Хирн Лафкадио

Призраки Востока

Лафкадио ХИРН

Призраки Востока

Страшные истории о японских и китайских призраках, духах и привидениях

Перевод с англ. М. Руновой, В. Грушецкого

От переводчика

Запад есть Запад, Восток есть Восток, не встретиться им никогда…1

Р. Киплинг

Так считал современник Лафкадио Хирна Редьярд Киплинг, знаток Востока ничуть не меньший, чем сам Хирн. Однако Лафкадио Хирн большую часть жизни посвятил именно тому, чтобы эта встреча состоялась. И она состоялась, во многом благодаря его книгам.

Лафкадио Хирн родился спустя год после смерти Эдгара Алана По. Если бы закон перерождения действовал и для западной цивилизации, можно было бы предположить, что Хирн и есть новое воплощение великого и загадочного По. Как и По, Хирна влекло необычное, как и По, Хирн постоянно ощущал темную сторону жизни, темную не потому, что не добрую, а потому, что скрытую от обыденного сознания. Как и По, писавший прекрасные, хотя и мрачноватые стихи, Хирн был наделен замечательным поэтическим слухом и даже написал книгу о японской поэзии. Но главным его увлечением было все то, что за неимением лучшего определения принято называть «явлениями сверхъестественными». Именно в Японии его пристрастия оказались более чем к месту. Но как он оказался в Стране восходящего солнца?

Лафкадио Патрик Хирн родился 27 июня 1850 года на Левкасе2 – одном из греческих островов в Ионическом море. В то время острова находились под британским протекторатом. Его отец, ирландец, потомственный дворянин и талантливый хирург, служил военным врачом. Мать – гречанка, местная уроженка. Уже одно происхождение, гарантировавшее гремучую смесь в крови, сулило Хирну не простую судьбу. В возрасте двух лет Хирн отправляется в Ирландию. Там Лафкадио и вырос, там получил довольно обычное образование, если не считать некоторое время, проведенное в католическом колледже в Дареме3. Впрочем, это никак не повлияло на его убеждения – немалую часть жизни он прожил атеистом. В 1869 году молодой человек, как и многие его сверстники и соотечественники, уехал в Америку и начал карьеру журналиста в одной из газет Нового Орлеана. Больше года он пробыл в Вест-Индии в качестве собственного корреспондента газеты, а вернувшись, женился на цветной женщине. Сей факт наглядно показывал, что Хирн не очень-то намерен считаться с общепринятым мнением. Правда, брак его оказался недолгим.

Даже краткие факты биографии дают представление о том, сколь разнородны были культурные условия, формировавшие взгляды и пристрастия Хирна: отец – ирландец, мать – гречанка; образование, полученное в Англии и окрашенное католическим влиянием; жизнь в креольском Новом Орлеане, где преобладающим языком был французский, работа в Вест-Индии, знакомство с американской глубинкой – все это дало Хирну богатый жизненный опыт, оформившийся в довольно негативное отношение к базовым ценностям западной цивилизации.

В 1890 году перст судьбы в лице руководства журнала, с которым сотрудничал Хирн, направляет его в командировку в Японию. Там Хирн обрел свою вторую родину. Он полюбил Японию сразу и навсегда. В ней он нашел антипод американскому прагматизму и европейскому отношению к жизни. Он полюбил народ, в жизни которого существовала совсем другая шкала ценностей, глубоко проникся культурой Страны Восходящего Солнца, принял японское подданство, женился на дочери знатного самурая, изменил имя, став Коидзуми Якумо, в качестве вероисповедания выбрал буддизм, преподавал английский язык в Токийском Императорском Университете, стал выдающимся переводчиком с японского и умер от сердечного приступа в возрасте 54 лет.

Лафкадио Хирн продолжил литературную традицию, начатую его предшественниками: Эдгаром Алланом По и лордом Дансени. Сам Хирн почему-то считал, что пишет страшные истории, в большинстве своем пересказывая японские и китайские легенды и сказки. Для современного читателя, на которого со всех сторон обрушиваются моря крови и горы трупов, они совсем не страшные. Скорее, это поэтизированный фольклор с большим количеством элементов мистики и короткими философскими реминисценциями. Ближайшим аналогом на Западе, как нам кажется, следует считать Faёrie story, «настоящие волшебные истории», как называл их профессор Толкин. Самые интересные истории, по словам Толкина, происходят как раз на границе обыденного мира и Волшебной Страны, и всегда связаны с «обычными» людьми, оказавшимися в необычным обстоятельствах. Таким образом, встреча с Faёrie помогает человеку узнать нечто важное о себе самом. Пожалуй, наиболее наглядным примером может служить новелла Хирна «Сон Акиносукэ».

Мир привидений, демонов и призраков, помимо того, что в Японии он является неотъемлемой частью мира живых, знаком Хирну с детства. Напомним, Хирн – наполовину ирландец, его детство прошло в Ирландии, а ирландский фольклор в некотором смысле весьма близок японскому. Дело не в том, как называются те или иные сверхъестественные существа, а в отношении к ним людей. Нобелевский лауреат У.Б. Йейтс, пламенный патриот Ирландии и большой знаток ее фольклора, так объяснял суть отношения ирландцев к народу сумерек: «В Ирландии между людьми и духами существует что-то вроде застенчивой привязанности… В Ирландии многие мужи приходили к ним и помогали им в их битвах… В то время как в Шотландии обличали их с кафедры, в Ирландии священники не отказывали им в совете и душеспасительных беседах…». Именно этим отношением и пропитаны большинство историй, рассказанных Хирном.

При кажущейся простоте Хирн – глубокий, размышляющий автор. Видимо, иначе и быть не могло для человека, принявшего буддизм не формально, а по зову сердца. Совсем простая история о шелкопрядах неожиданно расцвечивается довольно рискованным рассуждением о базовых представлениях христианской цивилизации, на что в то время не рискнул бы ни один европейский автор. Хирн не боится острых тем, не боится рассуждать о том, о чем в Старом Свете рассуждать не любят («Ночной вой»). Буддистские легенды и даже фрагменты сакральных текстов («Тэнгу»), вошедшие в настоящий сборник, говорят о глубоком интересе и включенности автора в эту мировую религию.

Настоящее издание содержит рассказы из трех сборников Хирна: «Несколько историй о китайских призраках» (1887), «Призрачная Япония» (1899), «Квайдан» (1904). Это лучшие его работы в области сверхъестественного.

Как писал в предисловии к английскому изданию Дэвид Стюарт Дэвис, «Имя Хирна нельзя назвать ярким костром среди имен писателей, работавших в этом жанре, скорее, оно – трепетная свеча, бережно и проникновенно освещающая темные мистические углы восточного сознания». Хирн взял на себя роль посредника между Востоком и Западом, и роль эту блестяще исполнил. Его много издавали на Западе в начале прошлого века, издавали и в России, а потом незаслуженно забыли на долгие годы. Скорее всего, повинны в этом новые времена, в которых все меньше места остается поэтическому флёру Волшебной Страны. Ведь, как сказал Говард Лавкрафт, Лафкадио Хирн, странный, мечущийся, экзотичный, уходит ещё дальше от ареала реального и с великолепным мастерством чуткого поэта плетёт фантазии, невозможные для автора, любящего толстые ростбифы.

Как писал сам Хирн в прекрасной миниатюре «Хораи»: «Злые западные ветра дуют над блаженной страной Хораи, и ее волшебная атмосфера, увы! год от года сжимается под их натиском. Ее отсветы еще можно увидеть в ярких облачных лентах, что расцвечивают пейзажи японских художников. Но это лишь обрывки эльфийских туманов, напоминающие о Хораи, о, только напоминающие, да и то не всегда. Помните, мы говорили в начале: Хораи ведь почти то же самое, что и синкиро – мираж, неосязаемое видение. И это видение всё тает и тает, и скоро останется лишь в картинах, стихах и грезах…».

Вот таким паладином восточной волшебной страны Хирн и останется в большой литературе.

В. Грушецкий

КВАЙДАН

Очерки об удивительных явлениях

Большая часть приведенных здесь таинственных историй взята из старых японских книг. Некоторые из историй могут иметь китайское происхождение: например «Сон Акиносукэ», безусловно, из китайского источника. Но рассказчик в каждом случае привносил в изложение что-то свое, стремясь к удобству восприятия читателя.

Историю, озаглавленную «О-Юки», рассказал мне крестьянин из провинции Мусаси. Он слышал ее у себя в деревне. Была ли она когда-нибудь записана на японском языке, я не знаю, но подобные верования существуют и в других местах Японии, разве что принимают разные формы. Происшествие, положенное в основу «Рики-Бака», из моего личного опыта, и я сделал записи почти сразу же, как только это случилось, изменив лишь имя семьи, упомянутое японским рассказчиком.

Л. Х.

Токио, Япония, 20 января 1904 г.

История о Миминаси-Хоити

Было это лет семьсот назад. В провинции Симоносеки, в Данно-ура завершилась долгая вражда между Хайкэ или кланом Тайра и Гэндзи или кланом Минамото4. В жестокой битве погибли все Хайкэ вместе с детьми и женщинами. Был среди них и совсем еще маленький глава клана Антоку Тенно, которого помнят и поныне. С тех пор на протяжении всех семи сотен лет побережью не давали покоя призраки павших. В другом месте мне уже пришлось упоминать о диковинных крабах, которых здесь так и называют «крабы Хайкэ», потому что на спинках у них можно разглядеть человеческие лица. В народе говорят, что это духи воинов Хайкэ. Много странного можно услышать и увидеть на этих берегах. Темными ночами мириады призрачных огней парят над берегом и мелькают в волнах. Рыбаки зовут их Они-би – огни демонов, а каждый раз, стоит подняться ветру, с моря доносятся дикие крики, как бывает на поле битвы.

В прежние времена погибшие Хайкэ были куда беспокойней, чем теперь. Частенько они поднимались из глубин, обступали корабль и пытались потопить его, а уж за пловцами следили неотступно и не упускали возможности утащить их на дно. Местные жители даже построили в Акамагасэки храм Амидадзи и приносили жертвы, дабы умилостивить мертвых. Здесь же, недалеко от берега, располагалось и кладбище. Внутри ограды все оно было уставлено надгробиями с именами предводителя и его вассалов, в храме регулярно проводились службы в память духов павших. Надо сказать, что после постройки храма и усыпальниц, Хайкэ поуспокоились, бед от них стало меньше, и все-таки время от времени то здесь, то там происходили всякие странные вещи, и всем было ясно, что души павших еще не обрели полного покоя.

А несколько столетий назад жил в Акамагасэки слепец по имени Хоити, замечательный сказитель5 и искусный музыкант. С детства его учили играть на биве6, и уже тогда он удивлял учителей выдающимися способностями. Он прекрасно рассказывал печальную историю Хайкэ и Гэндзи. А когда он пел о битве при Данно-ура, даже демоны плакали.

В молодости Хоити был очень беден, но однажды ему повстречался настоятель храма Амидадзи, большой ценитель поэзии и музыки. Он стал часто приглашать Хоити в храм и с удовольствием слушал его игру и пение, а потом и вовсе предложил ему поселиться при храме. Хоити, конечно, согласился и стал жить в одной из храмовых пристроек. Теперь у него был кров над головой, еда, а за это он всего лишь должен был по определенным дням радовать слушателей музыкальными выступлениями.

Однажды летней ночью монаха вызвали провести заупокойную службу в доме скончавшегося сельчанина. Он отправился туда в сопровождении послушника, а Хоити остался в храме один. Ночь была жаркая, в комнате стояла духота, и Хоити вышел охладиться на веранду в маленьком храмовом садике. Он решил дождаться возвращения монаха, а чтобы скоротать время, принялся наигрывать на биве.

Миновала полночь, а монаха все не было. Жара немного спала, но на веранде все равно было лучше, чем в комнате. Тут Хоити услышал шаги у задних ворот. Кто-то шел по саду к веранде и наконец остановился прямо напротив музыканта. Но это был не монах. Низкий голос позвал Хоити по имени – слова прозвучали отрывисто и бесцеремонно. Обычно самураи так обращаются к своим слугам.

Итак, раздался грубый окрик:

– Хоити!

– Хай!7 – робко ответил музыкант. Голос незнакомца пугал его. – Я слепой, господин, и не вижу, кто зовет меня.

– Тебе нечего бояться, – уже помягче ответили ему. – Мы остановились неподалеку от вашего храма и меня послали к тебе. Мой повелитель – очень высокопоставленный господин – сейчас пребывает в Акамагасэки со своими благородными спутниками. Он осматривал здешние достопримечательности и, узнав о твоем мастерстве, захотел услышать рассказ о битве при Данно-ура. Так что бери свою биву и пойдем со мной. Тебя ждут весьма достойные слушатели.

В те времена не так-то просто было не подчиниться приказу самурая. Хоити надел сандалии, взял биву и пошел вслед за незнакомцем, держа его за руку. Шли они быстро. Рука, за которую держался Хоити, была тверда как железо, а при ходьбе его провожатый звенел и лязгал. Видимо, он шел в полном доспехе и вооружении. «Наверное, дворцовый стражник», – подумал Хоити.

Он уже не боялся. Наоборот, по всему выходило, что удача улыбнулась слепцу. Ведь самурай сказал, что его хозяин высокого ранга. Наверное, императорский чиновник… Но тут оказалось, что они пришли. Хоити провел перед собой рукой и нащупал ворота. Это его удивило. Не помнил он никаких похожих ворот в этой части городка. Разве что главные ворота Амидадзи…

– Каимон!8 – крикнул самурай.

Заскрипел отодвигаемый засов, ворота распахнулись, и Хоити с провожатым вошел за ограду. Похоже, они прошли по саду и вскоре опять остановились перед какими-то дверями.

– Эй, внутри! – опять крикнул самурай. – Я привел Хоити!

За дверьми послышались торопливые шаги и женские голоса. Их впустили. По словам женщин Хоити понял, что это кто-то из челяди. Впрочем, особенно долго размышлять ему не дали. Другая рука, на этот раз женская, уверенно повела слепца по ступеням вверх. На последней ступени ему было велено оставить сандалии, а дальше пошли какие-то обширные пространства, разгороженные полированными панелями, уставленные совсем уж непонятными колоннами, так что запомнить дорогу не было никакой возможности. Пол устилал свежий тростник. Наконец его вывели на середину обширного зала, заполненного, видимо, множеством людей. Со всех сторон слышалось шуршание шелка, словно шорох листьев в густом лесу. И голоса, много голосов… Хоити прислушался и понял, что так говорить могут только при дворе.

Музыканту еще раз посоветовали ни о чем не беспокоиться и даже подали подушечку под колени. Хоити принялся настраивать инструмент. В это время к нему обратилась женщина, наверное, здешняя управительница, и потребовала, чтобы он спел историю Хэйкэ под аккомпанемент бивы.

Баллада была очень длинная. Если исполнять ее целиком, понадобилось бы несколько ночей. Поэтому Хоити осмелился задать вопрос, какую из частей хотят послушать в этом зале?

Женщина подумала и сказала:

– Спой нам о битве при Данно-ура. Это событие до сей поры вызывает глубокую скорбь.

И тогда Хоити возвысил голос и запел песнь битвы, кипевшей в штормовом море давным-давно. Бива под его пальцами заплакала, застонала, как стонут весла, что гонят корабли вперед, в сражение, струны свистели, как стрелы, глухо стучали, словно мечи ударяли о шлемы воинов, рокотали, как топот людей на палубах, вскрикивали, как несчастные, падающие в холодные волны, стонали, как раненые и умиравшие от ран. Справа и слева от себя он слышал приглушенные восторженные возгласы: «Какой изумительный артист! У нас в провинции никто не способен так играть! Да во всей империи не сыщется такого певца, как Хоити!»

Хоити осмелел от похвал, вдохновенно ударил по струнам и запел еще лучше, так, что вокруг все смолкли от удивления и восторга. А когда повествование подошло к описанию гибельного прыжка Ниино Амы с наследником предводителя на руках, слушатели единодушно вскрикнули, а после этого многие зарыдали так громко, что Хоити испугался той боли, которую он невольно причинил этим хорошим людям. Рыдания и стоны стихли не скоро, а потом в наступившей тишине снова заговорила женщина, которую Хоити принял за домоправительницу.

– Нам говорили, что ты искусный музыкант и сказитель, но мы и подумать не могли, что твое мастерство столь велико. Этой ночью ты пел прекрасно. Наш повелитель намерен достойно наградить тебя. Но он хочет, чтобы ты пел здесь еще шесть ночей подряд – а после этого он отправится в обратный путь. Посему завтра ночью тебе надлежит прийти сюда в то же время. Твой сегодняшний провожатый придет за тобой. Но мне велено передать тебе, чтобы ты ни в коем случае никому не рассказывал, где и у кого ты был. Наш повелитель путешествует инкогнито, никто не должен знать, что он почтил своим присутствием Акамагасэки. А теперь ты свободен, можешь возвращаться в свой храм.

Хоити должным образом поблагодарил женщину, и она проводила его до выхода. Тот же самурай ждал певца и отвел его до самой веранды, откуда начался их путь. Там они распрощались.

Хоити вернулся почти на рассвете, однако его отсутствия никто не заметил. Монах после службы не стал заходить к нему, решив, что Хоити уже спит. За день певец отдохнул. Он никому не рассказал о своем ночном приключении. На следующую ночь самурай снова пришел за ним и отвел в уже знакомый дом. Хоити играл и пел, и опять все были поражены его удивительным талантом. Вот только в храме на этот раз заметили его отсутствие. Утром его вызвал настоятель и мягко упрекнул:

– Мы очень беспокоились о тебе, друг Хоити. Опасно слепому ходить по ночам. Почему же ты ушел, никого не предупредив? Я мог бы приказать слуге сопровождать тебя. И где ты был?

Хоити отвечал уклончиво.

– Прости меня, милый друг, – сказал он. – Мне пришлось отлучиться по одному личному делу, и в другое время я никак не мог уладить его.

Неожиданная скрытность Хоити скорее удивила, чем обидела монаха. Он почувствовал, что здесь не все так просто, а наипаче опасался, не околдован ли молодой музыкант какими-нибудь злыми духами. Однако он не стал задавать лишних вопросов, но слугам приказал тайно следить за Хоити, а если он надумает покинуть храм после наступления темноты, скрытно сопровождать его.

Предосторожность оказалась не лишней. Этой же ночью слуги заметили, как Хоити покидает храм. Немедля они зажгли фонари и последовали за ним. Однако ночь выдалась дождливая и темная. Прежде чем слуги добрались до дороги, Хоити исчез. Наверное, он шел очень быстро, и это было удивительно, ведь дорога-то была плохая, а слепому идти по ней вдвойне трудно. Слуги обежали все окрестные улицы, заходили в дома, где бывал Хоити, расспрашивали людей, но никто не видел слепого музыканта. Пришлось им возвращаться в храм ни с чем. Уже подходя к храму, слуги разом замерли: неподалеку, посреди кладбища Амидадзи, кто-то вдохновенно играл на биве. Время от времени меж могил вспыхивали призрачные огоньки, но от них тьма на кладбище казалась еще гуще. Люди из храма поспешили на кладбище, и там, среди могил, они нашли Хоити. Он сидел один, под дождем, возле надгробия Антоку Тэнно, терзал струны бивы и во все горло распевал песнь о битве при Данно-ура. Почти над каждым надгробием вокруг него как маленькие свечи горели призрачные огоньки. Было их великое множество, никто никогда не видел их здесь столько.

– Хоити, Хоити! – вскричали слуги. – Перестань! Тебя околдовали!

Но слепец их не слышал. Стонали под его рукой струны бивы, а прекрасный голос нараспев выкрикивал слова песни о битве при Данно-ура. Тогда они схватили его за руки и закричали в самые уши:

– Хоити! Хоити-сан! Прекрати! Идем с нами!

Хоити перестал играть, поднял лицо и с упреком сказал им:

– Как же вы можете столь бесцеремонно прерывать меня во время выступления перед таким почтенным собранием!

Несмотря на довольно мрачную обстановку, ответ его развеселил слуг. Теперь стало совершенно понятно, что Хоити околдован. Поэтому они, не долго думая, подняли его на ноги и, подталкивая в спину, повели к храму. Там с него сняли промокшую насквозь одежду, после чего монах потребовал от друга объяснений.

Хоити долго не решался говорить. Однако, понимая, что его поведение способно разгневать покровителя, он решился рассказать обо всем, начиная с первого ночного визита самурая.

Монах выслушал певца и сказал:

– Хоити, мой бедный друг, ты теперь в большой опасности! Какое несчастье, что ты не рассказал мне все это раньше! Твое чудесное мастерство едва не погубило тебя. Ты, видно, уже понял, что не было никакого богатого дома. Ты проводил ночи на кладбище среди гробниц Хайкэ. Мои люди нашли тебя возле могилы Антоку Тэнно. Ты сидел и пел под дождем. Все, что ты представлял себе, было иллюзией, все, кроме зова мертвых. Однажды ответив на их зов, ты оказался в их власти. Если ты еще раз подчинишься им, тебя сотрут в порошок! Впрочем, рано или поздно они все равно доберутся до тебя. А я не могу защищать тебя постоянно. Вот и сейчас мне опять надо отправляться на службу на другой конец города. Но прежде я постараюсь оберечь тебя. Иди-ка сюда, я нанесу тебе на тело священные знаки.

Монах и послушник раздели Хоити и кисточками для письма вывели у него на груди, на спине, голове и шее, на ладонях и ступнях и на прочих частях тела строки священной сутры Ханъня синкё9. Когда они закончили это достойное занятие, монах стал наставлять Хоити:

– Вечером, как только я уйду, ты сядешь на веранде и будешь ждать. Тебя позовут. Что бы ни случилось, сиди, не двигайся, не отвечай. Молчи, словно медитируешь. Стоит хотя бы шелохнуться, и тебя разорвут на части. Не позволяй страху одолеть себя, не думай о том, чтобы позвать на помощь – никто тебе не поможет. Но если ты сделаешь, как я говорю, беда пройдет стороной, и с тобой ничего не случится.

Как только стемнело, монах и послушник ушли, а Хоити уселся на веранде, твердо намереваясь в точности выполнить полученные указания. Он положил рядом биву и принял позу для медитации, выровнял дыхание и дал себе обещание не кашлять. Время словно замерло.

Неизвестно, сколько он просидел так, прежде чем послышались знакомые шаги. Кто-то вошел в ворота, приблизился к веранде и остановился прямо перед слепцом.

– Хоити! – позвал низкий голос.

Человек на веранде не шелохнулся.

– Хоити! – мрачно повторил голос, а когда ему снова никто не ответил, крикнул гневно: – Хоити!

Музыкант оставался недвижим, как камень. Голос же проворчал недовольно: «Не отвечает! Так дело не пойдет. Надо посмотреть, куда подевался этот парень…». Вслед за тем заскрипели ступени веранды и Хоити почувствовал, что рядом с ним кто-то стоит. Мертвая тишина воцарилась под навесом. Бедному сказителю казалось, что тело его сотрясается от ударов сердца и это неизбежно выдаст его.

Наконец, грубый голос пробормотал рядом с ним: «Хм! Вот бива; а от музыканта я вижу только уши! Теперь понятно, почему он молчит. У него нет рта, чтобы ответить. От него вообще ничего не осталось, кроме ушей. Ладно. Отнесу повелителю уши. Это докажет, что я исполнил светлейший приказ, как мог».

В то же мгновение Хоити ощутил, как железные пальцы ухватили его за уши и одним движением оторвали их! Боль была адская, и все-таки он стерпел и не проронил ни звука. Тяжелые шаги удалились в сторону ворот. По щекам Хоити струилась горячая кровь, но он даже рук не смел поднять.

Перед рассветом вернулся монах. Он сразу поспешил к веранде, но поскользнулся на чем-то липком и чуть не упал. Посветив фонарем, монах увидел под ногами кровь и закричал от ужаса. Потом он поднял глаза и заметил Хоити, сидящего неподвижно в позе для медитации. По лицу музыканта все еще струилась кровь.

– Мой бедный Хоити! – воскликнул пораженный монах. – Ты ранен?

Узнав голос друга, Хоити понял, что спасен. И тогда он разрыдался. Лишь спустя некоторое время он смог рассказать, что произошло с ним на веранде.

– Ах, Хоити! Это моя вина! – воскликнул монах. – Горе мне! Я выписал строки сутры по всему твоему телу, а послушнику доверил голову и не позаботился проверить, как он справился со своей частью работы! Твои уши остались незащищенными! Ну да ладно, слезами горю не поможешь. Давай обработаем твои раны и будем уповать на лучшее. Не кручинься, друг! Все опасности позади. Тебя больше никогда не потревожат твои ночные гости.

Призвали хорошего врача, и с его помощью Хоити скоро оправился от ран. История об этом странном приключении разошлась далеко и сделала музыканта еще более известным. Многие благородные люди приходили в Акамагасэки, чтобы послушать, как он исполняет балладу о битве при Данно-ура. Сказителя щедро одаривали, и со временем он стал вполне состоятельным человеком. Но с тех пор и до конца жизни за ним так и осталось прозвище Миминаси-Хоити, Хоити-Безухий.

Осидори10

В провинции Муцу, в округе Тамура но Го жил-был сокольничий и охотник по имени Сёндзё. Однажды он целый день провел на охоте, но так ничего и не добыл. Уже по пути домой возле Аканумы ему попалась на глаза пара осидори , плывущих вниз по реке бок-о-бок. Все знают, что убивать осидори нехорошо, но Сёндзё сильно проголодался за день, поэтому он вскинул лук и выстрелил в уток. Стрела пронзила селезня, а вторая утка метнулась в камыши у противоположного берега и пропала. Сёндзё принес добычу домой и съел.

Ночью ему приснилось, что в комнату вошла прекрасная женщина, встала у изголовья и разрыдалась так горестно, что у Сёндзё едва сердце не разорвалось. Сквозь слезы незнакомка стала упрекать охотника: «Почему, ну почему ты убил его?! Что за преступление он совершил? Мы были так счастливы в заводях Аканумы, а ты убил его! Он же ни в чем не виноват перед тобой. Ты хоть понимаешь, что ты наделал, какое зло сотворил? Ты же и меня убил, потому что теперь я не смогу жить без мужа. Я пришла только затем, чтобы ты узнал, что наделал». Женщина плакала так горько, что Сёндзё пробирало до костей. Под конец незнакомка произнесла стихи:

Когда наступали сумерки,

Мы вместе возвращались домой…

Теперь в камышах Аканумы

Мне спать предстоит одной…

Какое невыразимое горе!

Произнеся эти слова, женщина воскликнула: «Ты пока не понимаешь, что ты наделал! Но завтра в Аканума ты увидишь, увидишь…». Речь ее снова прервалась рыданиями, и она исчезла.

Проснувшись поутру, Сёндзё так явственно помнил свой сон, что не мог не встревожиться. В ушах все еще звучали слова: «… завтра в Аканума ты увидишь, увидишь…». Сёндзё тут же решил отправиться к реке и убедиться, только ли сон видел он этой ночью.

Выйдя на берег, охотник сразу заметил одинокую утку. Птица вовсе не испугалась человека, наоборот, она повернула голову и, пристально глядя в глаза Сёндзё, поплыла прямо к нему. Возле самого берега осидори вспорола себе грудь клювом и умерла.

После этого случая Сёндзё обрил голову и стал монахом.

История О-Тэи11

В городе Ниигата в провинции Этидзен жил некогда человек по имени Нагао Тосэи.

Отец Нагао был лекарем и сына обучил своему ремеслу. Еще в раннем детстве Нагао обручили с дочерью отцовского друга. Девочку звали О-Тэи. Семьи договорились отложить свадьбу до того времени, когда Нагао закончит обучение. Но О-Тэи росла слабенькой, а в пятнадцать лет подхватила еще и чахотку. Жить ей оставалось недолго, и как только О-Тэи узнала о своей участи, она послала за Нагао, чтобы проститься с ним.

Юноша пришел и встал на колени возле изголовья больной.

– Нагао-сама12, суженый мой! – сказала ему О-Тэи. – Мы обручены с детства, а в этом году могла бы состояться наша свадьба. Но богам виднее, что лучше для людей. Я умираю и это хорошо. Ведь проживи я еще несколько лет, что кроме забот и горя изведали бы вы со мной? С моим здоровьем я никогда не стала бы хорошей женой. Продолжать жить хотя бы только ради вас – было бы эгоистично с моей стороны. Я уже смирилась с мыслью о смерти, и хочу попросить вас не горевать о моей кончине. Но вот что еще я хотела вам сказать. Я думаю, нам суждено встретиться снова.

– Конечно, суждено, – совершенно серьезно ответил ей Нагао. – И там, на Чистой Земле13 нам уже не будет грозить боль разлуки.

– Нет-нет, – мягко возразила О-Тэи, – я имею в виду вашу нынешнюю жизнь, Нагао-сама. Конечно, если вы этого захотите. Только придется подождать. Ведь я должна родиться вновь и успеть вырасти. Я понимаю, что пятнадцать-шестнадцать лет – это долго. Но ведь вам сейчас только девятнадцать…

Нагао не хотел спорить с умирающей. Он ласково ответил:

– Ждать тебя, моя суженая, не только мой долг, но и великое счастье. Ведь мы обещаны друг другу в семи следующих воплощениях.

– Вы не верите мне? – спросила О-Тэи, вглядываясь в лицо жениха.

– Дорогая моя, – отвечал смущенный Нагао, – я только сомневаюсь, что смогу узнать тебя в другом теле, под другим именем. Ты же не сможешь подать мне знак?

– Наверное, нет, – вздохнула она. – Только боги и Будда знают, когда и где нам суждено встретиться снова. Но если вы будете ждать меня, я обязательно вернусь к вам. Помните мои слова.

О-Тэи замолчала, откинулась на подушку и закрыла глаза. А вскоре перестала дышать. Она была мертва.

* * *

Нагао был искренне привязан к О-Тэи и сильно горевал. Он сделал поминальную табличку с ее именем14, поместил в свой домашний алтарь и каждый день совершал перед ней жертвоприношения. При этом он не переставал думать о последних словах О-Тэи и, чтобы порадовать ее дух, даже написал торжественное обещание жениться на ней, если она сможет вернуться к нему в другом теле. Бумагу он скрепил личной печатью и положил в алтарь рядом с поминальной табличкой.

Поскольку Нагао был единственным сыном в семье, жениться ему все-таки пришлось. Спустя некоторое время он уступил желанию отца с матерью и привел в дом жену, выбранную родителями. Но и тогда он продолжал совершать приношения в домашнем алтаре перед именем О-Тэи, с грустью и теплотой вспоминая свою первую суженую.

Шли годы, и постепенно прошлое затуманивалось, имя О-Тэи тускнело в памяти Нагао и он, если и вспоминал свою несостоявшуюся жену, то чаще как сон, оставивший по себе боль на сердце.

Время несло с собой не только забвение, но и новые несчастья. Родители Нагао умерли, потом смерть забрала жену и единственного ребенка. Нагао остался один на свете. Однажды он собрался, покинул опустевший дом и отправился в долгое путешествие в надежде забыть о своих бедах.

Как-то раз на его пути оказалась горная деревня Икао, славная своими горячими источниками и живописными видами. Нагао остановился в придорожной корчме. Стоило ему сесть за стол, как подбежала девочка-служанка, чтобы принять заказ. Нагао взглянул на нее и ощутил такой толчок в сердце, какого никогда не испытывал. Девочка поразительно походила на О-Тэи. Нагао пришлось ущипнуть себя пребольно и убедиться, что он не спит. Он во все глаза смотрел, как девочка возвращается с заказом, как готовит гостевую комнату, и убеждался, что и жестами, и всем своим обликом она поразительно напоминает его суженую из далекой юности. Нагао заговорил с девочкой, и она ответила ему чистым мелодичным голосом, так напоминавшим голос О-Тэи. Но сладость воспоминаний мешалась с горечью давней утраты.

Нагао не мог сдержаться.

– Сестра!15 – обратился он к служанке. – Твое невероятное сходство с девушкой, которую я знал давным-давно, поразило меня. Прости, что спрашиваю, но скажи, откуда ты родом и как тебя зовут?

Ему ответил голос давно умершей невесты.

– Меня зовут О-Тэи. А вы – Нагао Тосэи, мой нареченный жених. Семнадцать лет назад я умерла в Ниигато. Вы дали обет жениться на мне, если я когда-нибудь вернусь в мир живых в теле женщины. Обещание запечатано вашей личной печатью и лежит в домашнем алтаре рядом с поминальной табличкой с моим именем. Вот я и вернулась.

Едва произнеся эти слова, юная О-Тэи лишилась чувств.

Надо ли говорить, что Нагао женился на ней, и брак их был счастлив. Но О-Тэи так никогда и не вспомнила тот разговор в корчме Икао, равно как не могла припомнить ничего больше из своего предыдущего воплощения. Эти воспоминания лишь на миг чудесным образом вспыхнули в ее сознании и снова канули в таинственные глубины памяти, чтобы остаться там навсегда.

Убадзакура

Лет триста назад в провинции Иё округа Онсэнгори, в деревне Асамимура жил добрый человек по имени Токубэи. Пожалуй, в округе не было никого богаче Токубэи, и положение он занимал видное – деревенский староста. Удача сопутствовала ему почти во всем, за одним единственным исключением: в свои сорок лет он так и не испытал счастья отцовства. И он, и его жена неустанно возносили молитвы Фудо-мёо16 в посвященном ему храме Сайходжи в Ансамимуре.

Наконец бог внял их молитвам, и жена Токубэи благополучно разрешилась дочерью, прелестным ребенком, которого нарекли О-Цую. У матери не хватало молока и для малышки наняли кормилицу по имени О-Содэ.

О-Цую выросла красавицей, но в пятнадцать лет вдруг заболела, да так тяжело, что врачеватели уже не чаяли ее выходить. Кормилица О-Содэ, любившая О-Цую не меньше матери, отправилась в храм Сайходжи и молилась, прося Фудо-мёо вернуть О-Цую здоровье. Она ходила в храм двадцать один день подряд, и бог снизошел к ее молитвам. О-Цую внезапно исцелилась.

В доме Токубэи все радовались, а хозяин устроил званый пир по случаю счастливого события. Но в ночь накануне празднества неожиданно занемогла О-Содэ. Лекарь, приглашенный утром, осмотрел больную и сказал, что она умирает.

Возле постели кормилицы собралась вся семья. О-Содэ оглядела всех и сказала:

– Вот, самое время рассказать вам то, чего вы не знаете. Бог услышал мои молитвы. Я просила Фудо-сама, чтобы мне позволили умереть вместо О-Цую, и боги оказали мне эту великую честь. Так что не печальтесь о моей смерти. Но у меня есть просьба. Я обещала Фудо-сама посадить в саду Сайходжи вишневое дерево. Это мое подношение по случаю выздоровления О-Цую. Боюсь, что мне самой с этим уже не справиться. Вот я и прошу вас: исполните мой обет за меня. Прощайте, дорогие мои, и знайте: я счастлива умереть ради О-Цую.

О-Содэ похоронили. Родители О-Цую нашли самое лучшее вишневое деревце и посадили в саду Сайходжи. Деревце хорошо принялось и быстро росло, а на шестнадцатый день второго месяца следующего года – как раз в годовщину смерти О-Содэ – чудесным образом зацвело. И так продолжалось двести пятьдесят четыре года – цветы неизменно появлялись на шестнадцатый день второго месяца и цветом напоминали женскую грудь, орошенную молоком. В народе дерево прозвали Убадзакура – Вишневое дерево кормилицы.

Дипломатия

Как было приказано, место для казни отвели в саду. Осужденного привели туда и бросили на колени на песок, как раз возле пересечения выложенных камнем дорожек, которые есть в любом японском садике. Руки преступника были связаны за спиной. Слуги натащили ведер с водой и мешков с камнями и обложили несчастного со всех сторон так, что он и пошевелиться не мог. Пришел хозяин, понаблюдал за приготовлениями и не нашел, к чему придраться.

Внезапно узник крикнул ему:

– Почтенный господин! Выслушайте меня! Я не нарочно! То, что я сделал, было сделано по глупости. Так я от рождения дурак, такая уж у меня карма. Но ведь нельзя же убивать человека только за то, что он уродился глупым. Это несправедливо. А несправедливость безнаказанной не останется. Вот вы убьете меня, моя обида породит месть, и ваша несправедливость обернется злом и для вас.

Действительно, если убить человека в состоянии большой обиды, призрак убитого может мстить убийце. Самурай, хозяин имения, знал это. Он ответил мягко, почти ласково:

– После смерти можешь пугать нас, сколько хочешь. Но мне что-то плохо верится, что ты имеешь в виду именно то, о чем говоришь. Скажи-ка, ты можешь дать нам какой-нибудь знак, что замышляешь великую месть, после того, как тебе отрубят голову?

– А как же! – вскричал приговоренный. – Обязательно дам.

– Вот и славно, – кивнул самурай, вытаскивая длинный меч. – Сейчас я отрублю тебе голову. Вот, смотри, прямо перед тобой дорожка, выложенная камнем. Если твой озлобленный дух заставит твою отрубленную голову укусить камень, может, тебе удастся напугать здесь кого-нибудь. Ну так что, попробуешь укусить камень?

– Укушу! – исступленно закричал приговоренный к смерти. – Еще как укушу! Вот увидите!

Блеснул на солнце клинок, свистнул рассеченный воздух, послышался тупой удар, и тело безвольно обвисло на мешках с камнями, заливая песок кровью. Голова несчастного покатилась к дорожке, но вдруг подпрыгнула и вцепилась зубами в один из камней. Только несколько мгновений спустя она безжизненно упала на землю.

Никто не проронил ни звука. Слуги в ужасе смотрели на своего повелителя. И только самурай сохранял полнейшее спокойствие. Он невозмутимо передал меч слуге, а тот полил яркое лезвие водой из ковшика, смыл кровь и протер клинок мягкой бумагой. На том и завершилась экзекуция.

Потянулись дни и месяцы ожидания. Слуги и домашние самурая жили в постоянном страхе. Никто из них не сомневался, что призрак сдержит обещание и отомстит. Это ощущение постоянной угрозы заставляло их видеть то, чего не было. Люди пугались шелеста бамбуковых ветвей, игры теней в саду. Наконец, поговорив между собой, они решили просить хозяина отслужить сэгаки17 по убитому, чтобы умилостивить его злобный дух.

– Вовсе незачем это делать, – ответил самурай, когда старший слуга передал ему общую просьбу. – Месть умирающего действительно может быть опасной и вызывать страх. Только не в этом случае.

Слуга лишь таращил глаза на хозяина, не понимая, чем вызвана такая спокойная уверенность его господина.

– Да тут все просто, – снизошел до объяснения самурай, почувствовав невысказанный вопрос. – По-настоящему опасным может стать только самое последнее намерение умирающего. Вынудив его дать нам знак, я отвратил его сознание от жажды мести. Он умер с одной единственной целью – укусить камень, и сил его духа хватило на достижение этой цели. Но только этой и никакой другой. Обо всем остальном он просто забыл… Так что не думай о мести духа, и других успокой. Ничего не будет.

Воистину, так и случилось. Дух убитого никому не причинил никаких неприятностей. Совсем ничего не было.

Зеркало и колокол

Восемь столетий назад монахи Мугеньямы из провинции Татоми187 решили обзавестись большим колоколом для храма. Они обратились за помощью к женщинам из своего прихода, и те принесли им бронзовые зеркала для переплавки.

[Между прочим, еще и сегодня во дворах некоторых японских храмов можно видеть груды старинных бронзовых зеркал, пожалованных прихожанками для подобной же цели. Я видел такое во дворе храма Йодо в Хакате. Зеркала сдавали для сооружения бронзовой статуи Будды Амитабхи высотой в тридцать три фута.]

В то время в Мугеньяме жила молодая женщина, жена крестьянина. Она, как и многие другие, тоже принесла свое зеркало в храм. Но уже на следующий день сильно пожалела об этом. Дело в том, что зеркало досталось ей от матери, а та получила его от своей матери. С самого детства она помнила свое счастливое отражение в нем. Можно было бы, конечно, выкупить эту семейную реликвию у монахов, да только где денег взять? Приходя в храм, она каждый раз видела свое зеркало в общей куче. Она сразу узнавала его по трем символам на раме, по слухам, приносящим удачу в дом: там были изображены ветка сосны, ветка бамбука и цветок сливы. Они так нравились ей в детстве, с той самой минуты, как мать показала ей зеркало в первый раз. Женщина даже стала подумывать, как бы украсть свое зеркало, а уж там бы она его спрятала. Ведь недаром говорят, что зеркало – душа женщины, потому и наносят часто на обратную сторону многих зеркал иероглиф «душа». И вот она сама сдуру отдала часть своей души, а теперь никак не может получить ее обратно. А вдруг и впрямь вместе с зеркалом ушла частица ее самой? Ну не роковой ли поступок она совершила? В общем, бедняжка чувствовала себя очень несчастной, и даже сказать об этом никому не смела.

Пришло время, и все пожертвованные зеркала отправили в переплавку. Но вскоре литейщики обнаружили, что одно зеркало никак не хочет плавиться. Они попытались раз, другой, третий, но ничего не получалось. Тут кто-то и сообразил, что женщина, отдавшая это зеркало храму, совершила приношение не от чистого сердца. Теперь она сожалеет о своем даре, и часть ее корыстной души, привязанной к зеркалу, удерживает металл холодным даже в самой середине печи.

Об огнеупорном зеркале заговорили, и вскоре выяснилось, чье подношение никак не хотело плавиться. Тайная привязанность к старому зеркалу перестала быть тайной. Бедная женщина не знала, куда деваться со стыда. В конце концов, разобиженная на весь свет, она утопилась, написав перед этим прощальное письмо. Там были такие слова:

«Когда меня не станет, зеркало легко расплавится. Вы сможете отлить свой колокол. Но тому, кто станет звонить в него и разобьет при этом, мой дух дарует богатство».

Вы должны знать, что последнее желание самоубийцы всегда исполняется, а если человек перед смертью обижен на всех, как эта женщина, то последнее желание приобретает сверхъестественную силу. Во всяком случае, многие в это верят.

Женщины не стало, зеркало расплавили, колокол успешно отлили. Но люди не забыли предсмертных слов самоубийцы. Они верили, что ее неупокоенный дух пошлет богатство тому, кто разобьет колокол. И вот, как только колокол установили во дворе храма, народ потянулся к нему и принялся звонить, что есть мочи. Они изо всех сил раскачивали язык колокола, но колокол оказался сделан на совесть и не поддавался. Но и люди не теряли надежды. День за днем они приходили во двор храма и звонили, звонили, не слушая монахов, одуревших от непрерывного звона. Наконец, монахи не выдержали и сбросили колокол в болото. Там он и сгинул. Осталась только легенда о Муген-Канэ, Колоколе Муген.

* * *

В Японии с давних пор сохранилась вера в магическую эффективность определенных действий, описываемых глаголом «надзораэру». Адекватного перевода этого слова не существует, поскольку глагол описывает различные приемы симпатической магии, однако общий смысл можно передать с помощью слов «имитировать», «сравнивать», «уподабливать». Эзотерический смысл этого понятия заключается в том, чтобы «замещать в воображении один объект приложения действий другим, имея в виду магический результат воздействия».

Допустим, вы не можете позволить себе построить буддистский храм, это вам не по средствам, но вы вполне можете положить перед статуей Будды камень, только положить с тем же благочестивым чувством, которое побудило вас подумать о строительстве храма. В этом случае духовная значимость вашего поступка становится равной, или почти равной, постройке храма. Вы не можете прочесть все шесть тысяч семьсот семьдесят один том буддистских текстов, но можете сделать вращающуюся библиотеку, содержащую все эти тексты. И если вы будете каждый раз вращать ее с искренним желанием прочесть все эти тексты, ваша заслуга перед Небом будет не меньшей, чем если бы вы действительно прочли все эти тексты. Пожалуй, сказанное в достаточной мере объясняет религиозное значение слова «надзораэру».

Впрочем, вот еще пример, поясняющий магический смысл этого понятия. Если сделать фигурку человека из соломы (западные маги предпочитают фигурки из воска) и приколоть ее длинной иглой к дереву в храмовой роще в час Быка19, человек, о котором думал маг, делая соломенную куклу, может умереть в страшных мучениях.

Или, предположим, ночью грабитель проник к вам в дом и унес все ценности. Если вам потом удастся найти в саду его следы и тут же сжечь над ними по большому пучку полыни, то принято считать, что ноги злоумышленника охватит нестерпимый жар и будет терзать его до тех пор, пока он не вернется и не предаст себя вашей милости. Это еще один аспект симпатической магии, выражаемый термином «надзораэру». Третий аспект как раз иллюстрирует легенда о Муген-Канэ.

Колокол утонул в трясине. Значит, исчезла возможность позвонить в него и разбить, а вместе с этой возможностью исчезла и надежда на обогащение. Но люди не смирились и продолжали колотить разные предметы, мысленно отождествляемые с колоколом, пытаясь угодить духу хозяйки зеркала, ставшего причиной стольких неприятностей. К таким людям относилась и Умэгаэ, персонаж народных легенд, постоянная спутница Кодживары Кагесуэ, самурая из клана Хайкэ. Легенда говорит, что в одном из своих путешествий Кодживара изрядно поиздержался. Тогда Умэгаэ, припомнив легенду о колоколе Муген, взяла бронзовую чашу, представила, что это колокол, и колотила по ней до тех пор, пока чаша не разбилась. При этом она истово молила духа о ниспослании трехсот золотых. Постояльцы корчмы, в которой остановилась легендарная пара, естественно, заинтересовались причиной грохота и истошных воплей. Выслушав историю, включавшую легенду о колоколе Муген, один из них тут же одарил Умэгаэ тремя сотнями золотых. Так возникла легенда о бронзовой чаше Умэгаэ. Ее и по сю пору исполняют танцовщицы на народных праздниках:

Ах, если бы мне, постучав по чаше Умэгаэ,

Удалось приманить благородное золото,

Я бы тут же выкупил всех своих милых подружек.

После этого случая история Муген-Канэ стала еще популярней. Многие следовали примеру Умэгаэ, надеясь нажиться тем же способом. Вот и крестьянин, живший неподалеку от Мугеньямы, на берегу реки Оигава, прогуляв все свое достояние, слепил в саду из грязи подобие Мугэн-Канэ и принялся колотить по нему палкой, пока не разбил. При этом он во весь голос вопил молитвы о ниспослании богатства.

Вдруг перед ним выросла из земли женская фигура с длинными распущенными волосами, закутанная в белые одежды. В руках она держала закрытый кувшин. Женщина обратилась к бездельнику: «Я пришла в ответ на твои истовые призывы. Твое усердие достойно соответствующей награды. Вот, возьми этот кувшин». С этими словами она исчезла.

