ни у кого из девчонок нет менструации.

– А что?

– В воду врезаешься с нездешней силой. У меня один раз был тампон. Так эту проклятущую штуку потом вынимали в больнице.

– Шутите? – уставилась на нее Кейт.

– Ничуть.

Кейт поглядела на молодых женщин на вершине скалы. Ей по-матерински хотелось их предупредить, но не может же она вот так запросто проорать – есть там у вас тампоны или нет? Конечно, она давно не принимала душ и уже безо всякого смущения разгуливает по лагерю в пижаме, но всему же есть границы. Она выкарабкалась из лодки, помахала Робин, чтоб подождала, и понеслась вверх по тропинке.

Кейт только-только добралась до вершины, как первая деваха с громким криком уже прыгала вниз. Славу богу, ни у одной из них нет менструации.

– Классно тут, правда? – спросила Робин.

Кейт подошла к краю скалы и глянула вниз.

В одну из пеших экскурсий они ушли почти на полкилометра вверх. С высоты желтые и оранжевые плотики были похожи на опавшие листья, валяющиеся на песке. Но сейчас все даже страшнее, скала кажется выше, чем на самом деле. Единственная опора над чудовищно далекими, манящими к себе водными просторами. Кое-кто из тех, кто поспешил подняться на скалу, теперь, глянув вниз, стоял в раздумье.

– Хотите прыгнуть? – Одна из девушек подошла к Кейт. – Вот здорово! Моя мама в жизни бы не решилась.

– Мам, – сказала тут же Робин. – Только не прыгай ради меня. Если соберешься прыгать, прыгай ради себя.

Что-то в голосе дочери напомнило Кейт старые времена. Право же, она подчас рассуждает, совсем как отец.

После рождения Робин Рик, все больше и больше раздражаясь, обвинял Кейт, что она совершенно перестала обращать на себя внимание. Рик ушел, а отказ от себя остался. Более того, если ты мать-одиночка, это, в общем, становится нормой. Даже когда онколог поставил диагноз, даже когда все друзья повторяли, что думать надо о себе, и только о себе, – должно же быть что-то хорошее в болезни – она улыбалась, кивала и ничего такого не делала. Она так привыкла стоять на заднем плане, что сделать шаг вперед в мир хотений и желаний казалось утомительней сеансов химии. Не она, а Мэрион настояла на том, чтобы Кейт не ездила на химиотерапию одна, а Кэролайн просто-напросто безо всяких обсуждений в солнечные дни утаскивала ее кататься на лодке по Изумрудному озеру.

Кейт глядела на каньон – здесь он не такой уж узкий. Залитая солнцем река лениво течет внизу. Сегодня последний день. Последний шанс помочь с готовкой ужина, последний шанс попытаться убедить Пэтти не класть столько кайенского перца в маринад, последний шанс понюхать свежеиспеченный пирог, который Трой каждый вечер преподносит с гордостью, достойной Джулии Чайлд. Последний шанс утром открыть глаза и увидеть, как склоны каньона просыпаются вместе с ней. Завтра они в последний раз упакуют мешки, загрузят их в утренних сумерках на плоты и с рассветом поплывут к конечной остановке маршрута.

Интересно, как все складывается. В тот вечер, когда Рик ушел навсегда, он задал ей вопрос, не надеясь на ответ. Так и скажи ему, когда она делала что-нибудь для себя, когда в последний раз совершила неожиданный поступок. Теперь, стоя на вершине скалы, Кейт знала ответ: представь себе, я не умерла. И тут она вдруг совершено ясно осознала – это правда, абсолютная, восхитительная, донельзя эгоистическая правда.

Кейт наклонилась, чмокнула дочку в щеку и с радостным воплем прыгнула – нет, полетела – вниз.

Благодарности

Мне пришлось многому научиться, пока я писала эту книгу. Барбара Данши любезно позволила мне присутствовать на занятиях в студии керамики. По утрам меня пускали в пекарню «Pan D’Amore» в Порт-Таунсенде, и запах свежего хлеба оставался со мной на весь день. Джерилин Бруссо не только учила меня ставить тесто, но и преподала урок великодушия. Нэнси и Боб Фортены с фермы Sweet Life на острове Бейнбридж подарили еще теплую буханку и горшочек с закваской – и не простой, столетней. Ким Рикетс и Майкл Хеб из Onepot.org ввели меня в чарующий мир подпольных ресторанов. Благодаря поддержке Кэти Месмер мне удалось пройти все сто километров трехдневного Марша по сбору пожертвований на борьбу с раком груди. Меня вдохновляли фотографии Джеффа Маклейна, а без познаний Диан Кемпбелл в садовом искусстве было никак не обойтись. Люси Бакли и мой любимый муж Бен заставили меня сплавиться по Большому каньону, а проводники Canyon Explorations показали пример достойнейшего поведения в тяжелых условиях.

Иногда самые точные слова находишь у других. Никто не описал чувства женщины среднего возраста лучше, чем Энн Морроу-Линдберг. Я цитирую ее «Дар моря» в главе о Кэролайн. Фразу «Необратимые решения душеполезны» я услышала по радио. Пол Роу, владелец тату-салона BritishInk, давал интервью «Национальному общественному радио», и эти слова так понравились мне, что я одолжила их для главы о Мэрион.

Каждое слово в этой книге читано-перечитано многими. Мои замечательные друзья и помощники читали первые черновики, последние черновики и самые последние черновики. Это Глория Бауэрмайстер, Марджори Остерот, Марк Крэмер, Женевьев Хаген, Нина и Билл Майердинг, Холли Смит, Кэйтлин Бауэрмайстер и Дороти Речтин. Спасибо вам за свежий взгляд и неоценимые советы. Глубокий поклон Эми Берковер, Майе Никлович и Рейчел Кахан – их ум и проницательность благополучно привели рукопись в надежную гавань.

А теперь о тех, без чьей любви и заботы этой книги бы не было. Снимаю шляпу перед собратьями по перу из группы Seattle7Writers, чей талант и постоянная поддержка внушили мне уверенность в себе. И, наконец, моя семья – Бен, Кэйтлин и Рилан. Спасибо, что вы раскрыли дружеские объятия и пустили героев этой книги в свою жизнь.

Примечания

1

Э нчилады – тонкие мексиканские лепешки (тартильи) из кукурузной муки, с начинкой, чаще всего мясной.

2

Амиши – американское религиозное движение, его члены ведут простой образ жизни и отказываются от использования современных технологий и удобств.

Content

Эрика Бауэрмайстер
Новичкам везет

Пролог

Кэролайн

Дария

Сара

Хэдли

Мэрион

Ава

Кейт

Благодарности

Примечания