Лидия Рыбакова

Минус на минус

Рассказы

Поэт, прозаик, журналист, член Союза писателей России, Союза журналистов России, Союза писателей-переводчиков, Международного общества им. А. П. Чехова, Международной гильдии писателей, кандидат в члены Интернационального Союза писателей.

«Родилась в г. Талдом, живу в Московской области. В настоящее время – фактически в деревне среди леса. Отношения с цивилизованным миром – по телефону и Интернету, работа – в интернет-СМИ (в частности, на портале „Субкультура“),

Образование высшее – МИИГАиК (прикладная космонавтика), РАПС (промышленная экология), Литкурсы при МГО СП.

Стихи и прозу пишу с детства. В юности увлеченно занималась наукой. Постоянно публикуюсь как поэт с середины 90-х годов.

Примерно в то же время заболела PC, получила I группу. Это меня не остановило и не остановит.

Работала в Научно-исследовательском центре изучения природных ресурсов, затем в экологической лаборатории при МЖД. И там, и там – нравилось. Было интересно.

Несколько лет работала в газете „Долгие пруды“, где вела еженедельное литературное приложение. Начинала репортером, потом была журналистом, начальником отдела и дослужилась, незадолго до ухода из газеты, до и. о. главного редактора.

Много лет была секретарем и редактором литературного объединения „Клязьма“. Пока не уехала из Долгопрудного.

На мои книги и публикации случаются рецензии в Интернете и СМИ. В них порой даже называют „известным поэтом“ – хотя я предпочитаю относиться к подобным высказываниям с юмором. На самом деле это выяснится через сотню-другую лет.

Регулярно выступаю перед читателями (не только в Москве).

Хочу, чтобы культура России гремела по всему миру – и не только классическая, но и современная. В частности – литература. Делаю для этого, что могу – и надеюсь, что мой вклад не окажется липшим.

Замужем, трое детей. Счастлива, но всё время хочу бóльшего. Мечтаю увидеть все уголки Вселенной».

Игрушка

Тележка шла тяжело. «Странно, – подумала Виолетта, – ну каждый раз не сдвинешь. Хоть за зубочистками приди, все равно полную набьёшь! На все деньги закупишься. Ох, довезти бы до машины».

Вот и касса. А очередь-то, очередь! На минутку захотелось бросить груз прямо тут. Но вместо этого она только спросила:

– Кто последний? – и покорно пристроилась в конце.

Вдруг, где-то на периферии зрения – движение… или объект.

Повернула голову, отработанным движением откинув в сторону светлую прядь. На полу лежал пухлый бумажник.

Повела взглядом по сторонам. Народ стоял спокойно. Никто не шарил по карманам, не озирался. Никто!

«Вот так да! Неужто повезло?»

Виолетта уронила сумочку и наклонилась, ещё раз стрельнув глазами. Внимания на неё не обращали, даже обидно. Красивая женщина в мини… впрочем, к лучшему. Виолетта протянула руку к портмоне.

Пальцы упёрлись в керамическую плитку пола. Неприятно шкрябнули ногти. «Что это я? – удивилась она. – Так недолго и маникюр повредить! Сумка-то – вот ведь она. И как я ухитрилась её обронить, на плече вроде висела… Надо же!»

Расплачиваясь, девушка всё ещё недоумевала.

Михеич ссыпал кристаллы в горсть и по некотором размышлении остановился на ярко-жёлтом, с красной надписью, словно висящей в дюйме от поверхности. На миг крепко сжал его между большим и указательным пальцем – тот послушно зазвучал – и сунул в гнездо на столике перед дисплеем. Отвергнутые записи тут же снова перекочевали в бардачок. Нечего им где ни попадя мотаться. Михеич любил порядок. Его шаланда, хоть и не новая, вся сверкает. Только полупрозрачная красотка-ню посреди кабины, но это уж как водится у почтовиков. В конце концов, она не мешает: ходи хоть вокруг, хоть насквозь. Впрочем, последнее как раз жаль.

Песни Макдера, Лизонны, Далиды и гармониста из Марс-Торна, имени которого не выговорить – это, конечно, прекрасно. Помогает коротать одиночество. Однако компания бы не повредила. Хоть как-то напряжение снять! А то до порта ещё больше недели. Там – да. Заработал – получи. «Будет вам и белка, будет и свисток, – пожалел себя курьер, – будут и напитки, и девочки. Там. Пока же сиди, слушай музычку, любуйся в иллюминатор или дисплей! Как дурак. Как будто там бывает что-нибудь. Эх, выпить бы сейчас! И баиньки…»

Тут он ощутил какую-то несуразность. Что-то такое, краем глаза – немыслимое. Оглянулся. Всё вроде в порядке. Песенка на марс-три под баян, голографическая улыбка блондинистой крали, привычный рисунок созвездий… О, нет! Почтовик протёр глаза и снова посмотрел на экран. В левом углу красовался контейнер. Новёхонький. На крышке горел зелёный глазок – стало быть, он был просто защёлкнут и готов открыться любому желающему. А на боку…

Откликнувшись на ментальный приказ, почтовый катер остановился даже раньше, чем его водитель впихнулся в скафандр. В шлюзе только и думал о надписи на ящике. «Смирнофф»! Надо же! «Не счесть алмазов в каменных пещерах»…

Он поддёрнул трос и медленно поплыл к кораблю.

«Нет, определённо пора в отпуск, – думал он, – а то и на пенсию. Что за дикая мысль – выйти в космос посреди пути. Что я, обломков астероида не видел?»

Даже стоя в душевой кабинке, Михеич всё ещё удивлялся своему поступку.

Костик выполз из палатки на четвереньках. Будить родителей не стоило: их поднимешь, тут же завтракать придётся. Потом займутся ушу, или усадят смотреть октран, или заставят слушать крист-записи всяких полезностей. Нет, побег неизбежен: надо ловить момент, пока ещё можно!

Ветерок был лёгкий, вода тёплая, а солнышко совсем не жгучее. Мальчик вприскочку пробежался по самой кромке воды. Потом плюхнулся на живот, подняв тучу брызг. Солёная вода попала в нос, он закашлялся и засмеялся. Копнул пятернёй мокрый песок. В ямке запрыгали мелкие светленькие тварюшки, то ли насекомые, то ли рачки. Они старались закопаться обратно. Костя их пожалел – и засыпал ямку снова. День начинался просто замечательно. Вдруг что-то как будто мелькнуло или пошевелилось там, куда он не смотрел. Не страшное, как бывает в тёмной комнате, когда краем глаза видишь, что монстр выглядывает из-под покрывала. А весёлое, радостное и новое. Не замеченное прежде или только что появившееся.

Малыш повернулся всем телом и уставился на то, что лежало на песке. Нет, этого раньше точно там не было! Он бы определённо не забыл. Оно было такое красивое и чудесное. Разноцветное! Переливалось, как луч солнца на ресницах, сомкнутых не до конца, или мыльный пузырь. И форма! Оно не шевелилось, но было то круглым, то треугольным, то словно бублик или лента, или цепочка крупных бус. И оно явно хотело говорить с ним. Хотело! Это было ясно, от него шло тепло и неслышная музыка. Как мамина песня. Как отцовские руки. Как сказка спросонок.

Что это было… может, цветок. Или зверёк. Или камень…

Но оно любило его.

Костик снова засмеялся и протянул руку. «Иди сюда! – позвал он, – иди! Ты мне нравишься, и мы сможем играть, сколько захочешь!»

Чудо медленно-медленно поднялось над песком и легко опустилось в подставленную ладонь.

Вниманию звездехода-автоисследователя VER-1289, метагалактоячейки QJ1234 – фиолетового смещения!

Сообщение зонда 17 JER.

Срочно.

На планете-3 жёлтого карлика CRS-QIF обнаружен абориген с открытым сознанием, готовым принимать информацию и не навязывающим своих ограниченных желаний.

Первый успешный контакт – установлен.

Внутри

Это было летом.

У меня кожа очень светлая, и я почти не загораю – вот сгораю легко, это да. А потом попросту покрываюсь веснушками, что меня ничуть не украшает. Так что любая прогулка, на которой я оказалась недостаточно бдительна и не проследила за тем, чтобы хорошо прятаться от прямых лучей солнца, чревата неприятностями – саднящей и чешущейся шкурой, не дающей ни сосредоточиться, ни нормально выспаться.

И вот однажды ночью, после того, как мы провели с детьми почти весь день на свежем воздухе, я проснулась от дикого ощущения чесотки и боли вверху живота. Было ощущение, что кожу жгут паяльником.

Меня это не удивило. «Опять сгорела», – вот что подумалось. Уснуть не было никакой возможности, верещать вслух не позволяли условия: мы все тогда жили в одной комнате. Я встала и прокралась в ванную, стараясь не разбудить ни своё семейство, ни родителей.

Взгляд в зеркало меня изумил. Ничего похожего на солнечный ожог не было. Зато было что-то… непонятное. Небольшая чуть синюшная припухлость – совсем небольшая, и огромное покраснение вокруг. Так выглядят у аллергиков укусы насекомых.

Но я не аллергик.

И меня никто не кусал.

Тут мне кое-что вспомнилось. Кожа на этом месте раньше уже неоднократно побаливала. В первый раз как раз после ночной прогулки в доме отдыха, как бы не на следующий день.

Это была не совсем обыкновенная прогулка.

Весь день накануне болела голова. Мучило странное ощущение заторможенности мыслей и неопределённости чувств. Долго не удавалось уснуть, я ворочалась, мне не хватало воздуха, – и, наконец, совершенно ясно поняла, что срочно хочу пройтись. То есть нет: не хочу, а мне необходимо, как магнитом тянет. Так, наверное, тащило моряков к острову сирен.