Схватив кувшин и ощутив его тяжесть, мужик бросился в дом, торопясь порадовать жену. Он поставил на стол кувшин, и они вместе открыли его. Кувшин был полон до самого верха…

Только давайте я не буду говорить вам, чемон был наполнен…

Дзикининки

Некий дзенский монах по имени Мусо Кокуси однажды заблудился в провинции Мино20. Он странствовал и оказался в горах, где совершенно некого было спросить о дороге. Долго бродил он, пытаясь отыскать тропу, совсем выбился из сил и почти отчаялся обрести ночлег, как вдруг заметил на одной из вершин хижину, освещенную последними лучами заходящего солнца. Такие приюты назывались андзицу и жили в них, как правило, отшельники. Монах поспешил к стенам андзицу и нашел в хижине старого отшельника. Мусо смиренно попросил хозяина о ночлеге, в чем ему тут же довольно грубо отказали. Правда, отшельник показал тропу к селению в долине и уверил, что там найдется и еда и ночлег.

Мусо быстро спустился в деревеньку, состоявшую всего из дюжины построек, и в доме деревенского старосты встретил радушный прием. Его, правда, слегка удивило, что там уже собралось человек сорок, но ему предоставили маленькую отдельную комнатку, покормили и выдали простыню и одеяло. Мусо очень устал за день, поел и лег спать. Однако вскоре после полуночи его разбудили громкие рыдания в соседней комнате. Почти сразу же ширма отодвинулась, и в комнату вошел молодой человек со светильником. Он учтиво поздоровался и сказал:

– Простите меня, почтенный господин, но я должен исполнить свои печальные обязанности. Теперь я глава этого дома. Еще вчера я был лишь старшим сыном деревенского старосты. Мой отец скончался всего за несколько часов до вашего прихода. Вы выглядели таким усталым, что мы не стали обременять вас своими бедами. Вы, верно, заметили, что в доме было много людей – все это жители нашей деревни. Они пришли попрощаться с усопшим и теперь собираются уйти в другую деревню. Это милях в трех отсюда. По нашим обычаям нельзя оставаться ночью в деревне, где накануне умер человек.

Так у нас заведено: молитва, подношения духу усопшего, а потом мы собираемся и уходим, оставляя покойника одного. Все дело в том, что в ночь после смерти в доме усопшего происходят странные вещи, поэтому мы думаем, что вам лучше тоже пойти с нами. О вас там позаботятся. Но, поскольку вы монах, а значит, не боитесь демонов или злых духов, то можете оставаться здесь и располагать моим бедным жилищем как сочтете нужным. Решать вам, а мое дело – предупредить вас. Во всей деревне не останется ни одного человека.

– Я глубоко признателен за ваше доброе намерение и гостеприимство, – ответил Мусо, – однако мне жаль, что вы не поделились со мной своим горем, когда я пришел. Как бы я не устал в пути, я должен был исполнить свой долг и справить заупокойную службу по вашему отцу. Ну, раз так получилось, я отслужу ее после вашего ухода и останусь с телом до утра. Не знаю, о какой опасности вы говорите, но ни демонов, ни призраков я действительно не боюсь, так что об этом не беспокойтесь.

Слова Мусо явно обрадовали молодого хозяина, и он в соответствующих выражениях поблагодарил монаха. Наверное, он и остальным рассказал, потому что вслед за ним благодарность выразили и другие члены семьи и домочадцы. А затем хозяин дома сказал:

– Мы сожалеем, почтенный господин, но теперь нам придется оставить вас одного. Как я уже говорил, по нашим обычаям никто не останется здесь после полуночи. Мы просим вас позаботиться о духе усопшего. Если вам случиться увидеть или услышать что-нибудь странное, вы уж расскажите нам утром, когда мы вернемся.

Люди ушли, и монах остался один. Он вошел в комнату, где лежал покойник, и убедился, что все положенные подношения совершены, а на столе горит маленькая буддистская лампа томё, которую обычно ставят возле тела. Мусо справил заупокойную службу, а после принял соответствующую позу и вошел в медитативное состояние. Так он провел пару часов, и ни один звук не нарушал его сосредоточения. Тихо было в покинутой деревне. Но в самый глухой час ночи посреди комнаты неожиданно возникла огромная фигура неопределенных очертаний. В тот же миг Мусо понял, что тело его сковано, и он даже языком шевельнуть не может. Беспомощный, он лишь смотрел, как демон обхватил труп и сожрал его быстрее, чем кошка расправляется с мышью, сожрал вместе с костями, волосами и погребальным покровом. Та же участь постигла и подношения. Мгновение – и демон исчез, словно его и не было.

Когда поутру вернулись жители деревни, монах приветствовал их в дверях дома старосты. Они учтиво ответили, вошли в дом и ничуть не удивились отсутствию тела и подношений. Хозяин дома лишь сказал монаху:

– Почтенный господин, мы беспокоились о вас. Наверное, вам пришлось немало пережить этой ночью. Мы рады, что вы живы и невредимы. Мы бы никогда не оставили вас одного, но я уже говорил, что обычаи нашей деревни требуют покинуть дома и уйти, если смерть забирает одного из нас. Покойник должен остаться один. Каждый раз, когда обычай нарушался, случались всяческие несчастья. И наоборот, когда он соблюдался, покойник просто исчезает, и всё. Возможно, вы знаете, что произошло с телом…

Мусо не стал ничего скрывать и рассказал о призрачной фигуре демона, сожравшего и покойника и подношения. После он поинтересовался:

– А разве отшельник, который живет у вас на вершине в андзицу, не служит заупокойную для ваших умерших?

– Какой отшельник? – удивился молодой человек.

– Ну, тот монах, который показал мне вчера дорогу в вашу деревню. Он живет вон на той горе. Я попросился к нему на ночлег, но он отказал мне и направил к вам.

Жители деревни слушали Мусо с удивлением и переглядывались между собой. После долгой паузы сын старосты осторожно ответил:

– Почтенный господин! На той горе нет никакого андзицу. Уже многие поколения ни один монах не селился у нас в окрестностях.

«Ах, вот оно что! – подумал Мусо. – Они решили, что какой-то демон обманул меня». Однако он не показал виду, расспросил добрых хозяев о дороге и распрощался с ними. Только пошел не к дороге, а решил снова подняться на гору к той хижине, где был накануне, и убедиться, насколько верны его предположения. Надо сказать, что андзицу он нашел сразу, хижина оказалась на месте, равно как и ее престарелый обитатель. На этот раз отшельник пригласил Мусо войти и долго смиренно кланялся ему, восклицая: «Ах, как мне стыдно! Мне очень стыдно!».

– Вам совершенно нечего стыдиться, – попытался успокоить хозяина Мусо. – Вы же показали мне дорогу в деревню, и там меня прекрасно приняли. Так что я благодарен вам за помощь.

– Ах, я никому не могу предложить ночлег в своей хижине, – посетовал отшельник. – Но я вовсе не этого стыжусь. Мне стыдно, что ты видел меня этой ночью в моем истинном облике. Ведь это я сожрал труп старосты и подношения у тебя на глазах. Знай же, почтенный монах, что я – дзикининки21, пожиратель человечины. Я молю тебя набраться терпения и выслушать мою исповедь. Я обязательно должен повиниться перед тобой. Узнай мою тайну, узнай, почему я пал так низко.

Много-много лет назад я был монахом и жил в уединенной отшельнической келье. Вокруг на много лиг не было больше ни одного монаха, и жителям горных деревень приходилось нести своих умерших ко мне, иногда очень издалека. Больше ведь некому было отслужить заупокойную службу. Конечно, я служил и не отступал от ритуала, да только думал при этом лишь о еде и одежде, которую мне приносили. Корысть ела меня поедом, и потому в перерождении я тут же стал дзикининки. С тех пор моей обязанностью стало поедание трупов тех, кто умирал в этой провинции. Каждого из них я должен был сожрать, как сожрал вчера старосту у тебя на глазах. Вот, я рассказал тебе свою историю, и теперь прошу: отслужи для меня сэгаки22, помоги своими благочестивыми молитвами избавить меня от постылой жизни в этом ужасном облике!

Стоило отшельнику произнести эти слова, как в тот же миг исчезла и старая хижина, и он сам. Мусо Кокуси обнаружил себя стоящим на коленях в высокой траве на вершине горы, рядом с древним, поросшим мхом надгробием в форме гориниси23, какие обычно ставят на могилах монахов.

Мудзина

На дороге Акасака, ведущей в Токио, есть откос с названием Кии но куни дзака, что означает Склон провинции Кии. Я не знаю, почему его так назвали. По одну сторону от дороги можно увидеть глубокий старинный ров с высокими, поросшими травой берегами, которые поднимаются к границе садов. По другую сторону дороги тянутся стены императорского дворца. В то время, о котором идет речь, уличных фонарей здесь не было, и окрестности сразу после наступления темноты словно вымирали. Припозднившиеся пешеходы обходили это место десятой дорогой, лишь бы не подниматься по склону откоса после захода солнца. А причиной тому была мудзина24, частенько появлявшаяся здесь.

Последним видел мудзину старый лавочник из квартала Кубаси. Он умер лет тридцать назад. Так вот, он рассказывал, как однажды ночью он спешил, поднимаясь по склону Кии но куни дзака, и вдруг, на краю откоса увидел женщину. Она сидела на траве и горько плакала. Почему-то лавочник подумал: уж не хочет ли она утопиться? Женщина была изящной, очень прилично одетой, с такой прической, какие носят девушки из хороших семей. Естественно, лавочник остановился и решил спросить, не может ли он чем-то помочь бежняжке?

– О-дзётю!25 – воскликнул он, подходя ближе. – О-дзётю, не плачь! Скажи, что стряслось? Может, я сумею помочь тебе? (Он был добрый человек и действительно хотел ей помочь.)

Но девушка продолжала рыдать, заслоняя лицо широким рукавом.

– О-дзётю, – снова, как можно мягче, обратился он к ней, – пожалуйста, ну послушай меня! Знаешь, молодым девушкам не стоит сидеть здесь в такой час. Не плачь! Ты только скажи, чем тебе помочь, и я постараюсь справиться с твоей бедой.

Продолжая всхлипывать, девушка медленно встала, но повернулась к торговцу спиной. Тогда он тронул ее за плечо и участливым голосом снова обратился к ней.

– О-дзётю! Послушай меня, пожалуйста. Ну, перестань плакать хоть на минутку…

Девица, наконец, повернулась к нему и плавным жестом опустила руку с широким рукавом, словно стирая слезы с лица. Да только никакого лица не было и в помине. Был просто гладкий овал. Ни глаз, ни рта, ни носа…26

Лавочник завопил и в ужасе помчался вверх по склону. Он несся во тьме, не разбирая дороги, не думая, куда и зачем бежит, пока прямо перед ним не затеплился слабый огонек. Он вскрикнул и устремился к спасительному свету. Это оказался всего лишь фонарик на тележке странствующего продавца собы27. Тележка стояла на обочине. Для несчастного лавочника сейчас годилось любое общество, и он бросился к продавцу, словно утопающий к обломку мачты. Сбитое дыхание позволяло ему издавать только панические вопли: «А-а-а! А-а! О-о!»

– Да что б тебя! – грубо прикрикнул на него продавец собы. – Что ты орешь? Тебя ранили?

– Нет, – едва смог выговорить, задыхаясь, лавочник. – Я не ранен. А-а! Ааа!

– Кто ж тебя так напугал? – ворчливо спросил продавец собы. – Что, грабители на дороге?

– Да никакие не грабители! – ловя ртом воздух, отвечал испуганный лавочник. – Я видел… там, у рва… женщину… и она… она… я даже сказать тебе не могу, что она мне показала…

– Что она такое могла тебе показать? – ухмыльнулся продавец собы, знакомым жестом проводя по лицу.

Из-под руки явился совершенно гладкий, лишенный всяких черт овал, больше всего похожий на яйцо. И в это миг стало совсем темно.

Рокуро-Куби

Почти пять столетий назад жил на свете самурай по имени Исогай Хэйдадзаэмон Такэцура. Его господином был Кикудзи из Кюсю. От многих предков-воинов Исогай унаследовал недюжинную силу и способности к воинским искусствам. Уже в юном возрасте он мастерски владел мечом, прекрасно стрелял из лука, а с копьем обращался не хуже своих учителей. Короче, это был отважный и умелый воин. Неудивительно, что во время войны Эикё Исогай заслужил немало высоких почестей. Однако позже на дом Кикудзи обрушились всяческие беды и в конце концов он пал, а Исогай оказался без хозяина. Он мог бы легко поступить на службу к другому даймё, однако благородный воин никогда не искал выгоды для себя и предпочел сохранить верность господину и оставить мирские заботы. Исогай обрил голову и стал странствующим монахом. Теперь у него было новое имя – Кувайрё. Да только под коромо монаха продолжало биться отважное сердце воина. Как и прежде он презирал опасности и путешествовал в любое время года по самым неблагополучным землям, проповедуя буддизм. А время-то было лихое. Много бесчинств творилось на дорогах. Для одинокого путника они были вдвойне опасны, будь он хоть трижды монахом.

Вот как-то раз случилось Кувайрё бродить на землях провинции Кай . Однажды темнота застала его в горах вдали от всякого жилья. Пришлось ему заночевать под звездами. Монах улегся на травку и приготовился отойти ко сну. Дорожные неудобства никогда не тяготили Кувайрё, он и голый камень считал подходящей постелью, если ничего лучшего не попадалось, а корень сосны легко заменял ему подушку. Тренированное тело бывшего воина было словно из железа. На погоду – росу, дождь, холод или снег – он просто не обращал внимания.

Едва Кувайрё устроился, как на дорогу вышел человек с топором и большой вязанкой дров за плечами. Он увидел монаха и замер от удивления. Некоторое время они разглядывали друг друга. Потом дровосек сказал:

– Господин, должно быть, вы – человек не робкого десятка, коли устроились спать в таком месте. Здесь вокруг полно призраков. Вы что же, совсем не боитесь мохнатой нечисти?

– Видишь ли, любезный, я всего лишь странствующий монах. Унсуй но рёкаку , как в народе говорят, – «друг воде и облакам». А нечисти я не боюсь, если ты имеешь в виду всяких лис-оборотней и барсуков-мудзина. Зато люблю тихие безлюдные места, подходящие для медитации. Я привык спать под открытым небом. А насчет прочего… Сам понимаешь, монаху нечего беспокоиться за свою жизнь.

– Да уж, – уважительно протянул дровосек, – воистину надо быть смелым человеком, чтобы выбрать такое место для ночлега. Знаете, господин монах, у здешнего перевала очень дурная слава. Слышали, наверное, как говорят: «Благородный муж от опасности держится подальше», вот я и хочу вас предупредить – опасно здесь спать. Дом у меня бедный, да и какой это дом – так, хижина, но все-таки я осмелюсь предложить вам ночлег под крышей. Угостить мне вас, правда, нечем, но хоть переночуете по-людски.

Кажется, дровосек предлагал ночлег от чистого сердца. Кувайрё понравился уважительный тон бедняка и он решил принять его предложение. Новый знакомый повел монаха через лес на склоне, кажется, без всякой тропы, напрямик, причем идти было довольно опасно. Иногда и ногу-то поставить оказывалось некуда – то корни, то обрывы, то нагромождения камней… Впрочем, довольно быстро они выбрались на открытое место.

В небе стояла полная луна. Она хорошо освещала небольшую хижину с соломенной крышей. Сквозь маленькие окошки пробивался свет. Дровосек отвел монаха за угол дома. Здесь из бамбуковых труб текла вода. Видимо, трубы подавали ее из какого-то близкого источника. И хозяин, и его гость омыли ноги. Кувайрё заметил за домом огородик, дальше чернел лес. Ветви деревьев позволяли разглядеть лунные блики, дрожащие в воде недалекого водопада. Похоже, вода падала с очень большой высоты. Отсюда она походила на колышущуюся в лунном свете белую ленту.

Войдя в хижину вслед за своим провожатым, Кувайрё увидел троих мужчин и женщину. Они грели руки возле маленького очага, устроенного прямо в земляном полу. Все низко поклонились монаху и приветствовали его самым учтивым образом. Кувайрё удивило, что бедняки, живущие вдали от людей, знакомы с правилами обхождения. «Хорошие люди, – подумал он, – наверное, кто-то учил их манерам». Он повернулся к дровосеку (остальные называли его арудзи – хозяин) и сказал:

– Сдается мне, не всегда вы были дровосеком. Ваша речь и слова ваших домочадцев более сообразны людям из хорошего общества…

– Вы не ошиблись, господин, – с улыбкой ответил дровосек. – Это сейчас я живу так, как вы видите, однако некогда занимал совсем иное положение. Однако я сам виноват в том, что судьба привела меня в эту хижину. Было время, когда я служил весьма высокопоставленному даймё , и занимал в его окружении не последнее место. Но я слишком любил вино и женщин, а эти пристрастия часто ведут к дурным поступкам. Вот и в моем случае себялюбие привело к падению знатного дома и стало причиной гибели многих людей. Мне пришлось бежать. Теперь вот молюсь, чтобы мне дали возможность искупить причиненное зло и вернуть былое величие дому хозяина, только пока не придумал, как это сделать. Искупаю карму своих ошибок искренним раскаянием, можно сказать, помогаю в меру сил другим несчастным.

Кувайрё приятно было услышать столь правильные речи и он сказал арудзи:

– Друг мой! Мне не раз случалось наблюдать, как беспутные молодые люди годы спустя обращались к благочестию и становились образцами праведной жизни. В священных сутрах сказано, что чем глубже погряз человек во грехах, тем выше может он подняться в праведности силой мудрого намерения. Не сомневаюсь, у тебя доброе сердце, и надеюсь, судьба еще повернется к тебе лучшей стороной. Сегодня ночью я буду молиться, чтобы ты обрел силу и очистил свою карму от груза прежних ошибок.

Вслед за этим Кувайрё пожелал арудзи доброй ночи и тот проводил его в маленькую комнатку, где уже была приготовлена постель. Вскоре обитатели хижины уснули, а монах принялся читать сутры при свете бумажного светильника. Он долго читал и молился, а совсем уже перед сном открыл маленькое оконце, чтобы еще раз полюбоваться дивной красоты видом окрестностей.

Ночь была прекрасна. На небе ни облачка, не ощущалось даже малейшего дуновения ветерка, в ярком лунном свете каждый листок на деревьях отбрасывал четкие черные тени, на траве мерцали крупные капли росы. Неумолчный стрекот ночных цикад только подчеркивал глухой рокот близкого водопада. Шум падающей воды пробудил у Кувайрё жажду и он вспомнил о бамбуковых трубах за домом. Очень тихо, стараясь ничем не потревожить обитателей хижины, Кувайрё сдвинул ширму, отделявшую его комнатенку от большой комнаты, и при свете лампы увидел на полу… пять безголовых тел!

Первое, что пришло ему на ум: в доме совершено чудовищное злодеяние! Но уже в следующий миг бывший самурай заметил, что нигде не видно крови или следов борьбы. Да и по виду тел нельзя было сказать, что головы отрублены. «Так, – подумал он – либо это морок, насланный злыми духами, либо меня занесло в жилище Рокуро-Куби… Помнится, в книге «Сосинки» говорилось, что если найдешь тело Рокуро-Куби без головы, надлежит тут же перенести тело в другое место, тогда голова уже не сможет вернуться на шею. И, как там было дальше… Если голова вернется и не найдет своего тела, она станет биться об пол, громко пыхтеть, скакать, как мяч, и в конце концов умрет. Ладно. Если это жилище Рокуро-Куби, вряд ли они готовят мне что-нибудь приятное, а значит, я буду прав, если последую указаниям мудрой книги».

И вот Кувайрё поднял тело арудзи за ноги и выбросил в окно. Он проверил дверь и обнаружил ее запертой изнутри. Значит, головы местных обитателей выбрались наружу через дымовое отверстие в крыше. Кувайрё тихо открыл дверь, вышел в сад и прислушался. Со стороны близкой рощи доносились голоса. Монах прокрался в тень первых деревьев и затаился, всматриваясь.

Он сразу увидел пропавшие головы. Все пять были здесь. Они перелетали с места на место и разговаривали на лету. Это не мешало им ловко ловить насекомых и рыться под деревьями, отыскивая червяков и личинок. Головы кормились. Голова арудзи перестала жевать и произнесла:

– А этот странствующий монах довольно упитанный! Хороший обед к нам пришел. Зря я разболтался с ним на всякие душещипательные темы. Так бы он уснул и не проснулся, а теперь сидит, сутры читает, душу мою спасает, дурак! Попробуй, возьми его, пока он молится! Правда, до утра недолго, поди, уснул уже. Эй, кто-нибудь, а ну-ка, слетайте, посмотрите, чем занят этот парень!

Женская голова немедленно снялась и легко, словно летучая мышь, метнулась в сторону дома. Вернулась она очень быстро и еще издали истошно закричала:

– Монаха нет в доме! Он ушел! Но он куда-то запрятал тело арудзи, и я его не нашла!

Кувайрё хорошо видел в лунном свете, как лицо арудзи исказила чудовищная гримаса: глаза вылезли на лоб, волосы встали дыбом. Голова жутко заскрежетала зубами, глаза налились кровью, и демон яростно вскричал:

– Проклятый монах! Моё тело нельзя трогать! Я же не смогу вернуться! Что мне – умирать теперь?! Ну, погоди, я доберусь до него! Разорву в клочки! Сожру с потрохами! Эй, смотрите, да вон же он! За деревом прячется! Хватайте!

Головы разом развернулись и вслед за предводителем бросились на Кувайрё. Однако монах уже приготовился к схватке. Он выломал подходящую дубину и принялся от души охаживать злобные головы. Вскоре четыре из них не выдержали и бежали, только арудзи, несмотря на град ударов, раз за разом отчаянно бросался на своего обидчика и в конце концов вцепился мертвой хваткой в рукав монаха. Кувайрё прихватил голову за волосы и пару раз так огрел ее дубиной, что голова взвыла и вскоре перестала дергаться. Похоже, она сдохла. Однако мертвые челюсти так и не разжались и, несмотря на всю свою недюжинную силу, Кувайрё так и не смог оторвать ее от рукава.

Вернувшись в дом, Кувайрё застал там остальных четверых Рокуро-Куби. Они сидели на корточках и держались за свои израненные головы, все-таки сумевшие кое-как прирасти к телам. Завидев в дверях монаха, демоны взвыли и с воплями «Монах! Монах!» выскочили через заднюю дверь и скрылись в лесу.

Небо на востоке окрасилось в рассветные тона. Начинался день. Кувайрё знал, что Рокуро-Куби при солнце бессильны. Он посмотрел на голову, измазанную кровью и глиной, так и болтавшуюся у него на рукаве, и рассмеялся. «Ничего себе, миягэ!» – покачал он головой, собрал нехитрые пожитки и спокойно отправился своей дорогой.

Вскоре он добрался до города Сувы в Синан и зашагал по главной улице, а голова так и болталась у него на рукаве. Первая же встречная женщина вскрикнула и упала в обморок, детишки на улице завизжали и бросились врассыпную, и вообще поднялась немалая суматоха. Появился торитэ (так в те дни называли стражей закона), арестовал монаха и отвел его в тюрьму. Там все решили, что он – убийца, а убитый им человек перед смертью вцепился ему в рукав. Его стали допрашивать. Кувайрё улыбался и молчал. Проведя ночь в тюрьме, наутро он предстал перед судебными чиновниками. Они потребовали объяснить, как получилось, что монах – особа духовного звания – расхаживает по городу с головой убитого им человека, и зачем ему вообще понадобилось цеплять на рукав мертвую голову?

Кувайрё расхохотался, услышав эти вопросы, а потом сказал:

– Господин! Я и не думал цеплять эту голову себе на рукав. Она сама ко мне прицепилась. Но никакого преступления я не совершил. Эта голова принадлежит оборотню. Наоборот, это он напал на меня, а я только защищался… – и он подробно рассказал о том, что с ним случилось, вплоть до схватки с пятью Рокуро-Куби. Заблуждение судейских чиновников по-прежнему представлялось ему забавным.

Однако судьи юмора не оценили. Они решили, что над ними издеваются и, не долго думая, постановили казнить Кувайрё. Приговор не поддержал только один совсем старый судья.

На протяжении всего разбирательства он молчал, но, услышав мнение коллег, поднялся и взял слово.

– Давайте не будем спешить, – степенно предложил он. – Для начала надо бы осмотреть мертвую голову, поскольку до сих пор никто этого не сделал. Если монах говорит правду, голова подтвердит или опровергнет его слова. Принесите голову!

Принесли голову, все еще сжимавшую зубами рукав коромо, сорванного с плеч Кувайрё при аресте, и положили перед судьями. Старый судья внимательно осмотрел ее и обнаружил на затылке несколько красных иероглифов. Он показал их остальным судьям, а затем попросил обратить внимание на то, что голова не была отрублена, так как нет никаких следов меча или ножа. Напротив, было похоже, что голова отделилась от тела, как лист отделяется от дерева, легко и естественно. Внимательно изучив голову, старый судья сказал:

– Я убежден в правдивости слов монаха. Перед нами голова Рокуро-Куби. В книге «Нан хо и буцуси» сказано, что на затылке настоящего Рокуро-Куби всегда присутствуют красные иероглифы. Вот, можете убедиться, они на месте. И мы с вами знаем, что Рокуро-Куби обитают в провинции Кай с давних пор. А вы, господин, – обратился он к Кувайрё, – оказались крепким монахом! Немногие могут похвастаться таким отважным поведением при встрече с Рокуро-Куби. Оно, скорее, присуще воину, а не особе духовного звания. Вряд ли я ошибусь, предположив, что до пострижения вы были самураем?

– Вы угадали, господин, – с поклоном ответил ему Кувайрё. – Прежде чем стать монахом, я служил моему господину, но и тогда не боялся ни людей, ни демонов. В миру я носил имя Исогай Хэйдадзаэмон Такэцура из Кюсю. Возможно, кто-то из вас еще помнит его…

При упоминании этого имени по залу суда прокатился восхищенный ропот. Уже в следующую минуту Кувайрё обнаружил себя не перед судьями, а перед друзьями, и каждый стремился выказать ему свое почтение. Монаха с почестями проводили к дому даймё. Там его приняли со всей возможной любезностью, прекрасно накормили, и даймё преподнес ему дорогой подарок. Покидая Суву, Кувайрё чувствовал себя настолько довольным, насколько дозволено монаху быть довольным в этом бренном мире. Что до головы, то он забрал ее с собой, с улыбкой объяснив любезным хозяевам, что предназначил ее в качестве миягэ.

Пару дней спустя в глухом месте Кувайрё остановил грабитель. Он потребовал, чтобы монах отдал ему свою одежду. Кувайрё спокойно снял коромо и подал грабителю. Только тогда разбойник заметил то, что висело на рукаве. Он был лихой человек, но тут опешил, выронил одежду и отпрянул, а потом закричал:

– Да что ж ты за монах! Ты же хуже меня! Мне случалось убивать людей, но и в мыслях не было прогуливаться с чьей-нибудь головой на рукаве! Похоже, у нас с тобой одинаковое призвание, но ты меня переплюнул! Слушай, отдай ее мне! Я буду людей пугать. Продай, а? Я тебе предлагаю за эту голову целый рё и еще могу свою одежду добавить.

– Ну, если очень хочешь, – отвечал Кувайрё, – можешь забрать голову вместе с моим коромо. Только я должен предупредить тебя. Это не человечья голова. При жизни ее носил на плечах оборотень. Хочешь купить – покупай, только как бы потом у тебя неприятностей не было. Вот, я тебе все рассказал без обмана.

– Ну, ты силён, монах! – восхитился грабитель. – Мало того, что человека угробил, так теперь еще и оборотнем его обзываешь! Ну ладно, я серьезно. Вот тебе деньги, вот моя одежда, забирай, а голову отдай мне. И нечего тут шутки шутить!

– Да я и не думал, – ответил Кувайрё. – Хорошо. Бери голову. Только настоящая-то шутка в том, что ты дурак, братец, если платишь деньги за голову демона! – Кувайрё засмеялся и пошел своей дорогой.

Итак, грабитель заполучил голову и монашеское коромо, и некоторое время выдавал себя за «монаха с оборотнем», пугая людей на дорогах. Однако, добравшись до окрестностей Сувы, он услышал всю историю головы и призадумался. Дух Рокуро-Куби вполне мог доставить ему немало неприятностей. Еще поразмыслив, он решил отнести голову туда, откуда она взялась, и похоронить вместе с телом. Он отыскал в горах Кай хижину Рокуро-Куби, однако она стояла пустой и заброшенной. Тело, конечно, не нашлось. Так что пришлось ему похоронить одну голову в роще перед водопадом. На могиле разбойник поставил надгробье, а по возвращении заказал службу сэгаки за упокой духа Рокуро-Куби.

Те, кто рассказывал мне эту историю, утверждают, что могильный камень Рокуро-Куби, как стали называть его в народе, стоит там и доныне.

Тайна покойника

В провинции Тамба жил некогда богатый торговец по имени Инамурая Гэнсукэ. И была у него дочь, которую звали О-Соно, умница и редкая красавица. Отцу было досадно, что таланты дочери пропадают в глуши, и он решил отправить ее с надежными провожатыми в Киото, чтобы там ей преподали надлежащие манеры и обучили всему, чему учат столичных девиц. О-Соно получила прекрасное образование, а после этого ее выдали замуж за друга отца – торговца по имени Нагарая, с которым она и прожила счастливо почти четыре года. В семье родился сын. Но неожиданно О-Соно заболела и вскоре умерла.

Вечером после похорон маленький сын О-Соно сказал домочадцам, что к нему приходила мама. Он видел ее в комнате наверху. Мама только улыбалась, но ничего не говорила, поэтому он испугался и убежал. Несколько человек из членов семьи поднялись наверх, в комнату О-Соно, и замерли на пороге. В свете маленькой лампадки возле алтаря едва виднелась фигура О-Соно. Она стояла перед комодом, где лежали ее платья и украшения. Чуть лучше вырисовывались голова и плечи молодой женщины, а вот ниже пояса уже почти ничего нельзя было разглядеть. Больше всего это походило на смутное отражение, такое же призрачное, какими бывают тени на воде.

Домашние в страхе покинули комнату умершей. Внизу они стали совещаться. Свекровь О-Соно сказала:

– Все знают, как дороги женщине всякие ее вещицы, а О-Соно была очень привязана к своим украшениям. Не иначе, она вернулась, чтобы еще раз взглянуть на них. Так бывает. Если отнести ее вещи в приходский храм, наверное, дух О-Соно обретет покой.

Все согласились, что сделать это надлежит как можно скорее. И вот на следующее утро комод опустошили и все вещи и украшения О-Соно снесли в храм. Однако это не помогло. Следующей ночью призрак явился снова и опять стоял перед комодом. Так же было и на следующую ночь, и еще на протяжении многих ночей. В доме поселился страх.

Тогда свекровь О-Соно пошла в приходский храм и рассказала священнику обо всем, что происходит в доме. Она просила посоветовать, как избавиться от духа умершей. А надо сказать, что это был храм дзен, и в настоятелях храма ходил мудрейший священник, старый Дайгэн Ошо. Он сказал женщине:

– Я почти уверен, что-то в этом комоде привлекает дух умершей.

– Но мы все внимательно осмотрели, там нет ничего…

– Ладно, – сказал священник, – сегодня я зайду к вам поближе к ночи и сам посмотрю, что там можно сделать. Мне надо побыть в комнате умершей. Но только никто не должен мне мешать. Если надо будет, я вас позову.

Поздним вечером Дайгэн Ошо пришел в дом и поднялся в комнату О-Соно. Он устроился там и стал ждать, читая сутры. Однако ничего не происходило. Наступил час Крысы . Внезапно в комнате возле комода возникла фигура О-Соно. На лице ее явственно отражалось страдание, а глаза неотрывно смотрели на злополучный комод.

Священник прочитал соответствующую моменту молитву и обратился к привидению, назвав его посмертным именем.

– Я пришел помочь вам, – сказал он. – Наверное, в этом комоде скрыто нечто, вызывающее ваше беспокойство. Хотите, я попробую найти это для вас?

Призрак дал согласие едва заметным кивком головы. Священник встал и открыл комод. Как и ожидалось, там было пусто. Он один за другим выдвинул все ящики, внимательно осмотрел их, изучил внутренность комода и не нашел ничего. Однако привидение все так же неотрывно смотрело на комод.

«Что ей там могло понадобиться? – думал священник. – Я уже везде смотрел…» В этот момент он подумал о бумаге, которой выстлано дно ящиков. Ведь под ней тоже что-то можно спрятать. Он снял бумагу с верхнего ящика – ничего; со второго – тоже ничего, и только содрав бумагу с самого нижнего ящика, обнаружил письмо.

– Так вы это искали? – спросил он привидение.

Тень женщины повернула голову и уставилась на письмо в руках священника.

– Хотите, я сожгу его? – спросил он.

Фигура поклонилась, как показалось священнику, с благодарностью.

– Нынче же утром сожгу в храме, – пообещал он. – Можете не беспокоиться, кроме меня никто его не прочтет.

Привидение несколько раз кивнуло. Мертвые губы тронула едва заметная улыбка, и дух исчез.

В небе уже занимался рассвет, когда священник спустился вниз и застал всю семью в сборе. Они с беспокойством ожидали конца его ночного бдения.

– Не беспокойтесь, – сказал он им. – Больше она не придет.

Так и случилось. Больше никто и никогда не видел дух О-Соно. А что же письмо?.. Священник сжег его, как и обещал, тем же утром во дворе храма. Это была простая любовная записка, полученная О-Соно еще в те времена, когда она училась в Киото. Но об этом так никто и не узнал, кроме священника, и тайна покойницы умерла вместе с ним.

О-Юки

Когда-то в провинции Мусаси жили два дровосека: Мосаку и Минокити. К тому времени, о котором я рассказываю, Мосаку успел состариться, а его напарнику Минокити едва исполнилось восемнадцать лет. Каждый день они вместе отправлялись в лес, миль за пять от своей деревни. На пути им предстояло пересекать широкую реку с паромной переправой. Там не раз пытались построить мост, однако его неизменно сносило паводком.

Как-то раз, поздней осенью, по дороге домой они попали в буран. Возле переправы выяснилось, что паромщик уже ушел, оставив лодку на том берегу. Буран основательно выстудил воздух, так что и мысли не возникало переправляться вплавь. Пришлось воспользоваться хижиной паромщика, да и то дровосеки порадовались, что нашлось хоть какое укрытие. В хижине не было ни жаровни, ни очага, чтобы развести огонь. Там вообще с трудом помещались только две циновки. Зато и окна не было, а значит, не дуло. Лесорубы поплотнее закрыли дверь и улеглись спать, накрывшись соломенными матами. Поначалу они даже не особенно мерзли и надеялись, что буран скоро утихнет.

Старик почти сразу заснул, а Минокити долго не спал, прислушиваясь к завыванию ветра за тонкой стеной. Гремела река, снежинки стучали в дверь, хижина вздрагивала и порой начинала раскачиваться, словно легкая джонка на морской волне. Становилось холоднее. И все-таки сон сморил молодого парня.

Неизвестно, сколько прошло времени, но Минокити разбудил снег, падающий на лицо. Дверь хижины оказалась распахнутой настежь, а в дверном проеме маячила смутно видимая фигура женщины в белом.

Миг – и она уже стоит посреди хижины. Склонившись над Мосаку, незнакомка дохнула ему в лицо и дыхание ее было подобно маленькому снежному смерчу. Потом она повернулась к Минокити и склонилась к его изголовью. Парень пытался вскрикнуть, но тело ему не повиновалось, и крик застрял в горле. А незнакомка наклонялась все ниже… вот ее лицо почти коснулось щеки Минокити, и тут она улыбнулась и прошептала:

– Я собиралась обойтись с тобой, как со всеми остальными, но что-то мне тебя жалко стало. Ты молод и красив, Минокити, пожалуй, я не стану губить тебя. Но, смотри, если проболтаешься кому-нибудь хоть словом о том, что видел этой ночью, тебе не жить! Помни, что я сказала!

Женщина выпрямилась, неуловимым движением повернулась и вышла из хижины. Минокити пошевелил рукой, понял, что подвижность вернулась к нему, вскочил и выглянул за дверь. Да только ничего не увидел, кроме летящей в лицо поземки. Он закрыл дверь и положил у порога несколько поленьев, чтобы ветер снова не распахнул ее. Но ведь они и в прошлый раз прикрыли дверь так, что ветер бы с ней не справился… Парень недоумевал: уж не привиделось ли ему странное существо в белом? Может быть, это просто часть сонного видения? Он позвал Мосаку, но старик молчал. Минокити протянул в темноту руку, коснулся лица старого дровосека и вскрикнул. Руку ожгло холодом. Старик был безнадежно мертв, тело его успело окоченеть и покрылось инеем.

К рассвету непогода улеглась. Утром пришел паромщик и нашел в своей хижине бесчувственное тело Минокити рядом с насмерть замерзшим Мосаку. О парне позаботились, отогрели, и вскоре он пришел в себя. Но промерз он изрядно и потом долго болел. Да и смерть старика на него подействовала угнетающе. О том, что привиделось ему в хижине во время бурана, он никому не рассказывал. Поправившись, он вернулся к своему занятию – каждое утро отправлялся в лес, а возвращался уже в сумерках с вязанками дров. Его матушка потом продавала их на рынке.

Прошел год. Однажды зимним вечером Минокити возвращался по обыкновению домой и на дороге нагнал девушку, шедшую в ту же сторону. Он вежливо поприветствовал весьма привлекательную попутчицу, и она ответила таким приятным голосом, будто рядом певчая птица пропела. Раз уж им оказалось по дороге, вскоре они разговорились. Девушка поведала молодому дровосеку, что зовут ее О-Юки , она с недавних пор сирота и теперь идет в Эдо , где у нее оставались какие-то дальние родственники. Может быть, они подыщут для нее место служанки. Минокити уже через пять минут разговора был очарован действительно очень симпатичной спутницей, а чем дальше, тем она казалась ему все более красивой. Краснея, он поинтересовался, не обручили ли ее в детстве родители. В ответ она рассмеялась и сказала, что никогда не была связана никакими обязательствами. И она в свою очередь поинтересовалась, был ли Минокити женат или обручен. Он отвечал, что из родных у него осталась только мать, но и она пока не заводила разговор «о достойной невестке», дескать, рано еще. После этих взаимных признаний молодые люди некоторое время шагали молча, но, как говорит пословица, «при желании глаза говорят не хуже рта». На подходах к деревне Минокити и О-Юки настолько освоились друг с другом, что дровосек предложил девушке переночевать у них в доме. Девица посмущалась немножко, но быстро согласилась и отправилась вслед за ним. Мать Минокити встретила незнакомку приветливо, покормила ее горячим ужином и сама не заметила, как буквально влюбилась в скромную красивую девушку. Она принялась уговаривать О-Юки погостить у них еще, поскольку в Эдо спешить той было незачем. Так и получилось, что О-Юки вообще не пошла дальше, а осталась в доме Минокити, поскольку его мать нашла-таки себе «достойную невестку».

Она и правда оказалась хорошей невесткой. Когда спустя пять лет мать Минокити умирала, перед смертью она благодарила жену сына. О-Юки родила мужу десятерых детей, мальчиков и девочек, все оказались красивыми и отличались удивительно белой кожей.

Соседи не могли надивиться на О-Юки. В то время как другие женщины в деревне старели рано, О-Юки, даже став матерью десятерых детей, выглядела такой же молодой и красивой, как и в тот день, когда впервые пришла в деревню.

Как-то раз, когда дети уже спали, О-Юки шила при свете лампы. Минокити долго смотрел на нее, а потом сказал:

– Знаешь, смотрю я, как ты шьешь, и вспоминаю один случай… Мне тогда было лет восемнадцать. Я встретил женщину, очень похожую на тебя. И у нее была такая же белая кожа…

– И где же ты ее встретил? – спросила О-Юки, не поднимая глаз от работы. – Расскажи…

И Минокити рассказал жене о той ужасной ночи в хижине паромщика, о том, как Белая Женщина шептала, склонившись над ним, о смерти старого Мосаку.

– То ли во сне, то ли наяву, но это был единственный раз, когда я видел существо, столь же прекрасное, как ты. Я теперь понимаю, она не была человеком. Я очень испугался тогда. Она была такой белой! Настоящая Снежная Женщина!

О-Юки бросила шитье, встала, подошла к Минокити и неожиданно закричала ему в лицо:

– Это была я, я, я! Я, Юки! И я предупреждала, что тебе не жить, если ты скажешь кому-нибудь хоть слово! Только ради детей я оставлю тебе жизнь. Но берегись! Если ты хоть раз дашь им повод пожаловаться на тебя, я разделаюсь с тобой так, как ты заслужил!

Голос ее стал тонким, как свист ветра, кожа засияла ослепительно, вся она походила теперь на белый морозный туман, и этот туман закрутился белым смерчем, взвился к потолочной балке и втянулся в дымовое отверстие. Больше никто и никогда не видел белокожую О-Юки.

История Аояги

Во времена Буммэй (1469–1486) провинцией Ното правил господин Хатакэяма Ёсимун. Среди прочих ему служил молодой самурай Томотада. Родом он был из Этидзена , а во дворец даймё Ното его взяли на воспитание еще ребенком. Образование он получил прекрасное и разностороннее, так что из него со временем получился ученый молодой человек и хороший воин. Эти качества снискали ему благорасположение господина Ното. А если еще добавить, что юноша был наделен легким, общительным характером, обходительностью, и обладал и красивой внешностью, неудивительно, что и окружающие в нем души не чаяли.

Томотаде было около двадцати лет, когда его отправили с секретным поручением к великому даймё Киото, родичу Хатакэямы Ёсимуна. Путь его лежал через Этидзен, и молодой самурай испросил разрешение навестить недавно овдовевшую мать. Ему милостиво позволили это сделать.

Томотада отправился в дорогу в самое холодное время года. Тропы замело так, что даже лошади самурая, сильному, благородному животному, приходилось нелегко. Поэтому двигались они не быстро. Вокруг простиралась безлюдная гористая местность. Селения здесь встречались редко и далеко отстояли друг от друга. И вот случилось так, что на второй день путешествия, после многочасовой утомительной езды Томотада с тревогой понял, что до намеченного ночлега ему засветло не добраться. К тому же надвигался буран. Лошадь его совсем измучилась. Порывы ветра становились все злее. Быстро холодало. Тут-то он и увидел на склоне ближней горы, поросшей ивняком, бедный деревенский домик. Решение пришло само собой. С трудом заставив уставшее животное двигаться, Томотада добрался до жилья и решительно постучал в наружную дверь. Все здешние дома строились с тамбуром для защиты от ветра и зимних холодов.

Открыла ему старая женщина. При виде молодого красивого путника она всплеснула руками и запричитала:

– Ах, господин! Да как же вы… Да в такую-то погоду! Один совсем… Пожалуйте в дом скорее.

Томотада отвел лошадь в сарай позади дома, вошел и застал внутри старика и девушку. Они грелись у очага, в котором горели бамбуковые дрова. Самурая с почтением пригласили к огню, и старики бросились разогревать сакэ и готовить нехитрую еду. Девушка скрылась за ширмой. Томотада успел заметить, что была она просто красавицей, несмотря на самую затрапезную одежду и длинные волосы, не прибранные в прическу. Пожалуй, он удивился: что это такой красивой девушке делать в столь безлюдном месте в бедном доме?

Старик-хозяин с почтением обратился к нему:

– Добрый господин! Ближайшая деревня далеко от нас, а снегопад все сильнее. Дорогу совсем перемело. Заклинаю вас не идти в горы на ночь глядя. Конечно, моя лачуга недостойна вашей милости, да и удобств у нас никаких, но даже под этой жалкой крышей все-таки лучше, чем в горах. Не побрезгуйте нашим гостеприимством. О вашей лошади я позабочусь.

Томотада, не раздумывая, принял приглашение. Немалую роль в его решении сыграло и желание поближе познакомиться со здешней красавицей. Его пригласили за стол, и девушка тут же появилась из-за ширмы, чтобы подать гостю сакэ. Она успела переодеться в довольно грубо сшитое, но опрятное домотканое платье, и причесаться. Она подошла к молодому человеку, наклонилась, чтобы налить ему сакэ, и он поразился еще больше. Определенно, ему не доводилось еще встречать такую красивую девушку. А как изящно она двигалась! Но тут старики опять принялись извиняться.

– Господин! Это наша дочь Аояги . Она выросла здесь, в горах, и понятия не имеет о благородном обхождении. Вы уж нас простите. Она не виновата, что выросла такой глупой и невежественной.

Томотада заверил их, что и думать не думал встретить в такой глуши столько заботы и очарования. Говоря это, он не сводил с девушки глаз, забыв про еду и сакэ. Мать Аояги истолковала его промедление по-своему.

– Добрый господин! – сокрушенно заговорила она. – Конечно, недостойно предлагать вам грубую крестьянскую еду, но другой у нас нет, а вы озябли и устали в дороге. Вам надо подкрепиться. Вы уж не побрезгуйте, пожалуйста, отведайте хотя бы немного.

Томотада спохватился и, чтобы уважить милых стариков, поел и выпил сакэ. Девушка поглядывала на него и каждый раз при этом краснела. Томотада почувствовал, что еще немного и он совсем потеряет голову. Он заговорил с Аояги и нашел, что речь ее столь же сладостна, как и внешность. Да, наверное, она могла вырасти и в горах, но тогда ее родители должны быть людьми высокого происхождения, ибо в словах и жестах Аояги ничуть не уступала столичным высокородным девицам. Кто-то же должен был ей все это преподать… Томотада решился еще на одну проверку и неожиданно обратился к Аояги со стихами, в которые постарался вложить одновременно и свое восхищение, и вопрос, не дававший ему покоя.

Озабоченный, я отправился в горы по делам

И неожиданно встретил дивный цветок.

Теперь, забыв о делах, сижу и гадаю:

Отчего на бледном рассветном небе

Рдеют такие изумительные облака?

Этого я не знаю.

Аояги тоже ответила стихами, и при этом ни на миг не замешкалась:

Если прикрою лицо рукавом на рассвете,

Может, мой господин задержится немного?

Вот теперь молодой самурай был уверен, что во всем мире едва ли отыщется девушка красивее и умнее Аояги, а если она будет принадлежать ему – это и вовсе предел мечтаний! Внутренний голос просто вопил: «Не пройди мимо! Эту удачу даровали тебе всеблагие боги!». Одним словом, он был околдован до такой степени, что тут же попросил стариков отдать дочь ему в жены. Томотада назвал им свое имя и рассказал, какое положение занимает при дворе даймё Ното.