Потом мне так и не удалось толком восстановить, что случилось. Странно, но факт: в номер я вернулась под утро, целая и невредимая – и совершенно ничего не помнила. Да, кто-то, кажется, попался мне навстречу. Но вот кто? И что я делала больше трёх часов на тропе для лечебной ходьбы, пройти которую можно минут за пятнадцать… Осталось смутное воспоминание о чём-то пугающем. Однако любая попытка сосредоточиться и припомнить конкретику вызывала приступ сильнейшей мигрени. Пришлось бросить: у меня нет ни малейшей склонности к мазохизму.

С тех пор с периодичностью раз в два-три месяца на меня нападала охота к перемене мест. По ночам неожиданно и остро накатывало желание уйти из дома – сейчас же, немедленно и во вполне определённом направлении! Я боролась с этим диким чувством, логически доказывая себе, что такой необходимости нет и быть не может.

Помогало? В какой-то мере! Правда, бывало, что я останавливалась уже на улице.

Один раз в пяти километрах от дома.

Я списывала происходящее на неудовлетворенность собой, на поиски смысла жизни и чёрт знает ещё на что! Хотя втайне сомневалась, что мне настолько плохо, ведь всё отлично ладилось. Счастливая семья, интересная работа, – даже придраться не к чему. Хоть на сознательном, хоть на подсознательном уровне.

И почти всегда после таких эскапад на животе появлялась сыпь! Кажется.

Впрочем, тут я сама себе не поверила и сразу выкинула из головы сумасшедшую мысль. Какая могла быть связь между странными душевными порывами и зудящей крапивницей? Ерунда же явная.

Пощупала пальцем припухлость. Там как будто было что-то твёрдое, оно слегка двигалось при нажатии, словно под кожей (или в глубине её – я не сильна в анатомии!) что-то перемещалось. Маленькое. После этого «эксперимента» чесотка и боль стали ещё невыносимее, а краснота ярче, и ореол начал расширяться. Это «что-то», которое было внутри, вызывало неслабое раздражение.

Я человек не слишком импульсивный, но тут вдруг меня взяло возмущение. Что бы это ни было, надо было срочно, сию секунду, от этого избавиться!

В тесной ванной заняться извлечением из собственного организма непонятных излишеств нечего было и думать.

Так что я перешла в кухню, взяла в коробочке иголку, прокалила её на газу (тогда мы жили в доме, где были газовые, а не электрические плиты) и решительно всадила в живот!

Странно, но оказалось, что это совершенно не больно.

Кровь тоже не потекла.

Остриё на глубине около сантиметра упёрлось во что-то твёрдое. То есть – совсем твёрдое. Не как в деревяшку или кость, а как в стекло, например. Или в металл.

Я двинула «инструмент» по обнаруженной поверхности. Край оказался рядом. Поводила иглой в разные стороны. Похоже, причина раздражения была не круглой, а плоской. Небольшой такой квадрат – миллиметров восемь или даже меньше. Резать кожу бритвой или ещё чем-нибудь показалось страшно. Поэтому я всадила иглу у самой границы нащупанной штучки (вот это уже было и впрямь неприятно!), подцепила её и дёрнула что было сил!

Через несколько секунд у меня на ладони лежало нечто. Оно блестело, но не как металл, а скорее как металлизированная пластмасса, если такая существует. Словно бы металлическое сердечко мягко мерцало из глубины полупрозрачного кубического, совершенно чистого и сухого, тельца. И с граней этой штуки тянулись во все стороны тонюсенькие металлические нити, уходящие ко мне в тело.

Я не напугалась. У меня вообще нервы-то крепкие. Но удивлена была сильно, не скрою.

Подумав несколько секунд, положила блестящий кубик на стол, поставила на него тяжёлый чайник с водой (ещё подумала почему-то: как бы не раздавить!) и со всей дури рванулась к двери.

Это оказалось трудней, чем я думала. Чайник покачнулся и чуть не упал на пол. Пронзила острая боль, такая, как от электрического разряда – вернее, как от множества электрических разрядов. Похожее ощущение бывает иногда при неудачном ударе локтем. А тут меня вот так «прострелило» по всему телу – в руки, в ноги, в спину и шею, в уши даже…

Ужас!

Я упала на колени и с трудом перевела дух.

В голове шумело. Перед глазами дрожало красно-оранжевое марево. На долю секунды показалось, что мне прямо в лицо сверкнули жёлтым светом два круглых яростных глаза и блеснула частоколом острых зубов широкая оскаленная пасть. А потом нечто длинное и быстрое змееобразным движением метнулось в форточку. Возможно, это была всего лишь мгновенная игра света и тени?

Зато со стола из-под чайника свисали оборванные блестящие серебром ниточки, а на животе алела большая капля крови. И больно больше не было.

Вот, собственно, и всё.

Через час на этом месте была болячка, а дня через три остался небольшой белый шрам в виде звездочки, который через несколько лет почти совершенно сравнялся.

Саму непонятную штучку я хотела сохранить. Хотя бы для того, чтобы потом рассмотреть в микроскоп – в три ночи заниматься этим как-то не тянуло.

Но ничего не вышло.

Я достала спичечный коробок, высыпала спички на блюдце. Потом сняла чайник с непонятного предмета и хотела смотать висящие до пола «нити», чтобы упаковать их поаккуратнее. Но не успела даже прикоснуться: неожиданно крохотный предмет вспыхнул почти прозрачным бело-зеленоватым пламенем, потом словно искры пробежали по тонким отводкам – и всё. Осталась лёгкая оплавленность размером меньше полутора сантиметров на пластике крышки стола, и крошечная кучка совершенно невесомого пепла – который разлетелся от движения воздуха, едва я протянула руку.

Между прочим, уже теперь, через много лет вспоминая странный случай, я сообразила, что приступы ночного желания бежать в определённом направлении, не задаваясь вопросом, зачем и почему, после этой истории не повторялись. Словно я опустела. Нет, не так: словно обрела потерянную было свободу. Стала самой собой. Или пусть даже не собой, но похожей на прежнюю. Словно из моих мыслей и чувств ушло что-то лишнее, что-то сбивающее и навязывающее. Чужое…

Есть тут взаимосвязь?

Кто знает.

Вы бы ещё спросили, что это было!

Шизофреник Щедриков

Я ещё разок поправляю угол покрывала, потом нежно провожу по нему ладонью, разглаживая невидимые глазу складки, и отступаю на шаг, любуясь своей работой. Это не застеленная кровать, а шедевр. Подушка идеальным кубиком точно по оси, край словно утюжком приглажен, полоски на покрывале точно перпендикулярны краю кровати… Чувствую удовлетворение. Я знаю за собой склонность к перфекционизму – и горжусь этим. Хотя, между прочим, Иван Семёнович, здешний лечащий врач, не раз и не два рассказывал, что стремление всё и всегда доводить до идеала – бессмысленно и ненужно. Что это, возможно, вообще болезненный симптом.

– Ну, симптомом больше, симптомом меньше, – вздыхаю, нисколько не огорчившись некстати сунувшимся в мысли воспоминанием: я вообще человек рассудительный.

Собственно, если бы не такой характер, я вряд ли попал бы сюда. В этот одноэтажный, утопающий в зелени, корпус с зарешечёнными оконцами в тесноватых палатах, длинным мрачным коридором, уютными кабинетами для групповых и индивидуальных занятий, просторным холлом для встреч больных с родичами (как будто они часто приезжают!). И с вертушкой перед массивной входной дверью, охраняемой дюжим дядькой в форме ЧОПа.

Ведь никто ко мне, Серафиму Игнатьевичу Щедрикову, за все тридцать шесть лет жизни не имел никаких претензий.

Разве что женщины? Хотя… нет, они тоже не сомневались в моём душевном здоровье. Равно как в серьёзности намерений и способности обеспечить семью. Более того, вначале большинству из них степенность и твёрдое следование поговорке «Семь раз отмерь – один отрежь» нравились не меньше, чем правильное лицо и подтянутая фигура. Дамы ко мне всегда льнули, чуть ли не со школы. Вряд ли из-за красивых синих глаз, хоть и это – дело далеко не последнее. Просто, наверное, я казался им одновременно чем-то вроде воплощения тихой пристани и каменной – нет, скорее золотой – стены. Если эти понятия возможно совместить.

К тому же с двумя высшими образованиями и докторской степенью по экономике.

Романы начинались всегда с бурной атаки – и атаковал вовсе не я. Наоборот, я-то моментально выкидывал белый флаг.

– Помилуй, Ваня (да-да-да, с Иваном Семёновичем, теперешним лечащим врачом, мы знакомы с самого нежного возраста. В одной песочнице, можно сказать, куличики лепили), да как же это я с ней в театр не пойду? Она же спектакль выбрала, до кассы доехала, билеты купила. Неудобно… – примерно так обычно приходилось отвечать на предложение друга послать подальше и мелкими шагами очередную претендентку на моё сердце, руку и банковский счёт.

И дальше всё развивалось удивительно однообразно…

Меня таскали по театрам, выставкам, ресторанам, курортам… «Дорогой Щедриков», естественно, платил и не возражал. Слёз – не выношу.

Наряды, украшения, элитные комнатные собачки или кошечки невероятных экзотических пород. Опять же, без обсуждений оплачиваемые. Потом – затаскивание в постель (слабое сопротивление возлюбленного воспринималось дамами всегда как игра и даже, в некотором роде, как поощрение). Наутро весь, до мозга костей, чувствующий себя виноватым, я делал предложение, которое принималось – чаще всего с восторгом. Медовые месяцы проходили незабываемо для жён и очень скучно для новобрачного: мы непременно куда-нибудь ехали, было шумно, суетливо, и приходилось все время за что-то платить. Кроме того, в постель могли потащить в любое время суток, и комплименты приходилось говорить то и дело.

Наверное, можно было воспротивиться. Наверное, это было бы даже очень правильно! Встать в позу трагика – и заявить, что всё это мною видено-перевидено, в белых тапочках, и что я хотел бы лучше спокойно поработать. Или хотя бы биржевые ведомости почитать, что ли!

Но так поступить, конечно, было невозможно. Ведь жён это непременно обидело бы. Поэтому я терпел и помалкивал.

К счастью, медовый месяц заканчивался, мы возвращались к родным пенатам (щедриковским, конечно, отвечающим за скромный трёхэтажный особнячок с флигельком в глубине сада), и жизнь входила в нормальную колею.

Я с наслаждением вставал в шесть, делал зарядку, принимал душ и садился за письменный стол. В восемь Аннушка (это жёны менялись, а домработница всегда оставалась на своём посту – в этом вопросе я был твёрже алмаза) подавала яйцо всмятку, тост и кофе. С полдевятого до девяти двадцати – прогулка на свежем воздухе. Независимо от капризов погоды, экономики и политики. В раздумьях разве заметишь метель, землетрясение, танки на улице и прочую ерунду! Не говоря уже о болтовне над ухом, если любимая супруга вдруг решила сопровождать.

Затем снова работа. Примерно до часу. Небольшая разминка – минут на двадцать, не больше, на велотренажёре или на бегущей дорожке, снова душ и обед. Тут Аннушка позволяла себе разнообразие. Бульон мог быть куриным или индюшачьим, с зеленью или без, а пирожок к нему – с капустой, рисом или картошкой. Иногда даже слоёный. В любом случае – потрясающе вкусный. Аннушка всегда готовит так, что язык проглотить можно. И если выбор блюд в моём доме разнообразием не блистает, то вина в том не её. Потом салат из свежих огурчиков или десяток отварных креветок. И чай – конечно, без вредных сластей.

После обеда – письма, документы, беседы по телефону с сотрудниками и тому подобное. Как минимум до полдника, который, в виде фрукта на тарелочке или тёртой морковки, подавался к четырём. А порой и до самого ужина. Тоже стандартного – стакан кефира или молока и тост.

Всё это время для общения я категорически не годился. К работе отношусь очень серьёзно. Как и ко всему остальному. Распорядок не меняется ни при каких обстоятельствах. Почти ни при каких.

Вечером, наконец, я отрывался от бумаг и оказывался в распоряжении своей прекрасной половины. Тогда меня можно было вывести на совместную прогулку или на какое-нибудь мероприятие, где я, впрочем, больше помалкивал и думал о своём. Одна из жён даже как-то устроила совершенно дикую сцену по поводу того, что театральная программка к концу спектакля оказалась исписана формулами и исчерчена графиками. Но и скандал не помог. Естественно, я покорно и виновато всё выслушал, кивнул головой – после чего жизнь продолжилась совершенно по-прежнему.

Особенно женщин бесило то, что распорядок не менялся ради них. А вот если звонил или появлялся Иван – любые дела мгновенно откладывались. И Аннушка вполне могла зайти в кабинет в любое время и с любым вопросом: она получала исчерпывающий ответ и любую помощь мгновенно. В отличие от жён.

Дольше полугода, слава богу, ни один брак не продержался.

По крайней мере, так было до Ниночки. Хотя она ведь не жена…

В палату вплывает Петровна. Рослая бабища в синем застиранном халате и разношенных больничных тапках, и, как всегда, с недовольным выражением.

– Больной! – она никогда и никого из пациентов не называет ни по имени, ни по фамилии. Только так. – Вы долго прохлаждаться собираетесь? Вас Иван Семёнович заждались!

– А?

– Не рассуждать! На психотерапию, опаздываете! – от зычного контральто няньки звенит в ушах.

– Иду-иду. Извините.

Петровна порывается ещё что-то сказать, но я поспешно огибаю её дородную фигуру и выскакиваю в коридор. Петровна смотрит вслед, качая головой.

Зелёные занавески на окнах, по стенам картины, в основном, работы самих же больных, серые двери…

Кабинет главврача. Фиалки на окне, застеклённый шкаф со спортивными призами – гордость хозяина, открытый ноутбук на письменном столе.

Иван сидит не перед компьютером, а на кожаном диване. Рядом – такое же кожаное кресло и столик с двумя чашками и электрочайником, из носика которого поднимается струйка пара. «Не так уж и опоздал, – думаю я, – чай ещё не остыл».

– Привет, старик.

– Привет! – Иван рад, это видно. Улыбка самая настоящая. – Садись, поговорим. Как сам? Как твои «голоса»?

– Сегодня никак. Так что нормально.

– А вчера? Меня все выходные не было. Кстати, – Иван жестом фокусника достаёт откуда-то из-под стола пол-литровую баночку с вареньем, – вот, держи! Ниночка тебе передала.

– Ну, Ваня… Ты ж отлично знаешь, я сладкого не ем.

– Вот сам ей и скажи.

– Не могу.

– Почему это?

– А то ты не знаешь.

– Хм… Ты ж говоришь – голоса помалкивают?

– А я её и не вижу.

– И что?

– И не волнуюсь.

– Вот это уже интересно, Сима. То есть, голоса появляются, когда ты волнуешься? Прежде ты этого не рассказывал!

Молчу. А ведь точно. Не рассказывал!

– Я сам об этом не думал никогда. Сейчас только понял.

– То есть ты понял, что твои голоса – проявление волнения?

– Н-н-не знаю… похоже…

– Твоего волнения? Внутреннего? То есть – это твой внутренний голос?

Молчу. Это требуется обдумать.

Разлили чай, открыли банку. Иван радостно запускает туда ложечку. Варенье на просвет – как рубин и пахнет… ах, как пахнет! Прямо земляничная поляна! Ничего не скажешь, Аннушкина дочь выросла вся в мать… Только красивее! Сердце чуть сбилось с ритма, как обычно при подобных мыслях.

Да, сладкое вредно. Впрочем, и дело ведь не в варенье.

Чай горячий и крепкий. В точности, как я люблю. Старый друг – это старый друг, хоть и врач. Вот и с ответом не торопит.

Наконец сформулировал:

– Знаешь, Ваня, вряд ли. Понимаю, опять скажешь, что симптом. Я бы сам не поверил. Собственно, я тогда как раз и не поверил, потому к тебе на приём и попросился. Не люблю непорядка, ты же знаешь. А приказывающие голоса ниоткуда – это точно неправильно. Но вот послушай меня. Не как врач, а как друг. Не мои это мысли, точно. Не мерещится мне, честное слово. Даже, наверное, это вовсе не в голове, а само по себе. Не знаю, почему никто, кроме меня, не слышит. Может, голос этого не хочет?

– А тогда волнение при чём?

– Думаю, голос чувствует, когда я беспокоюсь. Советует, как это исправить, решив задачу.

– Сам посуди, Сима. Ты же всегда невозмутим. Сколько я тебя знаю, и то частенько не могу догадаться, о чем ты думаешь!

– Зато вот тебе говорить вообще не обязательно.

Иван смеётся.

Будь мы только друзьями, на том бы разговор и закончился. Но врач остановиться не может.

– А ты не думаешь, что попросту споришь сам с собой? Вот вспомни, как это случилось в первый раз. Ты же мне рассказывал. Тогда Аннушка приболела, и вместо неё в твой дом пришла Ниночка… ну, помнишь? Был вечер…

… Да, был вечер. Последняя жена – как её звали-то? Кажется, Соня! – ушла недели за две до того. Адвокаты как раз вели переговоры, что она хочет получить при разводе: домик за кольцевой, где могла бы жить со своим любовником, или кругленькую сумму. Собственно, я бы отдал ей и то, и другое, лишь бы поскорее, – но мой адвокат очень работящий. Вероятно, из-за почасовой оплаты.

…Был вечер. Тихий августовский вечер. Я сидел перед открытой дверью балкона и смотрел в небо – там как раз падала большая звезда. Вспомнилось детство и мамин вскрик: «Загадай желание! Скорее, пока звёздочка ещё летит!»

… Вечер. Горьковатый запах флоксов. Звезда чертит серебряный след по фиолетовому бархату неба. Что бы такое загадать? Дурацкое суеверие. А, ну и чёрт с ним. Хочу встретить женщину. Ту самую. С которой захочется состариться вместе. И чтобы ей были не важны мои деньги.

Фу, о чём я думаю. Глупо. Хорошо хоть, никто не слышит.

Что это, звонок в дверь?

Девушка в белом платье. Рыжая, стриженая, совсем молоденькая. Лет восемнадцать от силы. Высокая, тоненькая в талии, а вот бёдра и плечи, пожалуй, широковаты, и грудь – третий размер, не меньше. Туфли без каблуков. Маникюра нет. Глаза чуть раскосые, тёмные, полные губы, на носу веснушки. Красавица! Нет, не красавица. Или всё-таки да? Прелесть.

– Вам кого?

– Вы Серафим Игнатьевич?

– Да.

– Я Нина, помните?

– Какая Нина?

– Анны Владимировны дочь. Мама заболела, я у вас вместо неё несколько дней поработаю. Я всё умею, вы даже не заметите разницы… – она говорит быстро, чуть округляя губы на шипящих звуках. Не то чтобы картавит, нет. Но что-то, какая-то неточность произношения есть определённо. И впервые в жизни неправильность кажется мне очаровательной!

Это – Нина? Аннушкина Нина? Та малявка в красном платьице с оборочками?

Не может быть.

– … так вы не против? – что она успела сказать? А, не важно!

– Заходите. Конечно, не против. Надеюсь, с вашей мамой ничего серьёзного?

– Обычная простуда. Меня можно на «ты». – Она улыбается. Не понимает, что её нельзя на «ты». Никак. – Вам что-нибудь нужно?

Чуть не ответил «останьтесь».

– Поставьте чаю.

– Сейчас!

Птичкой порхнула на кухню.

Что я делаю? Никогда не ем на ночь. Но иначе она прямо сейчас уйдёт в Аннушкину комнату.

Пьём чай. Она не хочет садиться за стол. Я, кажется, повысил голос? Не уверен.

Собирает посуду на поднос. Порываюсь помочь. Улыбается: «Я сама!»

Ушла. С кухни доносится звяканье, шум льющейся воды.