Бедные крестьяне были потрясены. Они опять без конца кланялись, а потом глава семейства обратился к гостю с такими словами:

– Благородный господин! Вы – человек очень высокого положения и, как я думаю, вас ждет еще более значительная судьба. Вы и так явили нам великую милость, даже не знаем, как вас благодарить. Но чтобы дочке нашей, деревенской девочке без образования и воспитания, становиться женой благородного самурая – это дело немыслимое. Тут и говорить не о чем. Ежели она вам приглянулась, и вы готовы снизойти к ее простоте и низкому происхождению, так забирайте ее, конечно, и поступайте с ней, как заблагорассудится вашей милости.

К утру буран стих. На востоке разгорался новый день. Даже если бы рукав Аояги перестал скрывать от влюбленного самурая девичий румянец, он больше не мог медлить. Но и расстаться с девушкой для него было немыслимо. Собравшись в дорогу, Томотада снова обратился к родителям Аояги.

– Почтенные! – сказал он. – Вы и так много сделали для меня. Было бы неблагодарным просить у вас большего. И все же я снова прошу отдать вашу дочь мне в жены. Я не могу расстаться с ней. Если она вдруг решит отправиться со мной вместе, отпустите ее. Мне не нужно никакое приданое. А я всегда буду почитать вас как своих родителей. Мне нечего особенно предложить вам, и все же прошу принять мое скромное подношение в благодарность за ваше гостеприимство. – С этими словами он положил на стол кошелек с золотом.

Старик-хозяин опять долго кланялся, однако решительно отодвинул дорогой подарок.

– Добрый господин! – сказал он. – Зачем нам золото? В наших диких краях на него и купить-то нечего. Да и не нужно нам ничего. А вам в дороге оно очень даже может пригодиться. Что же до вашей просьбы, так ведь мы уже все решили… Она ваша. Это и ее решение тоже. Она готова следовать за вами хоть на край света и служить вам до тех пор, пока вы того хотите. Не думайте больше об этом. К нашему великому сожалению, она не принесет вам никакого приданого, у нее его просто нет. Вы же видите, годы наши сочтены, скоро нам так и так пришлось бы расстаться с дочерью, а тут судьба оказалась к нам столь благосклонна, что осчастливила вашим появлением. Мы рады, что все так сложилось, и что вы хотите забрать ее с собой прямо сейчас.

Напрасно Томотада пытался убедить стариков принять подношение. Похоже, деньги их совсем не интересовали в отличие от судьбы дочери, которую они столь доверчиво решили вверить его попечению. Так что молодой самурай посадил свое сокровище на коня перед собой и самым сердечным образом попрощался до поры с душевными стариками.

– Добрый господин! – ответил старик. – Это мы должны благодарить тебя всю оставшуюся жизнь. Мы уверены, ты не обидишь нашу дочь, так что мы за нее не беспокоимся и с легким сердцем поручаем ее твоим заботам.

[Далее в японском оригинале то ли пропуск, то ли разрыв. Автор больше не вспоминает ни о судьбе родителей Аояги, ни о матери Томотады, ни о даймё Ното. Может, рассказчику наскучило его собственное повествование, и он решил поторопить события, стремясь к завершению этой поразительной истории, а может, это простая небрежность. Как бы там ни было, я не рискну заполнять этот досадный пробел или исправлять ошибки сюжета, а только лишь попытаюсь дать несколько пояснений, без которых до финала никак не добраться. Итак, видимо, Томотада опрометчиво отправился вместе с Аояги в Киото, чем навлек на себя множество неприятностей. К сожалению, мы ничего не знаем о том, где они поселились по приезде.]

По обычаям того времени самурай не мог жениться без разрешения своего господина, а получить такое разрешение Томотада никак не мог, пока не будут закончены его дела в Киото. Конечно, у него были основания опасаться, что потрясающая красота Аояги неизбежно привлечет к себе внимание, а тогда ведь ее могут и отобрать у него. Поэтому по приезде в Киото он постарался упрятать ее подальше от любопытных глаз. И все же один из подданных господина Хосокавы однажды увидел Аояги, выведал о ее отношениях с Томотадой и рассказал о них даймё. Молодой принц, даймё Киото, был большим любителем хорошеньких девиц. Неудивительно, что он тут же отдал приказ доставить Аояги к нему, и приказ, конечно же, был выполнен без промедления.

Нечего и говорить, что Томотада был крайне опечален. Да только сделать-то он ничего не мог. Его господин был далеко, а сейчас он был полностью во власти другого господина, настолько могущественного, что не простому самураю обсуждать его приказы. К тому же в своих бедах Томотада сам был виноват. Воину его положения не пристало вступать в тайные связи с женщинами низкого происхождения. Оставалась последняя надежда на то, что Аояги сможет и захочет вырваться из покоев даймё и вернется к нему. А там они уедут… После долгих раздумий Томотада решился написать своей избраннице. Конечно, риск был немалый. Попади записка в руки даймё, самураю несдобровать. Любая связь с одной из обитательниц дворца считалась непростительным оскорблением. И все же он рискнул. Письмо было составлено по канонам китайского стихосложения и состояло всего лишь из двадцати восьми иероглифов, но их хватило молодому влюбленному, чтобы выразить всю глубину своего чувства и всю горечь потери .

Молодой властитель теперь рядом с моей жемчужиной,

И рукав ее увлажнился от слез!

Но власть господина,

Велика, как горы,

А страсть глубока, как океан.

Оттого мой удел – брести одиноко по жизни.

Письмо было отправлено, но тем же вечером Томотаду вызвали во дворец. Это могло означать только одно: послание перехвачено, даймё ознакомлен с ним, и теперь молодого человека ждет суровое наказание.

«Сейчас он прикажет меня казнить, – думал Томотада, – ну и пусть. Зачем мне жизнь без Аояги? А если меня ждет смерть, то терять мне нечего, я убью Хосокаву!» Он сунул меч за пояс и отправился во дворец.

В зале для приемов на возвышении сидел принц Хосокава. Вокруг стояли знатные самураи в церемониальных головных уборах и дорогих одеждах. Они были безмолвны и неподвижны, как изваяния. Когда Томотада приблизился к помосту, чтобы отдать подобающий поклон правителю, тишина в зале показалась ему зловещей. «Не иначе как затишье перед бурей», – подумал он. Но тут господин Хосокава внезапно спустился с помоста, подошел к молодому самураю и взял его за рукав. Потрясенный Томотада услышал, как принц повторяет его стихи, и глаза правителя при этом увлажнились!

– Раз вы так любите друг друга, – торжественно произнес даймё Киото, – я возьму на себя обязанности моего дорогого родственника, господина Ното, и дам вам разрешение на свадьбу. Приказываю отпраздновать ее прямо сейчас, передо мной. Гости ждут, подарки приготовлены.

По его знаку ширмы, скрывающие соседнее помещение, мгновенно отодвинули, и Томотада не поверил своим глазам: в соседнем зале собрались сановники в парадных одеждах, а среди них стояла его Аояги в брачном уборе!

Итак, возлюбленную вернули ему, и не только вернули, но и закатили веселую пышную свадьбу. Молодой паре принц лично преподнес ценные подарки, а от него постарались не отстать и другие члены правящего дома.

* * *

Пять лет молодые прожили вместе в довольстве и согласии. Но однажды утром, посреди разговора с мужем о каких-то домашних делах, Аояги вдруг вскрикнула, страшно побледнела и замерла. Несколько секунд спустя она еле слышно вымолвила:

– Прости, дорогой, я не смогла сдержаться, мне было очень больно. Мой супруг, мой драгоценный муж, видно, наш счастливый брак определен нашей кармой не только в этом, но и в прошлых воплощениях. Я очень надеюсь, что и в будущих рождениях мы будем вместе. Но здесь и сейчас пришла пора расставаться. Очень прошу тебя, прочти для меня нембуцу , потому что я умираю!

– Ну что за странные фантазии! – вскричал ошеломленный Томотада. – Подумаешь, нехорошо стало! Надо полежать, отдохнуть, и все пройдет.

– Нет, – тихим, но твердым голосом произнесла Аояги. – Я действительно умираю. Теперь нет смысла скрывать от тебя правду. Послушай, я не человек и человеком никогда не была. Я – ива, дух дерева. Душа дерева – моя душа, сердце дерева – мое сердце, живительные соки в стволе ивы – моя жизнь. В этот страшный миг кто-то рубит мое дерево – и я должна умереть. Я даже плакать не могу, сил нет. Скорее, скорее читай нембуцу! Скорее, прошу тебя!

Она еще раз вскрикнула словно от нестерпимой боли, склонила голову и попыталась закрыться широким рукавом. В тот же миг контуры ее фигуры начали терять четкость, вся она словно опадала… Томотада бросился вперед, хотел поддержать жену, но было поздно! Нечего было поддерживать. На циновках лежала только одежда и заколки для волос. Тело чудесного существа исчезло.

Томотада обрил голову, принял буддистские обеты и стал странствующим монахом. Он обошел все провинции империи, и во всех святых местах, где ему случалось останавливаться, заказывал заупокойные службы по Аояги. Он даже отправился по той же дороге в Этидзен, намереваясь отыскать дом родителей своей возлюбленной, но не нашел ни следа бедного строения. И ничто вокруг не говорило, что когда-то здесь стояло человеческое жилье. Разве что пни трех ив указывали на то, что человек все же бывал здесь. Три пня… Две старых ивы и одна молодая… Деревья срубили задолго до его прихода.

Рядом с этими пнями Томотада поставил надгробье, покрытое священными сутрами, и отслужил множество служб во имя душ Аояги и ее родителей.

Дзюроку сакура

Усо но ёна –

Дзюроку дзакура сакиникэри!

(непереводимая игра слов)

В провинции Йо есть область Вакегори, известная тем, что на ее земле растет знаменитое старое вишневое дерево. У него даже имя есть: Дзюроку сакура или Вишня шестнадцатого дня. Название оно получило из-за того, что каждый год цветет строго на шестнадцатый день первого месяца (по старому лунному календарю). Обычно вишни ждут весеннего тепла, а вот Дзюроку сакура пробуждается к новой жизни неизменно в самые холода. Впрочем, дело тут не в прихоти старого дерева, а в том, что в нем живет дух человека.

Он был самураем из Йо, а дерево росло в его саду, и цвело в самое обычное время, как и все прочие вишни, – в конце марта или в начале апреля. Под этим деревом он играл, когда был ребенком, а его родители, деды и прадеды, на протяжении ста лет развешивали на ветвях вишни яркие полоски цветной бумаги со стихами и молитвами. Он прожил очень долгую жизнь, пережил всех своих детей и, в конце концов, в мире для него не осталось ничего, достойного любви – только это дерево. И вот однажды летом оно вдруг засохло и умерло!

Старый самурай несказанно сокрушался по дереву. Добрые соседи нашли для него молодое красивое деревце и даже посадили ему в утешение. Он поблагодарил соседей, делая вид, что рад подарку. Но в сердце у него была только боль – он любил старое дерево так, что эту потерю ничем нельзя было возместить.

Но однажды он понял, как можно спасти погибшее дерево (и случилось это как раз на шестнадцатый день первого месяца).

Он пошел в сад, склонился перед засохшим стволом и обратился к нему с такими словами:

– Умоляю тебя: оживи и цвети снова, ибо я хочу умереть вместо тебя.

[Люди верят, что можно отдать жизнь другому человеку или существу (а почему бы и не дереву?...) по милости богов. Такая жизнь, переданная другому, называется мигавари ни тацу, т.е. жизнь взамен.]

Старый самурай расстелил под деревом белое покрывало, принял соответствующую позу и совершил харакири.

Дух его вошел в дерево, и в тот же час оно зацвело.

С тех пор каждый год оно так и цветет в шестнадцатый день первого месяца, несмотря на то, что вокруг лежит снег.

Сон Акиносукэ

В провинции Ямато , в местности, носившей название Тоичи, жил некогда госи по имени Мията Акиносукэ. [Здесь надобно заметить, что в средневековой Японии существовала особая социальная группа солдат-крестьян-собственников, примерно соответствующая по положению в обществе английским йоменам. Вот их-то и называли госи.]

В саду Акиносукэ рос огромный кедр; в тени его ветвей Мията любил отдыхать в жаркие дни. Как-то раз, ближе к вечеру, он сидел под этим деревом в компании двух друзей, таких же госи. Они неторопливо беседовали, попивая вино, как вдруг Мияту стала одолевать странная сонливость. Бороться с ней было совершенно невозможно, и в конце концов Мията попросил друзей простить его: он немножко вздремнет, а они пусть продолжают беседу. Он улегся у подножия кедра, мгновенно заснул и увидел сон.

Снилось ему, что с близкого холма спускается роскошная процессия, будто к его дому приближается, по меньшей мере, свита даймё. Конечно, он встал, чтобы посмотреть на столь редкое явление. Ох и большая это была процессия – ничего подобного ему раньше видеть не приходилось. Во главе ее шли молодые люди в роскошных одеждах, а за ними двигался госё гурума – лакированный паланкин на колесах, убранный ярким синим шёлком. Процессия направлялась прямо к нему и остановилась в нескольких футах от кедра. Вперед вышел очень богато одетый человек – сразу видно, знатный сановник, – приблизился к Акиносукэ, отдал ему глубокий поклон и сказал:

– Почтенный господин! Перед вами кэрай Кокуо Токио . Мой господин приказал приветствовать вас от его достойного имени. С этого момента я полностью в вашем распоряжении. Еще он повелел мне пригласить вас к нему во дворец. Паланкин прислан за вами. Соблаговолите занять место в нем.

Акиносукэ хотел ответить соответствующим образом, однако от волнения не мог говорить. Он вообще чувствовал себя так, словно лишился воли и мог делать только то, что ему говорили. Он сел в паланкин, кэрай устроился рядом с ним, подал знак, возницы подобрали шелковые постромки, развернули паланкин на юг, и вся процессия тронулась в обратный путь.

К большому изумлению Акиносукэ путешествие продолжалось совсем недолго. Вскоре паланкин остановился перед громадными двухэтажными воротами (ромори) в китайском стиле. Акиносукэ не мог припомнить, чтобы раньше видел в окрестностях что-либо подобное. Кэрай вышел из паланкина.

– Я должен объявить о вашем прибытии, – сказал он и исчез.

Спустя недолгое время из ворот вышли двое благородного вида мужчин в облачениях из пурпурного шелка и высоких шапках, указывающих на важное положение. Они вежливо приветствовали Акиносукэ, помогли ему выйти из паланкина и повели сначала через высоченные ворота, а потом по обширному саду к дворцу невероятных размеров. Казалось, его фасад тянется в обе стороны на целую милю. Акиносукэ провели в покои, поразившие его размером и роскошью. Сопровождающие почтительно застыли поодаль, а миловидные служанки тут же подали угощения. Акиносукэ отведал того и другого, а потом к нему обратились двое благородных мужей в пурпурных облачениях. Они говорили строго поочередно, как и предписывал дворцовый этикет.

– Наша почетная обязанность, – заявил один,

– … назвать причину вашего вызова во дворец правителя, – продолжил другой.

– Наш господин желает сделать вас своим приемным сыном…

– … и повелевает вам безотлагательно жениться на его дочери, принцессе.

– Свадьба состоится сегодня. Сейчас мы отведем вас в приемный покой...

– … его величество уже ждет.

– Но прежде вам надлежит принять вид, подобающий предстоящей церемонии .

Сопровождающие подошли к стенной нише, открыли большой золотой сундук и принялись доставать из него разные богатые одеяния, разукрашенные пояса и высокие головные уборы.

Акиносукэ пришлось облачиться в эти роскошные наряды, и он стал выглядеть как настоящий жених принцессы. Затем его сопроводили в зал приемов, и там он, наконец, увидел Кокуо Токио, сидящего на возвышении, и облаченного, как и подобало, в желтые шелка. Справа и слева от помоста в строгом порядке располагалось множество сановников, неподвижных и блистательных, словно статуи в храме. Акиносукэ приблизился и приветствовал владыку, трижды простершись перед ним ниц. Владыка благосклонно покивал ему.

– Тебя уже известили о причине вызова к нам во дворец? – поинтересовался он. – Мы решили, что ты станешь мужем нашей единственной дочери. Свадебная церемония сейчас начнется.

В тот же миг под веселую музыку появилось множество прекрасных дам. Они проводили Акиносукэ в зал, где ждала его невеста. Места здесь было предостаточно, и все же гостям, собравшимся на свадебную церемонию, пришлось потесниться, чтобы в зал могли войти все желающие. Акиносукэ поднялся на возвышение и сел напротив невесты. Все присутствующие склонили головы в знак почтения. Наконец-то жених смог взглянуть на свою суженую. Она была прекрасна, как небожительница, и одежды были ей под стать; цветом они напоминали летнее небо.

Началась свадьба и прошла она среди великой радости и всеобщего ликования.

Молодую пару проводили в отведенные им покои в другой части дворца, и там они получили очередные поздравления от многих благородных людей и несметное множество свадебных даров.

Спустя несколько дней владыка снова призвал Акиносукэ в тронный зал. Приняли его еще более радушно.

– На юго-востоке наших владений есть остров Райсю, – сказал Акиносукэ тесть. – Назначаем тебя губернатором острова. Он населен верными, благонадежными людьми, но до сих пор никто не удосужился привести их законы в соответствие с законами Токио, так что они живут по своим старым обычаям. Тебе вменяется в обязанности по возможности сделать их жизнь лучше, а для этого следует править мудро. Все необходимое для твоего путешествия уже готово. Можешь отправляться на Райсю хоть сейчас.

И вот Акиносукэ с молодой женой в сопровождении свиты отбыли из дворца Токио, поднялись на борт большого корабля и с попутным ветром вскоре благополучно прибыли на Райсю. Все население острова высыпало на берег, чтобы приветствовать молодого правителя.

Акиносукэ без промедления приступил к своим новым обязанностям. Впрочем, ничего сложного в них не было. Первые три года ушли у него, главным образом, на то, чтобы установить на острове справедливые и мудрые законы, но у него оказались хорошие советники, и с их помощью работа спорилась. Потом, когда жизнь устоялась, основными его обязанностями стало проведение церемоний и ритуалов, предписанных древними традициями. Земли острова издавна славились плодородием, нужды никто не испытывал, болезней здесь тоже не знали, а люди были настолько благочестивы, что закон нарушался крайне редко. На протяжении более чем двадцатилетнего правления ничто не омрачало жизнь Акиносукэ, и она проходила в радости и довольстве.

Однако на двадцать четвертом году пребывания в должности его постигло великое несчастье. Жена, к тому времени родившая ему пятерых сыновей и двух дочерей, заболела и умерла. Ее похоронили с великими почестями на вершине красивого холма, и на могиле воздвигли прекрасное надгробье. Однако ничто не могло теперь утешить Акиносукэ. Со смертью жены жизнь потеряла для него всякую прелесть.

Закончился траур и на Райсю прибыл из дворца Токио посланник. Он доставил Акиносукэ слова утешения, а потом произнес официальным тоном:

– Наш почтеннейший господин, владыка Токио, приказал мне передать вам буквально следующее: «Теперь ты вернешься в свою страну. О семерых внуках владыки позаботятся. Их судьба больше не должна тебя волновать».

Получив приказ, Акиносукэ стал готовиться к отъезду. Он уладил все дела, провел церемонию прощания со своими советниками и сановниками двора и с большими почестями был сопровожден в порт. Там он взошел на борт корабля, присланного за ним. Корабль отчалил, поднял паруса и ушел в синее море, широко раскинувшееся под синим-синим небом. Скоро и очертания острова Райсю за кормой посинели, потом стали туманно-серыми, а потом и вовсе исчезли навсегда… И Акиносукэ проснулся под своим кедровым деревом!

Некоторое время он ошеломленно тряс головой, потом его взгляд остановился на друзьях, с которыми он совсем недавно – недавно?! – пил вино и весело разговаривал. Они и сейчас продолжали разговор, причем он помнил, о чем они говорили. Он растерянно уставился на них и громко воскликнул: «Как странно!»

– Да ты ведь спал, Акиносукэ! – сказал один из них. – И что такого странного тебе приснилось?

Он рассказал друзьям о том, что видел во сне: о царстве Токио, о долгой жизни на Райсю, чем поразил их необычайно. Ведь он спал на их глазах не более нескольких минут.

– Воистину, тебе привиделись странные вещи, – сказал один из них. – Только и мы видели кое-что странное, пока ты дремал. У самого твоего лица все время порхала маленькая желтая бабочка. Мы с нее глаз не спускали. Она все вилась вокруг тебя, а потом села возле корней кедра. Почти сразу из-под корней выполз здоровенный муравей, схватил ее и утащил в нору. А совсем перед тем как тебе проснуться, бабочка снова вылетела из норы и опять принялась порхать у тебя перед носом. А потом внезапно исчезла, и мы понятия не имеем, куда она подевалась.

– Может, бабочка – это душа Акиносукэ? – предположил другой госи, – мне кажется, я видел, как она залетела к нему в рот. Но даже если и так, как можно объяснить этот странный сон?

– Тут все дело в муравьях, – заявил первый приятель. – Муравьи – вообще чудные существа… Может, они и вовсе духи? Как бы то ни было, а где-то здесь у них должно быть гнездо.

– Так давайте посмотрим! – воскликнул Акиносукэ и отправился за лопатой. Разговоры о бабочках и муравьях почему-то сильно его взволновали.

Стоило им начать копать, как выяснилось, что вся земля под кедром изрыта муравьиными ходами, а сами муравьи отличаются удивительно крупными размерами. Подземный муравейник состоял из множества хрупких конструкций, для постройки которых муравьи использовали соломинки, кедровую хвою и глину. Все это очень напоминало большой город в миниатюре. В самом центре муравейника множество муравьев поменьше так и роились вокруг одного огромного муравья с желтоватыми крыльями и длинной черной головой, похожей на шапку царедворца.

– Так это же владыка из моего сна! – воскликнул пораженный Акиносукэ. – А вот и дворец Токио!.. Поразительно! Но тогда остров Райсю должен находиться к юго-востоку от него, значит, слева от большого корня. Да! Так вот же он! Но, значит, должен быть и холм с могилой принцессы…

Он долго искал, осторожно ползая у подножия кедра, и наконец нашел крохотную насыпь, на вершине которой был укреплен маленький камешек, обточенный водой. Формой он сильно напоминал традиционное буддистское надгробье. Акиносукэ поворошил землю и нашел под камнем мертвую муравьиную королеву.

Рики-Бака

Жил человек по имени Рики, что значит «Сила», но люди называли его Рики-Простак, а то и вовсе Рики-Дурак – «Рики-Бака», потому что он как был ребенком, так и остался. Правда, его жалели и даже не особенно ругали, когда он однажды поджег дом – просто поднес спичку к москитной сетке, а потом хлопал в ладоши, глядя как пламя уничтожает постройку. К шестнадцати годам это был рослый, сильный парень, а вот разум его оставался разумом двухлетнего ребенка; наверное, поэтому Рики любил играть с маленькими детьми. Дети постарше, пяти-семилетние, играть с ним не хотели – ведь он не мог запомнить ни правил игры, ни считалок, ни дразнилок. Рики не расставался со своей любимой игрушкой, старой метлой. Оседлав ее с утра, он мог целый день скакать на этой неказистой лошадке по холму перед моим домом, и время от времени разражался звонким счастливым смехом. Но, в конце концов, шум стал мне досаждать, и я посоветовал ему найти другое место для игр. Он выслушал меня, раскрыв рот, поклонился и, понурившись, поплелся прочь, волоча метлу за собой. Он вообще был на редкость безобиден, так что жаловаться на него было особенно не за что, если, конечно, убирать спички подальше. Собственно говоря, на улице он мало чем отличался от курицы или собаки, и когда однажды Рики-Бака исчез куда-то, я по нему не скучал. Прошло немало времени, прежде чем случай напомнил о нем.

Однажды мне повстречался дровосек, снабжавший нашу округу дровами.

– Вы случайно не знаете, что стало с Рики? – спросил я, вспомнив, что Рики частенько помогал ему таскать вязанки из леса.

– А-а, Рики-Бака… – протянул в ответ старик. – Бедный Рики помер, да, помер, поди, уже год тому. Вот вдруг взял и помер. Лекарь сказал, что у него в голове какая-то болезнь была. А вы разве не слышали эту странную историю про бедного Рики? – И он, не дожидаясь ответа, стал рассказывать.

Когда Рики умер, его мать написала у него на ладони левой руки «Рики» китайскими иероглифами, а «Бака» – на японский манер. И она очень много молилась, прося у богов для своего сына более счастливого перерождения.

И вот около трех месяцев назад в резиденции почтенного Нанигаси-сама в Кодзимати родился мальчик. На его левой ручонке были отчетливо заметны иероглифы, складывавшиеся в имя «Рики-Бака». Домашние тут же поняли, что не обошлось без чьих-то горячих молитв, и взялись за розыски. Наконец торговец овощами поведал им, что в квартале Усигомэ жил дурачок по имени Рики-Бака, умерший как раз прошлой осенью. Почтенный Нанигаси-сама тут же послал двоих слуг на розыски матери Рики.

Слуги исполнили поручение господина, нашли бедную женщину и рассказали ей о ребенке. Она очень радовалась, оно и понятно – дом Нанигаси богатый, а хозяин занимает видное положение. Но слуги добавили, что семья господина очень сердится из-за слова «Бака» на ручке ребенка.

– Почтенная, – спросили у нее слуги, – а где похоронен ваш сын?

– Я похоронила его на кладбище Дзендодзи, – честно ответила женщина.

– Мы просим, уважаемая, – почтительно обратились к ней слуги, – дайте нам немного земли с могилы вашего сына.

Женщина отвела их к храму Дзендодзи и показала могилу Рики. Слуги взяли немного земли с могилы, завернули в фуросики , дали матери Рики десять йен и ушли.

– А зачем им понадобилась могильная земля? – спросил я старика.

– Ну как же! – воскликнул он. – Вы же понимаете, негоже ребенку расти с таким именем на руке. А никак по-другому эти иероглифы не убрать. Они ведь от рождения у мальчонки появились. Есть только один способ: надо натереть ему ладошку землей с могилы того, кем мальчик был в прошлом рождении.

Химавэри

На лесистом холме за домом мы с Робертом ищем ведьмины круги . Роберт – восьмилетний парень, умный и серьезный, мне еще семи нет, поэтому я, конечно, смотрю на него с обожанием. Стоит жаркий августовский день, и прогретый воздух пропах сосновой смолой.

Ни одного ведьминого круга нам не попалось, зато в высокой траве было полно шишек. Я рассказываю Роберту старую уэльскую легенду о человеке, который улегся спать прямо внутри ведьминого круга, да и пропал на целых семь лет, а когда друзья освободили его от чар, все равно всю оставшуюся жизнь ничего не ел и молчал.

– Ну да, – важно кивает Роберт, – они едят только кончики хвойных иголок.

– Кто?!

– Как кто? Феи, конечно, – отвечает Роберт.

Откровение повергает меня в благоговейный трепет… Но тут Роберт внезапно кричит:

– Эй, смотри-ка! Там бродячий музыкант! Он к дому идет!

Это был какой-то неправильный музыкант, во всяком случае, в книжках они не такие. Я же видел: там они седые, благообразные… а этот – крепкий, загорелый, растрепанный бродяга с черными блестящими глазами под густыми черными бровями. Уж скорее он походил на каменотеса, чем на барда. Правда, штаны на нем были вельветовые...

– Интересно, – бормочет Роберт, – он на уэльском будет петь?

Я не знаю, что ответить – уж слишком меня разочаровал вид бродячего певца. А он тем временем ставит свою арфу – здоровенный такой инструмент – прямо на порог нашего дома и грязными пальцами проводит сразу по всем струнам, потом прочищает горло, издавая этакий сердитый рык, и затягивает:

Поверь, когда растает

Волшебной юности прекрасная пора……

Я едва не задохнулся от обиды и возмущения! Всё – и манера пения, и акцент, и голос – все в нем было вульгарным и неправильным. Я хотел заорать и затопать ногами: «Не пой! Тебе нельзя петь эту песню!». Я слышал ее от самого дорогого в моем пока еще очень маленьком мире человека, и не понимал, как этот бродяга осмеливается петь то же самое. Это была какая-то насмешка, какое-то издевательство! Но мое возмущение длилось недолго. Низкий мрачноватый голос певца вдруг зазвучал свободно и широко, стал нежным и звенящим, потом в нем появились басовые ноты, словно вдалеке заиграл огромный орган, и у меня перехватило горло от удивительного, совершенно незнакомого ощущения. Где же он научился этому колдовству? Какой тайной владел этот хмурый бродяга? О! Да есть ли еще кто-нибудь в целом свете, чтобы спеть так? Что-то застилает мои глаза… фигура певца видится размыто, дом и лужайка подрагивают и плывут передо мной… И все же инстинктивно я продолжаю бояться этого человека, почти ненавижу его и весь горю от стыда и гнева за то, что он сумел так тронуть меня…

– Эй, смотри-ка! – негромко воскликнул Роберт. – Да он заставил тебя плакать!

Я все еще пребываю в растерянности. Бард побрел дальше, став богаче на шесть пенсов. Кстати, он и не подумал поблагодарить за них.

– Наверное, он – цыган, – продолжает Роберт. – Цыгане – плохие, они, знаешь ли, все колдуны. Ну что, пойдем обратно в лес?

Мы снова карабкаемся на холм и сидим там в траве, испещренной солнечными пятнами, смотрим на город и на море. Играть не хочется. Магия певца все еще властвует над нами…

– Может, он – гоблин? – высказываю я робкое предположение. – Или эльф?

– Не, – тянет Роберт. – Просто цыган. Но это ничуть не лучше. Они ведь тоже детей крадут…

– Да?! – Я в ужасе. – А вдруг он сюда поднимется, что тогда делать? – Мне действительно страшно, место вокруг пустынное…

– Не, – Роберт машет рукой. – Не посмеет. День же на дворе. А при свете дня ничего такого не случается.

[Только вчера, неподалеку от деревни Таката, я нашел цветок, который японцы зовут почти как в наших краях – химавэри – подсолнух. На протяжении всего дня он поворачивается вслед за солнцем. И тут, через огромное расстояние и сорокалетнюю пропасть, меня снова настиг чудный голос того бродячего певца…

Я, как подсолнух

бог-солнце провожает на закате,

Чтобы наутро встретить вновь,

Все за тобой слежу

влюбленным взглядом…

Вновь перед моими глазами солнечные пятна на том холме в далеком Уэльсе, и Роберт на миг встал рядом, такой же красивый и золотоволосый… Мы искали ведьмины круги… Конечно, с тех пор Роберт изменился так, что мне и не узнать его, наверное… Его одаренная натура должна была расцвести во что-то значительное, яркое и необычное… Я люблю его по-прежнему, жизнь бы за него отдал... Ведь это и есть высшее проявление любви – готовность отдать жизнь за друга…]

Предположение

На пути в Индию он ненадолго задержался в Токио, и мне повезло встретиться с ним. Мы долго гуляли по городу и разговаривали о восточных религиях. В этой области он знал куда больше меня. О каких бы верованиях я не говорил, он тут же приводил соответствующие цитаты из сакральных текстов религиозных культов Индии, Бирмы или Цейлона. При этом он мог легко повернуть разговор в самом неожиданном направлении.

– Я тут размышлял, – сказал он, – о постоянстве количественного соотношения полов у людей, и теперь думаю, как на это смотрит буддистская доктрина. Мне кажется, что исходя из закона кармы, в перерождениях должно соблюдаться обязательное чередование.

– Ты хочешь сказать, что в следующем воплощении каждый мужчина обязательно должен родиться женщиной? – уточнил я.

– Именно так, – кивнул он. – Ведь для перерождения принципиально важно желание, а желания обоих полов направлены друг к другу.

– Хочешь сказать, что многие мужчины так уж хотят переродиться в женском обличье? – скептически спросил я.

– Хотят, может, и немногие. Но буддизм, утверждая действенность желаний, вовсе не имеет в виду получение удовольствия от следующего воплощения. Скорее, наоборот. Истинное учение утверждает, что в основе кармической последовательности рождений лежит расплата за корыстные желания. А весь долгий путь рождений как раз и должен показать человеку все безрассудство его желаний.

– Здесь ты, конечно, прав, – согласился я. – Только я пока не понимаю, к чему ты клонишь?

– Ну, это же просто. Смотри: если условия следующего воплощения определяются кармой желания, свойственного именно физическому плану, а желания полов направлены друг к другу, и сильнее этого желания только жажда жизни, то именно эти желания и будут определять рождение. Вы же сами говорите, что каждый индивидуум испытывает влияние глубоко скрытого в нем противоположного начала. Вы называете это «призрачным отражением бесчисленных привязанностей в бесчисленных прошлых жизнях», не так ли? В каждом мужчине присутствует скрытое женское начало, в каждой женщине – мужское. А эти начала, в свою очередь, таят в себе неутолимое стремление к противоположному началу. Этого стремления вполне достаточно, чтобы определить характер будущего воплощения.

– Мне кажется, что большая часть женщин и так хотели бы родиться в следующий раз мужчинами, – все еще сомневался я. – А исполнение такого желания едва ли может восприниматься как расплата.

– Да почему же? – воскликнул он. – Не только от половой принадлежности зависит, счастливым или несчастливым будет следующее воплощение. Оно будет определяться многими факторами, их сочетанием, наконец.

– Интересная гипотеза, – согласился я. – Не могу сразу сказать, насколько она соответствует принятым в буддизме представлениям. Скажи, пожалуйста, а что было бы с человеком, который за счет духовных практик и знания высших законов смог преодолеть искушения пола? Каковы для него перспективы следующего воплощения?

– Ну, во всяком случае, ни мужчиной, ни женщиной он уже не будет, – отвечал он. – Таким людям предстоит воплотиться там, где никакая карма предыдущего воплощения уже не будет влиять на результат их самопознания.

– Ты имеешь в виду перерождение на одном из Небес?

– Не обязательно. – Он пожал плечами. – Они могут родиться и в мирах желаний, подобных этому. Но они уже будут не только мужчиной и не только женщиной.

– Но должна же быть у их воплощения какая-то форма? – недоумевал я.

– А ты не допускаешь возможности рождения совершенного существа? – спросил он. – Мужчина и женщина – это только половинчатые создания. В нашем нынешнем несовершенном состоянии оба пола могут эволюционировать только за счет друг друга. В тонкой структуре каждого мужчины содержится зерно неразвившейся женщины, и наоборот. А следующее с точки зрения эволюции существо будет сочетать в себе качества и совершенного мужчины, и совершенной женщины. Оно будет обладать высшими достоинствами обоих полов, но без слабостей, присущих каждому из них. Это просто будет следующий шаг в развитии человека.

– Позволь, – хотел возразить я, – но ведь есть же канонические буддистские тексты, Саддхарма-пундарика, например, или Виная… Они запрещают…

– Эти тексты относятся к несовершенным созданиям, – прервал он меня, – к мужчинам, которые меньше, чем мужчины, и к женщинам, которые меньше, чем женщины. Они не могут иметь в виду совершенное существо, о котором я говорил. А потом, я же не проповедую никакого нового учения, я только высказываю предположение…

– Слушай, а как ты смотришь на то, чтобы я написал об этом? – спросил я.

– Да пиши, пожалуйста, если тебя это заинтересовало, – он махнул рукой.

Вот я и постарался записать этот разговор так, как он отложился у меня в памяти.

Тэнгу

Во дни императора Горэйдзи в храме Сайто на горе Курама неподалеку от Киото жил благочестивый священник. Как-то раз летним днем он возвращался из города к себе на гору и увидел на дороге мальчишек, мучивших большого коршуна. Птица попалась в силки, и ребята собирались забить хищника палками.

– Несчастное создание! – воскликнул священник. – Дети, зачем вы мучаете бедную птицу?

– Мы его убьем, – ответил один из мальчишек, – и надергаем из него перьев!

Сострадательный священник уговорил мальчишек отдать ему коршуна в обмен на свой красивый веер. Получив птицу, он отпустил ее. Видно, коршун не успел серьезно пострадать и улетел.

Довольный тем, что удалось совершить благочестивый поступок, священник отправился своей дорогой. Однако он успел отойти совсем недалеко, когда навстречу ему из бамбуковой рощи вышел незнакомый рослый монах. Он почтительно приветствовал собрата по вере и неожиданно сказал:

– Господин! Твоя доброта спасла мне жизнь. Хочу отблагодарить тебя за сострадание.

Священник удивился.

– Я не припомню, чтобы мы встречались раньше, – сказал он. – Не могли бы вы назвать свое достойное имя?

– Не удивительно, что ты не признал меня в этом обличье, – усмехнулся встреченный. – Я – тот самый коршун, которого ты отнял у мальчишек на дороге. Ты спас мне жизнь, а в этом мире нет ничего дороже жизни. Так что позволь мне вернуть тебе долг. Есть ли у тебя какое-нибудь желание? Испытываешь ли ты в чем-то нужду, хотел бы что-нибудь узнать или увидеть? Я могу сделать для тебя почти все. Видишь ли, я владею Шестью Сверхъестественными Силами, так что могу многое.

При этих словах священник смекнул, что разговаривает с тэнгу. Ничуть не смутившись, он ответил:

– Друг мой, я давно укротил свои мирские желания. Мне ведь семьдесят лет; ни слава, ни богатство не привлекают меня. Пожалуй, единственное, о чем я беспокоюсь – это следующее мое рождение, но тут, как ты понимаешь, никто мне не поможет. Но одно желание у меня все же есть. Всю жизнь я сожалел о том, что не был в Индии во времена Господина нашего Будды и не присутствовал на великом собрании на священной Горе Грифов . Не было дня, чтобы это сожаление не посетило меня в часы утренней или вечерней молитвы. Ах, друг мой! Если бы я мог подобно бодхисаттвам преодолеть пространство и время и хотя бы одним глазком взглянуть на это великое событие!

– Нет ничего проще! – воскликнул тэнгу. – Я с радостью удовлетворю твое благочестивое желание. Ведь я прекрасно помню собрание на Горе Грифов. Я могу вызвать перед тобой эту картину, и ты все увидишь, словно сам там побываешь. Для нас удовольствие – показывать хорошим людям такие священные вещи. Следуй за мной!

Тэнгу привел священника на склон горы, поросший соснами.

– Теперь, – сказал он ему, – подожди немного, только глаза закрой. И не открывай, пока не услышишь голос Будды, проповедующего Закон. Тогда можешь смотреть. Но запомни! Когда явится перед тобой Будда, ты ни в коем случае не должен давать волю своим набожным чувствам: ни словом, ни жестом ты не должен показывать своего благоговения. Оставайся нем и недвижим. Не говори: «Воистину так!», не говори: «О, Благословенный!». Если сделаешь хоть малейшее движение, если издашь хоть один звук, мне придется очень плохо.

Священник с радостью пообещал сделать все, как говорит тэнгу, и остался один. Тэнгу удалился, чтобы, по его словам, «подготовиться».

Между тем день кончился, стемнело. Старый священник терпеливо ждал под деревом с закрытыми глазами. Внезапно совсем рядом зазвучал прекрасный голос, глубокий и чистый, как звук огромного колокола, – голос Будды Шакьямуни, провозглашавшего Совершенный Путь. Священник открыл глаза и сразу зажмурился. Все вокруг было залито ослепительным сиянием. Местность преобразилась. Он действительно был на священной индийской Горе Грифов, а время вокруг было временем Сутры Лотоса Благого Закона. Исчезли сосны, их место заняли незнакомые сверкающие деревья с листвой и плодами в виде драгоценных камней. Землю действительно покрывали цветы мандара и манджушака , водопадом стекающие с небес. Ночь была наполнена ароматами и чарующей прелестью дивного голоса. Прямо перед собой священник узрел Благословенного, сидящего на Львином троне – от него исходило сияние, как от полной Луны в небе. По правую руку от Будды помещался Самантабхадра, по левую – Манджушри , а перед ним раскинулось море дивных существ, сверкающих, словно звезды в небе – это были толпы махасаттв и бодхисаттв со своими бесчисленными последователями: богами, демонами, нагами, людьми и вовсе уж нечеловеческими существами. Шарипутра был здесь, и Кашьяпа, и Ананда с другими учениками Татхагаты, цари-дэвы и цари-драконы, четыре великих небесных царя, подобные огненным столпам, гандхарвы и гаруды, боги Солнца, Луны и Ветра, а вокруг – мириады сияющих небес Брамы. А дальше, в неизмеримой дали озарились восемнадцать тысяч миров на востоке со всеми их обитателями, пребывавшими в Шести Состояниях. Затем очертания Будды померкли – он вошел в нирвану. Все боги и все демоны склонились перед Львиным троном, и священник услышал хор бесчисленных существ, подобный шуму океанского прибоя, прославляющий Сутру Лотоса Благого Закона. В экстазе священник забыл о своих обещаниях, данных тэнгу, он и вправду решил, будто стоит посреди этого множества великих сущностей, и простерся ниц, выкликая вместе со всеми: «О, Благословенный!»

Тотчас земля под ним вздрогнула, словно при землетрясении, грандиозное собрание исчезло, и священник обнаружил себя стоящим на коленях в темноте на горном склоне. Невыразимая печаль охватила его: ведь он потерял возможность наблюдать за великим событием и к тому же по собственной глупости нарушил данное слово. Он поднялся с колен и понуро побрел домой. Но стоило ему сделать несколько шагов, как перед ним явился тэнгу. С болью и упреком он сказал священнику:

– Ты не сдержал обещания. Ты позволил своим чувствам взять верх над тобой. Из-за этого Гохотэндо, Страж Учения, прянул с небес на землю и накричал на меня в великом гневе: «Как ты посмел обмануть доверие, оказанное тебе?!» От его удара молнии монахи, которых я собрал и учил здесь, в горах, бежали в страхе, а у меня теперь сломано крыло. Я не смогу летать. И все это сделала твоя несдержанность!

С этими словами тэнгу исчез.

Хораи

Бездонная синь небес отражается и растворяется в морской синеве… Даль подернута чуть светящейся дымкой. Весенний день, утро.

Только небо и море – сплошная лазурная беспредельность. Где-то впереди легкая морская рябь дробит и преломляет свет, вспыхивающий на пенных завитках волн. А еще дальше все уже совершенно недвижимо, там нет ничего, кроме туманной теплой синевы воды, неуловимо переходящей в небесную синь. Горизонта нет. Вместо него – нежнейшие цветовые переходы: синий цвет становится все глубже, словно пространство бесконечно раскрывается навстречу взгляду, унося зрителя все дальше и дальше под невообразимо просторные своды небес. А цвет все гуще… и там, в самом сердце этой невыразимой лазури парит бледное видение дворцовых башен с высокими крышами, изогнутыми, словно лунный рог, – отзвук нездешнего величия и неимоверной древности.

… Вот такими словами я пытаюсь описать какемоно – японскую картину на шелке, висящую у меня в спальне. У нее есть название – «Синкиро», что означает «Мираж». Мираж-то он, конечно, мираж, да только в его очертаниях безошибочно угадываются контуры волшебной страны Хораи – полумесяцы крыш дворца Короля Драконов ни с чем не спутаешь. Картина написана современной японской кистью, но формы построек на картине – дело рук китайских мастеров двухтысячелетней давности.

Вот что сказано об этой стране в древних китайских манускриптах: волшебная страна Хораи не знает ни смерти, ни боли. Там никогда не бывает зимы. Цветы в этих блаженных землях никогда не увядают, а ветви деревьев круглый год отягощены спелыми плодами. Человек, отведавший тех плодов, уже никогда не испытает ни голода, ни жажды. Волшебные растения этой страны – соринси, рикого-айю и банконто – исцеляют любые болезни, а трава ёотинти способна воскрешать мертвых. И деревья и травы вспоены живой водой, единственный глоток которой дает вечную молодость. Те, кто населяет Хораи, едят рис из маленьких-маленьких мисочек, однако рис в них не убывает, сколько бы его не съели, и так до тех пор, пока человек не насытится. Жители Хораи пьют вино из маленьких-маленьких чашечек, но вино в них не кончается до тех пор, пока пьющего не охватит сладостная истома.

Об этом и о многом другом повествуют легенды династии Шань. Конечно, трудно поверить, что рассказчики видели чудесный остров Хораи наяву. Разве что в грезах… Ведь не бывает на самом деле ни волшебных плодов, навсегда утоляющих голод, ни волшебной травы, воскрешающей мертвых, ни фонтанов с волшебной водой, ни мисочек и чашечек, в которых не переводятся еда и питье. Нет на свете беспечальных земель, и неправда, будто смерть обходит стороной хотя бы один земной придел. И даже в Хораи ветер зимой пронизывает до костей, а на крыше дворца Драконьего Короля лежат огромные сугробы.

И все же, все же… Много чудесного в блаженных землях, но о самом чудесном древний китайский автор не упоминает. Это воздух Хораи. Такого воздуха нет больше нигде на свете. Солнечный свет, проходя сквозь него, окрашивается в молочно-белый цвет и совсем не ослепляет. Это воздух не нашего эона. Атмосфера Хораи так невообразимо стара, что мне и думать страшно о том, какая пропасть времени нас разделяет. Прежде всего, воздух Хораи – это вовсе не смесь азота и кислорода. Это чисто душевная субстанция, состоящая из душ мириадов поколений, слившихся в одну почти прозрачную взвесь. Эти люди жили так давно, что даже думали совсем иначе, чем мы. И теперь, если человек вдохнет воздух Хораи, в его кровь проникнет трепет всех этих несчетных душ, и всё его существо изменится необратимо. Он начнет иначе воспринимать пространство и время, видеть мир так, как видели его те, древние, чувствовать, как чувствовали они, и думать, как они. Поначалу эти изменения не очень-то и заметны, но со временем они позволяют увидеть Хораи так, как видел вот этот древний автор:

«На Хораи не знают о Зле, поэтому сердца жителей там никогда не стареют. А раз сердце у них вечно юное, они улыбаются с рождения до смерти. И лишь тогда, когда боги посылают горе, жители Хораи закрывают лица вуалями и не снимают их, пока не пройдет печаль. Там все любят всех, все доверяют всем, словно принадлежат к одной семье. Голоса женщин там подобны птичьему пенью, потому что сердца их светлы, как души птиц. Когда их девы за игрой машут рукавами, кажется, что это взмахи широких мягких крыльев. В Хораи нечего скрывать, кроме горя, там нечего стыдиться, там нет замков на дверях, ибо нет воровства; и днем и ночью все дома стоят нараспашку, и нет причин для страха. И поскольку населяет Хораи дивный, хотя и смертный народ, эльфы, все вещи на Хораи очень маленькие, кроме дворца Драконьего Короля, конечно. В Хораи действительно едят из маленьких мисочек и пьют из маленьких чашечек…»

Конечно, многие чудеса Хораи обязаны своим существованием удивительному воздуху блаженного острова, многие, но не все. Хораи – это Идеал, пришедший из далекого прошлого, древняя надежда, завещанная роду человеческому. Частицы этого идеала нашли воплощение во многих сердцах: в простой красоте бескорыстной жизни, в женской добродетели…

Злые западные ветра дуют над блаженной страной Хораи, и ее волшебная атмосфера, увы! год от года сжимается под их натиском. Ее отсветы еще можно увидеть в ярких облачных лентах, что расцвечивают пейзажи японских художников. Но это лишь обрывки эльфийских туманов, напоминающие о Хораи, о, только напоминающие, да и то не всегда. Помните, мы говорили в начале: Хораи ведь почти то же самое, что и синкиро – мираж, неосязаемое видение. И это видение всё тает и тает, и скоро останется лишь в картинах, стихах и грезах…

В ПРИЗРАЧНОЙ ЯПОНИИ

Напрасно думаешь, что видишь сны лишь ночью, –

Весь мир, подверженный страданью – только сон…

Фрагмент

[…]

В закатный час они пришли к подножью горы. Ни единого признака жизни не было вокруг – ни капли воды, ни травинки, ни тени пролетающей птицы – запустение царило окрест, лишь умножая себя по мере подъема. Вершина горы терялась в заоблачной выси. Тогда Бодхисаттва сказал своему юному спутнику:

– Ты увидишь то, что хотел увидеть. Но место, откуда ты сможешь видеть, далеко, а дорога трудна. Следуй за мной и ничего не бойся. Сила пребудет с тобой.

Чем выше они поднимались, тем глубже становился сумрак вокруг. Не было никакой торной тропы, не было ни малейшего следа человека; путники пробирались через сплошное нагромождение каменных глыб, оторвавшихся некогда от тела горы, каждый шаг мог оказаться неверным, ибо камни шатались и поворачивались под ногами. По временам целые каменные пласты с грохотом обрушивались вниз, иногда скала под ногами вдруг отзывалась гулкой пустотой… В вышине крошечными светляками мерцали звезды, и от этого темнота вокруг казалась еще гуще.

– Не бойся, сын мой! – призвал Бодхисаттва, уверенно шагавший впереди. – Как бы ни была мрачна дорога, тебе ничто не угрожает.

Так они поднимались под звездами, все быстрее и быстрее, ибо сила, неведомая прочим людям, наполняла их и помогала идти. Они миновали зыбкие туманные области, и теперь у их ног расстилался безбрежный и беззвучный облачный океан.

Час за часом длился подъем. Незримые толщи расседались по сторонам, с глухим треском рождались трещины, и при каждом разломе вспыхивала и гасла череда бледных холодных огней. Однажды под руку ученику попалось что-то гладкое, по ощущениям совсем не похожее на камень. Он поднял странный предмет, поднес к глазам и вскрикнул. На него щерился безносый череп.

– Не задерживайся! – поторопил его учитель. – До вершины еще далеко.

Двое шли дальше сквозь мрак. Вокруг то и дело что-то рушилось, холодные огни вспыхивали и гасли. Наконец на краю ночи появилась серая полоса, звезды в небе стали бледнеть, а на востоке чуть забрезжила новая заря.

Теперь они поднимались еще быстрее. Нечеловеческая сила наполняла их тела, а вокруг были только стылые пространства, заполненные мертвенным холодом высот, и тишина, настолько беспредельная, что рождала страх. Но золотой пожар зари на востоке разгорался все ярче.

И вот тут немыслимая гора впервые явила молодому соискателю крутизну нагого склона. Вид его внушал ужас, ибо ни одного ровного клочка земли глаз уже не встречал. Вокруг громоздились чудовищные глыбы камня, а все пространство меж ними заполняли черепа и обломки костей. Отовсюду скалились безгубые челюсти, а разбитые скелеты вызывали в памяти морской берег, усеянный мертвыми раковинами.

– Не бойся, сын мой! – снова прозвучал голос Бодхисаттвы. – Только сильный духом пробьется к вершине!

Позади больше не было мира, не осталось ничего, кроме облаков внизу, неба вверху и горы костей посреди. Взошло страшное солнце. Его лучи вместо тепла принесли острый, как клинок, холод. Страх огромной высоты, ужас бездны, кошмар тишины сковали движения молодого путника. Ноги уже не слушались, и сила внезапно отхлынула от него. Молодой человек застонал, как спящий, которому привиделся дурной сон.

– Поспеши, сын мой! – воскликнул Бодхисаттва. – День короток, а до вершины еще далеко!

– Не могу! – возопил молодой паломник. – Я боюсь! Сила покинула меня!

– Сила вернется, сын мой, – ответил Бодхисаттва. – Оглядись вокруг. Скажи, что ты видишь?

– Не могу! – ученик бросился к наставнику и прильнул к нему. – Я не могу смотреть на это! Я не смею смотреть вниз! Вокруг сплошные черепа!

– Ты прав, сын мой – с улыбкой сказал Бодхисаттва. – Ты еще не понял, из чего сложена эта гора?

– Страх отнимает у меня разум! – выкрикнул ученик. – Здесь везде только черепа! Это же черепа людей!

– Верно, – кивнул Бодхисаттва. – Это гора черепов. Но другие люди здесь ни при чем. Знай, сын мой, все эти черепа – твои собственные. Каждый из них в свое время был прибежищем твоих мечтаний, твоих заблуждений, твоих снов и желаний. Здесь нет ни одного чужого черепа. Все они твои, все они – результат твоих бессчетных прошлых жизней.

Фурисодэ

Как-то раз я шел по небольшой улочке, вдоль которой протянулись фасады множества антикварных лавок. В витрине одной из них я заметил прекрасное фурисодэ удивительно красивого пурпурного цвета (такой цвет называют мурасаки). Во времена Токугавы такие кимоно носили женщины, занимавшие довольно высокое положение в обществе. Я остановился, чтобы получше рассмотреть пять причудливых монов , вышитых на одежде, и сразу вспомнил легенду о почти таком же кимоно, ставшем причиной огромных разрушений в Эдо .

Два с половиной столетия назад на одном храмовом празднике дочь богатого купца из Шугуна увидела в толпе молодого самурая редкой красоты и влюбилась в него с первого взгляда. Но прежде чем она успела послать слуг разузнать, кто он такой, молодой человек затерялся среди многолюдья, и уже ничего нельзя было сделать. Однако образ воинственного красавца со всеми подробностями накрепко запечатлелся в памяти девушки. В те времена по праздникам самураи одевались не хуже знатных барышень, а кимоно молодого человека показалось влюбленной девушке просто роскошным . Она тут же подумала, что если заказать себе кимоно такого же цвета и с теми же монами, то, может быть, при какой-нибудь следующей встрече это поможет ей завязать знакомство.

Девушка заказала себе такое же кимоно с очень длинными рукавами по моде того времени, и оно ей так понравилось, что она носила его почти не снимая, а дома вешала в комнате на стену и вызывала в памяти образ своего незнакомого возлюбленного в таком же кимоно. За этим занятием она могла проводить часы, то предаваясь мечтам, то проливая горькие слезы. При этом она возносила горячие молитвы богам и просила Будду помочь соединиться с любимым. Чаще других она читала мантру Нитирэн: наму мёхо рэнгэ кё .

Но молодым людям так и не суждено было встретиться. Девушка извелась в тоске по своему возлюбленному, заболела и умерла. После похорон родные по старой традиции пожертвовали ее любимое кимоно буддистскому храму.

Вскоре настоятель храма продал дорогую одежду одной из прихожанок примерно того же возраста, что и умершая госпожа. Однако новой обладательнице удалось поносить кимоно только один день. Уже к вечеру она заболела, начала бредить и в бреду все звала какого-то молодого красавца, обещая умереть из-за любви к нему. И она действительно умерла спустя непродолжительное время. Богатое кимоно с длинными рукавами во второй раз было пожертвовано тому же храму.

И снова настоятель сумел продать его. Естественно, новая обладательница злополучной одежды пользовалась ей недолго. Она тоже заболела и часто говорила родным о том, что ее посещает видение молодого красивого самурая. И эта несчастная умерла, а ее кимоно в третий раз вернулось в храм. Монах немало подивился, увидев знакомое подношение, но все же рискнул продать навязчивую одежду снова. Но когда и в четвертый раз случилось то же самое, монах смекнул, что дело тут нечисто и с одеждой связано какое-то недоброе заклятье. Тогда он приказал сжечь кимоно во дворе храма.

Послушники развели огонь и бросили одежду в костер. Но как только пламя начало лизать плотный шелк, в воздухе над ним возникли слепящие иероглифы, сложившиеся в мантру наму мёхо рэнгэ кё. Потом, словно огромные искры, огненные знаки прянули ввысь, прошлись по крыше, и храм вспыхнул, как спичка. Пожар немедленно охватил соседние постройки, и вскоре запылала вся улица. На беду, погода стояла ветреная, ветер с моря понес искры дальше, и вот уже занялся весь район, а за ним и весь город. Случилось это бедствие на восемнадцатый день первого месяца года Мэйрэки (1655).

Как говорит книга преданий Кибун-Дайдзин, девушку, заказавшую кимоно, звали О-Самэ. Ее отец был виноторговцем в квартале Адзабу . За удивительную красоту люди прозвали О-Самэ Красавицей из Адзабу, Адзабу-Комаши . В той же книге упомянут и храм Нитирэн в квартале Хонго. Там же описаны гербы, вышитые на кимоно. Но есть и другие версии этой истории, а книге Кибун-Дайдзин я не очень-то склонен доверять, поскольку она утверждает, что прекрасный самурай был вовсе не человеком, а перевоплотившимся драконом или водяным змеем, обитавшим в озере Шинобадзу но Икэ.

О благовониях

1

В полумраке храма передо мной выступает из воды край широкогорлой вазы с лотосами. Я не вижу всей вазы, но знаю, что она бронзовая с блестящими ручками в виде драконов. Свет падает только на цветы: три огромных чисто белых цветка и пять больших зеленовато-золотистых листьев… Это искусственные цветы. Солнечный свет идет откуда-то сбоку, образуя неширокий поток, в котором купаются цветы. Он почти не рассеивает полумрак храма. Я не вижу, откуда идет свет, но знаю, что в стене есть маленькое оконце в форме колокола.

Я смотрю на лотосы и вспоминаю свое первое посещение буддистского храма – именно тогда я впервые окунулся в ароматы восточных благовоний. И теперь, когда я ощущаю их запах, мой первый день в Японии воскресает в памяти с почти болезненной остротой.

Запах благовоний вездесущ. Это обязательный элемент сложного и незабываемого аромата Дальнего Востока. Этот дух навечно поселился и в жилых домах, и в храмах, он присутствует и в хижине крестьянина, и в покоях наследного принца. Только храмы синто свободны от него – любые запахи «не чисты» для обоняния древних богов синто. Но буддизм и благовония неразделимы. В каждом доме, где есть буддистский алтарь, в определенное время вверх начинает виться ароматный дымок. Даже в самом глухом захолустье перед маленькими каменными изваяниями Фудо, Дзидзо или Кваннон тлеют курительные палочки. Многие дорожные впечатления – прекрасные пейзажи, удивительные звуки – накрепко связаны в моей памяти все с тем же ароматом; особенно помнятся пустынные затененные улицы, ведущие к старинным алтарям древних храмов, замшелые пролеты изношенных ступеней, радостная суматоха праздничных ночей, малозаметные погребальные процессии, проплывающие в мерцании фонариков, шепот молитв у домашнего алтаря в лачуге рыбака на диком берегу, маленькие могилки домашних животных, над которыми тоже вьются струйки синеватого дыма – так хозяева поминают их в час молитвы Амиде, Владыке Неизмеримой Жизни.

Но аромат, о котором я веду речь, это аромат дешевых благовоний, так сказать, благовоний общего пользования. А ведь их существует великое множество и качеством они различаются разительно. Судите сами: пучок обычных курительных палочек (все они толщиной примерно с грифель карандаша и по длине схожи, разве что палочки немного длиннее) стоит сущие гроши, а за пучок качеством немного получше придется уже отдать несколько йен, что тоже недорого. А ведь есть и более ценные сорта. Но там и форма, и цена будут совсем другими. Конусы, пластинки, таблетки, маленькие свертки могут стоить и четыре, и пять фунтов стерлингов. Однако меня меньше всего интересуют коммерческие и производственные проблемы, связанные с изготовлением благовоний.

2

Конечно, интересно было бы заняться серьезными исследованиями темы благовоний. Но это был бы воистину огромный том. Начать пришлось бы, конечно, с истории вопроса, т.е. с короткого очерка о первых упоминаниях ароматических палочек в Японии. Потом я бы перешел к легендам, в которых рассказывается о том, как благовония вместе с буддизмом были завезены в Японию из Кореи. Случилось это в середине VI века, когда некий корейский правитель прислал в дар императору изображение Будды, священные сутры и полный комплект мебели для храма. Разумеется, были там и волшебные палочки для воскурений. Дальше следовало бы привести классификацию благовоний, разработанную еще в Х веке, и процитировать донесение государственного советника Кимитаки Сэндзи, посетившего Китай в XIII веке и описавшего все, что он узнал о китайской культуре благовоний. Потом надо было бы поговорить о старинных благовониях, еще сохранившихся кое-где в древних храмах, а также о свитках эпохи Мэйдзи в храме Нары , о трех великих полководцах Иэясу, Нобунаге и его преемнике Хидейоши, также причастных к истории курительных палочек. Затем должен был бы последовать очерк об изготовлении благовоний с упоминанием классификации Йошимасы, собравшего сто тридцать различных благовоний и придумавшего для наиболее ценных весьма поэтичные имена, сохранившиеся и поныне: «Падающие лепестки», «Дымок Фудзи», «Цветок Закона»…

Обязательно надо было бы упомянуть традиции, связанные с воскурениями. Они еще сохранились в некоторых родовитых семьях вместе с рецептами приготовления благовоний. Их передавали из поколения в поколение, а их названия хранят память о составителях. Разумеется, необходимо привести и сами рецепты, особенно знаменитых смесей, совмещавших в себе, например, «аромат лотоса, запах летнего бриза и дыхание осеннего ветра». А как же не рассказать о великой эпохе роскоши, породившей удивительные истории, например историю Су Овари-но-Ками. Свой дворец он приказал выстроить из благовонного дерева, а в ночь, когда он поднял восстание, дворец по его приказу запылал, и все вокруг – воздух, земля, трава – надолго пропиталось благовонным дымом.

Конечно, только для того чтобы собрать материалы об истории создания ароматических смесей, пришлось бы пересмотреть огромное количество трактатов, особенно таких примечательных, как учение Десяти Школ Искусства Составления Благовоний, учесть указания на то, какие компоненты в какое время года следует заготавливать, привести рекомендации относительно огня для сожжения благовоний, а также правила прессования золы курильниц в различные художественные формы сообразно сезону или случаю…

Отдельную главу займет описание мешочков для благовоний, которые следует подвешивать в домах в определенных местах, чтобы отгонять злых духов; ладанок, служивших для тех же целей. Религиозный аспект и легенды о благовониях – отдельный большой предмет исследования. Здесь же можно было бы рассмотреть запутанную историю обществ благовоний, создавших такие сложные ритуалы, что без схем и диаграмм в них не разобраться. Еще одна глава потребуется для рассказа об экспорте ингредиентов благовоний из Индии, Китая, Аннама, Сиама, Камбоджи, Цейлона, Суматры, Явы, Борнео и островов Малайского архипелага – все эти места упоминаются в старых изданиях о благовониях. Наконец, заключительную главу следует посвятить романтической литературе о благовониях – стихам, рассказам, драмам, в которых упомянуты обряды с воскурениями, и особенно – любовным песням, уподобляющим любимую упоительному аромату, а любовную страсть – яростному пламени.

Тлеет курительная палочка –

Аромат наполняет твои одежды…

Тлеет моя жизнь,

Сгорает в пламени желанья…

Я всего лишь набросал перечень тем будущего исследования – и то вон что получилось! И все же я попробую немного рассказать о благовониях, как о составной части ритуала, как о предмете роскоши и средстве общения с духами.

3

В алтарях бедных домов обычно зажигают дешевые курительные палочки ансоки-ко. Целые охапки ансоки-ко сжигаются паломниками в бронзовых курильницах перед входами в знаменитые храмы, да и возле придорожных изваяний они иногда лежат пучками. Это – для бедных странников и просто для бродяг, которые обязательно останавливаются перед каждым изваянием на дороге помолиться и, если есть, поставить несколько курительных палочек к ногам божества. Но в богатых храмах и во время крупных религиозных церемоний в ход идут куда более дорогие благовония. В буддистских ритуалах используют три группы благовоний: ко – истинные благовония ; дзуко – ароматический бальзам очищения; макко – ароматическая жидкость для окропления святынь. Говорят, что макко – примерно то же самое, что и порошок сандалового дерева, часто упоминаемый в буддистских текстах. Это – настоящие благовония, употребляемые в религиозных ритуалах.

В «Краткой истории монашества» говорится, что «благовония – это Посланник Искреннего Намерения. Когда Судатта хотел пригласить Будду на трапезу, он использовал благовония. Судатта поднимался на крышу своего дома и стоял там всю ночь, держа в руках курильницу с драгоценными благовониями. Каждый раз, когда он выполнял этот ритуал, Будда появлялся у него в доме на следующий день в то самое время, о котором думал Судатта».

Из этого текста следует, что благовония – это сжигаемое подношение, символизирующее благочестивое намерение верующего. Но смысл благоуханных воскурений этим не исчерпывается. В буддистских текстах, например, в книге «Восхваление праведности», можно найти яркий образец молитвы, упоминающей благовония: «Пусть тело моё станет чистым, как курильница! Пусть мысль моя станет подобна пламени мудрости, питаемому ароматом чистых мыслей и медитации, так что мне будет позволено почтить всех будд Прошлого, Настоящего и Будущего!»

Иногда в буддистских проповедях изменение кармы благочестивыми усилиями сравнивают с чистым огнем горящих благовоний, иногда, довольно часто, сама жизнь человека сравнивается с дымом воскурений. Вот что пишет дзенский монах Меден в «Девяноста проповедях»:

«Пока горит курительная палочка, даже если от нее осталось совсем немного, дым восходит к небу. Наше тело, состоящее из Земли, Воды, Воздуха и Огня, подобно дыму. И как благовоние, догорев, обращается в холодный пепел, так и наше тело обращается в пепел, когда догорит погребальный костер».

Там же сказано о Благоуханном Рае, о котором каждому верующему должен напоминать аромат земных воскурений.

В тридцать второй молитве о достижении Благоуханного Рая сказано: «Этот Рай соткан из сотен тысяч ароматов разных благовоний и бесценных веществ – красота его неизмеримо превосходит все сущее на небесах и в земном мире, аромат его наполняет все миры Десяти Сфер, и все, кто внимает этому аромату, следуют путем Будды». Некогда те, кто, благодаря неустанным молитвам, обретали высшую мудрость и укреплялись в добродетели, получали способность различать ароматы Рая, ну а мы, не постигшие высшей мудрости и обделенные высшей добродетелью, лишены этой способности. Но и при том весьма полезно нам вдыхать дым благовоний, курящихся перед образом Амиды-будды, дабы, представляя чудесное благоухание Рая, повторять нембуцу и благодарить Будду за милости Его».

4

Но благовония в Японии используются не только в религиозной практике. Как раз дорогие благовония создаются прежде всего для бытовых целей. Аристократия пользовалась курительными палочками, начиная с тринадцатого века. Возможно, вам приходилось слышать о японской чайной церемонии, о том, как ее зарождение связано с историей буддизма. На Западе практически любой коллекционер старинных японских вещиц знает о роскоши, непременно сопровождающей настоящую чайную церемонию, о множестве связанных с ней красивых приспособлений. Но были, и до сих пор еще существуют, церемонии воскурений, причем их ритуал проработан куда более основательно, чем ритуал чайной церемонии, а стоимость благовоний куда дороже. Юная девушка из состоятельной семьи до эпохи Мейдзи должна была обязательно владеть тремя видами искусств: искусством составления букетов (икэбана), искусством церемониального приготовления чая (тя но ю или тя но ё) и знать этикет проведения церемонии воскурений (ко-квай или ко-ё). И это не считая умения шить, музицировать, писать стихи и владеть в совершенстве другими дисциплинами старомодного женского образования. Вечера благовоний были введены в обиход в период правления Токугавы. С падением сёгуната они вышли из моды, но потом постепенно возродились. Конечно, былой популярности им уже не достичь, отчасти из-за чересчур эстетского характера церемонии, а отчасти из-за дороговизны «благородных» благовоний.

Ко-квай в переводе означает «турнир благовоний», а слово «турнир» используется здесь в том же значении, что «шахматный турнир», «карточный турнир» и т.п. Ко-квай – это прежде всего игра, хотя и довольно странная.

Есть разные способы проведения турниров благовоний, но во всех победа зависит от способности распознать и запомнить разные виды благовоний по запаху. Пожалуй, самый распространенный вариант – это «Десять горящих благовоний». Я попробую объяснить правила этой игры.

Число «десять» в японском или китайском вариантах этой игры относится не к видам благовоний, а к числу пучков курительных палочек. Видов же благовоний всего четыре, так что игра довольно простая. Какое-то одно благовоние должны принести гости, приглашенные на турнир, остальные три предоставляет организатор, или хозяин дома, в котором проводится игра. Три последних пучка (в них обычно по сто палочек) делятся на четыре части каждый, и каждая часть заворачивается в бумагу, помеченную так, чтобы упаковку можно было отличить от других. Таким образом, заготовлены четыре упаковки благовоний под номером 1, четыре – под номером 2 и четыре под номером 3 – всего, стало быть, двенадцать. «Гостевое благовоние» не делят, а только помечают иероглифом «гость». Соответственно, к началу игры имеется тринадцать упаковок, но три из них будут использованы на предварительном этапе, так сказать, в ходе разминки.

Предположим, что в турнире принимают участие шесть игроков, хотя никакими правилами число участников не ограничено. Итак, шестеро рассаживаются в линию или полукругом, если комната маленькая, но ни в коем случае не вплотную друг к другу. Хозяин или человек, назначенный зажигающим, берет благовоние из упаковки № 1, поджигает в курильнице и передает ее первому игроку со словами: «Первое курение». Игрок, соблюдая этикет ко-квай, принимает курильницу, вдыхает аромат и передает курильницу соседу. Тот в свою очередь принюхивается и передает курильницу третьему, и т. д. Курильница проходит весь круг игроков и возвращается зажигающему. Аналогично поступают с упаковками № 2 и № 3. «Гостевое благовоние» в этой стадии не участвует. Игрок должен запомнить разные ароматы, чтобы в нужный момент определить «гостевое благовоние».

Начальные тринадцать упаковок в ходе предварительных испытаний сокращаются до десяти. Затем каждый игрок получает по одному комплекту из десяти маленьких деревянных лакированных табличек. Комплекты отличаются друг от друга рисунком какого-нибудь цветка на «рубашке»: золотой хризантемы, желтых ирисов, веткой цветущей сливы и т. п. На лицевой стороне написаны номера. Каждый комплект содержит три таблички с номером 1, три – с номером 2, три – с номером 3 и одну, помеченную иероглифом «гость». После распределения комплектов перед первым игроком кладется «коробка для табличек», и все готово для начала игры.

Зажигающий уходит за ширму, тасует плоские упаковки, как карты, берет верхнюю, устанавливает палочки в курильнице, а затем, вернувшись к собравшимся, посылает курильницу по кругу. Но теперь он уже не говорит, какое благовоние использовал. Курильница переходит из рук в руки, каждый игрок, вдохнув дым, кладет в коробочку одну табличку с тем номером, который, как ему кажется, соответствует предложенному благовонию. Если он полагает, например, что это было «гостевое благовоние», он бросает в коробку табличку с иероглифом «гость», а если он считает, что узнал благовоние под № 2, он бросает в коробку табличку с номером 2. После того как круг завершен, курильницу вместе с коробкой для табличек возвращают зажигающему. Он вынимает из коробки все шесть табличек и заворачивает в бумагу, где было то благовоние, которое пытались опознать в первом круге. Таблички не перепутаются, поскольку каждый игрок помнит «рубашку» своей таблички.

Остальные девять упаковок сжигаются и оцениваются таким же образом. Наконец, таблички вынимают из оберток, результаты записываются и объявляется победитель. Я приведу подробную запись, она поможет понять все тонкости игры.

Итак, в соответствии с записями, игрок с табличками, украшенными рисунком «молодая сосна», сделал только две ошибки, тогда как игрок «белой лилии» дал только один правильный ответ. Вполне достаточно дать десять правильных ответов. На протяжении игры нервные окончания, ответственные за обоняние, «глохнут» задолго до финиша, поэтому на протяжении всего состязания игроки время от времени полощут рот чистым уксусом. Он отчасти помогает восстановить чувствительность обоняния.

В японском оригинале записи, которую я привожу здесь, были указаны имена игроков, дата проведения игры и место, где проходил турнир. В некоторых семьях существовал обычай заносить подобные сведения в специальную книгу, снабженную указателем. Таким образом, игроки в любой момент могли восстановить любой интересный эпизод прошлых игр.

Пример записи при игре ко-квай

Имена, данные шести

комплектам

использовавшихся табличек,

в соответствии

с декоративным рисунком

на «рубашке»:

«Золотая хризантема»

«Молодой бамбук»

«Красный пион»

«Белая лилия»

«Молодая сосна»

«Вешний цвет в тумане»

Порядок, в котором использовались десять упаковок благовоний

№

правильные

3

4

3

1

8

6

1

№ 32

№ 13

Г4

№ 25

№ 16

№ 37

№ 28

№ 19

№ 310

№ 2

Ответы, записанные по номерам на табличках. Правильные

ответы обозначаются *

1

3*

Г

1

3*

13

1*

1*

3

1*

31

2

2

1

Г*

Г*2*

2*

2*

3

3

2*Г

1*

3

2

1*

1*1

Г

1

2

2

3*2*

3

3

1

2*

12

2

2

3

1*

23*

1

3*

Г

3*

3*3

3

1

2*

2*

2*

Название использовавшихся благовоний.

[Гостевое благовоние]

1 «Кто-там?» или «Вечерний сумрак»

2 «Сливовый цветок

3 «Молодая трава»

4 «Роса на горной тропе»

Читатель заметил, какие красивые имена у благовоний, использованных в игре. Например, первое название намекает на аромат, говорящий влюбленному юноше, истомившемуся ожиданием в сумерках, о том, что приближается его любимая. Возможно, вам будет интересно, из чего составлено это благовоние. Ну, для двух сортов я еще могу дать состав, однако остальных просто не знаю.

Состав «Росы на горной тропе»: алоэ, гвоздика, ладан, полынь, мускус. В состав входит еще один ингредиент, мне неизвестный.

Состав «Сливового цветка»: алоэ, гвоздика, некий неизвестный компонент, сандал, нард, ладан, мускус, очищенная борнейская камфора.

Для игры используют благовония от 2,5 до 30 долларов за упаковку. Упаковка обычно содержит сто пластинок (каждая пластинка не более четверти дюйма). Иногда берут более дорогие сорта, содержащие, например, аромат «муската, смешанного с цветком орхидеи». Но настоящих драгоценных благовоний вы в продаже не встретите. Они ценятся не столько за состав, сколько за историю появления: я имею в виду благовония, привезенные на острова столетия назад из Китая или Индии буддистскими монахами и подаренные принцам или высокопоставленным чиновникам. Подобные благовония есть в сокровищницах некоторых старинных храмов. Такие благовония крайне редко используются для турниров, разве что малую толику выделяют для особых случаев, ну как в Европе, например, на самых торжественных приемах подаются вина вековой выдержки.

Как и в чайной церемонии, в ко-квай разработаны сложные правила этикета. Но это уже совсем специальные области, так что я упомяну только некоторые правила, касающиеся приготовлений к игре. Человек, приглашенный на турнир, должен, прежде всего, по возможности избавиться от любых своих запахов. Так дамам не следует использовать масло для волос или надевать платье, которое хранилось в комоде с какой-нибудь отдушкой. Перед турниром настоятельно рекомендуется продолжительная горячая ванна и очень легкая трапеза, исключающая любую остро пахнущую пищу. Во время игры нельзя покидать комнату, где проходит турнир, открывать двери или окна, не одобряются досужие разговоры. Наконец, оценивая аромат благовония, игрок может делать от трех до пяти вдохов.

Сейчас, когда общество переживает экономический кризис, турниры ко-квай хотя и проводятся, но выглядят куда скромнее, чем во времена великого даймё в княжеских домах или в среде военной аристократии. Самый простенький полный набор приспособлений для ко-квай сейчас стоит около пятидесяти долларов. Старинные комплекты фантастически дороги. Цена их может исчисляться тысячами долларов. Доска зажигающего благовоние, коробки для табличек, для бумаги, подставочки всякого рода, щипцы – все это сверкало драгоценными сортами лака, многие приспособления делались из золота, а курильницы из бронзы или фарфора, как правило, несли на себе клеймо какого-нибудь известного мастера.

5

Применение благовоний в буддистских ритуалах носило символический характер. Однако есть основания предполагать, что старинные народные поверья, пришедшие на острова из Китая или Кореи задолго до буддизма, также предполагали использование благовоний. И до сих пор благовония зажигаются возле тела усопшего, чтобы защитить только что отошедшую душу от злых демонов. Крестьяне зажигают курительные палочки для защиты от злых сил, насылающих болезни. Но в то же время благовония использовались и для вызова духов. В старых пьесах и романах благовония упоминаются как необходимый элемент магических ритуалов. Например, одному особенному сорту благовоний, ввозимых из Китая, приписывали способность вызывать духов умерших и даже души живых. Это волшебное благовоние упоминается в старинных любовных песнях, например, в этой:

Я слыхал о волшебном аромате…

Что душу зовет издалёка.

Ах, будь у меня хоть немного,

Зажег бы его поздней ночью,

Когда ожиданьем томлюсь!

Это благовоние упоминается в китайской книге «Чанхайчин». Там оно называется фанханхин (а на японском – хангон-ко) – «Благовоние, призывающее духов». Для вызова духа умершего или даже живого человека следовало зажечь малую толику благовония и, сосредоточив мысли на образе нужного человека, произнести определенное заклинание. Тогда в дыму воскурения появится образ вызываемого.

Многие старые японские и китайские книги так или иначе упоминают известную историю, связанную с этим благовонием. Речь идет о китайском императоре Ву династии Хань. Когда император потерял свою прекрасную наложницу Ли, он едва не тронулся умом от горя. Никому не удавалось отвлечь его. Однажды император приказал принести благовоние, призывающее духов, чтобы вызвать из загробного мира дух усопшей. Советники всячески отговаривали его, упирая на то, что подобное действие только усилит горе Сына Неба. Но император, не слушая ничьих советов, сам взялся проводить магический обряд. Он зажег благовоние, сосредоточился на воспоминаниях о Ли и вскоре в дыму проступили смутные очертания женской фигуры. Постепенно контуры приобретали четкость, цвет… Император узнал облик любимой! Фигура все более походила на прекрасную женщину, казалось, в посмертии она стала еще красивее. Император прошептал ее имя, но не получил ответа. Тогда он громко позвал ее, по призрак даже не шелохнулся. Забывшись, император бросился к курильнице и коснулся дымных струй – призрак задрожал и растворился в воздухе.

Легенды о хангон-ко вдохновили не одного японского художника. В прошлом году на выставке в Токио я видел картину, на которой изображена молодая женщина на коленях перед альковом, а в глубине его в извивах дыма волшебного благовония проступают очертания ее умершего мужа .

Способность вызывать духов умерших приписывается лишь одному благовонию, однако считается, что на дым любого другого благовония собираются просто толпы незримых духов. Они питаются благоуханным дымом. Таких духов называют дзикикоки или «демоны, едящие дым». В демонической табели о рангах они относятся к четырнадцатому из тридцати шести классов гаки, признаваемых в японском буддизме. Это духи людей, некогда наживавшихся на изготовлении никуда не годных благовоний. Плохая карма заставила их переродиться в облике голодных демонов. Их единственной пищей стал дым благовоний.

Предсказания

Знавал я одного предсказателя, который действительно верил в то, что его знания и способности позволяют предсказывать будущее. Эта вера возникла у него еще во время занятий древней китайской философией, то есть задолго до того, как он стал применять свои знания на практике. В молодости он служил одному весьма состоятельному даймё, но потом впал в отчаянную нужду, как и тысячи других самураев в эпоху политических и социальных перемен Мэйдзи. Вот тогда-то он и стал предсказателем, странствующим уранайя. Путешествуя по городам и весям, он редко возвращался к себе домой, пожалуй, не чаще раза в год, а в общем, как позволяли доходы от его трудов на поприще предсказаний. Между прочим, он был удачливым предсказателем, в основном, как я думаю, из-за своей искренности и чистосердечия, располагавших к нему большинство из тех, кто нуждался в его советах. Никаких оригинальных методов предсказаний у него не было, пользовался он старой гадательной книгой «И Цзин» , известной теперь уже и на Западе, и кувшином с табличками, на которых были изображены гексаграммы. Но каждое гадание он неизменно предварял истовой молитвой богам.

Систему предсказаний по «И Цзин» он считал непогрешимой при условии, что гаданием занимается мастер своего дела. Он признавал, что ошибся всего несколько раз, да и то лишь потому, что неправильно понимал кое-какие тексты или значение гексаграмм. Справедливости ради должен сказать, что мне он предсказывал будущее четыре раза, и предсказывал настолько точно, что я стал опасаться всяческих предсказаний вообще. Вы можете относиться к самой идее предсказаний как угодно, но почти в каждом из нас где-то очень глубоко коренится суеверное представление о мире, в котором предсказания возможны, и несколько положительных опытов вполне способны пробудить неразумную надежду или страх неудачи, обещанные вам каким-нибудь предсказателем. Знание своей судьбы ничего кроме несчастья человеку не сулит. Только представьте, что будет, если вы вдруг узнаете о неизбежной беде, поджидающей вас в ближайшие месяцы…

Предсказатель был уже стар, когда я познакомился с ним в Идзумо. Пожалуй, ему было за шестьдесят, хотя выглядел он моложе. Потом мы встречались в Осаке, Киото и Кобе. Не раз я приглашал его провести холодные зимние месяцы у меня дома (он был отменным знатоком традиций и мог бы помочь мне, как никто другой, в моих литературных трудах). Но то ли из-за привычки к бродячей жизни, то ли просто по склонности натуры сродни цыганской, больше чем на два дня мне его ни разу задержать у себя не удавалось.

Ближе к концу осени он неизменно появлялся в Токио. Пару недель бродил по городу, задерживаясь то в одном районе, то в другом, а потом опять пропадал надолго. Но перед уходом он никогда не забывал навестить меня, передать приветы от знакомых из Идзумо, подарить что-нибудь диковинное от святых мест, где ему довелось побывать недавно. Так что на несколько часов разговора я мог рассчитывать. Иногда мы говорили о необычных вещах, о том, что ему удалось услышать в своих странствиях, иногда обсуждали старинные легенды и народные поверья, а иногда разговор заходил о предсказаниях. При последней встрече он много рассказывал о китайском искусстве предсказаний, причем рассказывал с сожалением, поскольку считал, что никогда не постигнет его в должной мере.

– Каждый, кто постигнет искусство гадания, – говорил он, – сможет не только сказать тебе, когда вот этот столб рухнет оттого, что уже подгнил, но и сказать, в каком месте он сломается, и к чему это приведет. Вот я расскажу тебе одну историю…

Это история о знаменитом китайском предсказателе, которого мы в Японии зовем Шоко Сэдзу. Шоко уже в молодости занимал весьма видный пост, поскольку был умен и добродетелен не по годам. Но он оставил службу и стал отшельником, чтобы отдавать все свое время обучению искусству предсказаний. Годы и годы провел он в горной хижине, учась непрестанно, зимой без огня, летом без веера, записывая свои мысли на стенах лачуги – бумаги у него, конечно, не было. У него даже подушки не было, и спал он, положив под голову старый потрескавшийся кувшин.

Однажды в летний зной его потянуло в сон, и он улегся отдохнуть на свою жесткую подушку. Только он начал задремывать, как по лицу его пробежала крыса, и вздрогнув, он проснулся. Обозлившись на дерзкую тварь, он запустил в нее своей подушкой, не попал, крыса убежала, а кувшин разбился. Шоко Сэдзу печально смотрел на осколки своей единственной постельной принадлежности и корил себя за несдержанность. Вдруг он заметил, что скол открыл ранее скрытые от глаз иероглифы, нанесенные на внутренней поверхности кувшина. Удивившись, он поднял осколки и внимательно рассмотрел их. Похоже, надпись сделали еще до обжига. Семнадцать иероглифов можно было прочитать так: «В четвертый месяц года Зайца, на семнадцатый день, в час Змеи, этот кувшин, служивший подушкой, бросят в крысу и разобьют». Предсказание исполнилось точно в указанный срок! В изумлении Шоко Сэдзу еще раз внимательно исследовал осколки и обнаружил клеймо и имя мастера. В тот же день он оставил хижину и поспешил в соседний город на поиски великого предсказателя. К вечеру он нашел дом гончара, показал ему осколки кувшина и попросил рассказать, кто и как его делал.

Гончар внимательно осмотрел обломки и сказал:

– Кувшин сделан в моей мастерской. А вот иероглифы писал старик-предсказатель. Я запомнил, потому что он хотел написать их по сырой глине.

– Вы знаете, где он живет? – спросил Шоко.

– Да здесь, неподалеку, – махнул рукой гончар. – Могу показать дорогу. Я только не знаю, как его зовут.

Придя к дому предсказателя, Шоку Сэдзу назвал себя юноше, наверное, ученику, и сказал, что хотел бы поговорить со стариком. Молодой человек пригласил его войти, и они оказались в комнате, где занимались еще несколько молодых людей. Они вежливо приветствовали гостя, а потом один из них поклонился и сказал:

– К великому сожалению, наш мастер скончался несколько дней назад. Но мы ждали вас именно сегодня, поскольку мастер предсказал ваше появление в этом доме в этот самый час. Ваше имя Шоку Сэдзу, и наш мастер распорядился передать вам книгу, которая, по его мнению, может вам пригодиться. Вот эта книга. Просим вас принять ее.

Шоко Сэдзу и удивился, и обрадовался в равной мере, поскольку книга оказалась старинной рукописью, содержавшей секреты искусства предсказания. Он должным образом поблагодарил учеников старого мастера, выразил сожаление в связи с его кончиной, а после вернулся в свою хижину и немедля начал экспериментировать с замечательным руководством. С помощью книги он довольно скоро определил, что в южном углу хижины его поджидает великая удача. Без тени сомнения Шоко принялся копать землю и вскоре извлек на поверхность кувшин, набитый золотом. Так Шоко вдруг оказался весьма состоятельным человеком.

* * *

Вот такую историю поведал мне мой старый знакомый гадатель. К сожалению, вскоре он оставил этот мир в таком же одиночестве, в каком провел большую часть жизни. Зимой на перевале его застал буран, и он сбился с дороги. Нашли его много дней спустя. Тело старика представляло собой промерзшую статую. Он стоял, прислонясь спиной к вековой сосне, с узелком за плечами. Руки сложены на груди, глаза закрыты, – словно человек, перед тем как умереть, медитировал. Видимо, он просто заснул и замерз во сне. Узнав об этой странной смерти, я вспомнил старую японскую поговорку: «Ни один предсказатель не предскажет собственную судьбу».

Шелкопряды

1

Как-то раз в старой японской, или даже китайской поговорке меня озадачили слова: «Бровь женщины, подобная бабочке шелкопряда, – это серп, который срезает мудрость мужчины». Я не понял, при чем тут шелкопряд и, поразмышляв некоторое время, отправился за объяснениями к своему приятелю Ниими, который разводил шелковичных червей.

– Да ты что?! – изумился он. – Неужели ты никогда не видел бабочку шелкопряда? У них действительно очень красивые брови.

– Какие брови могут быть у бабочки? – растерянно спросил я.

– Ну, называй, как хочешь, – отмахнулся Ниими, – а наши поэты зовут их бровями. Подожди минутку, сейчас я покажу тебе… – с этими словами Ниими выскочил в гостиную и вскоре вернулся с белым бумажным веером, на котором спала бабочка шелкопряда.

– Вот, смотри. Я всегда оставляю несколько штук на развод. Эта только что из кокона, летать еще не может. Впрочем, что я говорю? Они же вообще не летают! А теперь посмотри на ее брови!

Я всмотрелся и увидел на бархатистой головке бабочки короткие пушистые усики-щеточки, сильно изогнутые над двумя крапинками глаз, похожих на драгоценные камни. Действительно, усики напоминали пару красивых бровей.

Потом Ниими позвал меня посмотреть на его шелкопрядов.

В районе, где жил Ниими, росло много шелковичных деревьев, и шелкопрядов разводил не только мой приятель. Обычно кормили этих странных существ и ухаживали за ними дети и женщины. Черви обитали на широких продолговатых поддонах, стоявших на коротких опорах футах в трех над землей. Было интересно смотреть, как сотни гусениц с характерным бумажным шорохом пожирают шелковичные листья. Они ни на минуту не прерывали своего занятия. Когда гусеницы подрастают, за ними нужен особый присмотр. Хозяева часто обходят поддоны, отбирают самых упитанных едоков и долго перекатывают в пальцах, определяя степень созревания гусеницы. Отобранных помещают в закрытые ящики, где они в скором времени окукливаются – засыпают и покрываются коконом из субстанции, напоминающей белый пух. Только лучшим из лучших позволяют выйти из их шелкового сна – это будущие производители. У бабочек есть прекрасные крылья, но они не летают. У них есть крохотный хоботок, но они не едят. Все, что они могут – это спариваться, откладывать яйца и умирать. Тысячи лет люди ухаживали за ними, и вот теперь насекомые разучились даже заботиться о себе.

Это был самый настоящий урок из области практической эволюции, и я с увлечением наблюдал за гусеницами, пока Ниими и его младший брат объясняли мне все хитрости производства шелковой нити. Они рассказывали удивительные вещи о производителях, от них я впервые услышал о диком шелкопряде. Он не поддается одомашиванию, но дает самую лучшую блестящую нить, прежде чем превратиться в сильного мотылька, пока еще использующего крылья по назначению. Рассказывали они действительно интересно, но, боюсь, я слушал не совсем внимательно, поскольку время от времени впадал в задумчивость.

2

А думал я о золотой мечте человечества и, конечно, вспоминал Анатоля Франса. Это ведь он говорил, что будь он творцом, обязательно перенес бы молодость в конец жизни, то есть построил бы человеческую жизнь по примеру чешуекрылых, поделив ее на три стадии. Именно в этот момент я понял, что подобная фантазия – не более чем вариант представлений большинства развитых религий.

Восточные религии учат, что наша жизнь на Земле – это состояние личинки, смерть – сон в состоянии куколки, из которого мы можем воспарить в вечный свет. Наше чувственное существование в физическом теле соответствует существованию в стадии гусеницы, на смену которой приходит кокон. От того, как мы проживаем эту стадию, зависит, накопим мы или потеряем силу, необходимую, чтобы раскрыть крылья над нашей бренной оболочкой. Учителя на Востоке говорят: не стоит думать о том, почему мы не видим нашу душу-имаго , вылетающую из разрушенного кокона. Отсутствие видимых доказательств ничего не значит, ведь наше несовершенное зрение – это зрение личинки. Наши глаза развиты едва наполовину, они не способны воспринимать весь спектр бытия выше или ниже порога нашего восприятия. Человек-бабочка существует независимо от того, видим мы его или нет.

Но что же станет с этим человеческим имаго в состоянии абсолютного блаженства? С эволюционной точки зрения вопрос отнюдь не бессмысленный. Для меня ответом стала история шелкопряда, одомашенного несколько тысячелетий назад. Я представил себе, к чему привело бы наше небесное одомашивание на протяжении, допустим, пары миллионов лет. Об этом финале стоило бы задуматься тем, кто полагает, будто на небесах сможет удовлетворить любую свою прихоть.

У гусениц шелкопряда есть все, чего они желают, и даже больше. Их потребности просты, но в принципе мало отличаются от потребностей человека – еда, укрытие, тепло, безопасность, комфорт. Наша бесконечная социальная борьба, по сути, преследует именно эти цели. Наша мечта о небе – это мечта о достижении этих целей, но так, чтобы за них не пришлось расплачиваться страданием, это воплощение нашего представления о личном Рае. (Я не говорю о том, что большинство гусениц ждет мучение и вторая смерть, нет, я же веду речь о небесах, а не о потерянных душах. Я говорю об избранных, о тех гусеницах, которым предначертано спасение и возрождение в новом облике.) Вряд ли гусеницы обладают богатым мироощущением, и уж во всяком случае они не способны молиться. А если бы могли? О чем бы они стали просить творца, если они и так получили все от мальчишки, который присматривает за ними. Он и есть их бог, о существовании которого они разве что смутно подозревают, но он именно такой бог, который им нужен. Точнее говоря, их бог является каждый раз, когда в нем возникает потребность. Так стоит ли нам радоваться, что о нас заботятся, удовлетворяя наши несколько более сложные потребности? А ведь большинство наших молитв направлены на то, чтобы нам уделили внимание. Да, мы говорим о потребности «божественной любви», но не признаем ли мы тем самым, что хотели бы такого же обращения с нами, как с гусеницами шелкопряда, что мы хотели бы жить без забот и без боли с помощью наших богов? А если боги станут обращаться с нами так, как мы хотим, не ждет ли нас вырождение, обратная эволюция, и не приходится ли признать в таком случае, что законы эволюции сильнее наших богов?

При таком подходе ранняя стадия нашей деградации характеризовалась бы утратой возможности самим преодолевать жизненные сложности; далее нам предстоит потерять наши высшие органы чувств, мозг за ненадобностью усохнет до размеров горошины, а сами мы все более будем напоминать аморфные слепые желудки. Это неизбежное следствие той «божественной» любви, которой мы так жаждем. А если так, то не сатана ли внушил нам стремление к вечному блаженству? Жизнь, способная думать и чувствовать, была и продолжает оставаться лишь результатом страданий и боли, следствием бесконечной борьбы с силами Вселенной. А космический закон непреклонен. Какой бы орган не прекращал воспринимать боль и страдания, какое бы чувство не притуплялось до того, что переставало воспринимать боль, их удел – прекращение существования. Отнимите у рода людского боль и страдания, и жизнь сначала вернется к формам первобытной протоплазмы, а потом и вовсе обратится в пыль.

Буддизм, являющийся, по сути, эволюционным учением, благоразумно провозглашает свои Небеса просто следующей стадией развития, достичь которую можно лишь через страдание, и учит, что даже в Раю остановка в развитии ведет к деградации. Логичным выглядит и утверждение, что способность к восприятию боли в божественном мире увеличивается пропорционально способности к наслаждению. (Здесь, правда, кроется некоторое противоречие – боль и наслаждение не очень-то увязываются друг с другом.) В Небесах Желания, как говорится в одном буддистском трактате, ощущение боли смерти так велико, что все страдания всех кругов ада едва ли достигнут одной шестнадцатой части этой боли .