– На столе нож. Возьми его! Порежь палец! – голос совершенно незнакомый. Странноватый, растягивающий слова, даже непонятно, женский или мужской. Я вздрагиваю и оглядываюсь. Никого нет.

– Быстрее! – тон не допускает возражений, это приказ.

На столе лежит нож. Вроде же, Нина при мне положила его на поднос?

Видимо, нет.

Почему-то послушно беру и провожу лезвием по пальцу. Кровь. С детства не терплю крови! Все плывёт перед глазами, мне худо. Больше не думая, откуда мог взяться голос, зову:

– Нина!

Она прибегает, ахает, снова выбегает. Возвращается с бинтом и зелёнкой.

Близко наклоняется к моей руке, обрабатывает ранку – тоже мне, травма, царапина! – что-то шепчет, округляя губы, бинтует. Как мама в детстве… Едва удерживаюсь от желания её поцеловать.

– Спасибо.

– Не за что. Уже не болит? – не знаю, не до пустяков, но отрицательно качаю головой.

– Я пойду?

И снова тот же голос:

– Скажи, что больно!

Вслух говорю:

– Можете идти. Спокойной ночи…

Сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Сима! Серафим! Всё хорошо. Ты здесь, в моём кабинете. Это всё случилось почти год назад.

– А? Да-да. Иван, я в порядке. Налей ещё чайку, пожалуйста.

Наконец чашки отставлены в сторону. Иван сосредоточенно хмурит брови.

– Так в комнате никого не было? – вижу-вижу, старик, к чему ты ведёшь. Я признаю, что сам с собой разговаривал, скажу, что всё – сплошные фантазии и душевные волнения, а ты радостно меня выпишешь. Господи, как же хочется домой!

Нет, необходимо разобраться.

Не могу рисковать. Не могу!

…Другой вечер. Зимний. За окном метель, белым-бело. Ниночка тихо, как мышонок, сидит на ручке моего кресла и заглядывает в бумаги через плечо. Невозможно сосредоточиться!

– Малыш, я так никогда не закончу. Дай мне ещё десять минут, а? Договор нужен завтра с утра.

– Я молчу!

– Ты дышишь. Щекотно.

– Перестать?

– Нет. Дыши. – Мне смешно, и я милостив, как никогда.

– Спасибо! – она вскакивает и с хихиканьем бежит прочь. Вот ведь!.. Мне, правда, надо доделать!

Знакомый противный и надоедливый голос. Сколько советов подал мне за это время – не сосчитать! Большинству из них следовать немыслимо. Голос всегда предлагает самые быстро ведущие к цели решения. Рецепты простые, действенные и дикие. Как тот, первый, с ножом.

Порядочность, совесть, любовь и ненависть ему явно не мешают! Он только приказывает. Счастье ещё, что я научился не подчиняться ему, мне это почти всегда удаётся.

– Убей её.

– С ума сошёл? – да, я в курсе, что с воображением спорить бессмысленно, а что делать? Чушь же порет!

– Она мешает работать. Ты хочешь работать. С ней не получится. Догони и убей. Один удар в висок. Милиции скажешь, что упала, тебе поверят.

– Знаю, что поверят. Ты не в себе? Нина мне необходима!

– Тогда ты бы не сожалел о работе. Ты сожалеешь. – Блин, конечно, я сожалею! Но что за безумная логика?!

– Заткнись.

– Убей.

И тогда я иду к телефону и набираю номер Ивана.

– Э-эй! Сима! Серафим! Щедриков! Ты где витаешь? – голос друга возвращает меня к действительности.

– Извини, задумался.

– Слышь, солнце, ты не забыл, что я, ко всему, – психиатр? Я уж начал думать, что чересчур глубоко погрузил тебя в регрессию. Следи немножко за окружающим миром – тебе здесь что, ещё не надоело? По дому, что ли, не скучаешь? По своим? По Аннушке, по Нине! – вот зря ты, Ванька, так на меня наседаешь. Конечно, соскучился. Остро. Как будто мне непонятно, зачем ты варенье принёс! Но всё равно, пока не разберусь…

– Старик, не дави на меня.

– А я давлю?

– А то.

Скрипнула дверь. Единственное существо в больничке, которому наплевать на распорядок и запреты. Кошка Муська. Большая, белая, мягкая, со всё понимающими оранжевыми глазами на курносой персидской морде. На редкость незамутненное существо. До чужих проблем ей дела нет, равно как и до всяческих указаний. Мне бы её натуру, тогда волноваться было бы не о чем.

Кошка, гордо задрав хвост, шествует мимо нас, перед шкафчиком со спортивными трофеями останавливается и легко, явно не в первый раз, поддаёт лапой по стеклу. То послушно отъезжает в сторону, и кошка вся подбирается, явно собираясь запрыгнуть на полку.

– Мусенька, не надо! Опять уронишь что-нибудь! – тон Ивана заискивающе-просительный.

Кошка отталкивается и прыгает, несколько медалей и дипломов летят на пол. Она сидит и лижет лапу. Как красивая дорогая игрушка, среди наградных листов, призов и кубков, безо всякого раскаяния посматривая на нас сверху вниз.

Ваня огорчённо качает головой:

– Ну, я же говорил!

– Слышь, старик… Я боюсь, ты понимаешь? Я не уверен, что всегда смогу противостоять этому голосу. Но что это не фантазии, для меня очевидно. Мне жаль, правда. Но отвлекись, пожалуйста, от медицины. Тут что-то другое. Я не сумасшедший. Знаю-знаю, все так говорят. Попробуй хоть раз мне поверить – не как врач, а как друг. Я же пил эти ваши таблетки, и что? Только голова дурная была. А голос никуда не делся.

– Была?! – так и знал, что он в это вцепится.

– Была. Спасибо голосу, надоумил, как обойтись, хотя твои церберы даже в рот заглядывают.

– И как?

– Ага, щаз. Ты меня ещё на слабó возьми.

– Нет, обещаю: отменю назначения. Скажи, вдруг ты не один такой умный.

– Хорошо. Помни уговор. – Наклоняюсь к его уху и шепчу. Брови друга ползут вверх, и он только и находится, что сказать:

– Ну, ты артист!

– Не я. Я б до такого сроду не дотумкал.

Иван некоторое время сосредоточенно размышляет, потом неожиданно, хитро блеснув глазами, говорит:

– Сима… Ну, допустим, ты прав. Это что-то внешнее. Оставим в стороне вопрос, что. Тогда наше лечение тебе, действительно, помочь не сможет. Но, знаешь, у меня, кажется, есть идея. Ты же разговаривал с голосами?

– Он один.

– Ладно, с голосом. Он тебе отвечал?

– Да. Если я спорил, отвечал. Доказывал логичность и осуществимость своих предложений.

– Я не про то! Просто ты мог бы попытаться поменяться с ним ролями, понимаешь?

– Что?

– Ну, приказать ему что-нибудь. Чтобы не ты выполнил, а он… – эх, Ваня-Ваня, друг ты мой сердечный… насквозь я тебя знаю, навылет вижу… думаешь, сейчас докажешь мне, что моего невидимого собеседника в природе-таки не существует?

Хотя сама по себе мысль недурна.

– Наверное, мог бы. Только он к этому нисколько не расположен.

– Знаешь, есть одна замечательная книжка – «Люди, которые играют в игры. Игры, в которые играют люди». По-моему, я давал тебе её почитать, в школе, помнишь? – помню, ещё бы. В девятом классе я, кажется, раз по пять на дню о ней слышал. Так это ты тогда решил изучать психологию и психиатрию, оказывается. Интересно, не знал.

– Ага.

– Её бы тебе сейчас посмотреть. Там по пунктам разложено, как повернуть разговор, чтобы на деле обменяться с собеседником позицией.

– Вань… Я не помню, что там было написано – но хорошо помню её толщину.

– Да, точно. Хорошо, тогда так…

Я внимательно слушал – и молился, чтобы голос не следил за нашей беседой. Как всё, оказывается, странно. Я всё время пытался держаться с голосом на равных. Не подчиняться, спорить. Лез наверх! А чтобы повернуть по-своему, оказывается, надо было…

– Голос, ты где?

– …

– Прошу тебя… У меня проблема.

– …

– Знаешь, я подумал, что ты каждый раз был прав.

– Наконец-то.

– Да. Ты правильно говорил, я бы все вопросы давно решил, если бы так делал. Мне надо было тебя слушаться.

– А ты умнее, чем казался.

– М-м-м… не совсем… Знаешь, я не уверен, что ты настоящий. Прости, пожалуйста. Но, может, ты моя галлюцинация?

– Знаю. Иначе б мы тут не сидели.

– Так… это… а ты существуешь?

– Конечно.

– Трудно поверить.

– Да легко!

– Нет, боюсь, не настолько… то есть… извини, мне сложновато. Я же – не ты.

– Доказательств захотелось? Так легко же, говорю! Что тебе продемонстрировать? – об этом я не думал. Чёрт! Что бы такое попросить? Впрочем, без разницы!

– Сделай так, чтобы вон тот кубок покружился вокруг люстры.

– Ну ты и дурак! Ладно, в первый и последний раз, специально для недоразвитых форм жизни…

Самый большой кубок, «За победу в чемпионате», дёргается и взмывает к потолку. Муська издает истеричное «Мя-а-а-уууу!» и опрометью бросается вон из шкафа, сметая награды, которые с грохотом сыплются на пол. Она мчится через кабинет пулей, вздыбив шерсть на загривке, выскакивает в коридор, и скоро кошачьи вопли стихают где-то вдалеке.

А кубок, между тем, размеренно нарезает круги вокруг люстры.

– Мать твою… мать твою… мать твою… – шепчет Иван, задрав голову.

А меня вдруг разбирает гомерический, на грани истерики, смех.

Говорят, чтобы излечить – нужно уничтожить, чтобы уничтожить – надо унизить, а чтобы унизить – лучше всего посмеяться.