Возможно, это чересчур сильное сравнение, но буддистское учение о небесах весьма логично. Если подавлять способность чувствовать боль – ментальную или физическую – в любом мыслимом состоянии чувственного существования, это неизбежно повлечет за собой и невозможность наслаждения, а любое развитие (духовное или физическое) прямо зависит от способности страдать и преодолевать страдание. В шелковичном раю, к которому толкают нас мирские желания, крылатая душа, лишенная необходимости трудиться и способная удовлетворить любую свою прихоть, рано или поздно неизбежно потеряет крылья и снова падет до состояния личинки…

3

Я поделился своими мыслями с Ниими. В округе он слыл знатоком буддистских писаний.

– Знаешь, – задумчиво сказал он, – мне вспомнилась одна буддистская история, в которой упоминается твоя поговорка, насчет бровей женщины… Как там… «Бровь женщины, подобная бабочке шелкопряда, – это серп, который срезает мудрость мужчины»… В буддизме это утверждение одинаково верно и для земли, и для небес. Вот послушай…

Когда Будда Шакьямуни жил в этом мире, одного из его учеников по имени Нанда буквально околдовала красота некой женщины. Будда решил спасти ученика от пагубных последствий этой иллюзии. Он привел Нанду в дикое место в горах, где водилось много обезьян, показал ему самую уродливую самку и спросил:

– Как ты полагаешь, Нанда, кто красивее – эта обезьяна или женщина, которую ты любишь?

– О, Учитель! – воскликнул Нанда. – Как ты можешь сравнивать прекрасную женщину с безобразной обезьяной?

– Возможно, ты и сам скоро начнешь их сравнивать, – усмехнулся Будда, и тут же, при помощи своей сверхъестественной силы взошел вместе с учеником на второе из шести Небес Желания.

Там во дворце драгоценностей Нанда увидел множество небесных дев, с музыкой и танцами отмечавших какой-то праздник. При этом красота самой последней из них неизмеримо превышала красоту самой прекрасной женщины на земле.

– О, Учитель! – вскричал Нанда. – Что это за чудесный праздник?

– Спроси сам у кого-нибудь из них, – посоветовал Будда.

Нанда обратился с вопросом к одной из небесных дев, и та ответила ему:

– Мы празднуем хорошие вести, что принесли нам с земли. Скоро в человеческом мире один из учеников Шаки , прекраснодушный юноша Нанда, за свою праведную жизнь обретет перерождение у нас на небе и станет нашим женихом. Мы ждем его и радуемся!

Слова ее привели Нанду в восторг. Тогда Будда спросил:

– Скажи, есть ли среди этих дев равная по красоте той женщине, в которую ты влюбился?

– Нет, Учитель! – воскликнул Нанда. – Женщина, которую я люблю, настолько же превосходит красотой обезьяну, которую мы видели на горе, насколько ее саму превосходит последняя из этих женщин!

Тогда Будда мгновенно спустился вместе с учеником в глубины ада и провел его по мирам страданий, где мириады мужчин и женщин заживо варились в огромных котлах или претерпевали другие мучения. Нанда с содроганием остановился перед огромным чаном с расплавленным металлом, и удивился, почему он пустует. Рядом с чаном сидел и зевал от скуки один из здешних дьяволов.

– Учитель, – дрожа, спросил Нанда, – для кого приготовлен этот чан?

– Спроси вон у него, – Будда кивнул в сторону дьявола.

Нанда так и сделал, и дьявол ответил ему:

– Сейчас среди людей живет ученик Шаки по имени Нанда. Вскоре за свои прежние добрые дела ему предстоит родиться на одном из небес. А после того, как он даст там себе волю, ему предстоит переродиться здесь, в нашем аду. Этот чан – для него. Вот его-то я и поджидаю.

Ночной вой

Поджарая, как волчица, и очень старая белая сука сторожит ворота моего дома по ночам. Ее все знают. Со всеми жителями нашей округи она играла, когда они были мальчишками и девчонками. Она была здесь и охраняла дом в тот день, когда я пришел договариваться с хозяевами насчет аренды. Они сказали, что и предыдущие арендаторы получали ее в придачу к дому, а причина ее преданности этому месту кроется в том, что родилась она здесь же, в дровяном сарае за домом. Неважно, как с ней обращались, – она служила всем хозяевам не за страх, а за совесть. О еде она не особо беспокоилась – многие семьи, жившие на нашей улице, каждый день ее подкармливали.

Характер у нее тихий и нескандальный, днем она никому не доставляет неудобств. Это костлявое существо с острыми ушами и довольно тяжелым взглядом красивым никак не назовешь, но все ее любят. Дети катаются на ней верхом и вообще вытворяют невесть что, но никто не слышал, чтобы она хоть раз зарычала на ребенка, зато чужим людям рядом с ней как-то неуютно. В награду за свое терпеливое добродушие она получает любовь всей округи.

Раз в полгода к нам наведываются охотники за бездомными собаками, но тут все соседи горой встают на ее защиту. Однажды жизнь ее висела совсем на волоске, но вовремя подоспела жена кузнеца и уговорила полицейского, руководившегося охотой, оставить суку в покое. Полисмен долго сомневался, но в конце концов дал дельный совет – написать прямо на собаке имя ее хозяина.

– Тогда мы ее в следующий раз не тронем, – сказал он. – Чья она?

Но как раз на этот вопрос ответа не было. Она принадлежала всем и в то же время оставалась ничьей. Ей везде были рады, но никто не мог назвать себя ее хозяином.

– Ну, хорошо, – сказал озадаченный полицейский, – у нее ведь есть дом?

– Да, конечно, – закивала жена кузнеца, – она живет вон там, в доме иностранца.

– Ну вот его имя и напишите, – предложил полицейский.

Так и получилось, что левый бок белой псины украсило мое имя, написанное большими иероглифами. Однако жители посчитали, что такой защиты будет маловато. Тогда монах из соседнего храма красиво написал на правом боку название храма, а кузнец добавил рядом название своей лавки. Зеленщик подумал и пририсовал собаке на груди идеограмму «восемь сот», представляющую принятую аббревиатуру слова «уаоуа», т. е. «продавец овощей», поскольку считается, что у каждого зеленщика должно быть в лавке не меньше восьмисот единиц разного товара. В результате собака наша стала выглядеть довольно необычно. Зато соседи посчитали, что теперь она достаточно защищена всей этой каллиграфией.

На мой взгляд, у нее только один недостаток: она воет по ночам. Наверное, ей нравится выть, и можно ли не пожалеть ее за это жалкое удовольствие? Поначалу я пытался отучить ее от этой привычки, но она как-то несерьезно отнеслась к моим попыткам, и я махнул рукой. Ну не бить же ее, в самом деле!

Вот только вой донимал меня не на шутку. Он неизменно рождал во мне ощущение смутного беспокойства, верного предвестника ночных кошмаров. Чем-то эти заунывные звуки пугали, поднимая из глубин моего существа суеверный страх. Это может показаться нелепым – подумаешь, собака воет! – но если бы вы хоть раз услышали ее ночью, вы бы так не думали. Это не обычный вой уличной собаки. Все-таки эта псина вела свой род от волков и сохранила немало диких черт своих предков.

Она издавала совершенно особые звуки. Получалось жутко. В Старом Свете собаки так не воют. В голосе нашей суки слышались отголоски безмерно далекого прошлого. Это был особый, изначальный вопль животных, которых человек так и не сумел приручить. Начиналось все с какого-то придушенного стона словно из кошмарного сна, потом звук нарастал, поднимался и переходил в длинное завывание, похожее на заунывный вой зимнего ветра в горах, неожиданно сменяясь сдавленным фырканьем. Увертюра заканчивалась. Начинался собственно вой, но теперь звуки становились выше, и дикости в них прибавлялось, а потом – внезапный переход к свирепому хохоту, заканчивавшемуся жалобным рыданием. Ужас порождала именно несовместимость звуков; демонический хохот, переходящий в рыдания, наводил на мысли о безумии. Я думал о том, как же это все уживается в душе одного существа. При этом я знал, что она любит меня и, если понадобится, без колебаний отдаст за меня свою незадачливую жизнь. Если я умру, она будет горевать. Но только не так, как другие вислоухие псы. Она куда ближе к Природе. Доведись ей остаться один на один с моим бездыханным телом в каком-нибудь глухом месте, поначалу она предалась бы скорби по усопшему другу, но потом, исполнив эту обязанность, утешила бы свою печаль самым естественным образом – сожрала бы ненужное мясо, разгрызая кости длинными волчьими зубами. Ну а после, с чистой совестью, уселась бы на камень повыше и вознесла к Луне заупокойный плач своих диких предков.

Ее стенания порождают во мне не только мистический ужас, но и странное любопытство – ведь я отчетливо слышу постоянное чередование необычных гласных звуков. Они всегда следуют в одном и том же порядке и явно представляют смысловую форму собачьей речи. И вообще это не вой, а песня, наполненная нечеловеческими мыслями и чувствами, понять которые человеку не дано. А вот другие собаки ее прекрасно понимают и отвечают иногда настолько издалека, что только напрягая слух, можно уловить слабые ответные голоса. В этой собачьей арии немного «слов», если их можно так назвать, но судя по эмоциональному воздействию на слушателей, выражают они очень многое. Возможно, в ней говорится о древних запахах, об испарениях земных недр, о таинственных эманациях древней земли, не доступных восприятию грубых человеческих чувств, об импульсах неведомой воли, тревожащих призраки древних волков в свете огромных молодых лун.

Если бы мы могли понимать собачьи чувства и мысли, мы бы поняли, наверное, и причину той тревоги, которую вызывает в нас собачий вой. Но наши чувства слишком разные, и нам никогда не узнать причины. Мы можем высказывать предположения, лишь смутно догадываясь, что именно нас тревожит. Некоторые звуки в этом протяжном крике – самые жуткие из них – странным образом напоминают крик человека в агонии, объятого предсмертным ужасом. У нас есть основания полагать, что крик вообще является для человека формой выражения страха. Интересно, что почти во всех странах, включая Японию, народная молва объясняет собачий вой способностью собак видеть страшное, но незримое для человека – проявление божественной воли и явление духов и призраков. Единодушие подобных суеверных заблуждений позволяет предположить, что тревога, которую мы испытываем, слушая собачий вой, это предощущение ужаса сверхъестественного. Сегодня наше просвещенное сознание трудно напугать сверхъестественным, мы понимаем, что современный человек из плоти и крови показался бы средневековому обывателю куда более невероятным, чем старый, привычный призрак. И все же где-то глубоко в нас дремлет первобытный страх перед непостижимым миром и отзывается эхом, стоит прозвучать в ночи жуткому звериному вою.

Чтобы там не видели собаки из того, чего не может видеть человек, это не имеет ничего общего с нашим представлением о призраках. Собаки скулят и вздрагивают не потому, что узрели незримое для человека. С анатомической точки зрения в собачьих глазах нет ничего необычного. Зато собачий нос неизмеримо превосходит людское обоняние. Всеобщая убежденность в сверхчеловеческой восприимчивости собак справедлива, но дело тут не в зрении. Собака действительно может выть от ужаса, но этот вопль означает: «Я чую их!», а вовсе не «Я вижу их». Ведь действительно нет ни единого доказательства, что собака видит то, что не может видеть человек.

Однако когда совсем рядом раздается в ночи вой нашей белой суки, я неизменно задумываюсь: а не видит ли она каким-то особым внутренним зрением что-то по-настоящему жуткое, что-то такое, что мы инстинктивно стараемся держать подальше от нашего рационального сознания? Что-то безмерно отвратительное, связанное с изнанкой жизни? А бывает, что ее протяжный вопль представляется мне не просто собачьим криком, а голосом Закона, словом самой Природы, той самой, которую наши поэты безответственно и поспешно окрестили любящей, милосердной и божественной. Может быть, она и божественна, во всяком случае, в том смысле, что принципиально непознаваема, но уж конечно вовсе не милосердна и тем более не любвеобильна. Может быть, поэтам наш мир и в самом деле представляется красивым со всеми его любовными историями, надеждами, воспоминаниями, прекраснодушными порывами, высокими устремлениями и прочими идеалами, но скажите на милость, что такого прекрасного можно усмотреть в том факте, что жизнь – это бесконечная череда убийств, что любая самая нежная привязанность, любой благороднейший энтузиазм, самый достойный альтруизм просто не могут существовать без пожирания чужих жизней, без постоянной подпитки мясом и кровью? Жизнь может продлевать себя только за счет других жизней. Можете считать свое происхождение сколько угодно божественным, но куда вы денетесь от этого закона?

Если угодно, станьте вегетарианцем; вам все равно придется употреблять в пищу растительные формы жизни, тоже наделенные чувствами и стремлениями. Попробуйте употреблять в пищу что-нибудь, вовсе не содержащее животных и растительных компонентов, и ваше пищеварение прекратится. Вы даже пить не сможете, не отбирая при этом мириады мельчайших жизней. Будете меня ненавидеть за эти слова? Ну что же, в этом не будет ничего нового, ведь по натуре мы – каннибалы. Все создания в мире суть Одно, поэтому поедаем ли мы плоть растений, рыб, рептилий, птиц, животных или человека – конечный итог один и тот же. Да и конечный итог любой жизни один и тот же. Каждому созданию, похороненному в земле, в море или сожженному на огне, предстоит стать чьей-то пищей, ее поглотят не раз и не два, а бесчисленное число раз. Обратите взор к земле, которую мы попираем ногами, из которой мы вышли, подумайте о биллионах живых существ, восставших из нее и снова обратившихся в прах, чтобы питать то, что, в свою очередь, станет нашей пищей. Мы вечно вынуждены поглощать прах наших предков, и нет этому конца!

Даже так называемая неживая материя занимается самопожиранием. Любая субстанция охотится за другой субстанцией. В капле воды амеба пожирает другую амебу, в бесконечном космическом пространстве светила поглощают друг друга. Звезды дают жизнь мирам и они же их уничтожают. Планеты притягивают и поглощают собственные луны. Везде только жадная охота друг за другом, все едят всех, и все это продолжается бесконечно. Любому, кто задумается о подобных вещах, история божественной вселенной, управляемой с отеческой любовью, покажется менее убедительной, чем полинезийская легенда о богах, пожирающих души мертвых.

Закон всеобщего поглощения кажется нам чудовищным, потому что мы долгое время воспитывали в себе совершенно другое отношение к этой демонической Природе. И теперь наше представление о ней так же противоречиво, как отношения свободного падения и гравитации. Но сколь бы прекрасным не было наше представление о мире, это лишь усугубляет безысходность нашего положения, ничуть не просветляя мрака исходной проблемы.

Правда, на Востоке ситуация несколько менее мрачная, чем на Западе. Для буддиста космос совсем не божественен, скорее наоборот. Это одна сплошная карма, сплошная череда причин и следствий, где нет места Провидению, где все – один сплошной мертвящий душу кошмар. А еще – это Иллюзия. Реальность только представляется нам таковой, а на самом деле она не более реальна, чем боль или страдания дурного сна. Наша жизнь на Земле – сон, хотя довольно своеобразный. Во мраке этого сна существуют проблески: слабые отсветы пробуждающейся Любви и Сострадания, Симпатии и Великодушия – вот они-то как раз истинны, вечны и божественны, они и есть те Пять Беспредельных Чувств, в чьем сиянии исчезнут все иллюзорные формы, подобно тому, как туман исчезает с восходом солнца. Эти свойства, великие качества есть в каждом из нас в той или иной степени, а в остальном мы спим и стонем во тьме от беспомощности, истязаемые слепым ужасом. Спят все, никто полностью не пробужден, и многие из тех, кого почитают мудрецами, знают об истине даже меньше, чем моя собака, воющая по ночам.

Если бы вдруг она обрела дар речи, едва ли наши философы смогли бы ответить на ее вопросы, сумей она их задать. Я уверен, ее терзает мука бытия. Нет, разумеется, я не думаю, что она способна сформулировать проблему так же, как мы, я далек от мысли, что с помощью абстрактных умозаключений она может прийти к каким-то выводам и что-то изменить в своей жизни. Ее внешний мир – это вселенная запахов. Она думает запахами, сравнивает запахи, помнит запахи, руководствуется запахами. Запах помогает ей составить представление о характере человека. Да вообще все ее суждения основаны на запахах. Постигая чутьем множество из того, о чем мы и представления не имеем, она видит мир совсем не так, как мы. Что бы она не знала об окружающем, она узнала это с помощью таких мыслеобразов, которые нам не дано представить. Еда и запахи, связанные с едой, наверняка занимают в ее мыслях немалое место. А раз так, ее может приводить в ужас перспектива быть съеденной. Конечно, она куда больше нас знает о земле, по которой мы ступаем, о воде и воздухе. Поэтому не исключено, что ее знание, будь оно даром или наказанием, о так называемом реальном мире куда более ужасно, чем наше представление о мирах загробных. Так что же удивляться, что она воет на Луну, освещающую такой мир!

С буддистской точки зрения она ближе к просветлению, чем многие из нас. Ей не чужды некоторая грубоватая мораль, верность, послушание, нежность к детям, благодарность и материнская любовь и еще множество второстепенных правил поведения. И она никогда не изменяла своему кодексу. Любой монах скажет, что она пребывает во тьме разума, поскольку не может научиться всему, чему учится человек, но душа ее светла, ведь она сделала достаточно, чтобы удостоиться лучшего воплощения в следующий раз. Во всяком случае, в этом уверены те, кто ее знает. Когда она умрет, они устроят ей скромные, но достойные похороны и заплатят монахам, чтобы они почитали сутры, провожая ее душу в путь. Я думаю, монахи даже позволят похоронить ее где-нибудь в храмовом саду. И над ее маленькой могилой будет стоять сотоба с иероглифами, означающими: «Даже в собаке пребывает Будда».

Карма страсти

«Пионовый фонарь» в постановке знаменитого Кикугоро и его труппы на токийской сцене неизменно идет с аншлагом. Это мистическая пьеса, действие которой разворачивается в середине прошлого века. Актеры играют на простом разговорном японском; постановка щедро сдобрена чисто японским колоритом, хотя в основе пьесы лежит китайская легенда. Я был на спектакле и должен сказать, что Кикугоро доставил мне особое удовольствие, предварительно напугав происходящим на сцене.

– Послушай, – сказал мне после спектакля приятель, часто выручавший меня в лабиринтах восточной философии, – а почему бы не познакомить твоих соотечественников с этой замечательной историей, ну, хотя бы с ее мистической частью? Западным читателям было бы легче понять наши представления о сверхъестественном. Я бы помог тебе с переводом…

Я с радостью ухватился за это предложение, и у нас получился этакий компендиум из самых ярких частей романа Энтё. Конечно, многое пришлось сократить. Но мы старались держаться поближе к тексту, особенно когда это касалось диалогов, некоторые из которых, как мне кажется, представляют чисто психологический интерес.

* * *

История о призраках из романа «Пионовый фонарь»

1

В Эдо, в округе Юшигомэ жил хатамото по имени Иидзима Хэйдзаэмон. И была у него дочь-красавица О-Цую, прекрасная, как и ее имя – «Утренняя роса». Иидзима взял вторую жену, когда его дочери исполнилось почти шестнадцать лет. Отец справедливо рассудил, что дочь вряд ли будет счастлива с мачехой, и поселил ее в небольшом пригородном имении неподалеку от Янагисимы, наняв для нее служанку О-Ёнэ.

О-Цую жила в своем доме в полном довольстве до того дня, когда ее навестил семейный лекарь Ямамото Сидзё. Вместе с ним пришел молодой ронин Хагивара Синдзабуро, живший на доходы с рисовых полей в Нэдзу. Это был очень красивый и обходительный юноша, и конечно, двое молодых людей полюбили друг друга с первого взгляда. Гости зашли ненадолго, и все-таки этого времени хватило, чтобы О-Цую и Хагивара поклялись друг другу в вечной любви, причем так, что лекарь, казалось, ничего не заметил. Перед уходом О-Цую шепнула юноше: «Имей в виду! Если я не увижу тебя снова, я умру».

Хагивара не забыл эти слова. Да он и сам изо всех сил стремился повидать возлюбленную. Но этикет запрещал ему просто так одному явиться в дом молодой девушки. Надо было ждать, когда старый лекарь опять соберется навестить свою подопечную, и тогда уж идти вместе с ним. Но от проницательного старика не укрылась симпатия, вспыхнувшая между молодыми людьми. Он опасался, что отец О-Цую сочтет его виноватым, если молодежь потеряет голову, тем более что Иидзима Хэйдзаэмон обладал репутацией отчаянного бойца и головореза. Чем больше Сидзё думал о возможных последствиях этой встречи, тем страшнее ему становилось. Поэтому о следующем посещении имения он не сказал Хагиваре ни слова.

Проходили месяцы. Бедная О-Цую не понимала, почему Синдзабуро пренебрег ее чувствами. В конце концов, она подумала, что юноша отверг ее любовь. Мысль повергла ее в уныние, уныние повлекло за собой болезнь, и вскоре она умерла. Но этим дело не кончилось. Вслед за госпожой скоропостижно скончалась от горя и ее служанка О-Ёнэ. Их обеих похоронили рядом на кладбище при храме Симбандзуй-ин, том самом, где ежегодно проходит праздник хризантем.

2

Молодой самурай ничего не знал о случившемся, поскольку душевные переживания и для него стали причиной продолжительной болезни. Крепкий организм выдержал, он медленно поправлялся, но был еще очень слаб, когда его неожиданно посетил Ямамото. Старик начал с долгих путаных извинений, но Синдзабуро прервал его.

– Я долго болел – сказал он, – да и сейчас еще так слаб, что едва начал вставать. А ты меня совсем забыл. Я все ждал… Мы же собирались еще раз зайти к госпоже Иидзима, я и подарок ей приготовил, ведь она так любезно нас принимала… Но я же не мог один пойти…

– Мне очень жаль, но юная госпожа умерла, – сокрушенно ответил старый лекарь.

– Умерла?.. – повторил Синдзабуро и сам смертельно побледнел. – Ты сказал: она умерла?

Сидзё с минуту помолчал, как будто собираясь с духом, а потом заговорил таким тоном, словно происшествию не стоило придавать такое уж большое значение.

– Ну да, наверное, я зря взял тебя тогда с собой. Она ведь сразу в тебя влюбилась. А ты… ты ведь тоже не удержался, вы же там говорили в маленькой комнате, пока я выходил. Я сразу заметил, что она к тебе неравнодушна. А ты представляешь, что было бы, если бы ее отец узнал? Он же решил бы, что это я виноват, потому что свел вас. Вот я и не стал тебя приглашать больше туда. А несколько дней назад мне сказали, что и госпожа, и ее служанка умерли. Я подумал, может, она от любви к тебе умерла? – лекарь хихикнул, словно в его предположении было что-то действительно смешное. – А ты у нас известный греховодник! А то как же! Посмотри на себя! Разве не грех уродиться таким красивым, что барышни умирают от любви к тебе? Ну ладно, что это мы все о смерти… Ну, умерла, что ж тут поделаешь? Разве что нембуцу прочитать лишний раз. Ладно, заболтался я с тобой… Пойду, пожалуй. – И он поспешно вышел, явно стараясь избежать продолжения неприятного разговора. Все-таки он считал себя в какой-то мере виновным в смерти О-Цую.

3

Синдзабуро был совершенно подавлен известием о смерти О-Цую. Но как только он немного пришел в себя, первым делом написал имя своей возлюбленной на поминальной табличке, положил ее в домашний алтарь, принес подношения и прочитал молитвы. И делал это каждый день, без конца повторяя нембуцу и вспоминая О-Цую.

Так все и шло, и ничто не нарушало однообразия одиночества Синдзабуро до самого Праздника Бон , который начинается на тринадцатый день седьмого месяца. Накануне молодой самурай украсил дом и сделал необходимые приготовления для праздника, то есть повесил фонарики, чтобы осветить дорогу возвращающимся духам, и приготовил еду для призраков. А в первый праздничный вечер зажег перед табличкой с именем О-Цую лампадку.

Ночь выдалась ясной и безветренной, очень душной и с огромной луной на небе. Сидзабуро расположился на веранде, там все-таки было попрохладнее. Он сидел в легком кимоно, иногда обмахивался веером и предавался печальным мыслям. Лишь изредка подбрасывал немного сухой травы в маленькую жаровню, чтобы комары не мешали вспоминать о любимой. Тихо было вокруг, лишь шаги запоздалых прохожих изредка нарушали тишину, да ручей неподалеку без умолку болтал сам с собой, а может, перекликался с неумолчными цикадами…

Но вот в тишине послышались шаги. Шли женщины. Их гета характерно постукивали по дорожке: кон, кара-кон, кон… Шаги становились все ближе, и вот они уже у самой садовой ограды. Тиндзабуро стало любопытно, кто это ходит возле его дома по ночам. Он привстал и увидел поверх изгороди двух молодых женщин. Одна из них, видимо, служанка, несла в руках фонарь с модным в те времена шелковым колпаком в виде пиона . Вторая оказалась стройной девушкой вряд ли старше семнадцати лет, в кимоно с длинными рукавами, расшитом осенними цветами. Женщины почти одновременно повернули головы в сторону дома, и Синдзабуро к полному своему изумлению узнал О-Цую и ее служанку О-Ёнэ!

Служанка, шедшая впереди, приподняла фонарь и воскликнула:

– Вот это да! Это же Хагивара-сама!

Синдзобуро тоже окликнул девушку:

– О-Ёнэ! Это ведь ты! Я тебя сразу узнал!

– Хагивара-сама! – снова воскликнула О-Ёнэ. – Никогда бы не поверила, что такое бывает! Господин, нам сказали, что вы умерли!

– И мне сказали, что вы обе умерли! – вскричал пораженный Синдзабуро.

– Вот так история… Не стоит вспоминать о смерти, примета плохая, – ответила Ёнэ. – А кто вам сказал?

– Прошу вас, входите же! – пригласил Синдзабуро. – Ворота открыты. Здесь удобнее говорить.

Обе женщины вошли в сад, поднялись на веранду и обменялись приветствиями с хозяином. Синдзабуро постарался усадить их со всеми удобствами.

– С моей стороны было, конечно, весьма неучтиво не появляться у вас так долго, – смиренно произнес молодой самурай. – Но вы должны простить меня, у меня не было возможности. А потом Ямамото сказал, что вы умерли!

– А-а! Опять этот Ямамото! – воскликнула О-Ёнэ. – Да как он мог! Ведь это он сказал нам, что вас не стало! Он хотел вас обмануть, вы же такой доверчивый! Возможно, до отца моей госпожи дошло, что вы ей понравились, вот О-Куни, новая жена господина Иидзимы, и велела Ямамото сказать так. А уж как моя госпожа убивалась! Она хотела волосы обрезать и в монастырь уйти! Я ее еле отговорила. В конце концов, монахиней можно стать и просто так, без монастыря. Потом отец хотел мою госпожу выдать замуж за одного человека, а она отказалась. Ну, потом у нас были еще всякие неприятности, из-за О-Куни, конечно, так что нам пришлось уйти из дома. Но мы подыскали себе маленький домик в Янака-но-Сасаки, и теперь там живем. Делаем кое-что, жить ведь как-то надо. Моя госпожа постоянно читала нембуцу в память о вас. А сегодня, в первый день Бон, мы обошли несколько храмов, и вот, домой идем. Только задержались сильно. А тут такая встреча!

– Поразительно! – воскликнул Синдзабуро. – Я просто ушам своим не верю! Мне все кажется, что это сон. Я ведь тоже все время читал нембуцу перед поминальной табличкой. Вот, смотрите! – И он показал О-Цую табличку с ее именем в домашнем алтаре.

– О, господин, мы вам очень благодарны за ваши поминальные молитвы, – ответила О-Ёнэ с улыбкой. – Но вот моя госпожа… – она повернулась к О-Цую, которая до сих пор не произнесла ни слова и сидела, прикрывая лицо широким рукавом кимоно. – Моя госпожа… она даже готова на то, чтобы отец отрекся от нее на семь воплощений , да что там! – она готова умереть ради вас! Но нам пора идти… Хотя поздно-то как! Может, мы у вас переночуем?

Синдзабуро даже побледнел от радости. Едва сдерживая рвущееся возбуждение, он как мог учтиво попросил:

– Пожалуйста, очень прошу вас, останьтесь сегодня на ночь у меня… Только лучше бы не говорить громко, а то рядом у меня живет такой любопыный человек… Хакуодо Юсай. Он чудаковатый, как, впрочем, наверное, все нинсоми… Предсказывает судьбу по лицам, знаете ли. Лучше, чтобы он не знал, кто у меня в гостях.

Так и случилось, что обе женщины на эту ночь остались в доме Синдзабуро, а к себе отправились перед самым рассветом. И следующую ночь они провели у него в доме, и следующую… на протяжении семи ночей, независимо от погоды, они появлялись у него всегда в один и тот же час. Синдзабуро был счастлив. Двух молодых людей все прочнее связывали иллюзорные путы, которые, как известно, крепче железных.

4

У Синдзабуро было двое слуг – некто Томодзо и его жена О-Минэ. Жили они в маленьком флигеле, сразу за домом самурая. Служба у них была легкой, ибо хозяин им попался непривередливый, так что жаловаться супругам было решительно не на что.

Однажды ночью, уже очень поздно, Томодзо послышалось, что в покоях хозяина кто-то разговаривает. Он прислушался – говорила женщина. Томодзо стало не по себе. Он считал Синдзабуро добрым доверчивым человеком, и теперь испугался – не одурачила ли его какая-нибудь коварная распутница, тогда ведь и ему с женой может не поздоровиться. Поэтому он решил выяснить, что происходит в доме господина, и на следующую ночь на цыпочках прокрался в дом и чуть-чуть сдвинул одну из панелей.

При скудном свете ночника он разглядел, что его господин беседует о чем-то с незнакомой женщиной. Разглядеть гостью мешал полумрак и москитная сетка. К тому же она сидела спиной к Томодзо. Он только понял, что незнакомка молода и стройна, и во всяком случае, не из падших женщин – об этом говорили ее платье и прическа . Зато слышно было хорошо. Томодзо прильнул ухом к щели.

– Если отец все же откажется от меня, ты пустишь меня жить к себе? – спрашивала женщина.

– Не только пущу, – пылко отвечал Синдзабуро, – я буду счастлив несказанно! Но ты напрасно боишься гнева отца. Ты же его единственная дочь, он тебя любит. Вот именно поэтому я и опасаюсь, что нас с тобой однажды могут разлучить. Вдруг он решит выдать тебя замуж…

– Никогда у меня даже в мыслях не было, что моим мужем может стать кто-нибудь другой – с мягким укором отвечала женщина. – Даже если люди узнают о нашей тайне, даже если отец захочет убить меня, я и после смерти не перестану тебя любить. Да и ты вряд ли сможешь жить без меня долго…

Женщина прильнула к Синдзабуро и стала ласкать его, а он горячо отвечал на ее ласки.

Томодзо пребывал в недоумении. Слова незнакомки уж точно не походили на речь уличной шлюхи, скорее, она изъяснялась языком, свойственным знатной госпоже. Он решил все-таки посмотреть на ее лицо, и пополз вокруг дома, заглядывая в каждую щель. Наконец, он выбрал удобную позицию. Но стоило ему вглядеться, как волосы на голове слуги встали дыбом, а на лбу выступил ледяной пот.

Он никак не ожидал, что вместо лица женщины увидит лицо трупа! Пальцы, ласкавшие его господина, давно потеряли плоть, и теперь шею Синдзабуро гладили выбеленные кости! Ниже талии у призрака вообще ничего не было – там волновалась только неверная мгла. Если глазам влюбленного самурая виделись изящество и красота юности, то глазам слуги предстала лишь пустота смерти. В этот момент из дальнего угла комнаты поднялся другой призрак, еще ужаснее первого, и быстро направился прямо к стене, за которой скрывался Томодзо. Похоже, он заметил соглядатая. В ужасе Томодзо, не разбирая дороги, бросился к соседнему дому и принялся колотить в двери. Через несколько минут ему удалось разбудить Хакуодо Юсая.

5

Нинсоми Хакуодо был стар. В свое время он много путешествовал, много повидал, и его нелегко было удивить. И все же сбивчивый рассказ соседского слуги привел старика в недоумение. Помнится, в старых китайских книгах ему доводилось читать о любви между живыми и мертвыми, но, честно говоря, он никогда этому не верил. Теперь, глядя на Томодзо, старый гадатель сомневался. Похоже, в доме соседа действительно происходило нечто странное. Но если рассказ слуги правдив, молодому Хагиваре жить осталось недолго…

– Если ты действительно видел призрак, – сказал Хакуодо напуганному слуге, – твой господин скоро умрет. Если эта женщина – призрак, пришедший из мира мертвых, на лице Синдзабуро скоро начнут проступать знаки смерти. Дух живого человека – это юкки, он чист; дух мертвого – это инки, он нечист. Первый – порождение благих небес; второй приходит из бездны. Если живой человек назовет невестой призрачное создание, то будь он хоть могучим воином, жить которому отпущено сто лет, сила его скоро иссякнет. Но я постараюсь спасти Хагивара-саму. Послушай, Томодзо, никому ни слова! Даже своей жене. На восходе я кое-что попробую сделать.

6

Утром Хакуодо напрямик спросил молодого соседа, что это за женщина была у него сегодня ночью. Синдзабуро сначала пытался убедить его, что никакой женщины в доме не было, но потом, видя, что намерения старика ничем ему не угрожают, рассказал все как есть и объяснил, почему надлежит держать это в тайне. Во всяком случае, госпожа Иидзима скоро станет его женой.

– Безумец! – вскричал Юсай. – Знай, что эти женщины, которые повадились к тебе в дом, давно мертвы! Это же наваждение! Ты же сам считал О-Цую мертвой, ты же сам читал по ней нембуцу, совершал приношения перед табличкой с ее именем! Неужели тебе этого мало? Это мертвые губы целовали тебя, мертвые руки ласкали тебя, даже сейчас, при свете дня, я вижу у тебя на лице признаки смерти – а ты все не веришь! Слушай меня, и делай, что я скажу. Иначе тебе и двадцати дней не прожить. Значит, они сказали, что живут в Янака-но-Сасаки? Ты когда-нибудь был там? Ах, не был? Тогда отправляйся туда прямо сейчас и попробуй отыскать их дом!

С этими словами старик резко повернулся и ушел.

Его гневная речь если и не убедила, то озадачила молодого человека. Поразмыслив, он решил последовать совету нинсоми и отправиться в названный район. Так что уже ранним утром он был в квартале Янака-но-Сасаки и приступил к поискам жилища О-Цую. Он исходил все улицы и переулки, внимательно прочитал все имена на дверных табличках, расспрашивал прохожих, но ничего похожего на домик, описанный О-Ёнэ, не нашел. Никто из опрошенных не слыхал, чтобы в квартале поселились две молодые одинокие женщины. В конце концов, видя, что все возможности исчерпаны, Синдзабуро отправился домой самой короткой дорогой, а дорога эта вела через земли храма Симбандзуй-ин.

Он как раз шел мимо храмового кладбища, когда его внимание привлекли два сравнительно новых надгробья. Одно было поменьше и поскромнее, зато другое представляло собой большой красивый памятник, а перед ним висел поблекший пионовый фонарь. Видимо, он остался здесь со Дня Предков. Но Синдзабуро помнил этот фонарь! Его несла в руках О-Ёнэ несколько дней назад. Во всяком случае, тот фонарь очень походил на этот. Такое сходство неприятно поразило Синдзабуро. Он внимательно осмотрел надгробья, но памятники ничего ему не сказали. На каждом из них значилось только каймё – посмертное имя усопшего. Тогда он решил поспрашивать монахов в храме. Первый же из них охотно объяснил, что большое надгробье было недавно воздвигнуто на могиле дочери знатного господина Иидзима Хэйдзаэмона, хатамото Усигомэ, а маленький памятник поставлен на могиле ее служанки О-Ёнэ, которая умерла от горя вскоре после похорон своей госпожи.

В памяти Синдзабуро тут же всплыли слова О-Ёнэ: «…нам пришлось уйти из дома. Но мы подыскали себе маленький домик в Янака-но-Сасаки, и теперь там живем. Делаем кое-что, жить ведь как-то надо…» Да, домик действительно маленький. Но вот что они такое тут делают?

Вот теперь бесстрашный самурай действительно испытал немалый страх. Он со всех ног помчался к дому старого Юсая и стал просить помочь разобраться в этом зловещем деле. Но все, что мог сделать старик, это отправить Синдзабуро к настоятелю храма Симбандзуй-ин, священнику Рёсэки, с письмом, в котором он просил старого знакомого помочь юноше.

7

Священник Рёсэки слыл святым человеком больших знаний. Для него не составляло труда проникнуть в самую суть многих бед, случающихся с людьми, и понять хитросплетения кармы, вызвавшей те или иные последствия. Историю Синдзабуро он выслушал, не шелохнувшись, а потом сказал:

– Ты в большой опасности. Причина – ошибка, совершенная тобой в одном из прошлых рождений. Твоя кармическая связь с умершей О-Цую очень сильна, но как бы я не пытался объяснить тебе ее сущность, ты едва ли поймешь. Умершая девушка не испытывает к тебе ненависти. Скорее, наоборот. Она любила тебя, по крайней мере, на протяжении трех-четырех воплощений. Меняя облик в каждом последующем, она неизменно находила тебя и следовала за тобой. Непросто будет избавить тебя от этой привязанности. Вот, возьми этот мамори . Это «кайоннёрай» , золотое изображение Будды Татхагаты , чье слово подобно голосу океана, потому что его проповедь, словно шум морских волн, вечно звучит сквозь все звуки мира. А это маленькое его подобие тиру-ёкэ защищает живых от мертвых. Пусть оно всегда будет с тобой. Носи его под поясом…

Еще я сейчас же отслужу сэгаки… надо попытаться успокоить этого духа. А вот тебе священная сутра «Убодарани», «Дождь Сокровищ» . Будешь читать ее каждый раз на ночь, и смотри, не пропускай ни слова… Еще я дам тебе несколько о-фуда , закрой ими все щели в доме, даже самые маленькие. Сила священных текстов не позволит мертвым войти в твой дом. Но главное – читай сутру каждый день, не пропускай ни слова.

Синдзабуро поблагодарил священника, взял дары и поспешил домой; надо было успеть до заката защитить жилище.

8

С помощью Юсая Синдзабуро успел до темноты завесить священными текстами все щели в доме. Потом сосед ушел к себе, и самурай остался один. Пришла ночь, теплая и ясная. Синдзабуро привязал к поясу драгоценный амулет, залез под москитную сетку и при свете ночной лампы стал читать «Убодарани». Довольно долго он нараспев произносил малопонятные слова и наконец решил немного отдохнуть. Однако сон не шел. Видимо, он переволновался за день и теперь никак не мог успокоиться. Вот уже и полночь миновала…

В тишине ударил большой храмовый колокол Дэнсу-Ин, возвещающий наступление восьмого часа .

Звук его еще не успел затихнуть, как Синдзабуро услышал знакомые шаги. Однако в этот раз они звучали как-то неуверенно: каран-корон, каран-корон… Молодого ронина прошиб холодный пот. Дрожащей рукой он опять поспешно развернул сутру и стал быстро читать вслух. Шаги приблизились и замерли возле живой изгороди. Странное ощущение овладело Синдзабуро. Он больше не мог оставаться под москитной сеткой. Вместо того чтобы читать спасительную сутру, нечто сильнее страха настоятельно требовало вылезти и посмотреть, что там происходит. Он даже не заметил, как оказался возле двери и выглянул в щелку. Перед домом стояли О-Цую и О-Ёнэ все с тем же пионовым фонарем и внимательно изучали буддистские тексты, развешанные перед входом. Никогда прежде, даже при жизни, О-Цую не казалась Синдзабуро такой ослепительно красивой, как сейчас. Синдзабуро ощутил, как сердце его рвется из груди навстречу возлюбленной. Но суеверный страх перед призраком все еще сдерживал его порыв. Борьба любви и страха приносила адские мучения, словно он уже оказался в Со-нэцу .

Тут послышался голос служанки.

– Госпожа! Мы не сможем войти. Должно быть, Хагивара-сама передумал. Он нарушил свои обещания, двери запечатаны, и внутрь нам не попасть. Сегодня ночью ничего не получится. С вашей стороны было бы мудро выбросить его из головы и больше вообще о нем не думать. Видно же, что его чувства переменились. Он не хочет вас видеть. Так стоит ли подвергать себя опасности из-за человека с таким недобрым сердцем?

– Ох, как же я могу поверить в такое, – горестно произнесла О-Цую, – после всех его обещаний? Мне говорили, что сердце человека переменчиво, как небо по осени, и все же я не могу поверить, что Хагивара-сама оказался столь жестокосердным! Что он покинул меня… – она заплакала. – О-Ёнэ, умоляю, придумай, как нам попасть к нему! Пока я его не увижу, домой не вернусь!

О-Цую продолжала плакать и умолять служанку найти какой-нибудь выход. Она так горестно и трогательно закрывала лицо длинными рукавами, выглядела такой красивой и беззащитной, что любое сердце не выдержало бы ее причитаний. Однако сердце Хагивары пока еще сдерживал страх.

– Ах, госпожа! – воскликнула О-Ёнэ. – Ну что вы так переживаете из-за этого жестокого человека? Ну ладно, ладно, давайте обойдем вокруг дома, может, черный вход открыт…

Она взяла О-Цую за руку и увела за дом. Они исчезли из поля зрения Хагивары так же внезапно, как исчезает свет в лампе, когда ее задуют.

9

Ночь за ночью в Час Быка приходили призраки к дому бедного Хагивары. Каждую ночь слышал он рыдания О-Цую, но крепился, и даже все сильнее верил, что ему удастся спастись, не подозревая, что гибель совсем рядом, и придет она не со стороны кладбища, а от его собственных слуг.

Томодзо хотя и пообещал Юсаю никому не рассказывать о том, что происходит в доме господина, но призраки и его не оставили в покое. Каждую ночь О-Ёнэ будила его и требовала убрать ненавистные свитки, мешающие ее госпоже попасть в дом. Она указала маленькое оконце на задней стене и потребовала снять с него о-фуда. Томодзо от страха каждый раз обещал ей убрать оберег, но наступал день и он никак не решался выполнить обещание, не смея предать своего господина. Но однажды ночью, когда за стеной бушевала гроза, О-Ёнэ склонилась над его подушкой и так заорала прямо в ухо, что бедный Томодзо подпрыгнул.

– Хватит шутки шутить! – кричало разгневанное привидение. – Или ты завтра же уберешь эти свитки, или узнаешь, что сделает с тобой моя ненависть! – При этом лицо ее исказилось так страшно, что Томодзо чуть не умер от ужаса.

О-Минэ, жена Томодзо, не подозревала о том, что происходит в доме их хозяина. Но в эту ночь ее разбудил раскат грома, и она с изумлением услышала голос женщины, говорившей с ее мужем. Правда, до нее долетел только обрывок разговора, вслед за этим наступила тишина. В свете ночника женщина разглядела белого от страха, дрожащего мужа. Незнакомка, если она и была, таинственным образом исчезла. Дверь была закрыта, незаметно войти или выйти никто не мог. И все-таки червячок ревности принялся грызть О-Минэ. Она устроила мужу форменный допрос и до тех пор приставала к нему с упреками и подозрениями, что ему пришлось рассказать ей, перед каким ужасным выбором он оказался.

Подозрительность О-Минэ тут же сменилась страхом, но она недаром слыла женщиной практичной и сметливой. У нее мгновенно созрел план, как спасти мужа, даже если при этом придется пожертвовать жизнью хозяина. Она посоветовала Томодзо поторговаться с призраком и выставить свое условие…

На следующую ночь, в Час Быка, призраки явились опять. О-Минэ спряталась, едва заслышав их приближение, а Томодзо вышел в ночную темень и встретил их у порога. Собравшись с духом, он принялся исполнять наставления жены.

– Вы справедливо гневаетесь на меня, но я вовсе не хотел разозлить вас, – нетвердым голосом произнес он. – Я опять не снял о-фуда, но поймите и вы меня: мы с женой живем только милостью нашего господина Хагивары-сама, и как же мы можем подвергать опасности его жизнь, если нам самим потом не на что будет жить? Вот если бы нам раздобыть как-нибудь сотню золотых монет, тогда другое дело. Тогда мы бы ни от кого не зависели, и я сделал бы то, о чем вы просите. Ну, в общем, давайте сотню рё, а я уберу о-фуда с этого окна.

Призраки переглянулись и с минуту молчали. Потом О-Ёнэ сказала:

– Говорила же я вам, госпожа, не надо вам беспокоить этого человека. Мы же не хотим ему зла. И нечего переживать за Хагивара-сама. Вы же знаете, он больше не хочет вас видеть. Так перестаньте о нем думать, и у нас забот не будет.

– Ах, О-Ёнэ! – воскликнула О-Цую. – Ты же знаешь, я не могу не думать о нем! Ну что тебе стоит раздобыть сотню рё! Тогда этот человек уберет о-фуда и я смогу еще хоть раз увидеть моего ненаглядного Хагивару-сама! Я тебя заклинаю, помоги мне! – И она снова закрыла лицо рукавом.

– Ну, зачем вы просите меня делать такие вещи! – с досадой откликнулась О-Ёнэ. – Вы же знаете, нет у меня денег! Ну что с вами делать? Ладно, придется мне постараться. Деньги я раздобуду завтра к ночи. – Она повернулась к Томодзо. – А тебе придется отработать эти денежки. Твой хозяин носит на теле кайоннёрай. Пока он на нем, мы все равно не сможем к нему подойти. Так что, если хочешь получить деньги, уж исхитрись как-нибудь убрать эту вещь вместе с о-фуда!

Томодзо помялся с минуту.

– Так и быть, – сказал он наконец. – Вы принесите деньги, а я уж как-нибудь сделаю, что должен.

– Ну что же, госпожа, придется вам подождать еще одну ночь, – сказала О-Ёнэ хозяйке.

– Ах, О-Ёнэ, – всхлипнула О-Цую, – как это ни жестоко, придется нам и сегодня возвращаться ни с чем. Это ужасно!

10

Прошел еще день. Настала ночь, а вместе с ней явились и призраки. Но на этот раз обошлось без скорбных воплей и причитаний. Предатель Томодзо, ожидая неправедной мзды, снял о-фуда с окна на задней стене дома. Больше того, он ухитрился, пока его хозяин совершал омовение, выкрасть из ковчежца золотую статуэтку Будды и заменить ее простой медной, а настоящую зарыл в саду. Теперь ничто не мешало призракам проникнуть в дом. Закрыв лица рукавами, они, словно струи тумана, просочились в окно, с которого исчез священный охранительный текст. Но о том, что случилось в доме, Томодзо узнать было не суждено.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, когда подлый слуга осмелился подойти к дому господина и постучать. Впервые за все годы службы он не получил ответа. Тишина напугала его. Он позвал О-Минэ, и они вместе вошли в дом. Пройдя в спальню, он дрожащим голосом позвал своего господина. И снова ему никто не ответил. Томодзо открыл ставни, в доме стало светлее, но по-прежнему не было слышно ни шороха. Тогда он осмелился приподнять край москитной сетки и тут же с воплем ужаса вылетел из дома.

Синдзабуро был мертв, и похоже было, что умер он отвратительной смертью. На лице застыло выражение ужаса. На кровати рядом с телом были разбросаны кости женского скелета. А две костлявые кисти крепко сжимали шею бывшего ронина.

11

Старый предсказатель Юсай смотрел на труп своего соседа. Пять минут назад к нему прибежал Томодзо и долго не мог связно объяснить, в чем дело. Юсай был подавлен ужасной картиной, но все же внимательно огляделся по сторонам и очень скоро заметил, что на одном окне о-фуда нет. Осмотрев тело Синдзабуро, он обнаружил исчезновение золотого амулета. Вместо него в ковчежце лежала дешевая медная статуэтка Фудо. Увиденного было достаточно, чтобы заподозрить Томодзо в краже, однако старик решил не торопиться с выводами и сначала поговорить со своим старым знакомым, священником Рёсэки. Он еще раз обследовал дом и со всей возможной поспешностью направился в храм Симбандзуй-ин.

Рёсэки сразу пригласил его в личные покои.

– Ты здесь всегда желанный гость. Проходи, располагайся, будь как дома. – Священник усадил Юсая и сам уселся напротив. – Не хочу тебя огорчать, но твой сосед, Хагивара-сама, мертв.

– Верно! – Юсай не мог сдержать изумления. – Я-то знаю, что он мертв, а вот как ты об этом узнал?

– Хагивара-сама страдал от дурной кармы, – задумчиво проговорил священник. – А в услужении у него был плохой человек. С Хагиварой случилось то, что должно было случиться. Его жребий определился задолго до его рождения. Я бы не советовал тебе очень переживать по поводу его гибели.

– Слыхал я, – покачал головой Юсай, – что священник, ведущий праведную жизнь, способен заглянуть в будущее хоть на сотню лет, но своими глазами я такого священника вижу впервые. И все же кое-что в этой истории не дает мне покоя…

– Ты о краже мамори? – прервал его священник. – Не думай об этом. Фигурка зарыта в саду, ее найдут и вернут мне в августе на будущий год.

– Знаешь, – еще более изумился старый предсказатель, – я изучал Инь-Ян , и кое-что понимаю в искусстве предсказания. Да что там говорить, я этим зарабатываю на хлеб. Но такого я и представить не мог. Как ты это делаешь?

– Сейчас это неважно, – мрачно ответил священник. – Я хочу поговорить с тобой о похоронах Хагивары… У его семьи есть свое родовое захоронение, но там его хоронить как раз и не стоит. Лучше бы похоронить его рядом с О-Цую, госпожой Иидзима. Это будет правильнее всего, уж очень глубокой была их кармическая связь. Но ты обязательно должен поставить у него на могиле надгробье за свой счет. Только так можно погасить твои кармические долги…

Вот так и случилось, что Тиндзабуро похоронили рядом с О-Цую на кладбище Симбандзуй-ин в Янака-но-Сасаки.

На этом заканчивается повествование о призраках из романа «Пионовый фонарь».

* * *

Мой приятель спросил, как мне понравилась эта история. Вместо ответа я сказал, что хотел бы сходить на кладбище Симбандзуй-ин, чтобы прочувствовать местный колорит, поскольку иначе писать просто нельзя.

– Я пойду с тобой, – ответил приятель. – Но как тебе персонажи?

– Знаешь, с точки зрения западного читателя, – помявшись, ответил я, – твой Синдзабуро – довольно жалкое создание. Я мысленно сравнивал его с нашими героями-любовниками из старых баллад. Те были готовы последовать за своими возлюбленными хоть бы и в могилу. А между прочим, они были христианами, и не могли рассчитывать на следующее рождение. Синдзабуро – буддист, у него впереди – миллион жизней, а он дрожит за это своё единственное жалкое воплощение и боится девушки, вернувшейся за ним с того света. Ну и чего в нем больше: трусости или эгоизма? Тоже мне – самурай! Чуть что – сразу бежит к священнику спасаться от призрака. Мне кажется, О-Цую правильно сделала, что придушила его.

– Видишь ли, – ответил мой приятель, – с точки зрения японцев, Синдзабуро тоже отнюдь не герой. Просто автор, используя слабый характер персонажа, строит сюжет наиболее эффектным образом. А будь Синдзабуро покрепче, ничего бы не получилось. По мне, так единственным привлекательным персонажем можно считать только О-Ёнэ: это такой тип преданного, верного слуги старого времени. Сообразительная, энергичная, готовая к самоотдаче, верная не только в жизни, но и после смерти… Ну что же, пойдем в Симбандзуй-ин.

Храм показался нам неинтересным, а кладбище – безобразно запущенным. Многие участки, на которых раньше располагались могилы, теперь были заняты под картошку. Из картофельной ботвы тут и там торчали вкривь и вкось надгробья. Таблички на них давно выцвели или покрылись ржавчиной и грязью, ходить было невозможно из-за обломков памятников, безголовых и безруких статуй Будды. Недавние дожди размыли черную кладбищенскую землю, оставив множество мутных луж, в которых мельтешили крошечные лягушата. Всё, даже картофельные грядки, казалось, пребывало в запустении долгие годы. В тени возле ворот мы встретили женщину, явно имевшую отношение к храму. Мой приятель спросил, известно ли ей что-нибудь о надгробьях, описанных в «Пионовом фонаре»?

– А-а! Надгробья О-Цую и О-Ёнэ? – женщина заулыбалась. – А как же! Вон там, в конце первого ряда, позади храма, рядом со статуей Дзидзо.

Надо сказать, что с сюрпризами подобного рода я в Японии уже сталкивался. Мы с трудом пробирались между лужами и грядками картошки (корни наверняка питались многими другими О-Цую и О-Ёнэ), и наконец оказались возле двух изъеденных временем могил без всяких опознавательных знаков. Рядом с большим надгробьем стояла покосившаяся статуя Дзидзо с отбитым носом.

– Да, надписи разобрать не просто – сказал мой приятель. – Но давай попробуем… – С этими словами он достал из кармана лист бумаги, положил на камень и принялся тереть бумагу куском мягкой глины. На бумаге проступили едва различимые иероглифы.

– Так, посмотрим. «Одиннадцатый день третьего месяца… крыса… старший брат, огонь… шестой год Хореки (1756 г. от Р.Х.). Это, кажется, могила какого-то хозяина трактира в Нэдзу… Давай смотреть, что на другом памятнике…

Второй лист бумаги позволил прочитать следующую надпись: «Блистательная сестра закона… чистое сердце… воля… прославленная… Дом проповеди». По всей видимости, могила принадлежала буддистской монахине.

– Да это же просто надувательство какое-то! – воскликнул я. – Эта женщина у ворот, она что, посмеялась над нами?

– Ну, ты несправедлив к ней, – не согласился мой приятель. – Ты же пришел сюда поглазеть на знаменитость, вот она и хотела порадовать тебя. Ты же не думал, что это правдивая история?

Ингва

Жена даймё умирала. Она знала, что умирает. Уже второй год она не вставала с постели. А в саду цвели вишни. Женщина лежала и думала о деревьях, усыпанных белыми цветами, о весне, о детях… и о новой наложнице мужа, красотке Юкико девятнадцати лет от роду.

– Жена, дорогая моя, – обратился к ней даймё, – ты так настрадалась за эти годы! Мы делали для тебя все, что могли, – за тобой ухаживали день и ночь, молились и постились ради тебя, но, видишь, наши заботы не принесли тебе облегчения. Лучшие лекари старались победить твою болезнь, и все тщетно. Видимо, твой конец недалек. Я знаю, тебя печалит мысль о том, что придется покинуть этот «горящий дом» , как мудро назвал наш мир Будда, но еще больше печалит нас твой скорый уход. Не сомневайся, я прикажу исполнить все надлежащие обряды, чтобы облегчить тебе новое перерождение, все мы будем неусыпно молиться, чтобы тебе не пришлось бродить в темных мирах, а сразу отправиться на Небеса и обрести Будду в себе.

Слова даймё были полны нежности. Больная внимала ему с закрытыми глазами и ответила едва слышно, тоненьким голоском, похожим на писк полевой мыши.

– Дорогой мой муж! Я очень благодарна тебе за твои добрые слова… Все это правда… моя болезнь затянулась и все это время за мной заботливо ухаживали… Теперь, когда смерть моя близка, мне не хотелось бы сворачивать с Пути Истины… Наверное, грешно думать о мирском в такое время… но у меня есть последняя просьба… Позови Юкико… ты знаешь, она мне как сестра. Хочу поговорить с ней о домашних делах…

Юкико тотчас явилась по зову господина и по его знаку опустилась на колени рядом с постелью больной. Жена даймё открыла глаза и долго смотрела на молодую девушку.

– Ну вот и Юкико, – проговорила она слабым голосом. – Я рада видеть тебя, милая. Наклонись ко мне, я не могу громко говорить… Юкико, я умираю. Надеюсь, ты будешь во всем угождать своему господину, моему мужу… ибо я хочу, чтобы ты заняла мое место в доме, когда я уйду. Я же вижу, он будет любить тебя… в сто раз больше, чем меня любил, и скоро ты станешь его женой. Когда ты займешь это высокое положение, я прошу, чтобы ты еще больше лелеяла нашего дорогого господина… Никогда, слышишь, никогда не позволяй другим женщинам отнять у тебя его любовь… Ты понимаешь?.. Вот что я хотела сказать тебе, дорогая Юкико…

– О, моя госпожа! – воскликнула Юкико. – Что вы говорите такое? Вы же знаете, я из бедной семьи, низкого происхождения! Я и думать не смею стать женой нашего господина!

– Не перечь мне! – едва слышно прохрипела жена дайме, – сейчас не до церемоний! У меня уже нет времени говорить неправду. Конечно, после моей смерти ты займешь в доме самое высокое положение и станешь женой нашего господина! Тут и говорить не о чем. Что еще?.. Ах, да, чуть не забыла! Сделай-ка для меня последнее одолжение. Ты помнишь, у нас в саду растет сакура, цветущая дважды в год. Она со склонов горы Ёшино в Ямато. Говорят, она и сейчас цветет как раз. А я так хотела увидеть ее в цвету! Пока я еще жива, отнеси меня в сад, да, да, прямо сейчас. Возьми меня на закорки, ты сильная, справишься…

На последних словах голос умирающей странным образом окреп, словно высказанное желание придало ей сил, но договорив, она расплакалась. Совершенно растерянная Юкико так и сидела на коленях возле постели, не зная, что ей делать. Она оглянулась на господина, и даймё кивнул, показывая, чтобы она исполнила волю умирающей.

– Ты же видишь, – тихо сказал он, – это ее последнее желание. Она всегда любила это время цветения, и теперь на прощанье хочет посмотреть на дерево из Ямато. Помоги ей, Юкико! Сделай, как она хочет.

Юкико, словно няня, решившая покатать ребенка на закорках, подставила спину жене дайме.

– Госпожа моя! Я готова. Скажите, как вам помочь…

– Сейчас… сейчас я сама справлюсь, – с трудом ответила жена дайме. – Вот так… – Она приподнялась на ложе и ухватилась за плечи девушки. Каким-то сверхчеловеческим усилием она разогнула спину и встала почти прямо. Ее исхудавшие руки скользнули по плечам Юкико, проникли под кимоно и с неожиданной силой сжали груди девушки. В тот же миг умирающая разразилась жутким злобным хохотом. – Да! – хрипло выкрикнула она, – я хочу вишневого цвета! Да только не из сада! Я не могла умереть, пока не исполню свое желание, и вот теперь я получила то, что хотела! О, какое наслаждение! – С этими словами она испустила дух.

Все, кто был в комнате, сначала решили, что жена даймё в обмороке. Они попытались снять ее тело со спины девушки, поняли, что она мертва и удивились несказанно. Никакими усилиями руки умершей нельзя было оторвать от тела Юкико. Холодные, костлявые руки намертво сжали груди молодой наложницы даймё. От боли и страха Юкико потеряла сознание.

Позвали лекарей. Но и они не смогли понять, что произошло. Ничто не могло ослабить хватку мертвой женщины. Попытка применить инструменты только ухудшила положение – грудь Юкико начала кровоточить. Дело было не в том, что мертвые пальцы не разжимались. Руки жены даймё словно приросли к телу девушки, вернее, даже каким-то непостижимым образом вросли в ее плоть.

В те времена самым искусным лекарем в Йедо был иностранец – хирург датчанин. Позвали его. Он долго осматривал Юкико и наконец сказал, что в его практике это первый подобный случай. По его мнению, единственная действенная мера – это отрезать мертвые пальцы и оставить девушку в таком положении, поскольку отделять их от груди Юкико слишком опасно. После некоторого размышления так и решили поступить. Кисти рук усопшей ампутировали и на этом посчитали операцию законченной. Пальцы так и остались вросшими в тело Юкико. Вскоре они потемнели, высохли и стали выглядеть как руки давно умершего человека.

Но на этом история не кончается.

Ссохшиеся, бескровные пальцы только казались мертвыми. Время от времени они вдруг начинали шевелиться и тогда становились похожими на огромных серых пауков. Ночами, обычно в час Быка, они сжимались, причиняя Юкико страшную боль. Только в час Тигра бедняжке становилось легче .

Юкико остригла волосы и стала странствующей монахиней. Теперь ее звали Дасэдзу. Она всюду носила с собой поминальную табличку с именем госпожи и каждый день смиренно молила ее дух о прощении. Справила множество обрядов в попытке успокоить ревнивое привидение. Но, видно, плохую карму, которая и сделала возможным всю эту историю, было не так-то просто преодолеть. Каждую ночь в час Быка руки умершей приходили в движение и терзали тело Дасэдзу. Так продолжалось семнадцать лет – это число называли люди, слышавшие страшную историю от самой монахини, когда той пришлось заночевать однажды вечером в деревне Танака в уезде Каваши префектуры Кавасаки. А было это в 1846 году. После этого никто больше никогда не слышал о монахине Дасэдзу.

В Яидзу

I

Полуденное солнце придает портовому городку Яидзу особое очарование. Словно хамелеон, город принял окраску окружающих серых скал и, выгнувшись ящерицей, замер вокруг небольшой гавани. Он отгородился от беспокойного моря весьма необычной набережной, сложенной из тяжелых камней. Собственно, это дамба. Она ступенями поднимается от воды, а камни держатся за счет свай, соединенных между собой плетнями. Каждую ступень держит свой ряд свай. Если смотреть с самой верхней ступени, перед глазами оказывается весь город – скопище серых черепичных крыш и потрепанных непогодой серых бревен; дальше, за домами разбросаны по склонам гор небольшие сосновые рощицы, словно специально предназначенные для подворий небольших храмов. Если обратить взгляд в сторону моря, то за милями серой воды проступает на горизонте горная гряда в синеватой дымке и громада величественной вершины Фудзи, словно висящая в воздухе. На неширокой полосе между дамбой и морем нет песка, только камни. Их даже не назовешь галечным пляжем, скорее, это нагромождение валунов, и прибой бесконечно перемешивает его. Если день ветреный, не стоит и пытаться войти здесь в воду. Это просто опасно. Достаточно один раз попасть под удар каменной волны, как пришлось мне однажды, чтобы больше не пытаться повторить этот опыт.

Утром и вечером берег уставлен рядами рыбачьих баркасов непривычной формы. В этих местах так строят. Это большие лодки человек на сорок-пятьдесят каждая, с очень высокими носами, украшенными буддистскими или синтоистскими молитвами-заклинаниями (мамори или шуго). Например, шуго из храма Фудзи содержит обет рыбака. Он обещает в случае ниспослания удачи в рыбной ловле совершить тот или иной аскетический подвиг в честь божества, обитающего, как известно, на вершине Фудзи.

В каждой прибрежной провинции Японии, даже в каждом рыбацком поселке приняты свои формы и конструкции лодок и рыболовных снастей. Иногда поселки, отстоящие друг от друга всего на несколько миль, делают лодки или орудия лова настолько отличающиеся друг от друга, словно они изготовлены представителями разных рас, живущих к тому же на разных континентах. Подобное разнообразие не может не удивлять. Отчасти дело, видимо, в консерватизме местных жителей, ухитрившихся пронести через века навыки и обычаи предков, но я предпочитаю считать, что многообразие судов и снастей имеет вполне практическую основу. Рыбацкие поселки специализируются на определенных видах рыбы, что, в свою очередь, требует различных приемов лова и снастей. Большие баркасы Яидзе служат подтверждением этой мысли. В Яидзу специализируются на ловле полосатого тунца. Его потом поставляют во все области империи в соленом и вяленом виде. Море в этих местах неспокойное, поэтому баркасы должны выдерживать частые шторма. Но вытаскивать их на берег и спускать на воду – работа непростая, тут помогает вся деревня. Впрочем, спуск особых проблем не доставляет и происходит быстро: на береговой склон укладываются плоские деревянные рамы, а поскольку днище у баркасов тоже плоское, скользят они по этим рамам хорошо. А вот на подъем собираются все мужчины, женщины и даже дети. Под заунывный напев они тянут длинные канаты и по тем же рамам вытаскивают лодки. Если приближается тайфун, то их задвигают чуть ли не на середину деревенской улицы. Работа требует дружных слаженных действий, и если вы чужак в городке, то нет лучшего способа войти в доверие к этому простому народу, чем принять участие в общем деле. За это рыбаки познакомят вас с морскими чудесами: крабами с длиннющими ногами, нелепой рыбой-шаром, способной раздуваться до непредставимых размеров и прочей морской живностью, иногда настолько фантастических форм и расцветок, что поверить в их реальность можно только потрогав все это руками.

Большие баркасы, увешанные священными сутрами, это еще не самые чудные вещи на берегу. Очень странно выглядят плетеные бамбуковые верши, корзины шести футов в высоту и восемнадцати футов в окружности, с маленьким отверстием наверху. Их обычно раскладывают вдоль дамбы на просушку, и если смотреть с некоторого расстояния, эти странные орудия промысла легко принять за чьи-то бедные жилища. Тут же разложены деревянные якоря, обитые железом, напоминающие плуги, и железные якоря с четырьмя лапами, а среди них – огромные деревянные кувалды для забивания свай и еще какие-то неведомые инструменты, о назначении которых можно лишь догадываться. Все это носит на себе отпечаток седой старины и вызывает странное ощущение нереальности. Человеку, попадающему сюда впервые, представляется, будто он заплутал во времени и пространстве. Жизнь в Яидзу куда ближе к прошлому, чем к настоящему, и люди здесь живут, как в древней Японии – добрые и наивные, как дети, верные древним богам и традициям предков, и совсем не испорченные веяниями нового времени, поскольку почти ничего о нем не знают.

II

Мне случилось провести в Яидзу несколько дней, как раз на праздник Бон. Это чтимый по всей Японии День Предков, и я надеялся увидеть прекрасную местную церемонию прощания с духами предков, которой завершается третий и последний день праздника. Для духов здесь изготавливают множество маленьких корабликов, каждый из которых содержит крошечный запас провизии, ароматные палочки и зажженный фонарик, поскольку церемония происходит после наступления темноты. Я предположил, что это должна быть полночь, ведь во многих других местах именно это время отведено для церемонии прощания. Поэтому после ужина я решил немного поспать, чтобы встать к началу представления. Однако в десять часов вечера, когда я пришел на берег, оказалось, что все уже кончилось, народ разошелся по домам, а к выходу из бухты медленно текла река из огоньков – это были фонарики поминального праздничного флота. Течением их унесло уже довольно далеко, и на воде видны были только разноцветные световые точки. Я был сильно раздосадован: это надо же – по собственной лени упустить возможность, которая может больше и не представиться! Ведь старые традиции в наше время умирают все быстрее. Наверное, именно от досады мне пришла в голову мысль догнать кораблики вплавь и посмотреть на них поближе. Двигались они довольно медленно. Я сбросил кимоно и прыгнул в море. Плавал я вполне прилично и вскоре догнал арьергард светящейся флотилии. Я не собирался нарушать их неспешный дрейф, не собирался досматривать их невеликий груз (как-то это представлялось мне неправильным по отношению к памяти предков), я просто хотел рассмотреть их поближе.

Конструкция корабликов оказалась совсем простой. Днище было сделано из квадратной дощечки; по углам были укреплены вертикальные стойки, связанные поверху крестовиной. То есть получался такой ящичек, обтянутый бумагой. Из середины днища торчал гвоздь. На нем крепилась горящая свеча. Верх оставался открытым. Четыре бумажные стенки были окрашены в разные цвета – синий, желтый, красный, белый и черный, они символизировали пять буддистских первоэлементов: Эфир, Ветер, Огонь, Воду и Землю, их еще называют пятью Буддами. Одна из бумажных стенок была красной, одна синей, одна желтой, а четвертая стенка – наполовину черной, наполовину белой. Никаких надписей, никаких посмертных имен. Только свеча внутри плавучего фонарика.

Я довольно долго наблюдал за этими хрупкими светлячками, неторопливо текущими сквозь ночь. Ветер и волны постепенно делали свое дело, и кораблики все больше отдалялись друг от друга. Дрожащие язычки свечей внутри хрупкой оболочки наводили на мысль о робкой жизни, трепещущей в слепом потоке, уносящем ее в черноту неизвестности. Разве мы не похожи на эти фонарики, которые кто-то выпустил в глубокое, едва освещенное море, разве не наша судьба все дальше уходить друг от друга и неизбежно погаснуть в конце? Рано или поздно мысль-свет угасает в каждом, от яркого разноцветья жизни остается лишь хрупкий пустой каркас, да и тому скоро предстоит раствориться в бесцветной пустоте.

Там, в море, когда я думал об этом, я задавал себе вопрос: действительно ли я один здесь, нет ли вокруг меня чего-то большего, нежели трепетный язычок пламени в маленькой скорлупке, покачивающейся на легкой зыби, не ощущаю ли я присутствия чего-то неназываемого, сопровождающего плывущий огонек и наблюдающего за наблюдателем? Меня пронизала волна озноба, словно восходящий из глубины холодный поток… а может, это было всего лишь мое воображение, разыгравшееся на почве старых суеверий, или неясное предощущение опасности, ожидающей душу на пути через Порог. Я задумался: а если это меня ждет там, в ночи, что-то неведомое, если и меня принимают за один из этих огней мертвых, мерцающих вокруг?.. Я прошептал вслед огням буддистскую молитву, которой принято провожать ушедших, и поспешил на берег.

Едва нащупав ногами прибрежные камни, я вздрогнул – прямо передо мной на берегу маячили две белые призрачные фигуры. Однако добродушный голос, поинтересовавшийся, не слишком ли холодная вода, тут же успокоил меня. Это был Отокиси, мой знакомый торговец рыбой. Он с женой вышел на берег, посмотреть, как я принимаю морские ванны.

– Да нет, вода прохладная, но это даже приятно, – ответил я, накидывая кимоно.

– В ночь Бон нехорошо в море выходить, – обеспокоенно проговорила жена Отокиси.

– Я далеко не плавал, просто хотел посмотреть на фонарики.

«Бывает, что и Каппа тонет»… – усмехнулся Отокиси. – У нас в деревне был один рыбак, так вот он как-то раз проплыл семь ри, да еще в плохую погоду. У него лодка перевернулась в море. Только в конце концов и он утонул.

Семь ри – это около восемнадцати миль… Я спросил, сможет ли сейчас кто-нибудь из молодежи проплыть столько.

– Наверное, – пожал плечами Отокиси. – Здесь у нас много сильных пловцов. Здесь все плавать умеют, даже дети. Но куда им плавать-то? Ведь рыбаки плавают только тогда, когда надо жизнь спасать.

– Или из-за любви, – хихикнула его жена. – Как Хашими.

– А кто это? – спросил я.

– Да была у нас тут одна дочь рыбака, – ответил Отокиси. – А у нее любовник жил в нескольких ри отсюда. Так вот она повадилась плавать к нему по ночам, а утром приплывала обратно. Он фонарь зажигал обычно, чтобы она с пути не сбилась. А один раз то ли забыл, то ли ветром огонь задуло, ну, в общем, она потеряла дорогу и утонула… Эту историю все в Яидзу знают.

«Вот как, – подумал я. – Оказывается, на Дальнем Востоке была своя Геро. Интересно, а что бы сказали на Западе по поводу здешнего растяпы Леандра?»

III

Обычно на праздник Бон чередой идут шторма, поэтому утром я не удивился высокому прибою. И на протяжении всего дня он только набирал силу. К вечеру волны были просто замечательные, и я долго сидел на вершине дамбы, не в силах оторваться от набегающих пенных гребней.

Зрелище огромных валов, величественно и неторопливо накатывающихся на каменистый берег, завораживает. Иногда, перед тем как обрушиться на камни, по вершине вала словно проходит трещина, ее сопровождает звук, словно бьется стекло, а потом волна падает и теперь уже звук падения подобен глухому удару колокола. Каменная кладка подо мной при этом ощутимо вздрагивает…

Я подумал о великом русском полководце, уже покойном, – его армия, подобно морским валам, раз за разом бросалась на штурм, волна из стали за волной, волна грома за волной…

Ветра сегодня почти не было, но где-то там, в открытом море, бушевал жестокий шторм. Это видно было по тому, что волнение постоянно усиливалось. Непрестанное движение огромных масс воды подчиняется каким-то очень сложным законам. Кажется, что постоянно повторяется одна и та же картина, но на самом деле ни один вал не похож на другой. Никому не под силу дать полное подробное описание даже пяти минут морского прибоя. Никто никогда не видел в море две одинаковые волны.

Уверен, что каждый человек, наблюдая океанскую зыбь, испытывал глубокое серьезное чувство сосредоточенности. Даже животные – лошади или коровы – впадают в почти медитативную задумчивость на берегу моря: они стоят, смотрят и слушают так, словно эта вечная картина заставляет их забыть обо всем на свете.

В народе говорят: «Море живое, оно слышит тебя», то есть на берегу или в море никогда не говори о страхе перед ним. Стоит показать свой страх – и волны тут же станут выше и злее. Для меня это вполне естественно. Никогда, ни в море, ни на берегу, я не мог убедить себя в том, что передо мной бездушная стихия. Напротив, море всегда представлялось мне разумной и едва ли дружественно настроенной силой. Никакие разумные соображения здесь не помогают. Невозможно думать о море просто как об огромной массе воды. Преодолеть страх перед ним можно, если стоишь на каком-нибудь высоком месте, откуда огромные тяжелые волны кажутся обычной рябью на воде.

Но еще сильнее присутствие рядом с тобой огромного живого существа испытываешь ночью. Фосфорические огни вспыхивают и тлеют в прибое. На поверхности и в глубине словно перекатываются волны холодного пламени удивительно тонких цветовых оттенков. Нырни ночью в море, открой глаза в черно-синем мраке и смотри на странные переливы потоков света, сопровождающие каждое твое движение. Световые точки мигают, словно открываются и закрываются чьи-то глаза. В такие моменты начинает казаться, что ты окутан какой-то живой субстанцией, изменчивой и все же постоянной, словно оказался вдруг внутри огромного холодного призрака.

VI

Я долго не спал той ночью. Лежал и слушал громовые раскаты могучего прибоя. На фоне грохота разбивающихся валов проступал неумолчный рокот дальних бурунов, глухое бормотание, от которого подрагивали стены моего дома. Звуки напоминали дробный топот кавалерии, идущей в атаку, далекой орудийной перестрелки, стремительный прорыв неисчислимой вражеской армии, несущейся на приступ земли с востока.

В какой-то момент я понял, что думаю о том смутном ужасе, который мне пришлось испытать еще ребенком при первой встрече с морем. Я подумал, что и после, на других берегах других стран звук прибоя неизменно пробуждал во мне эти детские волнения. Впрочем, ничего удивительного, ведь родились они наверняка на тысячи веков раньше меня и пришли ко мне из памяти предков. Тут же во мне шевельнулась мысль о том, что шум моря – лишь одна из возможных причин человеческих опасений. Просто голос моря таит в себе множество человеческих страхов – звуки гигантской битвы, взрывы, рев древних чудовищ, треск и шипение огня, глухой шум землетрясений, протяжный грохот рушащихся зданий и более того – сливающийся в один вопль страдания хор предсмертных голосов бесчисленных людей, чья жизнь оборвалась среди морских хлябей. Самый кошмарный звук из всех, которые только можно представить, содержащий в себе все мыслимые страшные звуки ярости, разрушения и отчаяния!

И тогда я сказал себе: «Разве это не чудесно, что голос моря настраивает нас на такой серьезный лад? Просто вечный непокой моря пробуждает в нас отголоски всех наших древних страхов, таящиеся в нашем духовном опыте. Глубина взывает к глубине. Бездна зримая взывает к бездне незримой, к долгой череде веков, на фоне которой и сами мы выглядим не более чем призраками».

Вот какую истину содержат старинные поверья, считающие грохот бури голосами мертвых. Так оно и есть! Страх и боль давно умершего прошлого – вот причина того смутного трепета, что рождает в нас голос моря.

Но есть и другие звуки, способные трогать нас даже сильнее, чем шум моря. Столь же таинственным образом они временами повергают нас в глубокую задумчивость. Это звуки музыки.

Великая музыка способна вызвать душевный шторм, поднимающий из глубин нашего естества тайны прошлого. Можно сказать, что звуки музыки подобны волшебным заклинаниям, и каждый инструмент, каждый голос пробуждает в нас отголоски древней памяти. Есть мелодии, возрождающие призраки нашей юности, нежности и радостного ликования, мнимую боль отгоревшей страсти; есть мелодии, поднимающие нас к вершинам величия и славы, воскрешающие давно угасшее торжество и забытое великодушие. Для человека, наивно полагающего, будто жизнь его исчисляется десятками прожитых лет, это свойство музыки вряд ли объяснимо. Но для того, кто понимает, что его собственное Я, возможно, старше Солнца, музыка приоткрывает Тайну, становится подобием некромантии. Каждая новая волна гармонии порождает в таком человеке отзвук, приходящий из океана Смерти или Рождения, из тех глубин, в которых клубится туман древнего наслаждения и боли.

Именно наслаждение и боль чудесным образом несет в себе великая музыка; поэтому она и трогает нас сильнее голоса океана, да и любого другого голоса. Но если попытаться объединить в одном слове все многообразие ощущений, пробуждаемых в нас музыкой, этим словом будет печаль. В звуках музыки нам слышится вечное бормотание волн Океана Души… Подумать только – сколько радости и горя должен пережить человек в своей жизни, прежде чем он сможет по-настоящему слушать музыку!

Кто-то сказал, что человеческая жизнь – это музыка богов. Наш смех, наши слезы, песни и крики, молитвы и вопли наслаждения или отчаяния способны достичь слуха Бессмертных не иначе как в звуках прекрасной гармонии… Боги не хотят, чтобы из мира ушли боль и страдание, ведь это способно испортить Музыку! Если в земной музыке перестанут звучать ноты, вобравшие в себя боль и страдание, ее звуки станут невыносимым диссонансом для божественного слуха.

В каком-то смысле мы и сами – боги, раз наша музыка сложилась из болей и радостей неисчислимых прошлых жизней, раз именно из этого и рождаются бессмертные музыкальные произведения. Радости и горести многих поколений преследуют нас в бесчисленных гармонических сочетаниях. Даже миллион лет спустя, когда голоса наши давным-давно смолкнут и глаза перестанут видеть Солнце, радости и горести наших собственных жизней отзовутся новой музыкой в новых сердцах, чтобы хоть на миг пробудить в них трепет давно прошедшей сладостной боли.

КИТАЙСКИЕ ПРИВИДЕНИЯ

Несколько историй о китайских призраках

Моему другу, ГЕНРИ ЭДВАРДУ КРЕБИЛЮ

МУЗЫКАНТ

Кто играет детям Тянхи,

Желтокожему бродяге Дзин Чину,

Кто учит их играть на саньсяне,

Вдохновляя их играть на цичжунху,

Петь мне песни их родины,

Песни жасминового цвета…

От автора

Этот раздел получился небольшим по объему не потому, что я поленился собрать материал для него, а из-за самого характера материала. При отборе легенд я руководствовался, прежде всего, критериями «нездешней красоты», и постоянно вспоминал слова сэра Вальтера Скотта из его эссе : «Сверхъестественное способно, разумеется, породить сильные эмоции практически у всех представителей человеческой расы, но оно подобно пружине, которая может потерять упругость, если сжать ее слишком сильно».

Для тех, кто хотел бы полного погружения в китайскую литературу, я могу посоветовать работы таких корифеев, как Пави , Ремюза , де Рони , Легдж , Сен-Дени и других известных китаистов. Им принадлежат по праву все открытия и завоевания в этой области; и все же, я надеюсь, скромному путешественнику, входящему вслед за ними в необозримые чудесные сады китайских грез, позволено будет сорвать здесь несколько дивных цветов – черную лилию или пару чайных роз – на память об этом незабываемом путешествии.

Л. Х.

Новый Орлеан, 15 марта 1886

Лишь пара слов… С тех пор её слова

Всё в памяти его не умолкают…

Гао Цзюцин

Душа Большого Колокола

Водяные часы в храме Дачжунсы на Башне Большого Колокола отмерили час: молот уже поднялся и сейчас ударит в край металлической громадины, туда, где широкой лентой выбиты слова священных сутр. Слушайте, слушайте все голос великого колокола: КО-НГАЙ! От густой волны звука вздрогнули до самых кончиков хвостов маленькие дракончики на загнутых скатах крыш, фарфоровые горгульи содрогнулись на своих насестах, сотни маленьких колокольчиков на пагодах тоже задрожали и вот-вот начнут вторить… КО-НГАЙ! Завибрировала зеленая черепица крыш, мелко задергала хвостом деревянная золотая рыбка, затрепетал поднятый к небу палец Фо , всколыхнулись высоко над головами синие струйки курящихся благовоний. КО-НГАЙ! Голос, подобный грому! Кажется, что вслед за ударом все позолоченные демоны на карнизах дворца разом выдохнули ярко раскрашенные языки пламени. Каждый удар порождает в отдалении многократное эхо, этакий золотой стон, а когда всепроникающий звук замирает с легкими серебряными отзвуками, в ушах отдается долгий свистящий шелест, как будто женский голос глухо вскрикнул: «АХХ-Х-Х!».

Почти пять столетий изо дня в день далеко окрест разносился голос Большого Колокола: сначала золотой звон, потом серебряные отголоски и наконец тихий вздох. Каждый ребенок на разноцветных улицах старого города знает историю Большого Колокола, каждый может объяснить, почему колокол говорит «КО-НГАЙ» и «Ахх-х-х».

* * *

Итак, вот история Большого Колокола в Дачжунсы, рассказанная Пи Хьяо и записанная ученым Ю Паоченом из Квангчуфу.

Почти пять столетий назад, во времена династии Мин, Сын Неба, император Юн-лэ приказал своему чиновнику Кван Ю изготовить такой колокол, чтобы звук его слышался за сотню ли. В распоряжении, отданном императором, значилось, что в голосе колокола должна звучать медь, усиленная золотом, с серебряным отзвуком, а обод колокола должны украшать строки священных сутр. Колокол надлежало повесить в центре столицы, но чтобы звук его был слышен на всех дорогах, ведущих в Пекин .

Достойный Кван Ю собрал колокольных дел мастеров со всей империи. Все это были знатоки своего дела, имевшие немалый опыт в литейном деле. Они рассчитали потребное количество металла, изготовили форму, построили огромный плавильный чан, подготовили инструменты и запасы топлива. Работы не останавливались ни на миг, мастера забыли о радостях жизни, отдавая все силы исполнению воли императора.

Но когда отливка была уже готова, и глиняную форму отделили от горячего металла, выяснилось, что все их старания пошли насмарку. Металлы не захотели уживаться друг с другом: золото возмутилось унизительным браком с медью, серебро оскорбилось предложенным союзом с железом. Пришлось еще раз готовить форму, разводить огонь, плавить металл, в общем, все повторять заново. Когда об этом доложили императору, он нахмурился, но промолчал.

И во второй раз отлили колокол, да только результат оказался еще хуже. Металлы упрямо не хотели образовывать сплав, однородности не было и в помине, скаты получились с трещинами, а обод и вовсе был покрыт запекшимся шлаком, глубоко въевшимся в металл. Мастера сразу поняли, что работу придется переделывать и в третий раз. Понял это и Кван Ю, а когда понял, пришел в ужас. Как вскоре выяснилось, боялся он не напрасно. Императору доложили об очередной неудаче и, конечно, он разгневался еще сильнее, чем раньше. Сын Неба отправил Кван Ю послание на лимонном шелке, запечатанное личной императорской печатью с драконами. В послании говорилось:

От великого Небесного Владыки, правящего в эпоху Мин.

Ты дважды не оправдал доверие, каковым мы милостиво изволили тебя облечь. Если и в третий раз ты не исполнишь наше повеление, твоей голове придется расстаться с телом. Трепещи и повинуйся!

А надо сказать, что у Кван Ю была дочь, редкостная красавица по имени Ко Нгай. Поэты слагали стихи о ее красоте, а сердцем она была еще прекраснее, чем лицом. Ко Нгай любила отца, из-за него она отказала множеству достойных соискателей ее руки – лишь бы не оставлять отца одного. Увидев императорское послание на желтом шелке с драконьей печатью, она так испугалась, что лишилась чувств. Придя в себя, Ко Нгай не могла думать ни о чем другом, кроме опасности, нависшей над отцом. Она тайком продала кое-что из своих украшений и с вырученными деньгами отправилась к астрологу, чтобы он посоветовал, как спасти отца от гнева императора. Астролог долго изучал небо, прикидывал расположение зодиакальных созвездий, лазил в таблицы и рисовал аспекты взаимодействия планет, соотносил их с Пятью Началами, сверялся с алхимическими записями, и наконец вынес вердикт: золото не сочетается браком с медью, серебро и железо не заключат друг друга в объятья до тех пор, пока в тигле вместе с ними не окажется тело девственницы, а ее кровь не смешается с расплавленным металлом.

Опечаленная Ко Нгай вернулась домой. О заключении астролога она никому не рассказала.

* * *

Настал роковой день третьей и последней попытки. Ко Нгай со служанками сопровождала отца на литейный двор. Поверху его опоясывала галерея, откуда можно было наблюдать за тем, что происходит внизу. А внизу работали литейщики, внизу кипел металл и бушевало пламя. Люди сновали по двору, каждый был занят своим делом, каждый знал свое место и свою задачу. Все это происходило в тишине, нарушаемой только гудением огня. В какой-то момент его голос стал громче, пламя взревело, словно налетающий тайфун. Кроваво-красное озеро металла светилось все ярче: вот оно окрасилось киноварью, словно небеса на восходе, вот киноварь растворилась в сиянии золота, вот золото побелело и стало подобно серебряному лику полной луны – в этот момент рабочие остановили мехи, раздувавшие пламя, и все, затаив дыхание, стали смотреть вверх, ожидая знака Кван Ю. Сановник уже готов был распорядиться начинать заливку металла в форму, и в этот миг над двором, словно сладкоголосая птичья трель, прозвучал девичий голос: «Ради тебя, отец!».

С этими словами Ко Нгай прыгнула вниз, прямо в белое озеро расплавленного металла. Плавильная печь взревела, словно только и ждала тело девушки, раскаленные брызги взметнулись вверх до самой крыши, расплав плеснулся через край котла и породил тучу разноцветных искр, по двору пронесся протяжный рокот, а потом все стихло.

Если бы люди не удержали его, обезумевший от горя отец бросился бы следом за дочерью. Некоторое время он бился у них в руках, а потом безвольно обвис, потеряв сознание. Тогда они отнесли бесчувственное тело сановника домой. Остолбеневшие служанки Ко Нгай так и стояли перед печью, а одна из них сжимала в руке изящный башмачок своей госпожи. В последний миг она попыталась было поймать Ко Нгай, но успела ухватить лишь башмачок и теперь тупо смотрела на него, не в силах осознать случившееся.

Горе – горем, а приказ Сына Неба надлежало исполнять. Литейщики, не ожидая ничего хорошего, продолжили работу. Каково же было их удивление, когда глину сбили и из-под нее сверкнул чистый металл, без единой трещинки или каверны. Разумеется, ни следа прекрасного молодого тела обнаружить не удалось. Но отливка! Когда металл остыл, все увидели, что колокол удался на славу. И формой и цветом он превосходил все, что до сей поры возникало из-под глиняных форм. Кровь Ко Нгай навсегда соединила золото с медью и серебро с железом. Первый же осторожный удар родил звук такой глубины и чистоты, какого не было ни у одного колокола. Звук разносился едва ли не дальше, чем на сто ли. Словно летний гром, он катился и катился над землей, повторяя одно имя – Ко Нгай!

* * *

Когда звук начинал затихать, раскат грома переходил в долгий низкий стон и оканчивался горестным вздохом, словно тяжко вздыхает женщина, уставшая плакать. С тех пор люди слушают раскатистый золотой звон в молчании, а потом, когда нежное дрожание замирает в воздухе, все китайские матери на всех многоцветных пекинских улицах шепчут своим малышам: «Вот, послушай! Это Ко Нгай плачет о своем башмачке!»

Под руками твоими поют даже камни…

Что же говорить о лире, что зовется цинь,

Или о цимбалах, которые зовутся Джу –

Когда звуки их струн

Сливаются с твоим голосом,

Даже души предков приходят слушать тебя.

Старинная песня о придворном музыканте императора Яо

История Мин Ю

«И над могилой красавицы Си Тао, конечно, цвели абрикосы…» – так пел поэт Чин Ку.

Вы спросите – а кто она, эта красавица Си Тао? Вот уже больше тысячи лет деревья шелестят над ее усыпальницей. Ее имя слышится в шепоте листвы, в трепете лепестков, в мелькании света и тени, в аромате цветущих лугов – Си Тао… Но кто поймет, о чем шепчут деревья, о чем помнят они долгие годы? Впрочем, кое-что вы могли услышать от уличных сказителей, которые за несколько мелких монет пересказывают по вечерам старинные легенды. Кое-что можно найти в книге «Чудесные истории, случившиеся в давние времена и сравнительно недавно». И лучшая среди этих историй – сказание о Си Тао.

Пять столетий назад, во времена правления императора Хонг-Ву династии Мин, жил в городе Квангчуфу человек, известный своей ученостью и праведной жизнью. Звали его Тянь Пелу. У него был сын, красивый, образованный юноша, получивший хорошее воспитание и обладавший превосходными манерами. Сына звали Мин Ю.

Как раз когда ему исполнилось восемнадцать, отец получил должность Инспектора общественных учреждений в городе Чиндо, и семья переехала. В пригороде Чиндо жил богатый и знатный господин, крупный военачальник Чанг. В это время он подыскивал достойного учителя для своих детей. Прослышав о прибытии в город нового Инспектора, благородный Чанг тут же отправился к нему с визитом, намереваясь получить добрый совет. В доме Тяня Чанг встретил Мин Ю и, поговорив с ним некоторое время, тут же попросил его стать домашним учителем у него в семье.

Поскольку жил господин Чанг в пригороде, Мин Ю согласился на время перебраться к нему. Юноша собрал вещи и почтительно выслушал мудрые наставления родителей, напомнивших ему слова Лао Цзы: «Красота наполняет мир любовью, но Небеса не обманешь. Если тебе случится увидеть красивую женщину, идущую с востока, посмотри на запад. Если увидишь красавицу, приближающуюся с запада, обратись на восток». Если Мин Ю не воспользовался этим советом некоторое время спустя, то виной тому лишь его молодость и неискушенность.

Итак, молодой человек переселился в дом господина Чанга и провел там осень и всю зиму.

* * *

Приближалось время второй весенней луны, а значит, наступал праздник Хо Чао – «День ста цветов». Мин Ю соскучился по родителям и попросил господина Чанга отпустить его повидаться с ними. Великодушный господин Чанг не только позволил Мин Ю отправиться домой, но и незаметно вложил ему в рукав две унции серебра – надо же было молодому человеку купить подарки отцу с матерью. Традиции не должны нарушаться, ведь на праздник Ста Цветов положено делать подарки друзьям и близким.

В тот день сонный воздух, пропитанный запахами цветов, дрожал от множества пчел. Мин Ю легко шагал по дороге, и ему казалось, что дорога не хожена годами – настолько густой и высокой травой она поросла. По обеим сторонам стояли высоченные деревья. Их кроны аркой смыкались над дорогой, давая путнику спасительную тень. В буйной листве гомонили сотни птиц. С полей волнами наплывали цветочные запахи, словно где-то рядом стоял храм, перед которым курились благовония. На сердце у юноши было так легко и радостно, что ему совсем не хотелось спешить. Он присел на обочине, прямо в цветочных зарослях, и запрокинув голову стал смотреть в бездонное глубокой синевы небо, наслаждаясь ароматами, игрой света на листве и благодатной тишиной.

Звук, долетевший от зарослей абрикосовых деревьев, заставил его повернуть голову. Среди крупных цветов мелькнуло девичье лицо… Как бы не был короток взгляд, брошенный Мин Ю на незнакомку, юноша успел заметить, что она красива, как розовеющие повсюду цветы: безукоризненный овал лица украшали большие глаза, блестевшие из-под красиво выгнутых густых бровей, напоминавших усики бабочки-шелкопряда… Мин Ю поспешно отвел взгляд, поднялся и продолжил путь. Однако мысли его теперь неизменно возвращались к прекрасным глазам незнакомки, блеснувшим сквозь цветочные заросли. Он так замечтался, что не заметил, как выронил из рукава подаренные деньги. Знай он о них, был бы повнимательнее, а так у него и в мыслях не было хранить то, о чем он не подозревал. Он недалеко отошел от места нежданной встречи, когда услышал за спиной легкие торопливые шаги. Потом его окликнул по имени женский голос. Мин Ю в недоумении повернулся. Его нагоняла миловидная молодая служанка. Слегка запыхавшись, девушка приблизилась и торопливо заговорила:

– Господин! Господин, моя госпожа наказала мне вернуть вам серебро, которые вы обронили на дороге…

Мин Ю удивился, однако вежливо поблагодарил девицу и попросил передать почтительный поклон ее госпоже, после чего отправился своей дорогой сквозь тени и свет, душистую тишину и гудение насекомых, ощущая, как сердце его бьется все быстрее при мыслях о прекрасном видении, мелькнувшем в густой листве и цветах.