И, давясь хохотом, едва не плача от спазмов в щеках и груди, я – наплевав на всю и всяческую психологию – выдавливаю:

– Пшёл вон, клоун! Из моей головы и из моей жизни! Зеро тебе выпало, козлу убогому! Думаешь, после такого я хоть раз тебя послушаю?!

Кубок падает на пол.

– Эй, голосишко!

В ответ – тишина.

Что ж, он оказался умнее, чем думалось. Я бы на его месте тоже поскорее свалил.

Когда мы с Ниной уже шли к воротам, из окна высунулся Иван и радостно проорал:

– Ты, контактёр! Коньяк готовь, вечером в гости приду!

И тут Ниночка чуть сжала мою руку, повернулась на каблуках и звонким голосом заявила:

– Не-а! Будет шампанское. На помолвке всегда пьют шампанское!

О как! А я-то опасался, что с этим вопросом у меня будут сложности…

И тут, отлично видимая на васильковой голубизне летнего полудня, небосвод снова прочертила сияющая звезда.

До самого горизонта.

Дура Катька

Макс сосредоточенно строил башню из ластиков и карандашей – наверняка обдумывал новую гениальную идею. Башня угрожающе кренилась вправо. Вилена и Михаил колдовали над блок-схемами. Маришка трудолюбиво щёлкала по клаве, наполняя жизнью и смыслом очередную математическую модель. Борис Викторович обложился реферативными журналами так, что только лысина торчала, и что-то там смотрел – может, новое оборудование подыскивал, может, ещё что. Всё как обычно. Повседневная жизнь.

Одной мне скучно. Забыли про меня. Конечно, что мне поручишь, лаборантке с более чем средним образованием и без царя в голове! Отчёт я перепечатала, табель заполнила, а схем с цветными квадратиками для очередной конференции, видимо, пока не требовалось.

В стекло билась муха. Большая, голенастая, светло-серая с красными глазами. Единственное непривычное существо во всей лаборатории. Странно она билась.

Тюк-тюк по стеклу. Вираж. Тюк-тюк-тюк. Опять вираж. Тюк-тюк-тюк-тюк! Это становилось интересным.

Я протянула руку и подёргала Маришу за рукав:

– Мариш! Смотри, какая зверюга…

Тюк-тюк-тюк-тюк-тюк!

– Мариш! Она…

– Отстань, – отрезала та, не оборачиваясь. – Видишь, я занята? Иди вон в буфет, булочек купи, обед скоро. Деньги – сама-знаешь-где.

Тюк! Тюк-тюк!

Я посмотрела на насекомое: муха и летала необычно. Не металась по комнате, а отстучав, сколько надо, подавалась назад сантиметров на десять не разворачиваясь (разве мухи так умеют?), потом закладывала вираж точно по кругу и только потом выдавала очередную порцию ударов по стеклу. Точнёхонько отмеренную порцию! Ладно, на Маришке свет клином не сошёлся.

– Макс… посмотри, какая странная муха…

Макс повернулся, и стёрочно-карандашная башня, тут же воспользовавшись моментом, с грохотом рассыпалась. Жёлтые «кох-и-норы» и коричневые «конструкторы» покатились по столу, роняя грифели.

– Блииин! – только и сказал Макс, он у нас вежливый. – Катька! У тебя просто натуральный талант мешать людям думать! Ты самолучшего гения способна отвлечь от размышлений. Отвяжись, а?

– Но, Макс…

– Отвянь!

Виля обернулась и внимательно посмотрела на меня. Я замерла. Виля всегда действовала на меня как слабый удар током. Впрочем, она на всех так действовала. Нет, не на всех: на некоторых – как сильный. Я видела в музее алебастровую копию знаменитой головы Нефертити, так вот Вилена очень на неё похожа. Только лучше: каштановые волосы, зелёные глаза. Умные, между прочим.

– Тебе что, Кать? – и голос красивый, такой низкий, бархатный… Виля кандидат, не мне чета, уж она-то сразу заметит, что случай и правда необычный! Она – мой последний шанс не оказаться, как всегда, круглой идиоткой.

– Виля, посмотри, как странно летает эта муха! – выпалила я с отчаянием. – Она считает! И летает задом! И ещё…

– Катя, ну ты даёшь! В своём репертуаре! – белозубо расхохоталась Вилена и отвернулась, бросив напоследок: – Хватит уже. Можно подумать, мы тебя не знаем.

Дай спокойно работать, а нечем заняться – так учебник почитай, это никогда не повредит!

Я всё поняла. Люди работали. Делали важное дело. Одна я была, как всегда, «не пришей кобыле хвост»… Дура, что взять!

Я опустила голову, подошла к шкафчику с бумагами, достала коробку из-под монпансье. Взяла полтинник и отправилась в буфет. До обеда действительно оставалось всего двадцать минут, а лифт, естественно, был отключен.

В просторной, стерильно чистой комнате, залитой голубоватым искусственным светом, перед мониторами – двое мужчин в белых халатах.

Тот, что помоложе, лет двадцати пяти, неожиданно издаёт лёгкое восклицание и поворачивается к своему напарнику, седоватому и полному пожилому человеку.

– Валерий Николаевич! Взгляните-ка: мне не показалось?

Тот нехотя поднимается и смотрит на колонки цифр в таблице на экране. Его брови лезут вверх.

– Похоже, Андрюша, что нет! Поздравляю, коллега! Честно говоря, я уже предполагал, что и этот институт – пустой номер.

– А я сразу думал, что найдём! Валерий Николаевич, да тут одних академиков пятеро!

– Что ж, похоже, оптимизм оправдался. Данные давайте. Номер кандидата, будьте любезны.

– 6 429-бис, класс А, пол женский, сектор 128… Сейчас… Екатерина Кукушкина! Странно: отчества нет.

– Что-то я не помню такого академика. Ладно, Андрюш, готовь запрос. По всем параметрам наш кадр: наблюдательность, внимательность, нестандартность, несклонность выбирать очевидные ответы… Самооценка, правда, низковата. Это при такой-то фантазии!

– А почему у них у всех всегда так? Разве не странно?

– Да нам-то что, у всех и у всех. Займитесь делом, Андрюша, не отвлекайтесь по пустякам. Лучше пишите запрос… Будем приглашать, будем. Надеюсь, эта Кукушкина достаточно любопытна, чтобы согласиться принять участие в исследовательской программе «Боги нового мира». Нам очень срочно нужны гении.

Семь жарких дней

День первый

Шеф наорал. Отчёт придётся дорабатывать: потребовал сравнить данные за пять последних лет. Расстроилась: кажется, моя прибавка накрылась веником вместе с назначением завсектором.

Дома обнаружила, что на плече какая-то сыпь. Сверху, и на ограниченном участке – примерно три на четыре сантиметра. Может, обгорела? Не пузыри, припухлости. Бледные, мягкие, безболезненные. В смысле – совсем. Тыкала иголкой – не чувствую. Странно. Надо бы сходить к врачу. Хотя на завтра столько работы… Собственно, не беспокоит. Вполне подождёт до выходных. Подумаешь – несколько светлых пятен на загаре. В глаза особенно не бросается.

Мой, во всяком случае, не заметил. В постели он зверь и дикарь!

Боже, дай его мне в мужья…

День второй

Поссорились. Чёрт возьми! Он сказал, что уже минут десять гладит меня по плечам и спине, а я не реагирую. И значит, мне наплевать. Что отлично характеризует мои чувства.

Хлопнул дверью.

Идиот.

Откуда я знала! Он слишком слабо ко мне прикасался – или вообще врёт. Я ничего не ощущала!

Проплакала до полуночи.

Как я буду жить без него? Он единственный, кто с полуслова меня понимал.

День третий

Ничего не происходит, жизнь замерла. Пекло!

Два дня просидела в офисе, пыталась работать. По жаре тяжеловато. Ощущение, что плавлюсь. Нет, правда, – кажется, внутри всё перетекает при каждом движении. Если бы не кондиционер, я бы, наверное, свалилась с тепловым ударом.

Дома жуткая пустота.

Его вещи исчезли. Мои любимые розовые жемчужные цветочки на винтиках тоже. Хорошо, ключ оставил – хотя замок всё равно менять.

Серьги мне нравились. Паразит. Хотя ладно, пусть подавится. Другие куплю.

К зеркалам не подхожу – не хочу видеть свою опухшую физиономию с красным носом.

День четвёртый

Неудивительно, что тогда ничего не почувствовала. Похоже, у меня с чувствительностью проблемы.

Сегодня полезла за позапрошлогодним отчётом, полка сорвалась – я кубарем с табуретки вниз, полка и папки на меня. Ушибла – один палец на ноге! Всё. Больше вообще нигде не больно.

Шпильки и заколки, конечно, по всему полу. Стала причёсываться, обнаружила вмятину на голове – слева, над ухом. Мягкая такая вдавленность, словно по подушке кулаком наподдали. Хотела сразу бежать к травматологу, но пока привела в порядок укладку, передумала. Работы полно, половина сотрудников на больничном, и, в конце концов, если бы с головой случилось что-то серьёзное, я бы почувствовала. Боль или на худой конец хоть головокружение.

Может, у меня глюки от жары?

День пятый

Доделала отчёт. Шеф пообещал прибавку, а возможно, и повышение.

Мой позвонил. Сказал, надо увидеться. Хотела ответить, что мне не надо, но почему-то сказала: «В „Санрайзе“, в семь». Дура.

Тот же день, вечер

Посидели хорошо, как ни в чём не бывало. Болтали ни о чём. Сказал: хорошо выгляжу, новый образ мне идёт. Не поняла, о чём это.

Серёжки отдал, сказал, унёс нечаянно, грабить не планировал. Забыл, что лежат в кармане. Спросила – почему в кармане. Замялся, рассмеялся, сообщил, что узнаю и что скоро год, как мы вместе. А сам опять ушел. Только проводил до двери… Хороша логика, да?

Всё-таки мужчины – странные существа.

Помчалась в ванную, вставить серёжки: с винтиками у меня вечно проблемы. Глянула в зеркало и прямо ахнула. Лицо всё бледное, шея и плечи тоже. Загара как не бывало! Осталось буквально несколько коричневых пятнышек на плече.