* * *

Через несколько дней Мин Ю возвращался той же дорогой. Он даже постоял немного на том самом месте, где очаровательное видение явилось ему средь ветвей и цветов. Озираясь по сторонам, молодой человек заметил вдруг, что за огромными деревьями в зелени листвы очень уютно расположился небольшой опрятный домик, совершенно незамеченный им раньше. Синяя черепица изогнутой крыши почти сливалась с синевой неба, золотые и зеленые резные украшения галерей терялись в кружеве листвы, пронизанной солнечным светом. Террасу охраняли две большие алебастровые черепахи. А на террасе… на террасе стояла та, к которой все последние дни стремилось сердце молодого человека. Ступенькой ниже пристроилась уже знакомая Мин Ю служанка. Они тоже заметили его и теперь, улыбаясь, переговаривались друг с другом, как видно, посмеиваясь над его растерянностью. Как не был смущен Мин Ю, он все же отважился издали поприветствовать красавицу. К еще большему удивлению юноши, служанка, выслушав какое-то распоряжение госпожи, подала ему знак приблизиться и спустилась с террасы открыть ему калитку, увешанную фестонами ярко-красных цветов на длинных плетях. Мин Ю прошел по аллее к дому и с бьющимся сердцем вошел в садик. Здесь его ждало некоторое разочарование. Прекрасной госпожи не было видно, и на ступенях террасы его ждала только миловидная служанка.

– Господин! – обратилась она к нему. – Моя госпожа понимает, что вы хотите поблагодарить ее за ту пустяковую услугу, и просит вас войти в дом. Ваше имя ей известно, и она хотела бы пожелать вам доброго дня.

Мин Ю несмело вошел в дом. Звук шагов заглушали циновки, мягкие, как лесной мох. Он оказался в приемном покое, просторном, прохладном и напоенном запахами только что сорванных цветов. Во всем поместье царила удивительная тишина. Сквозь бамбуковые занавеси на окнах пробивались косые лучи света, их то и дело пересекали стремительные тени птиц. Огромные бабочки с огненно-красными крыльями каким-то образом ухитрились проникнуть внутрь дома и теперь перепархивали от одной вазы к другой. Почти сразу же бесшумно появилась и сама госпожа. Она вошла через другую дверь и любезно приветствовала гостя. Мин Ю прижал руки к груди и низко поклонился в ответ. Девушка оказалась выше, чем ему запомнилось по первой встрече. Стройная и гибкая, она представилась ему прекрасной лилией. Черные волосы украшали цветы. При малейшем движении одежды из бледных шелков переливались и меняли оттенок.

– Если я не ошибаюсь, – молвила хозяйка после положенных формальных приветствий, – мой дорогой гость – уважаемый Мин Ю, учитель детей моего родича Чанга? Семья господина Чанга – все равно что моя семья, как же мне не принять того, кто так близок моим родственникам?

– Госпожа, – ответил слегка удивленный Мин Ю, – могу ли я поинтересоваться вашим именем и спросить, в каком родстве вы состоите с моим благородным нанимателем?

– Я принадлежу к старинному роду Пин из города Чиндо. Я – дочь господина Си из Мун Хьяо. Значит, и я – Си. Я была замужем за молодым человеком из семьи Чанг. Вот через этот брак я и породнилась с вашим высокочтимым нанимателем. Однако мой муж умер вскоре после свадьбы, и этот уединенный дом стал моим прибежищем на время моего вдовства.

Голос госпожи Пин казался Мин Ю сладостной музыкой, он звенел, как весенний ручей, как родник, бьющий из скалы, а изяществом речи она превосходила всех, кого доводилось встречать Мин Ю. Но обычай предписывал не задерживаться надолго в доме молодой вдовы, если только визиту не предшествовало официальное приглашение, поэтому, выпив чашку изумительно ароматного чая, Мин Ю собрался откланяться. Однако уйти ему не позволили.

– Нет, нет, друг мой, – удержала его хозяйка, – останьтесь еще ненадолго, прошу вас. Если господин Чанг узнает, что я уделила такому уважаемому гостю так мало внимания, он, вполне понятно, будет недоволен. Я намерена угостить вас и прошу дождаться ужина.

Молодого человека не пришлось долго упрашивать. Он ведь и сам ничего не хотел так сильно, как задержаться здесь еще хоть на час. Хозяйка виделась ему волшебным созданьем. Любовь, вспыхнувшую в нем, не с чем было сравнить, казалось, даже отца и мать не любил он так сильно. Пока они разговаривали, забыв обо всем на свете, тени за окнами росли, пока не смешались в фиолетовый сумрак, лимонные краски заката погасли, а величественное созвездие Три Советника, названное так в честь Тех, кто держит в руках судьбы всех людей, поднялось из-за горизонта на севере и холодными яркими глазами звезд посмотрело на вечернюю землю. В доме зажгли красивые цветные фонарики, накрыли стол, и Мин Ю занял предложенное место, но думал он при этом вовсе не о еде. Заметив, что гость страдает отсутствием аппетита, хозяйка предложила ему вина, и они вместе выпили несколько чашечек. Вино густого пурпурного цвета подали таким холодным, что чашка Мин Ю запотела, но кровь оно согревало отменно, и скоро Мин Ю заметил, что предметы в комнате начали как бы слегка светиться, стены раздвинулись, а потолок и вовсе скрылся в полумраке. Фонарики на цепочках горели каким-то колдовским светом, а голос госпожи Си вливался в уши, как чарующая мелодия. Сердце его переполняли нежные чувства, язык стал свободнее и временами с губ Мин Ю слетали такие славословия, которые раньше он и вымолвить бы не осмелился. Впрочем, госпожу Си это, похоже, вовсе не задевало. Ее большие ясные глаза светились от удовольствия и отвечали на страстные взоры Мин Ю с нежной заинтересованностью.

– Я наслышана, – сказала госпожа Си, – о ваших талантах и достоинствах. Сама я немного пою, хотя мне далеко до подлинного музыкального искусства. Но сейчас, когда мне выпала честь находиться в обществе учителя музыки, я осмелюсь попросить: не спеть ли нам пару песен вместе? Дайте авторитетную оценку моим жалким попыткам. Уже одно то, что вы соблаговолите послушать меня, станет мне немалым вознаграждением.

– Драгоценная госпожа, – с чувством произнес Мин Ю, – для меня большая честь услышать ваше пение. Я не заслужит подобной благосклонности.

На зов маленького серебряного гонга явилась служанка, принесла ноты и тут же исчезла. Мин Ю взял свитки и принялся изучать записи. Даже бумага привела его в восторг. Она была бледно-желтого цвета, легка, как паутина; иероглифы выписаны в старинной манере, больше всего похожей на кисть великого Хисонга Чидо, гения каллиграфии, но больше всего его удивили подписи, стоявшие под композициями. Там значились имена Ян Цзюна, Цао Биня и Ду Му – великих поэтов и музыкантов эпохи Тан! Мин Ю не мог скрыть восторга при виде таких сокровищ. Мысль о том, что сейчас придется расстаться с ними, вызывала почти физическую боль.

– О, госпожа! – вскричал он. – Этим свиткам цены нет! Им место в императорской сокровищнице. Ведь это подлинные автографы великих мастеров, чьи голоса звучали за пять столетий до нашего рождения. И как прекрасно сохранились свитки. Это же знаменитая тушь, о которой сказано: «Веками я остаюсь прочной, как камень. Знаки, начертанные мной, блестят, как лак». А это божественное сочинение – песня короля поэтов и мудрейшего правителя! Он написал ее пять столетий назад!

– Цао Бинь! Мой дорогой Цао Бинь! – неожиданно прошептала госпожа Си, и глаза ее озарились нежным светом. – Да, – поправилась она, – Цао Бинь – мой любимый поэт! Давайте споем эти стихи вместе на музыку тех великих лет, когда люди были мудрее и благороднее, чем нынче.

Голоса мужчины и женщины слились и выплеснулись в благоуханную ночь, словно голоса чудесных птиц. Мин Ю был совершенно очарован голосом своей партнерши, душа его вознеслась в экстатическом блаженстве, огни в комнате стали расплываться, потому что по щекам молодого человека текли слезы восторга.

Прошел девятый час, а они все еще разговаривали, пили холодное пурпурное вино и пели песни эпохи Тан. Так продолжалось до глубокой ночи. Мин Ю уже не раз порывался встать и уйти, но госпожа Си то начинала рассказывать своим хрустальным голоском затейливую историю о поэтах былого времени и о женщинах, которых они любили, то вдруг пела для него такую очаровательную песню, что гость забывал обо всем на свете и словно впадал в забытье, весь обращаясь в слух. Но вот, наконец, в разговоре наступила пауза… Госпожа Си подлила в чашу еще вина, и Мин Ю больше не мог сдерживать себя. Он наклонился к хозяйке, нежно обнял ее и поцеловал в губы, показавшиеся ему слаще и ароматнее любого вина в мире.

* * *

Птицы уже проснулись на ветках и цветы раскрыли глазки навстречу солнцу, когда Мин Ю все же собрался попрощаться со своей прекрасной чародейкой. Госпожа Си проводила его до ступеней террасы, нежно поцеловала на прощание и сказала:

– Мальчик мой дорогой! Приходи ко мне, как только сможешь, как только сердце твое позовет тебя. Я знаю, ты не из тех, кто выдает секреты, и все же умоляю: не будь беспечным, пусть только ясные звезды и впредь останутся свидетелями нашей любви. Пусть ни одна живая душа в мире больше не узнает о том, что связывает нас. В память об этой счастливой ночи я хочу сделать тебе маленький подарок.

С этими словами она протянула ему пресс-папье из желтого жадеита в форме лежащего льва. Вещица была явно старинной работы и несла на себе изящество давно прошедших времен. Мин Ю с нежностью поцеловал дорогой подарок, а потом и прекрасную руку, одарившую его.

– Да покарают меня духи, – поклялся он, – если я когда-нибудь дам тебе повод упрекнуть меня, любимая моя!

Вот так, обменявшись многими нежными обещаниями, они и расстались.

В то утро, вернувшись в дом господина Чанга, Мин Ю соврал впервые в жизни. Он сказал, что мать просила его приходить домой как можно чаще, а лучше бы каждый день, и проводить ночи дома. Теперь лето, погода установилась самая благоприятная и, хотя родители Мин Ю жили довольно далеко, ему, молодому и сильному, такие прогулки будут только на пользу. Господин Чанг и не подумал усомниться в словах молодого учителя, и конечно, пошел ему навстречу. Теперь Мин Ю мог все ночи проводить в обществе прекрасной госпожи Си, и все они дарили ему удовольствия не меньшие, чем та, которая стала началом их любви. Они пели, музицировали по очереди, рассказывали друг другу разные истории, играли в шахматы, мудреную игру, подобную сражению двух армий. Но сколько бы партий они не сыграли, полководец Мин Ю неизменно терпел поражение. Они вместе написали восемьдесят стихов о цветах, деревьях, облаках, птицах и пчелах, и неизменно строки, написанные госпожой Си, превосходили стихи Мин Ю изяществом формы, поэтической гармонией и возвышенностью стиля. Подобно поэтам эпохи Тан они выбирали самые сложные темы, в доме звучали только песни пятисотлетней давности, сочиненные Ян Цзюном, Ду Му и королем поэтов Цао Бинем, правителем Дзечоу.

Вот в таких возвышенных развлечениях лето взошло, просияло и закатилось над их непреходящей любовью, и наступила осень с прозрачными золотистыми туманами и фиолетовыми тенями в поредевших кронах деревьев.

* * *

Как-то раз, совершенно неожиданно, отец Мин Ю повстречал в городе достойного господина Чанга. Последний спросил, стоит ли молодому учителю каждый день проделывать неблизкий путь до города? Когда он возвращается поутру, то выглядит усталым. Может быть, все-таки лучше Мин Ю ночевать в доме Чанга, особенно если учесть, что приближается зима… Отец Мин Ю несказанно удивился и ответил, что его сын не бывает в городе. Во всяком случае, за все лето он ни разу не навестил родителей.

– Знаете, почтенный господин, я боюсь, не связался ли сын с дурной компанией? Может, он проводит время за игрой или с женщинами с цветочных лодок?

– Нет! – воскликнул господин Чанг. – О таком даже помыслить нельзя. По-моему, юноша совершенно не склонен к предосудительным развлечениям. К тому же в нашей округе нет ни таверн, ни цветочных лодок и вообще никаких притонов. Возможно, он познакомился с каким-нибудь приятным молодым человеком своего возраста и проводит вечера в его обществе? Он мог ничего не сказать мне из опасений, что я не разрешу ему отлучаться по такому поводу. Прошу вас, не надо ничего ему говорить. Я сам попробую разобраться в этой истории. Сегодня же вечером пошлю слугу, чтобы посмотреть, куда это он ходит.

Господин Пелу поддержал решение господина Чанга и пообещал на следующее утро навестить сановника. Вечером, когда Мин Ю по обыкновению покинул дом, хозяйский слуга скрытно отправился следом за ним. Но там, где на дороге было темнее всего, молодой человек исчез, словно сквозь землю провалился. Слуга пробежал вперед, вернулся назад, но ничего не обнаружил. В растерянности он вынужден был отправиться домой и поведать хозяину о случившемся. Господин Чанг немедленно послал за отцом Мин Ю.

А юноша тем временем уже входил в покои своей возлюбленной. Но его встретили слезами.

– Дорогой мой, – плача и обнимая его, проговорила госпожа Си, – скоро нам придется расстаться навеки. Не спрашивай, почему это так. Я все равно не смогу сказать тебе. С самого начала я знала, что наше счастье не будет долгим, и все-таки сейчас расстаться с тобой для меня такое горе, что я не могу сдержать слез. Сегодня наша последняя ночь. Больше мы не увидимся. Мой любимый! Я знаю, что ты не забудешь меня до самой смерти, но это случится еще так не скоро. Сначала тебе предстоит стать великим ученым, снискать почести и богатство… и какая-нибудь красивая женщина обязательно утешит тебя. А теперь… – она всхлипнула и вытерла слезы, – забудем на время о печали. Я хочу, чтобы наш последний вечер доставил тебе только радость, чтобы ты запомнил мой смех, а не мои слезы!

Она сама принесла вино и ноты, и певучий семиструнный цинь , и целый вечер не позволяла Мин Ю даже заговаривать о предстоящей разлуке. Она пела старинные песни о спокойных летних озерах, отражающих лишь небесную синеву, и о том, как на сердце нисходит такой же покой после того, как рассеются облака печали и усталости. И слушая сладостные звуки, Мин Ю действительно забыл обо всем, так что этот последний вечер показался ему едва ли не лучше того блаженства, которое он испытал в начале их знакомства.

Настало прозрачное золотистое утро и принесло с собой печаль. Влюбленные заплакали. Госпожа Си в последний раз проводила любимого до ступеней веранды, поцеловала на прощание и вложила в руку подарок – маленький ларец из агата для письменных принадлежностей. Это был поистине шедевр ювелирного искусства, вполне достойный рабочего стола великого поэта. На том они и расстались, проливая безутешные слезы.

* * *

Мин Ю никак не мог поверить, что расстались они навсегда. «Да нет же! – думал он. – Почему бы мне не прийти сюда и завтра, ведь я не могу жить без нее… Неужели она не примет меня?». Размышляя подобным образом, он вернулся в дом господина Чанга и увидел на крыльце отца и своего нанимателя, поджидающих его. Он еще и слова не успел вымолвить, а отец уже сурово спросил: «Ну и где ты пропадал все эти ночи?»

На этот неприятный вопрос у Мин Ю не было ответа. Он стоял, потупившись, и молчал. Отец рассердился и ударил его бамбуковой тростью. «Говори!» – потребовал он. Делать было нечего. Мин Ю почитал родителей, да и закон недвусмысленно гласил: «Сын, не повинующийся отцу, подлежит наказанию ста ударами бамбуковой палкой». То и дело запинаясь, Мин Ю вынужден был рассказать о своем романе с молодой вдовой.

По ходу его рассказа господин Чанг менялся в лице.

– Мальчик мой! – наконец воскликнул он. – У меня нет и никогда не было родственников по имени Пин, и я не знаю женщину, которую ты описал! Но поскольку я не допускаю, что ты говоришь неправду своему отцу, возможно, ты стал жертвой какого-то наваждения? Что-то во всем этом деле есть странное…

В ответ Мин Ю показал подарки – льва из желтого жадеита и ларец из резного агата, а еще пергамент со стихами, сложенными госпожой Си, чем весьма удивил и отца, и господина Чанга. Оба сразу заметили, что старинные вещицы представляют огромную ценность. Можно было подумать, что они века провели в земле и лишь недавно явились на свет. Что же до мастерства, с которым они были исполнены, то повторить такое сейчас едва ли кому-нибудь под силу. Стихи, как и следовало ожидать, оказались подлинными шедеврами поэтического искусства, сложенными в стиле эпохи Тан.

– Пелу, друг мой, – обратился господин Чанг к отцу Мин Ю, – я считаю, что мы обязательно должны посмотреть на это место, о котором говорит ваш сын. Я не сомневаюсь, что он говорит правду, но предпочту поверить собственным глазам, поскольку пока я мало что понимаю в этой истории.

Итак, они решили вместе отправиться к дому госпожи Си.

* * *

Но когда они достигли наиболее тенистого места на дороге, где воздух был пропитан самыми сладостными ароматами, где мхи зеленели особенно ярко, а розовые абрикосы тут и там свисали прямо над головами, Мин Ю вгляделся в заросли и вскрикнул от ужаса. Там, где синяя черепица крыши сливалась с небом, теперь голубел лишь прозрачный осенний воздух; там, где зеленел резной фасад дома, теперь переливалось лишь золотистое море листвы, напоенное осенним светом, а на месте широкой террасы глаз едва различал древние руины. Подойдя ближе, спутники разглядели остатки надгробья, настолько заросшего мхом, что никаких знаков на нем уже и в помине не осталось. Прекрасный дом очаровательной госпожи Си бесследно исчез.

Внезапно господин Чанг хлопнул себя по лбу и, оборотясь к господину Пелу, прочитал известные стихи старинного поэта Чинг Ку: «И над могилой красавицы Си Тао, конечно, цвели абрикосы…»

– Пелу, друг мой, – продолжил господин Чанг, – а ведь красавица, которая околдовала твоего сына, та самая Си Тао, остатки надгробья которой мы видим здесь. Она ведь говорила, что вышла замуж за Пина? Нет такой семьи, зато в городе есть аллея Пин-Чанг! Во всем, что она говорила, кроются загадки. Она назвалась Си Мун Хьяо. Такого имени нет, но если сложить иероглифы мун и хьяо, получим иероглиф кьяо. Понимаешь? Аллея Пин-Чанг тянется по улице Кьяо. На ней в эпоху Тан жили самые известные куртизанки. Госпожа Си пела старинные песни? А на ларце, который она подарила твоему сыну, вырезаны иероглифы, означающие: «Подлинные предметы искусства, принадлежащие Цао из города Похай». Давно уже нет города Похай, но люди и сегодня помнят Цао Биня, правителя провинции Дзечоу и величайшего из поэтов. А когда он поселился в области Чу, разве не стала его фавориткой прекрасная куртизанка Си – Си Тао, самая изящная из всех женщин, живших в те времена? Вот он-то и подарил ей те свитки песен и прекрасные вещицы. Видно, Си Тао умерла не так, как многие другие. Праху ее давно положено исчезнуть, но что-то осталось в мире, тень ее все еще бродит в здешних абрикосовых садах.

Господин Чанг замолчал, и всех троих охватило странное мистическое чувство. Лесная зелень вдали сливалась в зеленую туманную дымку, и вся местность от этого становилась загадочно-прекрасной. Легкий ветерок прошелестел в кронах деревьев и оставил после себя тонкий аромат последних цветов, такой же едва ощутимый, какой остается на шелке давно неношеной одежды. Ветер взъерошил листья на деревьях, и они зашептали приглушенно: «Си Тао»…

* * *

Справедливо опасаясь за своего сына, господин Пелу через несколько дней отослал юношу в город Квангчуфу. Там, спустя годы, Мин Ю достиг высокого положения и снискал многие почести, благодаря своим знаниям и талантам. Там же он женился на дочери родовитого сановника и стал отцом сыновей и дочерей, отмеченных многочисленными достоинствами. Однако он так и не забыл госпожу Си Тао, хотя и не говорил о ней никогда, даже если дети просили рассказать, откуда взялись на его рабочем столе две изумительные вещицы: лев из желтого жадеита и резной агатовый ларец.

Звуки гонгов, звуки песен

Тем, кто строит мертвым дом…

Сказание о Чжи-нюй

В пространных комментариях к священной книге Лао-Цзы «Дао Дэ Цзин» мне попалась одна история, настолько старая, что имя ее автора безнадежно затерялось в глубине тысячелетий, но настолько красивая, что почти все китайцы помнят ее, как помнят молитву, заученную в детстве и остающуюся с человеком на протяжении всей жизни. Китайские источники не упоминают ни города, где случилась эта история, ни провинции, хотя подобное упущение – редкость даже в отношении самых древних повествований, и сообщают лишь имя героя – Тун Юн, и время действия – годы великой династии Хань. Таким образом, история эта случилась почти двадцать столетий назад.

* * *

Мать Тун Юна умерла, когда он был еще ребенком, а когда ему исполнилось девятнадцать, в иной мир ушел и его отец, оставив сына практически без средств к существованию. Впрочем, оставлять было действительно нечего, отец был беден, но все же сумел дать сыну образование, хотя сверх того не смог отложить на черный день даже мелкой медной монеты. Тун горевал об отце, но помимо естественной скорби его повергало в уныние то, что ему даже не на что справить обычный поминальный обряд, не говоря уже о могиле и надгробье в достойном месте. У бедных не бывает богатых друзей, и среди всех его знакомых не оказалось ни одного, способного помочь с расходами на похороны. Юноша не видел другого выхода, кроме как продать себя какому-нибудь состоятельному земледельцу и тем получить хоть немного денег. Как друзья не отговаривали его от этого непоправимого шага, как не обещали помочь когда-нибудь потом, Тун стоял на своем. Он говорил, что лучше сто раз продаст свою свободу, чем пренебрежет сыновним долгом и не почтит память об отце должным образом. А поскольку он молод и здоров, цена ему должна быть не маленькая, так что хватит и на красивое надгробье, а иначе денег на все это никак не собрать.

* * *

Он отправился туда, где выставлялись на продажу рабы и должники, уселся на каменную скамью и повесил на шею табличку со сроками, на которые он готов продать себя, и списком того, что он умеет делать. Наниматели читали иероглифы на табличке, иные презрительно ухмылялись и шли дальше, не обмолвившись ни словом, кое-кто останавливался, чтобы поговорить и заодно поиздеваться над его излишним, по их мнению, чувством сыновнего долга. Прошло несколько часов, и Тун почти отчаялся найти хозяина, когда на площадь въехал серьезный видный мужчина. Это был крупный чиновник, владелец обширных угодий, на которых трудились тысячи рабов. Поравнявшись с Туном, он придержал коня, прочитал написанное на табличке и задумался, прикидывая цену. Потом внимательно оглядел юношу с ног до головы, отметил сильные руки и крепкие ноги, и без лишних слов приказал сопровождающему уплатить требуемую сумму.

* * *

Ну что же, теперь Тун смог осуществить свое намерение и поставить памятник на могиле отца. Эскиз памятника разработал искусный художник, а мастера-каменотесы нашли подходящий камень и изготовили надгробье. Оно было сравнительно небольшим, но изящными очертаниями и точными пропорциями радовало глаз. Памятник был еще в проекте, а Тун справил все поминальные службы по отцу, вложил в губы покойника серебряную монетку, развесил у дверей дома белые фонарики и сжег на освященном огне бумажные фигурки всех вещей, которые могли понадобиться отходящему в страну теней. Он пригласил геомантиков и некромантов, чтобы они выбрали место для могилы, где усопшего не потревожит ни демон, ни дракон, место, до которого не достанут лучи несчастливой звезды. Такое место было найдено, и на нем возвели скромный, но очень приличный склеп. Потом вдоль дороги разбросали похоронные деньги , погребальная процессия вышла из дома Туна, и со слезами и молитвами тело усопшего наконец было предано земле.

Ну а Тун отправился в рабство к своему хозяину. Ему отвели крошечную хижину. В ней едва нашлось место для поминальных табличек с именами предков, перед которыми сыновний долг велит возжигать благовония и читать поминальные молитвы.

* * *

Трижды весна дарила земле цветочный покров, трижды люди отметили День Предков, трижды Тун украшал надгробье отца и совершал пятикратные приношения из мяса и фруктов. Давно кончился траур, а скорбь молодого человека не проходила. Годы сменяли друг друга, не принося ни радости, ни отдыха, но ни разу Тун не пожаловался на свою участь, ни разу не забыл помянуть предков. Но однажды его свалила болотная лихорадка, и настал день, когда Тун не смог подняться со своей нищенской постели. Друзья рабочие решили, что он умирает. Некому было ухаживать за ним, некому было даже подать больному воды, ведь у рабов и слуг нет лишнего времени – все работают в полях от восхода до заката. А после такой работы сил уже не остается ни на что.

Стоял знойный полдень. Тун спал, забывшись в изнеможении лихорадочным сном. Не то во сне, не то в бреду ему явилась красивая незнакомая женщина. Она постояла рядом с ним, потом наклонилась и коснулась его лба изящной прохладной рукой. От этого прикосновения по всему телу Туна прокатилась сладостная волна. Внутри все задрожало, тело словно стало покалывать тупыми иголочками, кровь забурлила в жилах. Тун открыл глаза и с удивлением узрел над собой ту самую незнакомку, которая только что привиделась ему во сне. Женщина наяву гладила его горячий лоб прохладной рукой. Он тут же ощутил, что жар лихорадки уже не мучает его, восхитительная прохлада распространилась по всему телу, неся с собой какую-то нездешнюю радость. Тун поднял взгляд и посмотрел в глаза женщине. О! Они были прекрасны и сияли, как дивные черные драгоценные камни под выгнутыми ласточкиным крылом бровями. Но не красотой поразили Туна глаза женщины. Ему показалось, что ее взгляд легко пронизывает его тело, словно оно стало прозрачным кристаллом. Ощущение было жутковатое. Можно даже сказать больше: Тун испугался и потому не смог задать вопрос, вертевшийся у него на языке. Тем временем незнакомка ласково улыбнулась и неожиданно сказала:

– Я пришла, чтобы вернуть тебе здоровье и стать твоей женой. Встань! Давай помолимся вместе и совершим обряд.

Мелодичный голос женщины напоминал птичье пенье, но глаза светились такой царственной силой, что ни сопротивляться, ни возражать ей было немыслимо. Тун осторожно привстал и с удивлением обнаружил, что от болезненной немощи не осталось и следа. Он был совершенно здоров! А женщина между тем взяла его за руку и властно повлекла за собой. Тун хотел сказать, что он нищий, что не способен содержать жену, но женщина взглянула на него, словно прочитав его суматошные мысли, и коротко сказала:

– Не думай об этом! Я сама обо всем позабочусь.

Тун вспомнил, что одет в рубище, и покраснел, но тут же он заметил, что и гостья его не блещет богатством наряда. На ней было простое платье, никаких украшений, и пришла она босой. Он так и не успел сказать ни слова, а они уже стояли перед домашним алтарем. Женщина опустилась на колени, помолилась, а потом подала Туну ритуальную чашу вина, как принято при заключении брака. Совершенно непонятно было, откуда она взялась. Тун отпил глоток, женщина отпила после него, а потом они вместе восславили Небо и Землю. Так она стала его женой.

* * *

Странный это был супружеский союз. Ни в тот день, ни в последующие Тун так и не осмелился спросить у жены ни ее имени, ни названия места, откуда она родом. Само собой, ему нечего было сказать и друзьям, которым, конечно, было любопытно, как это их больной товарищ не только вдруг выздоровел, но и семьей обзавелся. Женщина тоже ничего о себе не рассказывала, однако имя свое назвала. Ее звали Чжи. Тун боялся ее, особенно когда смотрел ей в глаза, – в эти моменты он становился безвольным и немел, и тем не менее, он любил ее страстно, а всякие сомнения, беспокоившие его поначалу, развеялись без следа. Его маленькая хижина преобразилась. Теперь нищета не таращилась из каждого угла. Множество очаровательных поделок, созданных из всяких подручных материалов с той виртуозностью, секрет которой знают только женщины, украшали стены и даже потолок жилища.

Каждое утро молодого мужа ждал обильный, вкусный завтрак, а вечером к его возвращению поспевал столь же обильный ужин. Возвращаясь с поля, Тун заставал жену за маленьким ткацким станком. Из-под ее рук неторопливо и равномерно текла шелковая река, несущая на себе такие рисунки и краски, которых в этой провинции отродясь не видывали. Всю ширину полотна занимали фиолетовые, красные и зеленые всадники, колесницы, драконы и облачные знамена. В бороде каждого дракона мерцала таинственная жемчужина, шлем каждого всадника украшали драгоценные камни, говорящие о его благородном происхождении. Каждый вечер Чжи снимала со станка большое готовое полотно узорного шелка, и очень скоро о мастерстве ткачихи заговорили повсюду. Люди из окрестных деревень и даже из дальних селений приходили посмотреть на чудесную работу. Стали приезжать посланцы от торговцев шелком из крупных городов. Они оставляли заказы и клянчили секреты искусной ткачихи. Чжи выполняла все заказы, даже самые замысловатые, за работу брала только серебром, а на просьбы поделиться секретами мастерства неизменно смеялась и отвечала: «Боюсь, у вас не получится. Просто нужны такие руки и такие пальцы, как у меня». И действительно, никто не мог уследить за ее руками, когда она ткала. Ведь никто не может различить крылья пчелы в полете.

* * *

Теперь, какое бы время года не стояло на дворе, в доме Туна ни в чем не знали нужды. Его красавица жена действительно позаботилась обо всем. Кучка серебра быстро росла в большом резном сундуке, который Чжи купила для всяких домашних вещей.

Как-то раз, ранним утром, когда Тун уже позавтракал и собирался отправиться в поле, Чжи неожиданно попросила его задержаться. Она открыла сундук и достала свиток, покрытый официальными иероглифами ли-шу. Тун всмотрелся и запрыгал от радости. Перед ним была вольная грамота на его имя. Чжи выкупила мужа из рабства, рассчитавшись с хозяином серебром, полученным за свои шелка.

– Тебе не надо больше ни на кого работать, – сказала она Туну. – Теперь ты сам себе хозяин. Между прочим, домик теперь тоже наш, и чайные плантации, что к югу отсюда, а еще ближняя тутовая роща – все это отныне твое.

Не найдя слов, Тун хотел было пасть перед женой на колени, но она не позволила.

* * *

Тун обрел свободу, а вместе с ней к нему пришел и достаток. Что бы он не сеял, земля возвращала ему сторицей. Слуги его любили и без конца благословляли прекрасную Чжи за добро, исходившее от этой молчаливой женщины. Ткацкий станок замолчал, потому что Чжи родила Туну сына, такого красивого мальчика, что отец плакал от счастья каждый раз, когда смотрел на него. Мать полностью посвятила себя заботам о сыне.

Время шло, и вскоре стало ясно, что мальчик унаследовал от матери множество чудесных свойств. Говорить он начал на третьем месяце жизни, на седьмом повторял наизусть изречения мудрецов и священные сутры, а когда ему исполнилось одиннадцать месяцев, он уже уверенно держал в руке кисть и выписывал изящными иероглифами в стройные столбцы заветы мудрого Лао-Цзы. Приходили священники из храма, смотрели на мальчика, разговаривали с ним и удивленно качали головами, а потом благословляли Туна со словами: «Сын твой – дар Неба. Боги благосклонны к тебе. Да увидят твои глаза много счастливых весен!»

* * *

Как-то раз по осени, на исходе одиннадцатой луны, когда в лугах уже увяли цветы, а холодные ветра развеяли ароматы лета, Тун с женой сидели дома и разговаривали. Вернее, говорил Тун. Говорил о будущем, о своих надеждах, о сыне, которому наверняка суждено стать великим человеком, о своих отцовских планах… Чжи слушала его с задумчивой улыбкой, но сама говорила по обыкновению мало. А как она была хороша! Тун смотрел на нее, только на нее, и не замечал, как ночь подходит к концу, как догорает огонь в очаге, не слышал, как поет ветер в голых ветвях деревьев снаружи.

Неожиданно Чжи встала, не говоря ни слова, взяла мужа за руку (совсем как тогда, когда они впервые увиделись) и подвела к кроватке, где спал сын и улыбался во сне. Тун ощутил тот же страх, что и тогда, когда он впервые заглянул в глаза Чжи. С тех пор страх притупился, стертый любовью и привычкой, а теперь вдруг вернулся. Наверное, так должен чувствовать себя человек, внезапно оказавшийся перед бессмертными богами. Благоговение охватило Туна и он безотчетно опустился перед женой на колени, словно в храме перед изваянием божества. Через некоторое время он поднял глаза, но тотчас не только опустил их, но и зажмурился. Перед ним стояла женщина, ростом превышающая любую смертную, от ее фигуры исходило яркое сияние, подобное солнечному свету, а тело просвечивало сквозь одежды. Но голос ее звучал все так же нежно:

– Мой возлюбленный! – сказала она. – Пришло время нам расстаться. Знай, я не рождена смертной женщиной. Мы, Незримые, можем воплощаться на вашей земле лишь ненадолго. Но, видишь, я оставляю тебе плод нашей любви, нашего маленького сына. Он всегда будет с тобой, и будет любить тебя так же, как ты любил своего отца. Ведь и я послана Небесным Владыкой тебе в награду за твою верность сыновнему долгу. Но мне пора возвращаться к моему Небесному Отцу, ибо я – богиня Чжи-нюй .

Голос смолк, сияние угасло, и Тун, даже еще не открывая глаз, понял, что его жена покинула этот мир, растворилась в небесах, как порыв летнего ветра, угасла для него навсегда, как свет догоревшего пламени. Двери в доме так и остались закрытыми, ставни на окнах никто не открывал… Его сын тихо улыбался во сне. Темнота снаружи редела, в небесах занимался рассвет, ночь уходила. Восток величаво раскрывал ворота перед восходящим солнцем. Осиянные его приходом, предутренние туманы взволновались, образуя текучие странные контуры, напомнившие Туну волшебные фигуры на шелке, выходившем из ткацкого станка Чжи-нюй.

Впереди меня, как предвестник, восходит Луна

Позади меня, все быстрее, летит Дух Ветра…

Ли Цзяо

Возвращение Ен Чин Кэна

В комментариях к тридцать восьмому стиху «Дао Дэ Дзин», тому, который посвящен расплате за безнравственность, можно найти легенду о Ен Чин Кэне. С той поры миновала уже тысяча лет, ибо история эта произошла в период расцвета эпохи Тан.

Ен Чин Кэн был Верховным судьей одного из шести Императорских Судов, когда жестокосердный Ли Хай Лю поднял бунт, и по северным провинциям прокатилась волна кровавых побоищ. У Хай Лю была репутация бесстрашного и свирепого воина, для которого нет ничего святого. Он ценил на свете только отвагу. Узнав об этом, Сын Неба приказал Чин Кэну отправиться к Хай Лю и призвать бунтовщиков к порядку. Еще он наказал зачитать людям Хай Лю императорское послание, в котором содержался упрек и предупреждение. Чин Кэн далеко за пределами своей провинции прослыл мудрым, бескомпромиссным и отважным человеком, поэтому Император был уверен, что Хай Лю выслушает его посланца.

Чин Кэн облачился в судейский дорожный халат, привел в порядок дела, простился с женой и детьми и один, верхом, отправился в бурлящий злобой лагерь бунтовщиков. Возле сердца у него лежал пакет с письмом Императора. «Не бойтесь, я вернусь!» – таковы были его последние слова, обращенные к провожающим.

* * *

Чин Кэн благополучно добрался до лагеря бунтовщиков, спешился и, пройдя через огромное скопление войск, оказался перед Хай Лю. Вождь восседал в окружении главарей шаек на высоком помосте. Вокруг сверкали волнистые клинки мечей, грохотали сотни гонгов, над головой Хай Лю тяжело волновались шелковые складки знамени с черным драконом. А перед главарем пылал огромный костер, и Чин Кэн заметил, что языки пламени лижут чернеющие среди углей человеческие черепа. Однако он бестрепетно смотрел и на огонь с костями, и в глаза Хай Лю, когда доставал из-за пазухи свиток дивно благоухающего шелка со словами Императора. Он развернул его и приготовился читать. Толпа притихла. Звучным ясным голосом Чин Кэн провозгласил: «Слушайте послание Сына Неба, божественного Императора Сюаньцзуна, бунтовщику Ли Хай Лю и тем, кто следует за ним!»

При этих словах по толпе прокатился яростный рёв, подобный гулу урагана над морем или шуму бури в лесу. Вокруг взметнулись к небу мечи, а от грома гонгов земля содрогнулась под ногами императорского посланника. Но Хай Лю взмахнул золотым жезлом и на лагерь мгновенно пала тишина.

– Молчать! – приказал вожак. – Пусть собака лает!

Тогда Чин Кэн продолжил:

– Разве не ведомо тебе, безрассуднейший среди воинов и глупейший среди людей, что ты ведешь своих приспешников в пасть Дракона Хаоса? Разве ты забыл, что подданные Поднебесной – преждерожденные дети Небесного Владыки? Разве не сказано тому, кто наносит раны и предает людей лютой смерти, что Небеса не потерпят его среди живых? Тот, кто злоумышляет против мудрых законов Поднебесной, совершает тягчайшее преступление, ибо только в подчинении этим законам способны люди обрести счастье и процветание.

Мои подданные! Я – ваш Император, ваш отец, не хочу лишать вас жизни. Я хочу для вас счастливой доли, вашего процветания и возвышения, и поэтому призываю: не дайте собственной глупости вызвать гнев вашего Отца Небесного! Отриньте ярость и безумие, внемлите мудрым словам моего посланника!

«Ху-у! Хуу-ууу-ууу!» – взревела толпа в ярости, и горы вернули эхо обратно. Гонги зазвучали с удвоенной силой. Чин Кэн взглянул на Хай Лю и увидел, что тот смеется глумливым смехом. Посланник понял, что слова Императора пропали втуне. Он опустил голову и, не обращая внимания на поднявшийся шум, дочитал послание до конца, а затем протянул письмо Хай Лю. Но Хай Лю и не подумал взять его. Тогда Чин Кэн благоговейно сложил письмо и спрятал за пазухой. Потом он скрестил руки на груди и бестрепетно посмотрел в глаза Хай Лю. Вожак снова взмахнул жезлом, усмиряя беснующиеся толпы. Остались лишь удары гонгов, рёв пламени в огромном костре и тяжелые хлопки шелкового знамени с черным драконом. Вожак зловеще улыбнулся и заговорил:

– Слушай, собачий сын! Или ты сейчас же, не сходя с места, присягнешь мне на верность и поклонишься, как кланяешься своему императору, трижды распростершись у моих ног, либо, – Хай Лю кивнул на костер, – отправишься прямо в пекло!

Чин Кэн повернулся спиной к предводителю, поклонился Небу, поклонился земле, а потом неожиданно прыгнул прямо в ревущее пламя!

Хай Лю вскочил и выкрикнул короткий приказ. Люди вытащили горящего Чин Кэна, сбили с него пламя и при этом всячески восхваляли твердость его духа. Хай Лю спустился с помоста, подошел к посланнику и произнес:

– Вижу, человек ты и в самом деле верный и мужественный, а значит, достоин всяческих почестей. Прошу тебя, прими наше гостеприимство, садись, пей и ешь с нами!

Но Чин Кэн твердо посмотрел ему в глаза и звучным голосом ответил так:

– Нет, Хай Лю, до тех пор, пока ты идешь по пути гнева и безрассудной злобы, ничего я не приму из твоих рук, кроме смерти. Никто не скажет, что Чин Кэн пировал среди разбойников и убийц, сидел рядом с бунтовщиками и предателями!

В ярости Хай Лю ударил его мечом. Чин Кэн рухнул на землю и умер, но даже в смерти голова его была повернута на юг – в сторону императорского дворца, к своему господину, пославшему его на погибель.

* * *

В тот же самый час Император сидел один во внутреннем покое дворца. Вдруг он заметил тень, павшую к его ногам. Император немного удивился, ибо возле него не было никого, кто мог бы отбрасывать эту тень. Между тем тень поднялась, и Сын Неба понял, что видит перед собой призрак Чин Кэна. Император хотел расспросить тень своего посланника, но знакомый голос опередил его.

– О Божественный Сын Неба! – заговорил призрак. – Твое повеление исполнено в меру слабых сил твоего покорного слуги. Прошу простить меня, но теперь я должен удалиться, чтобы поступить на службу к другому Господину!

Император видел сквозь контуры Чин Кэна золотых тигров, вытканных на ковре, покрывавшем стену; порыв нездешнего холодного ветра пронесся по его покоям и призрак растаял. Император понял, какому другому Господину будет служить отныне Чин Кэн.

В тот же самый час в доме Чин Кэна старый слуга увидел хозяина, проходящего в свои покои. На губах Чин Кэна слуга заметил слабую улыбку. Господин всегда так улыбался, когда в доме был порядок и все вещи находились на своих местах.

– Все ли у вас хорошо, мой господин? – осведомился старик.

– Все прекрасно, – ответил ему знакомый голос, хотя призрак Чин Кэна уже исчез, пройдя сквозь закрытые двери.

* * *

Долго еще армии Императора сражались с бунтовщиками. Страна была залита кровью, реки не успевали выносить трупы в море, а рыбы не успевали поедать их. В конце концов, Сын Неба вынужден был призвать на помощь орды степняков с востока и с севера. В Поднебесную пришли дикие всадники, каждый из них мог легко натянуть тетиву двухсотфунтового лука. Как смерч пронеслись они по землям империи, засыпая бунтовщиков тучами стрел с черным оперением, и банды Хай Лю были рассеяны. Те из них, кто пережил поражение, покорились Императору, и закон в Поднебесной был восстановлен. Но случилось это спустя годы после смерти Чин Кэна.

Сын Неба приказал генералам отыскать и принести ему кости преданного слуги, дабы они были с честью погребены в усыпальнице, построенной по императорскому указу. Долго искали место гибели и захоронения Чин Кэна, а когда все-таки нашли, отрыли гроб и приготовились доставить его в столицу. Однако гроб распался у людей в руках, ибо к этому времени его успели проесть черви. Голодная могила поглотила прах из гроба, и люди решили, что останки истлели окончательно. Но когда осыпалась пыль, глазам собравшихся предстала нетленная фигура Чин Кэна! Разложение смерти совершенно не коснулось тела, черви не осмелились потревожить его покой, и даже цвет лица мертвого больше пристал бы живому. Казалось, судья спал и улыбался во сне, как улыбаются изваяния божеств в сумраке высоких пагод.

Над могилой встал священник.

– Дети мои! – возгласил он. – Воистину, Небо явило нам знак! Мы видим воочию, как Силы Небесные хранят тех, кто причислен к Бессмертным. Смерть не властна над ними. Истинно говорю вам, благословенный Чин Кэн занял свое место среди других божеств на Небесах!

Мощи Чин Кэна доставили туда, куда повелел Император, и захоронили с почестями. Там он и спит, облаченный в пышные одежды, как и подобает его чину. На его надгробье выбиты знаки, говорящие о мудрости, доблести и положении. Не забыты и Четыре Драгоценности . По сторонам усыпальницы застыли громадные псы Фо, такие же, как перед входами в храмы.

Я думаю о тебе…

Как далеко та, о ком я думаю…

Целая горная страна между нами…

Но одна Луна дарит нам свет,

Один ветер овевает наши лица.

Так пели в Китае четыреста лет назад.

Сказание о чайном кусте

Хорошо воздержанье глаз,

Хорошо воздержанье ушей,

Хорошо воздержанье ноздрей,

Хорошо воздержанье языка,

Хорошо воздержанье тела,

Хорошо воздержанье речи,

Хорошо всё…

Опять стервятник Искушения парил в небе его созерцания, и чем выше он поднимался, тем ниже опускалась душа, погружаясь в болото Иллюзии. Лишняя память вновь отравила мысли, словно запах ядовитого растения. А ведь он только раз взглянул на баядерку , когда шел через Каси, направляясь в Китай, туда, где миллионы душ жаждали живительного глотка учения Будды, как опаленные солнцем поля жаждут живительного дождя. Один-единственный взгляд, когда ее монетка зазвенела о дно его чаши для подаяний! Он успел заслонить лицо раскрытым веером, почти успел… И вот теперь та давняя ошибка преследует его тысячи лиг. Он отправился в незнакомую страну, надеясь принести туда слова Учителя, и его единственная ошибка последовала за ним. Проклятая красота! Вот уж истинно говорят, что она – творение великого искусителя Мары, созданная на погибель праведникам! А ведь Бхагават предостерегал своих учеников: «Не смотрите на женщин! Если встретите женщину, опустите очи долу. Сохраняйте сосредоточение, не касайтесь их даже взглядом. Не говорите с женщинами! А если придется, твердите про себя: “Мы, ученики. Наш долг – пребывать в чистоте среди скверн этого мира, как лотос сохраняет чистоту лепестков, хотя цветет в придорожной канаве”». Тогда же открылся ему ужасный смысл двадцать третьего Наставления: «Из всех привязанностей самая сильная – привязанность к Красоте. К счастью, красота встречается редко, а если бы все женщины обладали ей, никто не смог бы вступить на Путь Совершенства».

Если иллюзия формы настолько захватила его сознание, как же он намерен выполнять свой обет? Ведь он же решил, что проведет ночь и день в непрерывной медитации. А ночь-то уже начинается! Для воспаленной души нет лучшего лекарства, чем молитва. Вот уже и закат догорел. Он принял позу лотоса и начал молиться.

– О, Прекрасная Жемчужина в цветке лотоса! Помоги мне укрыть чувства в медитации, подобно тому, как черепаха укрывает себя в панцире!

– О, Прекрасная Жемчужина в цветке лотоса! Подобно дождю, свободно падающему сквозь крышу дома, оставленного людьми, страсть свободно проникает в душу, оставленную без молитвы.

– О, Прекрасная Жемчужина в цветке лотоса! Помоги моей душе очиститься подобно тому, как светлеет спокойная вода, когда ил оседает на дно! О Татхагата! Даруй мне силу подняться над миром искушений подобно тому, как дикая утка поднимается над своим болотом, дабы следовать за Солнцем!

– О, Прекрасная Жемчужина в цветке лотоса! Днем светит солнце, ночью светит луна, крамана в медитации блистает подобно воину в сияющем доспехе, но Будда и днем, и ночью одинаково освещает весь мир.

– О, Прекрасная Жемчужина в цветке лотоса! О, Совершенно Пробудившийся! Помоги мне не быть обезьяной в лесу мира, что снует вверх-вниз по ветвям, добывая плоды глупости! Подобно кольцам питона, душат меня желания, прорастают во мне, словно лианы в лесу! Помоги вырвать их корни из моей души!