И немного, кажется, осунулась, но смотрится неплохо: глаза зрительно стали больше. Кстати, вмятины на голове нет – может, тогда мне показалось?

Раздеваясь, обнаружила, что одежда мокрая. Не влажная от пота, как все последние дни, а конкретно мокрая, в чём-то довольно густом и жирноватом. Накапала этой хренью на пол. Пришлось убирать, насилу паркет оттёрла.

Швырнула в стирку, сразу разбираться – сил нет. Могу поклясться, ничем не обливалась – откуда эта дрянь, ума не приложу. На голову тоже попало, похоже: местами волосы слиплись, но мыть буду утром, что-то устала.

В последнее время всё чаще задумываюсь, не едет ли у меня крыша от этой проклятой погоды.

Зато весы порадовали. За время жары – минус шесть кило. Скоро стану моделью.

Ещё бы самочувствие получше, а то голова – как ваза с водой, хоть не поворачивай. Не болит, но ощущение всё равно противное.

Не могу не думать о том, что увидела в кафе: у него на кисти светлая сыпь. В точности такая же, как была у меня. Если это зараза, виноват он – я этому мерзавцу не изменила ни разу.

Овцы мы, бабы.

День шестой

Нехорошо мне. Никаких сил. В офис не пошла – не смогла встать. Ничего не болит, только голова кружится и ощущение, словно падаю. Мысли текут вяло и медленно.

Несколько раз принимался звонить телефон. Высвечивались номера – его и шефа.

Трубку не брала.

Всё равно, мне всё равно… Вернётся он или нет, что будет с работой, что вообще будет.

Простыни пропитываются этой дрянью буквально за час. Руки стали тонкими и белыми, как алебастр. Ничего не чувствую, даже если тыкать иглой.

Устала, как же я устала. Проклятая жара.

День седьмой

Осмотр квартиры № 13:

Квартира, со слов сожителя, принадлежит пропавшей.

Обстановка нормальная, ценные вещи на месте. Следов борьбы нет. Следов крови нет. На кровати и под ней обнаружено вещество, напоминающее расплавленный стеарин (образец направлен на экспертизу). На подушке две серёжки из натурального розового жемчуга с фианитами на винтиках, а также металлические кубики неясного назначения и несколько гибких микроэлектронных плат (переданы для исследования в Институт микроэлектроники).

Из протокола допроса сожителя:

Да, мы поссорились, именно поэтому я съехал. В прошлый понедельник помирились, собирался вернуться. Позавчера она перестала отвечать на звонки, я пришёл посмотреть, что случилось, и написал заявление о пропаже, которое приняли только сегодня утром. Нет, не знаю, где она сейчас. Нет, со мной не связывалась.

Нет, что вы, у меня не было причин убивать, я собирался сделать ей предложение. Нет, жемчужные бусы и кольцо, обнаруженные у меня, – не её, куплены в подарок на годовщину… Чек? Да кто его знает, вообще-то не храню. Посмотрите в письменном столе.

Не числится в базе данных? Не может быть, с чего бы ей жить под чужим именем. Исключительно положительная девушка, открытая, порядочная, всегда в ладу с законом. Даже правил дорожного движения никогда не нарушала. Не могла она ни от кого скрываться! Нет, слежки не замечал. Да, вместе прожили почти год.

Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела:

…В ходе проверки факт насильственных действий против гражданки Евы Никтоевой подтверждения не получил. В списках владельцев квартир по данному адресу гражданка Е. Никтоева не фигурирует. В ходе опроса в НЦ «Anima», где, по словам сожителя, Адама Терновского, она работала, выяснено, что в списках отдела кадров означенная гражданка не значится.

Запланированная психиатрическая экспертиза заявителя А. Терновского с согласия последнего – не проведена, поскольку он не явился на осмотр. В настоящее время его местонахождение неизвестно.

Дело об исчезновении заявителя выделено в отдельное производство.

Из заключения научно-производственной комиссии НЦ «Anima»:

Серии Адхам Кадмон-bis и Хавва-bis признать непригодными для массового внедрения, как не полностью отвечающие техническим условиям. Выявлено несоответствие термоустойчивости серийных образцов расчётным значениям.

Объявить выговор заведующему сектором коллоидных систем.

Образцы, находящиеся в эксплуатации, вернуть на доработку. Образцы № 7А (Терновский) и № 13Х (Никтоева) списать.

Сектору эксплуатации продолжить испытания серий Адхам Кадмон-ter и Хавва-ter.

Радио «Русь», прогноз погоды:

Вечером – дождь, переходящий в ливень. Ночью кратковременные дожди с грозами будут сопровождаться порывистым ветром, скорость которого достигнет 12–17 метров в секунду. Температура воздуха завтра в течение дня 20–25 градусов. Жара, наконец, спадает – спасибо атлантическому циклону.

Хорошего дня нам всем!

Минус на минус

С ума сойти, до чего болит голова. Хотя боль – это правильно: значит, жив. Я «счастливчик», о да. Так меня назвала та белокурая девочка-журналистка. Хотел бы я знать, где она и что с ней?

В сущности, кое-что из произошедшего можно было предвидеть. Примитивно и предсказуемо до безобразия. Даже неспециалисту очевидно, я на пресс-конференции потому и спросил о безопасности. А руководитель Первой Марсианской пошутил в ответ:

– У нас пока вакантно место лаборанта. Может, хотите лично заняться вопросами космической охраны труда?

Все засмеялись. На этот результат он надеялся. А вот на то, что к вечеру следующего дня к нему в офис вкатится целая орава газетчиков и телевизионщиков во главе со мной, размахивающим свеженькой справкой о несокрушимом, полном и абсолютном здравии тела и духа, – вот на это он, естественно, не рассчитывал.

Однако отступать оказалось некуда: мы в СМИ тоже не лыком шиты. В физиках-астрономиях и прочих науках, может, и не блещем, зато подловить на пустячной оговорке – считай, поймать на крючок – это наше, этого не отнять.

Наверное, они всё-таки отказали бы мне. Ведь у меня за спиной не было многолетних тренировок, тестов на психологическую совместимость и прочего, что считается обязательным для астронавта. Но поднялась такая шумиха! Президент упомянул о «нашем храбром журналисте» в речи на очередном политическом сборище. Школьники заваливали меня письмами с рисунками, а девушки – со своими портретами. Я моментально оказался почётным гражданином соседнего округа, моим именем назвали какую-то насекомую хрень из отряда роющих ос, моими фотографиями пестрели глянцевые журналы и жёлтые листки. Даже Ассоциация свободных домохозяек избрала меня почётным членом! И прочее, и прочее.

Так неосторожное слово порой меняет судьбу. Мою-то точно. За планету не ручаюсь, я же улетал не один. А что случилось, пока нас не было, вообще не знаю.

– Счастливчик! – сказала юная блондинка на последней пресс-конференции. Той, где я уже был не в зале, с наладонником и микрофоном, а на сцене, за столом. Вместе с остальными двенадцатью членами экипажа.

– Счастливчик! – глаза у неё были синие, испуганные, носик вздёрнутый, нижняя губка такая пухленькая, что хотелось немедленно расцеловать. А вот вопроса не помню – много было вопросов. Это уже болтаясь в космическом пространстве, я дал себе клятву разыскать её, когда вернусь. Пока не выполненную.

Об экспедиции рассказывать особо нечего. Что я могу добавить к тем бодрым рапортам, что отправлял на Землю по пути? Да, мы чувствовали себя первопроходцами. Да, мы думали, что вносим весомый вклад в развитие цивилизации. Всё так. Кто тогда мог предполагать, что наши открытия никогда не послужат человеческим достижениям?

Ведь события шли по плану. Так хорошо, что, наверное, из-за одного этого стоило взволноваться! Никаких задержек, никакой плохой погоды на космодроме и технических трудностей при подготовке.

На старте, уже во время обратного отсчёта, вдруг кольнуло неприятное чувство, словно я что-то забыл. Или оставил. Захотелось заорать: «Постойте! Нам надо…» – вот только я не мог сформулировать, чего именно надо. Поэтому даже не пикнул.

А, вспомнил!

– Все считают, что вы счастливчик! Счастливчик! – сказала она. – Наверное, это так и есть, я тоже вам завидую: вы своими глазами увидите другую планету!

Девушка слегка покраснела – похоже, нечасто попадала на мероприятия такого уровня. Но что же она спросила? Был ведь ещё вопрос. На щеках у неё золотился пушок, как на персике. А тёмно-синее закрытое платье совершенно ей не шло. И волосы – как можно такие чудесные, янтарного цвета, густые и пушистые волосы затягивать в узел и заливать лаком. Видно, уж очень стремилась выглядеть постарше и посолиднее… дурочка малолетняя…

Хотя какая она дурочка. Капитан тогда, помнится, был очень удивлён.

Мне так хочется теперь найти какие-то странности в нашем полёте. Что-нибудь предостерегающее, какую-то тень близкой опасности. Хотя бы намёком.

Но всё шло как по маслу. Аппаратура не ломалась, системы на борту действовали идеально, настроение у всех было приподнятым, собачились мало, пикировались в меру. Работы было не так, чтобы слишком много. Связь с Землёй по графику, снятие показаний приборов, уход за растениями в оранжерее. Да-да, мы везли на Марс генетически преобразованные растения, способные не заметить тамошних морозов, скреплять пески и спокойно переживать бури, существовать в разреженной атмосфере, добывать воду из ледяных прожилок в сухом грунте. Собирались высадить, если не обнаружим там собственной биосферы. Чтобы, когда прилетят колонисты, их встретила планета-сад. Ну, пусть только маленький скверик – начало будущего роскошного зелёного океана. Нет, я не сошёл с ума. Тогда это вовсе не казалось смешным!

Мы могли вообще ничего не делать – автоматика справилась бы самостоятельно. Как с проверкой и корректировкой курса. Но лучше работать, чем целыми днями плевать в потолок. И так за месяцы пути можно было с ума сойти от однообразия.

Конечно, нас огорчало, что в составе экипажа не было девушек. Естественно, тогда это объяснялось чем и как угодно – нашим ли душевным здоровьем, нежеланием ли провоцировать природное соперничество и агрессивность мужчин. Или заботой о женщинах, стремлением уберечь слабый пол от опасностей… какая теперь разница. Зато на Земле они оказались в безопасности, как же!

Главное, их с нами не было. И Луны, чтобы на неё повыть, тоже не было, осталась далеко за кормой. Танцевать в невесомости, впрочем, всё равно сложно. Может, даже и целоваться нелегко, не знаю, не пробовал. Мне-то кажется, мы бы справились. В астронавты, как и в журналисты, необучаемых не берут.

В видеотеке скоро отыскалась «клубничка», которой не было в каталоге. Полтора десятка карт памяти, смотреть – не пересмотреть. Психологи, видимо, позаботились. Неравноценная замена! Когда капитан объявил о находке во время очередного обеда, мне захотелось дать в морду. Собственно, без разницы, кому именно.

Так что за остальных не скажу, а я после рабочей смены пристёгивался в своей нише, закрывал глаза и представлял испуганный взгляд из-под каштановых бровей, непокорный янтарный завиток на молочной коже лба и перламутровый блеск на пухленькой дрожащей нижней губке. И ещё – упругую полненькую фигурку, затянутую в нелепое тёмно-синее, слишком грубое шерстяное платье. Я думал, как бы ей пошёл светло-зелёный или коралловый шёлк. А ещё сильнее – его полное отсутствие…

Господи, до чего болит голова. Что же моя блондиночка спросила-то? Она стояла возле окна, залитая солнечным светом, – смущённая испуганная девочка, случайно попавшая на слишком высокое собрание.

– Все считают, что вы счастливчик! Счастливчик! Наверное, это так и есть, я тоже вам завидую: вы своими глазами увидите другую планету! Но скажите, разве вам не страшно? Вы же сами на прошлой пресс-конференции спрашивали о безопасности.

Точно, она именно так и сказала. Но это не всё, она ещё что-то говорила. Вопрос был не о страхе, я уверен. Кажется, что-то о биологической угрозе?

Да, пожалуй. Я неожиданно вспомнил ответ капитана:

– Нет, мисс. По возвращении на корабль с прогулки по поверхности Марса каждый из нас проходит специальную процедуру. Ни одной живой частицы не будет занесено на Землю, это можно гарантировать. Нет, и Марсу ничего не грозит. Перед выходом мы тоже пройдём обеззараживание. Чего вы боитесь, мисс?

Она смотрела растерянно. Тонкие пальчики с блёстками на ногтях вцепились в микрофон, стараясь скрыть дрожь.

– Понимаете… я не то чтобы боюсь… но что мы знаем о жизни? Вот вы точно знаете, что это такое?

И тогда, и теперь я отдал бы что угодно, лишь бы узнать о её жизни всё. А то, что не отдал в первый раз, легко отдал бы потом – чтобы попасть в её жизнь и там остаться.

– Ах, девочка-девчушка-глупышка! – я не удержался и пробормотал это вслух. Хорошо, что возле меня не было микрофона.

Капитан только брови поднял:

– Ты про заместителя главного редактора «The Journal of Biological Chemistry»? Да она доктор биологии!

Жаль, имени он тогда так и не назвал.

Каждый день полёта делал короче путь домой. Я именно этому обрадовался, когда мы оказались на марсианской орбите. И когда вышли на песчаную равнину, тоже подумал как раз об этом. Больше ничего особенного не почувствовал… ну, прилетели и прилетели. Размяться надо, сделать, что запланировали – и адью. Поставить несколько ангаров, включить и отладить аппаратуру, посеять семена. И скорее обратно!

Пока летели к Марсу, я был уверен, что прогулка по другой планете окажется интересным приключением. Ошибся.

Приземлились… нет, использовать это слово я как журналист никакого права не имею. Надо точно употреблять слова и термины, я же не собираюсь поражать всех непрофессионализмом – примарсианились, видимо. Или как там ещё Марс называли, по разным странам. Покрасивее чтоб… пригордшралились? Нет, так не звучит. Пригорахтились тоже не очень. Привосточнозвездились… А, да ну и фиг с ним, гори ясным огнём!

Мы подождали, пока осядет пыль, сработают сканеры, а капитан скажет «Пора!» – и вышли. Прескучный пейзажик.

Правда, не тот, который я ожидал. Никакого красного неба и алых песков. Небо было обычным – почти как на Земле, только голубизна несколько бледнее, а песок – бежеватым. Не без рыжих оттенков, да. Но и фанатизма не наблюдалось.

Вокруг ничего не было, сплошной песок. Наши сканеры не засекли ни единой молекулы белка, ни аминокислот, ничего такого. Не было там биосферы, не было! Но на меня вдруг буквально накатило ощущение толпы. И ещё взглядов. Сверлящих таких. Со всех сторон. Аж шкура зачесалась, я поёжился. Но неприятное ощущение почти сразу прошло. Остались только холодок под ложечкой и лёгкая ломота в костях, и то ненадолго.

Ангары ребята устанавливали и набивали аппаратурой без меня – как ни крути, я не из яйцеголовых, а из щелкоперов. Мне доверили два направления, не требующие, по мнению остальных, особой квалификации: высадку семян и литературные изыски.

На втором я решил пока не сосредоточиваться, будет полно времени на обратном пути. А первое и вовсе труда не представляло. Семена не требовалось ни проращивать, ни высаживать. Просто разбросать по песку. С этим можно было за час справиться, если попросить у начальства на это время мини-вездеход. Но мне нужны были хоть какие-то впечатления и истории. Я за ними летел, иначе о чём бы потом рассказывал читателям?

Хорошо зная, что без трудностей и дурак сумеет, но ничего не напишет, я решил процесса не упрощать.

Бродил по окрестностям как древний сеятель, широкими жестами расшвыривая бесценный продукт земной генной инженерии. Глазел на пейзажи, всё больше напоминающие земные. До такой степени, что я то и дело забывал, насколько далеко от дома нахожусь. Я выходил из дома затемно, махнув рукой артели плотников, ловко рубящих новые, янтарного цвета, срубы. Мужики солидно кивали в ответ, не прекращая работы. Босиком шёл вдоль реки по мягкой влажной, прохладной после ночи пашне. Пшеничные зёрна ровным веером ложились в жирную почву… привычный труд на родной земле…

Это теперь понятно, насколько бредово выглядят воспоминания о тех нескольких днях. Толку, правда, от понимания мало: помню я именно это, и ничего другого. Обратной дороги не помню вообще. И что было потом, особенно первые дни по прибытии – тоже не очень хорошо, по большей части отрывочно. Может, ещё не поправился, а может, слишком силён оказался шок.

До чего же голова болит!

Девушка стояла у окна – юная, цветущая и испуганная.

– Вы точно знаете, что такое жизнь? Счастливчик, вы это знаете?

Она была живой! И все вокруг были живыми. Ветер трепал белую прозрачную занавеску, похожую на фату невесты. А за окном виднелись крыши домов прекрасного города, в котором жили люди…

Сейчас нет этого окна, нет этих крыш, нет этого города. Только обугленные, покрытые коркой стекла развалины. Как везде, где мне удалось побывать по возвращении.

Не хочу верить, что девушки нет!

Может, люди всё-таки уцелели. В остатках лесов или в горах. Хотя бы кто-нибудь, кроме нас – тех, кого случайно не оказалось дома, когда там случился пожар. Может, пухленькая блондиночка с синими глазами – среди уцелевших. Что-то мне подсказывает, что это именно так. Вернее, не что-то, а кое-кто. Я практически уверен в этом.

Те, со сверлящими взглядами. Те, которых не распознал ни один сканер и которым не повредили никакие процедуры обеззараживания. Которые украли мои воспоминания о Марсе и чуть не уничтожили разум.

Как у капитана и остальных – да, теперь я точно знаю, что им никто не хотел причинить зла. Их просто изучали. Как и меня. Осторожненько, ведь здоровье у всех двенадцати в полном порядке. С телами ничего не случилось, их даже подлатали – только разум пострадал, когда любопытные информационные структуры принялись шнырять по нему. По многу раз прокручивая непонятное, замедленно просматривая то, что хотели изучить в деталях. Сопоставляя, видоизменяя, переставляя по-своему ассоциации и связи. Они ничего не знали о подобных нам формах, им было интересно. Кроме того, никому из марсиан подобное обращение не повредило бы.

Откуда им было знать, что у нас информация крепко-накрепко вшита в телесность, вплетена, пленена и требует куда более аккуратного обращения! Они даже не заметили, как завязли в материи сами. А когда поняли – запаниковали и попытались вырваться.

Им удалось. Только хрупкие человеческие разумы не выдержали. Это… это было убийство. Сразу двенадцать. Тела землян остались целы – все органы, все системы. Простейшие рефлексы – врождённые, безусловные. Дыхание, сердцебиение, реакция на горячее и холодное – всё это было. Аппараты действовали! Только вот управлять ими стало некому. Словно новенькие, с иголочки, дома остались без хозяев: свежепокрашенные стены играют красками, черепица на крыше в полном порядке, двери не скрипят, окна сверкают… и внутри – никого…

Никто не помнил, чтобы на Марсе когда-нибудь убивали. Никто не знал случая, чтобы хоть одно существо уходило не добровольно! Это была дикость, ещё большая, чем связанная информация, живущая в громоздком белковом механизме, или рождение нового существа без всего опыта, накопленного обществом за тысячи лет. Это был ужас, который следовало исправить, не постояв за ценой: даже необычные разумные имели право на жизнь. Точно так же, как жители Марса – на спокойную совесть.

Им не пришлось искать решения долго, оно лежало на поверхности. Чтобы помочь, требовалось лучше знать предмет: двенадцать объектов – слишком мало. Но дома, на удивительной соседней планете, сородичам, вероятно, сумеют оказать помощь?

Двенадцать пострадавших сами добраться не могли никуда. Если их информационные сущности и не погибли безвозвратно, то забились после пережитого ужаса слишком глубоко, отказывались управлять даже собственными тюрьмами – и ни с кем не желали общаться.

Но, к счастью, был ещё один белковый. Существо которого так вцепилось в образ светловолосой девушки, стоящей у окна, что не рассыпалось, не отключилось и не сбежало. Лишь частично потеряло память. Этим белковым оказался я.

Не специалист по контактам, внеземным формам жизни и разума. Не биолог и не психолог. Вообще не космонавт! Обычный журналист, слишком молодой, слишком мало знающий и слишком привязанный к Земле и к одной-единственной, практически незнакомой девушке, чтобы позволить своему «я» рассыпаться в пыль.

Мою память восстановили, насколько сумели. Со мной остались, чтобы помочь, – без радости, но с осознанием необходимости жертвы и с надеждой на получение новой информации.

Какова ирония: ведь я отправился на Марс точно с теми же ощущениями: без радости, с осознанием необходимости и с надеждой увидеть новое, а потом вернуться и рассказать остальным…

Тела моих друзей информационно подключили ко мне. Строго говоря, наверное, мне следовало бы теперь называть себя «мы»? Хотя с чего бы. Личность-то у меня одна, моя, прежняя – хотя с несколько повреждёнными воспоминаниями и некоторым переизбытком тел.

Не знаю, как именно я управляю всеми сразу, почему никогда не ошибаюсь и не путаюсь. Как понимаю, где моё собственное тело, и которое из тел что делает и ощущает в каждый момент. Я стараюсь не думать об этом – как-то попробовал, но сразу же растерялся.

Да и неважно теперь. Похоже, время узнать и понять будет: вряд ли я скоро сумею восстановить собственные личности друзей и отделить их, тем более что в этом марсиане мне плохие помощники.

У них свои проблемы. Они изучают Землю. И человеческую цивилизацию. То, что от неё осталось.

Как изучали меня по дороге сюда.

Готов ли я сказать марсианам спасибо за сохранённую жизнь? За возвращение домой? Хотя бы и после пока непонятной катастрофы, оставившей после себя лишь обгоревшие остовы пустых домов?

Не знаю.

Я – как и марсиане – пока не понял, что произошло. Мировая война, падение астероида, техногенная катастрофа – кто знает.

Пожалуй, я признателен марсианам за то, что они почти не дают ощутить своего присутствия у меня – или у нас? – внутри. Головная боль – это же пустяк. Зато я теперь чувствую то, чего никак не могу знать. Эти редкие подсказки, приходящие словно со стороны, почти совсем не напрягают. Учусь понемногу. Пользуюсь. К полезному адаптироваться нетрудно. Особенно, когда устал бояться и начал привыкать.

Гораздо больше я благодарен за то, что помню золотой от солнца пушок на щеке юного доктора биологии. И за подаренное марсианами знание, что она жива, поскольку излучение её информационного существа в порядке.

А значит, потеряно не всё. Значит, мы пока живы! – не я и марсиане и не я и друзья-астронавты, а мы. Человечество. Потому что есть я и есть эта девушка. Новая история о сотворении мира может начаться. Для этого надо всего лишь найти мою потерянную Еву.

Мы, люди, конечно, были совершенными кретинами, когда, отправляя мужчин совершать подвиги, решили оставить дома всех девушек и женщин – для безопасности. Порой дома горят.

И мы, конечно, были круглыми идиотами, когда считали, что точно знаем, что такое жизнь, – а значит, легко сможем уберечь себя на чужой планете от биологической угрозы. Порой дело только кажется простым.

Но…

Если бы я сейчас был обычным, таким как прежде, у меня не было бы шансов отыскать её. А теперь есть!

К счастью, случается, что дуракам везёт, а минус на минус даёт плюс.

Может, именно из-за этого мы и не вымрем?

Контакт

Какая на вашей планете цивилизация странная! У вас разумные отдельно, дома отдельно, устройства-помощники и личные вещи тоже отдельно.

И к тому же мало знаете – где и что происходит. Какие-то СМИ, понимаешь, телевидение, радио, телефоны… вы ж разумные вроде? Прямо и транслировали бы, как есть – мозг-то у вас нормальный.

Что значит – не умеете? Вы так закрываться умеете и столько энергии на это тратите, что я ж к вам насилу пробился. Пока к вашей ментальности подсоединялся, уже не одна сотня мыслеволновых кругов по рукаву галактики прошла, на тему, что на вашей планете никакого мыслительного процесса вообще нет!

А что вы хотели? Идея защитной ментальности закрытого типа в нормальном разуме в принципе не укладывается! Мне до сих пор странно, а я вашей планетой уже более двух тысяч оборотов занимаюсь.

То ли дело у нас, на Эмитте.

Рождаемся вместе со своим домом, понимаете? Нет, ну при чём тут ваши улитки! Глупости какие. Улитки тоже отдельные существа, ну шкурка у них твёрдая… да-да, я о раковине и говорю… нет, и черепаха тоже не то… Мы с домом едины. Я – помощники, я – разум, я – дом! Я в планете, и каждая её часть в одной ментальности со мной. Я весь и сразу, дополнительно ничего не нужно. Целый, понимаете? И чувствую всех, а все меня. Как сейчас вас, только гораздо, гораздо полнее. Нет, я не о жировой прослойке! Какие ещё ляжки? Ах, не ляжки? А что? То есть… ну при чём тут это, извините. Мне вообще неинтересно, как вы тут размножаетесь, я регулировкой численности сроду не занимался. Вам жаль? Почему? Ну вот, опять про ляжки, – да помолчите вы, ради Вселенной! Неудивительно, что с вами в контакт никто не входит: вы же совсем слушать не умеете.

Какие космические корабли? Что? Меня в корабль? А вот, интересно, за каким предметом меня в корабль, да ещё в этот. Он же даже не стационарный. Что? Корабль – чтоб летать? Да вы обалдели. На вашей Земле все сумасшедшие или только лично вы? Зачем мне летать, мы же о контакте беседуем! – о КОНТАКТЕ.

А не о ПОЛЁТЕ. Вы хоть понимаете, что это разные вещи?

Совсем?

Ну как вот есть живое, а есть оранжевое, понимаете?

Летать – это перемещаться, не упираясь в поверхность. Мало того, что я сам по себе неотделим от Эмитты… ну, представим, что какая-то часть меня, вроде вас, способна носиться по планете… как вы там говорите? – а, лично. Так это ж всё равно опасно! Мчаться куда-то, а мало ли что. Летать, ну надо же! Не упираясь… без страховки… летать… это одно.

А контакт – это то, чем мы сейчас с вами пытаемся заниматься, понимаете?

НЕ полёт. РАЗГОВОР.

Нет, я не ору.

Мне, собственно, и нечем.

Да что ж вы свою ментальность выдираете-то всё время? Я уж подстраиваться устал. Что значит – «думаю о другом»? Вы вообще не думаете, а только вспоминаете, чувствуете, надеетесь – и всё время это перемешиваете. Слово у вас такое есть… ща… а, вот, нашёл: калейдоскоп. Перемешивалка такая. Бессмысленная.

Что значит – обидно? Я просто адекватное понятие подбирал.

Как это: я – безмозглый студень? Не понимаю… А что такое – с горчицей? Меня с горчицей? Зачем? Ах, лучше с нуль-бомбами? А это что такое? Непонятки прямо сплошь… Да не дёргайтесь вы, мы же просто общаемся. Куда полетело? Ну и пускай себе полетело, я при чём…

Ах, к нам полетело?

Тем более. А чего ждёте-то, не понимаю? Чего-чего? Извинений, и тогда остановите? Нет, вы точно ненормальный – зачем же останавливать? Спасибо как раз: мы поймаем, изучим… Потом вернём… Быстро, конечно, не волнуйтесь! Да, и точно – это обязательно… Нет уж, пусть летит. А я говорю, пусть. Пожалуйста! Пусть! Прошу вас! Интересно же!

Эх, ну что за цивилизация такая, лишь бы поперёк сделать… забрать игрушку…

О Вселенная, как же я от вас устал! Пожалуй, я лучше ещё лет через сто к вам на связь выйду.

Счастливо!

Невероятное – очевидно

Не будучи большим любителем научной фантастики, рассказы Лидии Рыбаковой я прочитала на одном дыхании. В чём секрет? Нет ошеломляющих сюрреалистических сюжетов. Персонажи не те, что шокируют набором гипертрофированных качеств. Вся соль в том, что невероятное – очевидно, оно рядом, а порой и… в нас самих. Запечатленные моменты соприкосновения реального и иррационального. Фантастика? Да самая настоящая!

Рассказы привлекают идеей вечных ценностей: любви, добра, доверия. И взглядом на общечеловеческие проблемы. Научные открытия – во благо? во зло? («Минус на минус»). Проблема внутренней несвободы обретает поистине фантастическое воплощение («Внутри»). А монолог инопланетянина («Контакт») – по сути, глас вопиющего в пустыне… землянина. Мечта же – отражение нашей сути («Игрушка»).

Герои Лидии обычны и удивительны. И глубоко симпатичны. Дура Катька, оказывается, гений, а шизофреник Щедриков болен разве что повышенным чувством ответственности…

Поражают развязки рассказов. Остаётся только удивляться бесконечной фантазии и уникальному стилю Лидии.

ТАТЬЯНА ГРЖИБОВСКАЯ,

член Союза писателей России, лауреат конкурса МГО СП «Лучшая книга года», номинант на Букеровскую премию 2014 года

Content

Лидия Рыбакова
Минус на минус
Рассказы

Игрушка

Внутри

Шизофреник Щедриков

Дура Катька

Семь жарких дней

Минус на минус

Контакт

Невероятное – очевидно