– О, Прекрасная Жемчужина в цветке лотоса!..

Увы! Напрасны его молитвы! Ни к чему взывать к высшей помощи! Ничего не значат слова! Священный смысл Лотоса, священный смысл Жемчужины – все куда-то ушло, и сколько не произноси их теперь – не помогут слова. Зато все четче образы искушающей памяти. О, жемчужина в ее маленьком ушке! Изящнее бутона лотоса изгибы ее тела! Как персик нежна ее розовая щечка! Ах, как верен двести восемьдесят пятый стих Наставлений: «Пока не вырвет мужчина из своего сердца последний росток лианы желания, пока не уничтожит рокового влечения к женщине, душа его пребудет в оковах». Тут же на ум пришел и триста сорок пятый стих.

Учитель говорил: «Нет силы в веревочных путах, нет силы в деревянных колодках, нет силы в железных кандалах. Всех прочнее сковывает мысль о жемчужных сережках в ушах женщины».

– О, Достигший Истины! – воскликнул он. – Сколь многое дал ты нам в утешение в своих мудрых словах! Сколь глубоко читал ты в человеческом сердце! Неужто и ты прошел через это искушение? Не иначе как Мара пытался прельстить тебя одной из мириадов своих иллюзий в ту ночь, когда земля тряслась, как телега, и священный трепет катился от мира к миру, от вселенной к вселенной, от вечности к вечности?

… О, эта сережка в ее ухе! Видение никак не идет из головы! Больше того, с каждым разом оно становится все отчетливее! Он слабеет, а видение набирает силу. Теперь ему кажется, что он видел широко распахнутые глаза, нежные, как у лани, черные, как ночь; губы, сложенные словно для поцелуя; блеск жемчужных зубов; слышал дивный аромат, сладостный, чарующий, одурманивающий, аромат юности, аромат женщины… Он решительно поднялся и громко произнес священные слова из Главы о Быстротечности: «Глядя на небеса и землю, повторяй: "Они не вечны". Глядя на горы и реки, повторяй: "Они не вечны". Глядя на тела и лица людей, наблюдая, как они растут и меняются, повторяй: "Они не вечны"».

И все же!.. О, какая сладостная иллюзия! Иллюзия огромного жаркого солнца, иллюзия гор, отбрасывающих синие тени, иллюзия волнующихся вод, текучей воды, бесконечной смены форм, иллюзия… Нет! Долой нечестивые мысли! Вот же привязалась проклятая девица! Хотя, постой, чем же она виновата? Что совершила она такого, за что аскет должен проклинать ее? Да ничего! Только эта фигура, прекрасное видение, проклятая память о ней!.. Да что она такое? Всего-навсего иллюзия, греза, напрасное томление духа. А виноват он сам! Это его греховные мысли, его неукрощенная память, его мысль, непостоянная, как волнующийся туман… Но ведь ее может укротить воля, мысль можно впрячь в телегу мудрости – нужно впрячь! – только так можно обрести желанный покой. Он громко произнес строки из «Книги Путей Закона».

«Все формы преходящи». Стоит осознать эту великую истину, и ты будешь избавлен от страдания. Таков путь очищения.

«Все формы подвержены страданию». Осознавший эту истину, свободен от страдания. Таков путь очищения.

«Все формы иллюзорны». Осознавший эту истину, свободен от страдания. Таков…

Нет, как же так? Выходит, и ее форма тоже иллюзорна? Надо же, какая привлекательная иллюзия! Так, но она ведь сделала пожертвование. Тогда получается, что и милостыня не может считаться заслугой, поскольку и она нереальна так же, как нереальны длинные красивые пальцы, бросившие монетку? О, как же трудно постичь некоторые тайны Абхидхармы!.. Это была золотая монетка с изображением слона – тоже иллюзия, конечно… или все-таки приношение Будде? И на груди у нее было золотое ожерелье… только кожа светилась ярче золота. А еще эта обнаженная полоска между шелковым поясом и нагрудной повязкой… и талия – такая гибкая и упругая, как лук. А голос серебряный, и тоном чище, чем звон серебряных браслетов на тонких лодыжках! А какая улыбка! И маленькие ровные зубки, как тычинки цветка ее губ!

О, какое наслаждение! О, какой стыд! Да как же опытный монах ухитрился потерять контроль над воображением? Неужели его воля настолько ослабла, что ему грозит забытьё? Его фантазии, игры его воображения оказались вдруг такими яркими, такими живыми, словно вот-вот готовы принять зримый облик и в очередной раз сыграть жизненную драму на сцене сновидений?

– О, Полностью Пробужденный! – громко воскликнул он. – Помоги своему недостойному ученику обрести благословенную ясность бодрствующего сознания! Даруй силу, дабы исполнить обет! Не позволяй Маре взять верх над ним! – И он опять принялся читать вечные стихи из Главы о Бодрствовании.

«Полностью и навсегда пробуждены ученики Гаутамы! Днем и ночью думают они только о Законе.

Полностью и навсегда пробуждены ученики Гаутамы! Днем и ночью их мысли сосредоточены на всех людях.

Полностью и навсегда пробуждены ученики Гаутамы! Днем и ночью их разум погружен в совершенство.

Полностью и навсегда пробуждены ученики Гаутамы! Днем и ночью их разум наслаждается великим покоем медитации».

Не то из глубины его существа, не то из глубины пространства стал наплывать шум множества голосов. Он был подобен шуму текущей воды и вскоре заглушил его голос. Потом исчезли звезды, небеса окутались тьмой, он перестал различать окружающее… голоса звучали все громче, словно накатывающаяся на берег волна, а потом он перестал ощущать опору. Его стопы больше не касались земли, по всему телу разлилось ощущение незнакомой свежести, и он поплыл во мраке неизвестности; плавно, как перо, брошенное с башни, он опускался все ниже, ниже… Куда? В смерть? Нет. Внезапно, словно перенесенный сверхъестественной силой, он осознал себя среди светящегося тумана прекрасного перламутрового оттенка. Он видел такой туман поутру на улицах некоторых индийских городов. Теперь стало понятно, что за голоса звучали в его ушах – вокруг волновалась огромная толпа народа. Он шел вместе с ними, с пилигримами, паломниками, огромным множеством людей, приникнутых одной верой. Но не его верой! Все они несли меж бровей символы своих бесстыжих богов! Он не мог вырваться из толпы. Нескончаемый людской поток нес его в себе, как воды Ганги несут оторванный лист. Он видел в толпе важных раджей со свитами, блестящие принцы ехали на слонах, неспешно шествовали брамины в оранжевых одеждах, стайки танцовщиц с гибкими чувственными телами спешили вперед… но куда? Толпа направлялась вон из города, по баньяновым аллеям, меж колонн пальмовых стволов…

Вдали вздымался храм, поднимая к небу целый лес точеных башенок, покрытых позолотой. Чем ближе подходили люди, тем выше казались стены храма, тем отчетливее становилась видна резьба по камню. Вот уже можно разглядеть детали: каменных слонов у входа, стоящих на черепахах, навершия колонн оскалились на все стороны злобными мордами, змеи и чудовища корчатся на фронтоне, с каждой галереи смотрят многоголовые, многорукие боги. Их много, они толпами теснятся в каждой нише, позы их причудливы и похотливы, что неудивительно – все они боги скверны! Скульптур так много! Богов не вдруг отличишь от гопи , все это сплетается руками и ногами, образуя какое-то немыслимое нагромождение. Темные ворота храма больше напоминали вход в зловещую пещеру. Словно распахнутая пасть Шивы, они заглатывали людской поток .

Водоворот толпы подхватил его и увлек внутрь. Почему-то никто не замечал или не обращал внимания на его желтую одежду . Своды гигантских нефов, огромные колонны уходили вдаль и терялись в полумраке, который не могли рассеять факела на стенах. В дыму благовоний скульптуры казались почти живыми, издали изваяния можно было принять за огромных слонов или птиц гаруда , но вблизи становилось ясно, что и они представляют собой переплетения мужских и женских тел. Огромные колонны непристойных форм хорошо сочетались с похотливо изогнутыми бронзовыми светильники, мраморными бассейнами самых двусмысленных очертаний.

Как далеко толпа занесла его вглубь храма? Казалось, он уже очень давно бредет сквозь строй бесчисленных колонн, мимо армии каменных богов, по дороге, озаренной сполохами факелов, дольше, чем длилось его паломничество в Китай. Внезапно на него обрушилась тишина, звуки отхлынули вместе с людским морем, только что бурлившим вокруг, оставив его один на один со скопищем изваяний. Он стоял в небольшой подземной крипте перед неглубоким бассейном, формой напоминавшим раковину. Посреди бассейна из воды вздыбливалась округлая колонна ниже человеческого роста . Ее верхушку украшали цветы и венки. По сторонам висели лампы с пальмовым маслом, формой повторяющие колонну. Нигде не было видно никакого изображения божества, но весь пол был усыпан цветами, словно покрыт ярким цветным ковром. Крипту наполнял густой запах цветов. Чувственный, нечестивый, проникающий в самый мозг, запах нес в себе истому, ему невозможно было сопротивляться. Казалось, воля уснула, тело расслабилось и само собой опустилось отдохнуть на охапку цветочных подношений.

В тишине зазвучали легкие, как шепот, быстрые шаги. В такт шагам позвякивали колокольцы ножных браслетов. Неожиданно нежная женская рука скользнула по его шее. О, это была она! Его иллюзия, его искушение! Но как она преобразилась! Теперь ее прелесть казалась просто невозможной, очарование – необоримым. Мимолетным движением она коснулась его щекой, подобной лепестку жасмина, глаза, яркие и лучистые, как лето, смотрели на него с обожанием.

– Мой похититель сердец! – страстно прошептали губы, похожие на цветок. – Я искала тебя повсюду, и вот теперь нашла! Я принесла тебе в дар все, о чем ты мечтал. Мой возлюбленный! Эти губы – твои, эта грудь – твоя! Возьми мой цветок, утоли свою жажду, напейся из колодца моих глаз! Хочешь принести жертву? Я – твой алтарь! Хочешь молиться? Я – твой бог!

Их губы соприкоснулись. Поцелуй зажег пламя в его крови! На миг иллюзия восторжествовала. Мара победил! Желание сокрушительной волной прокатилось по всему его телу, и он… проснулся. В темном китайском небе мирно горели звезды.

Сон! Проклятый сон! Насмешка наваждения! Значит, он спал?! Нарушил обет, поддался искушению? Но раскаяние – не препятствие решимости! Аскет выхватил нож и двумя резкими взмахами отсек себе предавшие его веки с ресницами и отбросил прочь. «О, Полностью Пробудившийся! – взмолился он. – Твой недостойный ученик не одолел искушение плоти, но теперь плоть не помешает ему начать все сызнова! Я не сойду с места, не буду ни пить, ни есть, пока не исполню своего намерения». Он вновь принял позу лотоса, выставил вперед правую ладонь, левую уложил на стопу и продолжил медитацию с того момента, на котором ее прервал предательский сон.

* * *

Яркие рассветные краски возвестили начало нового дня. Солнце укоротило земные тени и снова протянуло их по земле, опускаясь на погребальный костер огненно-красного облака. Ночь пришла, отблистала звездами и ушла в очередной рассвет. Напрасно Мара слал все новые искушения. Аскет исполнил обещание.

И снова солнце поднялось в небо, чтобы наполнить мир дневным весельем. Цветы проснулись и потянулись к теплу; птицы запели утренний гимн небесному огню; дремучий лес стряхнул с себя ночную оцепенелость, и далеко на краю долины многоярусные храмы и остроконечные верхушки городских башен вспыхнули, отразив золотое сияние. Сильный сознанием исполненного долга, индийский пилигрим встал, и утреннее сияние озарило его с ног до головы. Подняв руки к глазам, он изумился. Неужели и это было сном? Он не чувствовал боли, да и откуда ей было взяться, если веки его оказались на месте и даже не утратили ни одной ресницы! Что за чудо сотворил Создатель? Напрасно он озирался по сторонам в поисках оторванных век. От них не осталось и следа, зато там, куда он отшвырнул предательскую плоть, поднялись два чудесных куста с изящными молодыми листочками, формой напоминающими веки человека. Кусты готовились расцвести; белоснежные бутоны только-только начали раскрываться, глядя на Восток.

Мистическим прозрением, обретенным в ночной медитации, святой пилигрим проник в смысл этого только что явленного миру растения, познал нежную силу его чудодейственных листьев. И он дал ему имя на языке народа, которому принес свет Благого Закона.

– Нарекаю тебя Ча! Будь благословенно, благодатное растение, дарующее радость жизни! Благочестивая решимость создала тебя. Знай, слава о тебе достигнет всех уголков земли, твой живительный аромат разнесется небесными ветрами по всем приделам. Когда бы не отведали люди твоего живительного настоя, усталость покинет их, сознание прояснится, сонливость развеется, и никто больше не уснет в час службы или молитвы. Будь же благословенно навеки!

* * *

И с той поры, как дым воскурения, как дар приношения, от всех уголков земли поднимается к небесам ароматный дух Ча, растения, сотворенного силой благочестивого обета на радость всем людям .

Рассказывают, что каждый раз, когда великий мастер Цзан-кун сомневался, как лучше приготовить фарфор, он медитировал на огонь большой печи для обжига и просил помощи у Духа пламени. И Дух Огня неизменно помогал ему, поэтому фарфор у Цзан-куна получался тоньше и красивее, чем у других мастеров. И было это в годы правления Ши-хуанди, в эпоху Цинь.

Бог фарфора

Кто первым постиг тайну каолина, кто понял, как от «фарфорового камня» пе-дунь-цзэ прийти к прекрасной вазе? Кто первый выяснил удивительные свойства белой глины? Кто сумел понять, что таит в себе белая пыль , останки древних скал, каменных гигантов, некогда нежившихся под солнцем, а теперь распавшихся в прах? Чей гений открыл божественное искусство создания фарфора?

Говорят, что это был Пу, когда-то человек, а теперь бог. Это его белоснежным изваяниям поклоняются поколения гончаров. Неизвестно, где он родился, возможно, последующие войны уничтожили его родной город, так же как и знаменитый город фарфора – Цзин-дэ-чжэнь, сиявший некогда подобно драгоценному камню на горе Гаолин.

В те времена Дух Огня был для людей такой же реальностью, как и само Предвечное Дао. Еще во времена Хуан-ди , почти пять тысяч лет назад, именно этот дух научил людей делать сосуды из глины, и не было на свете гончара, который не знал бы Духа Огня, так что все они крутили свои гончарные круги под непрерывное бормотание молитв. Но Хуан-ди давным-давно отправился к праотцам, и должно было пройти еще по крайней мере три тысячи лет, прежде чем на свет появился тот, кому Небесный Господин предначертал стать богом фарфора.

И до сей поры его благородный дух, парящий над дымом печей гончаров, напоминает о себе, помогая мастерам добиться особого изящества форм, придавая светозарность глазури, ибо это он вдохновлял Тяо Юя, создававшего чудесные творения, и всех, кто садился за гончарный круг после него.

Так явились миру все глазурованные фарфоры, известные под именем Яобянь, блестящие, как зеркало, тонкие, как рисовый листок и звонкоголосые, как цинь ; потом пришли фарфоры Цинци, окрашенные повелением Императора в цвет «синий, как небо после дождя, видимое в разрывах облаков». Ни один человек, каким бы злодеем он не был, и помыслить не мог разбить или повредить эти бесценные творения.

Изделия из фарфора Жоу-яо и по внешнему виду и по звучанию напоминали бронзу. Цветом они походили на толщу воды, пронизанную солнцем, но глаз не мог определить точный оттенок, словно скользил по плотной стае рыбок, мелькающих в воде.

Фарфор Гуань-яо называли фарфором государственных мужей. Среди других этот фарфор отличала роспись с преобладанием «утренних» красок – небесной голубизны, едва окрашенной розовыми рассветными тонами, и юркие болотные кулички, летящие навстречу солнцу.

Еще один из совершенных фарфоров именовался Гэ-яо. Для этих изделий характерен дивный переменчивый опаловый цвет, напоминающий световые блики на теле плывущей рыбы, а также нежные оттенки молока с огненными бликами. Таковы работы славных братьев Чэн.

Фарфоры Дин-яо были белыми, словно одежды жены, потерявшей мужа , с легкими полупрозрачными натеками, похожими на следы слез. Изящество и красоту этого фарфора воспел поэт Сунь Ти.

А есть еще фарфор Пи-сэ-яо, отличающийся так называемыми «скрытыми» цветами – они то есть, то их нет, словно оттенки льда под солнцем, как говорил знаменитый поэт Синь Ин.

Уникален матовый фарфор Чжу-яо. Стоит ударить по краю вазы или чаши из этого фарфора, как он издает скорбный вопль, словно великий певец в драматической арии.

А как хорош белый или голубой фарфор Цзинь-яо! Поверхность его напоминает покрытую рябью поверхность воды, когда под ней плывет рыбий косяк. Вам даже кажется, что вы видите эту рыбу!

А вазы Цзы-хан-цзи, красные, как закат после дождя; тонкие, как яичная скорлупа и невесомые, как крылья шелкопряда…

А белоснежный, как лучший жемчуг, фарфор Цзя-дзин, словно по волшебству менявший цвет, стоило наполнить чашку водой. Тут же начинало казаться, что в чашке мечется стайка фиолетовых рыбешек!

Фарфор Яо-бянь словно вобрал в себя алхимию огня: изделия из него погружают в печь кроваво-красными, там они приобретают цвет зеленой ящерицы, а выходят из огня лазурными, как небесная высь!

Фиолетовую окраску фарфора Дзи-доу-яо можно сравнить только с цветом глубокой ночи; а фарфор Син-яо искрился и переливался, как серебристый снег на горных вершинах.

Одни изделия из фарфора Сяо-яо были багряно-красные и походили на раскаленное железо в печи, другие переливались прозрачно-алыми тонами, третьи имели зернистую поверхность и золотились, как апельсин на солнце, четвертые больше всего походили на нежную кожицу персика.

А вот фарфор Дзоу-дзи-яо цветом больше всего напоминал старый, потрескавшийся зеленоватый лед; императорский фарфор Доу-фоу-яо любили при дворе, возможно, из-за обилия золотых грозно рычащих драконов, особенно ценился розовый фарфор с краями чашек в зубчиках, как крабьи клешни.

Фарфор Оу-ни-яо цветом и блеском походил на зрачок черноглазого человека; фарфор Хоу-дянь-яо мрачновато-желтым цветом напоминал желтолицых индусов; фарфор Оу-гун-яо по цвету был схож с поблекшим золотом осенних листьев.

А еще был известен фарфор Лан-ган-яо, зеленый, как гороховые побеги, расписанный серебристыми облаками, подсвеченными солнцем, и драконами в небесах.

Фарфоровые изделия Дин-хао-яо традиционно украшались янтарными цветами и зелеными листьями виноградных лоз, цветущими маками и сверчками.

Фарфор Ган-хей-нинь-цан-яо отличала роспись под цвет ночного неба с золотой пылью звезд; а при взгляде на фарфор Цзянь-лан-нинь-яо на память приходили картины грозового неба, расцвеченного молниями. Еще его сравнивали с черным соболиным мехом.

А вот фарфор Лан-ян-яо, расписанный распутным Би-хэйем, конечно, к этому перечню не относится. Когда мастера безнравственного императора Мутсонга создавали и расписывали фарфор Нань-ню-се-си постыдными «Весенними картинками», Дух гончарной печи отвернулся и отлетел, так ему было стыдно.

Многие вазы потрясают воображение, и не только росписью или полупрозрачной рельефной поверхностью, как у драгоценных камей, но и формами: есть вазы с горлышками, похожими на чашечки цветов, или раскрытый птичий клюв, или змеиную пасть, есть вазы, напоминающие девичьи губы, есть вазы телесного цвета с фиолетовыми прожилками, напоминающими вены, вазы, поверхность которых сходна с рябью на воде; вазы в форме грибов, цветов лотоса, ящериц, драконов с лошадиными копытами и женскими лицами; вазы полупрозрачные, цветом напоминающие мерцание зерен вареного риса; повторяющие морозные узоры на стекле или дивные морские кораллы.

Великолепны фарфоровые статуэтки: Бог Очага; благословенный Лао-цзы, рожденный с седыми волосами ; Конфуций со свитком премудростей; Гуаньинь, милейшая богиня милосердия, чьи белоснежные ножки словно вырастают из сердца золотой лилии; Шэнь-нун, бог, научивший людей стряпать еду; Фудэ, задумчивый бог, на устах которого играет вечная загадочная улыбка Совершенного Блаженства; Шоу Син, бог долголетия, летящий на белокрылом аисте; тучный, мечтательный Будай-хэшан, бог довольства и богатства; и наконец безупречная богиня таланта Си-ван му, из чьих благотворных рук вечно течет радужный поток жемчужин.

* * *

Множество секретов, которыми владел несравненный Пу, к сожалению, утрачено навсегда, но самого Бога Фарфора люди помнят, и я не сомневаюсь, что любой старый гончар, весь день сидящий на солнце и растирающий краски, расскажет вам историю Пу, простого китайского ремесленника, который стал великим художником благодаря терпению, стремлению к совершенству и таланту, ниспосланному Небом. Некоторые считают его алхимиком, познавшим тайну Белого и Желтого, способным превращать камни в золото, кто-то называл его даосским магом, способным убивать на расстоянии и насылать морок, пряча под застрехами заколдованные фигурки; еще говорят, что он владел искусством астрологии и постиг тайну Пяти Начал, от которых зависит все на свете, включая движение звезд вдоль берегов Небесной Реки, Млечного Пути. Так думали о мастере невежественные люди, но даже те, кто стоял у подножия трона Сына Неба и обладал немалой мудростью, всячески превозносили чудесные творения его рук и спрашивали друг у друга, а есть ли на свете такая красота, которую он не мог бы отобразить в волшебной глине, столь послушной его гениальным рукам?

Говорят, что однажды Пу послал бесценный подарок самому Императору: это была ваза, словно вырубленная из куска блестящего колчедана с вкраплениями звездчатого пирита, из-за чего казалось, что вся она охвачена огнем. По ее бокам расползались фарфоровые хамелеоны, менявшие цвет в зависимости от угла зрения наблюдателя. Пораженный искусной работой, Император стал расспрашивать своих приближенных о мастере, сотворившем такое чудо. Сановники отвечали, что имя мастера Пу, он был простым ремесленником, но теперь ему нет равных в гончарном деле, поскольку ведомы ему такие тайны мастерства, научить которым могут лишь боги или демоны. После этого Сын Неба послал Пу ценный подарок и повелел явиться во дворец.

Вот так простой ремесленник предстал перед Императором. Как и подобает, Пу трижды простерся ниц перед владыкой и смиренно ожидал повелений Сына Неба.

– Нам понравился твой подарок, – промолвил Император. – Он просто очаровал нас. В награду мы жалуем тебе пять тысяч серебром. Но награда будет утроена, когда ты исполнишь нашу волю. Слушай внимательно, о несравненный мастер! Ты сделаешь для нас вазу, видом и сутью не отличимую от живой плоти, – и запомни! – тело вазы должно трепетать от слов поэта, оно должно быть вызвано к жизни Идеей и отзываться на Мысль, обращенную к ней! Повинуйся и не вздумай возражать нам! Ты слышал наши слова!

* * *

Пу не зря считался самым искусным среди тех, кто когда-нибудь смешивал краски; изобретал новые формы, составлял эмали, смотрел на огонь в печи, определяя готовность фарфора. Но даже он ушел из дворца удрученным. Его не радовали пять тысяч серебром. Он думал: «Тайна жизни – это тайна Великого Дао. Как жалкому человеку заставить мертвую глину трепетать, подобно живой плоти? Кто кроме Бессмертных может вложить душу в творение рук человеческих?»

К этому времени Пу нашел колдовские сочетания цветов, отыскал ту поразительную пластику, которая и есть суть искусства гончара. Он постиг тайну соразмерности, вступил в волшебный поток совершенства, получил настоящий телесный оттенок; множество оттенков зеленого, бледно-желтый тон с золотым блеском. Он сумел воспроизвести цвет морского угря, древесной змеи, ночной фиалки, научился окрашивать фарфор в темно-красные, карминные и сиреневые тона – их так и не смогли воспроизвести после него. Но задача, поставленная Императором, приводила его в отчаяние. Вернувшись к себе в мастерскую, он все думал: «Как же ничтожный человек может вдохнуть в глину жизнь? Стоит ли дразнить богов, пытаясь подражать могущественному хозяину Великого Гончарного Круга, вылепившему весь этот мир? Ведь ему легче зажечь миллионы звезд, чем мне сделать один маленький кувшин?»

* * *

Однако повеление Императора надлежало исполнять, и упорный мастер со всем рвением принялся за дело. Но напрасно день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, сезон за сезоном он старался, напрасно молил богов о помощи, напрасно взывал к Духу Огня: «О Дух Огня! Услышь меня, научи, помоги! Как мне, несчастному, вдохнуть в мертвую глину живую душу – как мне заставить ее отзываться на мысль и слово?» И вот однажды Пу различил в шелесте пламени тихий шепот: «Велика твоя вера, ибо ты просишь о невозможном! Подумай, как может человек понять непознаваемое? Разве у Мысли есть ноги, чтобы можно было увидеть ее следы? Можешь ли ты измерить дуновение ветра?»

* * *

Но Пу упорно продолжал свои попытки: сорок девять раз пытался он исполнить волю Сына Неба, но все было тщетно. Напрасно он изводил ценный материал, напрасно тратил силы, напрасно перепробовал все, что знал и умел. Удача отвернулась от него, а вот беда прочно поселилась в доме. Кончались деньги, дарованные Императором, и даже огонь в печи горел как-то жалко.

Неудачи сыпались со всех сторон. Те дивные цвета, которые мастер открыл в озарении, стали меняться, тускнеть и приобретать пепельный оттенок, а то и вовсе темнели, и фарфор становился похожим на кусок закопченной деревяшки. Глядя на все это, Пу снова взмолился некогда благосклонному к нему богу: «Дух Огня! Мало моего мастерства, чтобы придать глине свойства живой плоти, теплоту живого тела, трепет жизни. Без тебя мне не по силам эта задача! Помоги мне, о Дух Огня!»

И снова в шелесте и шепоте пламени послышался ему нездешний голос: «Можешь ли ты познать искусство Творца, создавшего Свод Небес, Чья кисть – свет, Чьи краски – цвета Вечера?»

И снова Пу трудился без устали, снова подбирал оттенки, но даже тогда, когда удавалось получить стойкие цвета, при обжиге поверхность фарфора никак не хотела обретать свойства живой плоти. Усилия рабочих пропадали впустую, упрямая глина сопротивлялась, и вместо подобия гладкой живой кожи из печи появлялась какая-то издевка. Фарфор походил на сморщенную засохшую сливу, или шел пупырышками и становился похожим на плохо ощипанную курицу. Силы Пу кончились. Он заплакал и вскричал, обращаясь к Духу Пламени: «О великий Дух Огня! Мне никогда не оживить глину, если ты не снизойдешь к моим трудам и не поможешь мне!»

И снова из печи для обжига вместе с шелестом огня пришел бесплотный ответ: «А можешь ли ты вложить дух в камень? Можешь ли мыслью поколебать устои гранитных скал?»

Иногда Пу казалось, что он вот-вот добьется желаемого. Цвета получались такими, как надо, форма безупречной и на вид почти живой, поверхность оставалась гладкой, без единой трещинки или морщинки, но рука не чувствовала податливой мягкости кожи, и поверхность вазы, хоть и выкрашенная в телесный цвет, все равно на ощупь отзывалась жесткой холодностью. Дыхание печи для обжига сводило все старания к нулю. И тогда Пу в отчаянии возопил: «Ты, которому я приносил тысячи жертв! За что ты покинул меня? Чем я провинился перед тобой? Как мне, ничтожному, несчастнейшему из людей, оживить холодную глину, как заставить ее трепетать от мысли и внимать словам, если ты не поможешь мне?»

И опять свист пламени принес отзвук призрачного голоса: «Можешь ли ты разъять свою душу? Нет! Твоя жизнь – за жизнь твоего творения! Твоя душа – за душу твоей Вазы!»

Слова эти заставили Пу принять страшное решение. В последний, пятидесятый раз мастер принялся за работу.

Сто раз просеял он кварц и глину, выдержал в бочке; сто раз очистил смесь самой прозрачной ключевой водой; сто раз его руки без устали перемешали вязкую массу. Вот приготовлены краски, секрет которых во всем мире известен только ему… Когда возникла заготовка будущей вазы, Пу принялся колдовать над ней, оглаживая и охлопывая до тех пор, пока глина не начала трепетать под его руками, словно мышцы человека под кожей. Поверхность вазы все более напоминала тело живого существа, по ее бокам разбежалась сеточка фиолетовых вен, сквозь них проступала красная, цвета гвоздики краска, напоминающая кровь; поверх положена ясная глянцевая эмаль, так похожая на кожу женщины, тронутую загаром. Теперь бока вазы больше всего походили на ухоженное женское тело. Никогда еще от сотворения мира руки человека не создавали такого совершенства.

Пу приказал помощникам уложить в печь для обжига самые лучшие самшитовые поленья. Пока никто из его людей не догадывался о том, что задумал мастер. А Пу, глядя как жаркое пламя облизывает и обнимает его творение, склонился перед печью и снова обратился к Духу Пламени: «О Великий Дух и Повелитель Огня! Я понял, что ты хотел сказать. Душу нельзя разделить надвое. Отдаю свою жизнь своему творению! Пусть моя душа станет душой моей Вазы!»

Девять дней и восемь ночей печь непрерывно кормили отборными дровами, поддерживая нужную температуру; девять дней и восемь ночей мастер, освещенный негасимым пламенем, внимательно наблюдал за тем, что происходит в печи, девять дней и восемь ночей люди смотрели, как рождается чудесная ваза, напитываясь дыханием огня. Накануне девятой ночи, когда его донельзя утомленные помощники собрались пойти отдохнуть, ибо работа была почти закончена, и никто не сомневался в успехе, Пу обратился к ним.

– Если на восходе солнца меня здесь не будет, – сказал он, – не бойтесь достать вазу. Я знаю, что повеление Сына Неба будет исполнено.

Рабочие ушли.

И на девятую ночь мастер Пу шагнул в пламя печи, отдавая свой дух Богу Огня, свою жизнь – своей работе и свою душу – своей вазе.

Когда на утро вернулись его помощники, чтобы достать из печи фарфоровое диво, даже от костей Пу не осталось и следа, но о чудо! Ваза жила! Они рассматривали ее со всех сторон, и ваза трепетала от прикосновений, как живая, она отзывалась даже на мысль, обращенную к ней, больше того – когда к ней прикасались, возникал звук, похожий на голос, повторявший имя создателя – ПУ.

* * *

Сын Неба долго рассматривал чудесную вазу, потом вздохнул и сказал:

– Поистине, свет еще не видывал такого чуда, сотворенного верой и чувством долга! Мы вовсе не стремились к тому, чтобы наше повеление было исполнено ценой столь великой жертвы. Мы только хотели убедиться, кто покровительствовал мастеру – благие боги или злокозненные демоны, что вдохновляло мастера – Небеса или Бездна. Мы убедились. Мастер Пу занял свое место среди богов.

Император долго носил траур по своему преданному слуге, и такого при дворе никогда не случалось... Императорским указом был установлен ритуал поклонения богоподобному художнику, предписано во веки веков чтить память несравненного мастера Пу, а его изваяния надлежало установить во всех крупных городах Поднебесной, а прежде всего в центрах производства фарфора, дабы мастеровые могли постоянно повторять его имя и призывать его благословение на труды своих рук.

Примечания

1 Перевод В. Потаповой.

2 Другое название – остров Святой Марфы. (Левкас – от греч. leukos – белый, название восходит к необычно белому цвету песка на побережье острова. В греческой транскрипции название острова звучит как Лафкадия. Отсюда происхождение первого имени Хирна.) Прим. перев.

3 Дарем (англ. Durham) – город на северо-востоке Англии, административный центр одноименного графства. Графство носит название на ирландский манер, а не так, как принято по-английски – Даремшир. Прим. перев.

4 Минамото – группа родов древней и средневековой Японии, происходивших от детей императоров, которым было отказано в статусе принцев. Им была предоставлена фамилии Минамото (яп. «источник»). Эти роды также известны как Гэндзи («род/роды Минамото»). Род Минамото находился в постоянной борьбе за власть с представителями рода Тайра. Прим. перев.

5 Аналог западного менестреля, рассказывавшегося под музыку разные, как правило, трагические истории. Таких сказителей называли biwa-hoshi, т.е. «монахи лютни». Истоки такого прозвания, возможно, объясняются тем, что «монахи лютни» брили головы, как буддистские монахи. Прим. автора.

6 Бива – национальный японский музыкальный инструмент, подобие четырехструнной лютни. Часто используется для аккомпанемента речитативу. На биве играли с помощью медиатора, обычно сделанного из рога. Прим. автора.

7 Распространенная форма ответа, показывающая готовность слушать. Прим. автора.

8 Так самурай требовал у охраны открыть ворота, показывая, что вернулся свой человек. Прим. автора.

9 Имеется в виду Праджняпарамита сутра, или иначе Алмазная сутра – текст, в котором изложена одна из главных доктрин буддизма – доктрина пустоты. Текст Алмазной сутры использовался в деревенской магии для охраны от злых духов. Прим. перев.

10 Осидори – утки-мандаринки. С давних пор на Дальнем Востоке эти птицы почитались как символ супружеской верности. Прим. автора.

11 Многие женские имена имеют уважительный префикс «О». Опускается он только при подчеркнуто презрительном обращении. Прим. перев.

12 Добавление к имени частицы «сама» означает вежливую форму обращения. Прим. автора.

13 Буддистский термин, соответствующий европейскому понятию «на Небесах». Прим. автора.

14 В оригинале употреблен буддистский термин дзакумё (“мирское имя”), т.е. имя, которое носил человек при жизни. Умерший получает каимё, посмертное имя, которое значится на могиле и на траурной табличке в храме. Прим. автора.

15 Форма обращения к молодой незамужней женщине. Прим. автора.

16 Фудо-мёо – одно из добрых божеств синтоистского пантеона, отгоняющее злых духов. Изображается сидящим с мечом в руке посреди языков пламени, поэтому считается также богом огня. Символизирует стойкость. Прим. перев.

17 Сэгаки – буддистская поминальная служба. Прим. автора.

18 Современная префектура Сидзуока. Прим. автора.

19 Отрезок времени между часом и тремя пополуночи. Прим. автора.

20 Юг современной префектуры Гифу. Прим. автора.

21 Буквально, демон, поедающий людей. Японский рассказчик употребляет также санскритский термин ракшас, но это мало что проясняет, поскольку есть много типов ракшасов. Наиболее вероятно, что дзикининки соответствует барамон расэцу гаки – двадцать шестому классу «голодных» духов, перечень которых содержат древние буддистские свитки. Прим. автора.

22 Сэгаки – заупокойная буддистская служба, которую проводят от имени того, кто, предположительно, стал гаку (голодным демоном). Прим. автора.

23 Буквально «пять кругов или пять каменных областей». Надгробье из пяти секторов камней разной формы, символизирующих пять священных первоэлементов: Эфир, Воздух, Огонь, Воду и Землю. Прим. автора.

24 Разновидность барсука, способного, по народным поверьям, обращаться в человека и причинять зло людям. Прим. автора.

25 О-дзётю (яп. O-jochu – «уважаемая деви&#769ца») – вежливая форма обращения при разговоре с незнакомой юной девушкой. Прим. автора.

26 В японской демонологии призрак с гладким, как яйцо, лицом носит название нопперабо. Прим. автора.

27 Гречневая лапша. Прим. перев.

28 Период времени с 1429 до 1441 годы. Прим. автора.

29 Верхняя одежда буддистского монаха. Прим. автора.

30 Современная провинция Яманаси. Прим. автора.

31 Так называют иногда странствующих монахов. Прим. автора.

32 Даймё (яп. «большое имя») – общее название крупных военных феодалов в средневековой Японии. Точный перевод означает «большой землевладелец». Термин возник с появлением в обществе военной прослойки – буси – в IX–XI веках. Прим. перев.

33 Рокуро-Куби – демон с очень длинной шеей. Прим. автора.

34 Сборник китайских историй о сверхъестественном. Прим. автора.

35 Миягэ – слово обозначает сувенир друзьям и домочадцам, привезенный из путешествия. Прим. автора.

36 Сегодня это префектура Нагано. Прим. автора.

37 На современной карте Японии это часть префектур Киото и Хёго. Прим. автора.

38 Час Крысы (яп. Не-но-Коку) в старом японском времяисчислении – первый час ночи. Соответствует времени между полночью и двумя часами пополуночи. В средневековой Японии каждый час равнялся двум современным часам. Прим. автора.

39 Сейчас это пригород Токио и часть префектур Сайтама и Канагава. Прим. автора.

40 Довольно распространенное имя, означающее «снег». Но есть и другое значение – «следующий в тени», т.е. незримый, не показывающийся на глаза. Прим. автора.

41 Старое название Токио. Прим. автора.

42 Древняя провинция, располагавшаяся на северных землях современной префектуры Исикава. Прим. автора.

43 Эта провинция располагалась на землях современной префектуры Фукуи.

44 Имя означает «зеленая ива». Не самое распространенное, но в общем-то довольно обычное имя. Прим. автора.

45 Бесполезно объяснять все возможные способы прочтения смысла этих стихов. Объяснения потребовали бы слишком много места и мало что дали бы западному читателю. В стихах молодого человека содержится намек на глубокое чувство и вопрос, останется ли оно безответным. В стихах девушки содержится ясный ответ на этот вопрос. Прим. автора.

46 Стихи в переводе кажутся довольно банальными. Но я пытался передать только их общий смысл. Настоящий перевод требует несколько более серьезной эрудиции. Прим. автора.

47 Одна из основополагающих буддистских мантр, в одном из аспектов способствующая благополучному перерождению. Прим. перев.

48 Сегодня это префектура Эхимэ. Прим. автора.

49 Теперь это префектура Нараю

50 Кэрай – вассал, подданный. Происхождение слова Кокуо неясно. В зависимости от контекста оно может означать и просто неизвестную страну, и некие скрытые земли, откуда никто не приходил. Таково, например, царство Хорай, волшебная страна, упоминающаяся в легендах Дальнего востока. Термин «Кокуо» обозначает правителя страны. Таким образом, «Кокуо Токио» следует переводить как «Правитель Хорай» или «Король Волшебной Страны». Прим. автора.

51 В английских волшебных историях это, несомненно, страна фэйриэ, а ее правитель – король эльфов. Прим. перев.

52 Последнюю фразу сановники, как и положено, произнесли хором. Подобные сцены из дворцового этикета до сих пор можно видеть на японской сцене. Прим. автора.

53 Район Токио. Прим. автора.

54 Небольшой кусочек хлопчато-бумажной ткани. В такие обычно заворачивают маленькие вещи. Прим. автора.

55 Это сейчас 10 йен – небольшая сумма, а в ту пору это были довольно большие деньги. Прим. автора.

56 Ведьмины круги (ведьмины кольца) – круги из грибов диаметром в несколько метров. В английском фольклоре образуются на месте ночных хороводов фей и обладают мистическими свойствами. Прим. перев.

57 Бард поет песню на слова Т. Мура «Believe me…» из книги стихов «Ирландские песни». Томас Мур (1779 –1852) – ирландский поэт-романтик. Автор известного стихотворения «Вечерний звон» (в переводе И. Козлова). Прим. перев.

58 Окончание того же стихотворения Т. Мура.

59 Виная – часть текстов раннего буддизма, объединенных в собрание Трипитака (помимо виная туда входят также сутта и абхидхамма). Саддхарма-пундарика-сутра, иначе Лотосовая сутра, или Сутра о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы – одна из известнейших и особо почитаемых буддистами сутр в Восточной Азии. Прим. перев.

60 Эту историю я отыскал в старинной японской книге. Она же легла в основу пьесы «Великое собрание» театра Но. В японском фольклоре тэнгу – могущественные духи лесов и гор, способные летать. Они могут принимать обличья людей с птичьим клювом и крыльями или больших хищных птиц – воронов, коршунов, грифов, орлов. Прим. автора.

61 Император Горэйдзи правил с 1045 по 1068 гг. Прим. перев.

62 Священник имеет в виду начало Самадхираджасутры (сутры Царя Самадхи), одного из раннебуддистских текстов, написанных от лица Ананды, ученика Будды. Сутра начинается со слов: «Так я однажды слышал. Это было в то время, когда Запредельный Совершенный Победитель (Будда) пребывал на вершине Горы Грифов в Раджгире, вместе с великой сангхой, состоящей из ста тысяч монахов. Также его сопровождает восемь миллионов бодхисаттв…». Прим. перев.

63 Так говорится в Сутре о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы, глава I. Прим. перев.

64 Будда Самантабхадра («Благородный во всём», «Всеблагой») – будда Дхармакайи, будда измерения пустотной природы ума.

Манджушри («великолепная слава»), – бодхисаттва, «хранитель Рая на Востоке», проводник и учитель будд прошлого, сподвижник Будды Гаутамы. Прим. перев.

65 Шарипутра, Кашьяпа (Маха-Кашьяпа), Ананда – ближайшие ученики Будды Шакьямуни. Прим. перев.

66 Гандхарвы («благоуханные») – полубоги, небесные певцы и музыканты, которым открыты божественные истины. Прим. перев.

67 Кимоно с длинными рукавами (в отличие от косодэ – кимоно с короткими рукавами). Прим. перев.

68 Моны – красивые графические символы, своеобразные клановые гербы. На кимоно может быть один, три или пять монов. Часто это вышитые изображения цветов, птиц или животных. Прим. перев.

69 Эдо – столица сёгуната при Токугаве (ок. 1590 г.), прежнее название Токио. Столицей страны город стал в 1868 г. при императоре Муцухито. Прим. перев.

70 Мужские кимоно часто украшали вышивки и рисунки. Это могли быть гербы, птицы, цветы, драконы или священные тексты. Прим. перев.

71 Нитирэн Шошу – одна из ветвей японского буддизма. Основана монахом Ценнихимару (позже он стал называть себя Нитирэн) в XIII веке. Основа учения – Сутра лотоса благого закона (яп. «Наму мёхо рэнгэ кё»), главный предмет почитания – каллиграфический свиток Нитирэна «Гохондзон». Прим. перев.

72 Квартал расположен в районе Минато. Прим. перев.

73 И века спустя в Японии все еще помнят имя Комаши или Оно-но Комаши. Некогда это имя носила женщина поразительной красоты, обладавшая вдобавок поэтическим даром такой силы, что могла тронуть своими стихами небеса и вызвать дождь во время засухи. Мужчины были от нее без ума и многие даже покончили с собой от безответной любви. Однако юность миновала, на смену ей пришли заботы и нужда, и в конце жизни она просила милостыню на дороге в Киото. Там она и умерла. Хоронить ее в лохмотьях постеснялись, и некий добрый человек отдал свое поношенное кимоно, в которое и завернули несчастную. Тело предали земле рядом с Арашияма. Это место называется «Улица Катабиры». Прим. автора.

74 Синто («путь богов») – древняя национальная религия Японии с очень развитой обрядовой стороной, основанная на культе предков и почитании природных сил. Прим. перев.

75 Божества синтоистского пантеона. Кваннон – богиня милосердия или сострадания. Дзидзо – бог защитник детей и путников. Помогает душам грешников в аду. Его каменные изваяния часто встречаются на обочинах дорог. Фудо – доброе божество, отгоняющее злых духов. Также бог огня. Прим. перев.

76 Нара была столицей Японии с 710 по 784 годы. На территории города сохранилось множество древних храмов. Прим. перев.

77 Слово «ко» означает буквально «благоуханная субстанция». Прим. перев.

78 Сутра «О Судатте (Анатхапиндика)» – одна из самых древних сутр раннего буддизма. Судатта – богатый купец из северо-западной Индии, ученик Будды Шакьямуни. Прим. перев.

79 Нембуцу – индивидуальное обращение к будде Амиде о возрождении после смерти в «чистой земле». Помогает спастись не только молящемуся, но и другим людям. Прим. перев.

80 Девушек и сейчас обучают этикету, искусству икэбаны и проведению чайной церемонии. Долгое время непревзойденными наставниками в этом деле считались буддистские священники. По достижении определенного уровня мастерства ученицы получали диплом. В церемонии использовался строго определенный сорт чая – это особый порошковый чай с восхитительным запахом, очень дорогой. Прим. автора.

81 Здесь можно вспомнить одно курьезное изобретение, связанное с темой благовоний. В 1898 году в Токио появились папиросы «Хангон-со» («Трава Хангон»), название которых напоминало об известном благовонии, способном вызывать духов. И не только название. Стоило закурить такую папиросу, как на ее мундштуке проявлялось изображение танцующей девушки. Прим. автора.

82 И Цзин – знаменитая китайская «Книга перемен». Гадательная практика по И Цзин основана на применении 64 символов-гексаграмм, каждая из которых выражает ту или иную жизненную ситуацию во времени с точки зрения ее постепенного развития. Книга содержит комментарии для комбинаций гексаграмм. Прим. перев.

83 Имаго (от лат. imago – «образ») – взрослая стадия развития некоторых насекомых со сложным жизненным циклом. Применительно к душе, термин «имаго» определяет следующую загробную стадию существования. Прим. перев.

84 Даже в самых высоких, наименее материальных областях существования – в Небесах Без Форм прекращение стремлений и отказ от боли ведет к перерождению в низшем воплощении. Прим. автора.

85 Так часто называют Будду Шакьямуни. Прим. автора.

86 Я рассказал эту историю так, как услышал, но сравнить ее с каким-нибудь напечатанным текстом не мог. Мой приятель говорил, что видел два других китайских варианта. А среди легенд Пали есть и такая, где Нанда назван принцем и младшим братом Будды Шакьямуни. Прим. автора.

87 Сотоба – деревянная планка, уставливаемая на могиле, на которой написано посмертное имя усопшего. Обычно сотоба убирают по прошествии 49 дней со дня смерти, но в некоторых местах они устанавливаются бессрочно. Прим. перев.

88 Пьеса по роману Санъютэя Энтё «Пионовый фонарь» появилась на сцене в 80-х годах XIX века, и сегодня считается лучшей пьесой театра Кабуки о привидениях. В России роман известен в переводе А. Стругацкого. Прим. перев.

89 Хатамото – самураи, из которых формировались специальные отряды сёгуна. Слово буквально означает «те, кто поддерживает знамя». Они составляли высший разряд самураев, военную аристократию. Прим. автора.

90 Самурай, потерявший покровительство своего сюзерена, либо не сумевший уберечь своего господина от смерти. Иногда – странник, свободный воин. Прим. перев.

91 Возможно, слова лекаря покажутся западному читателю несколько странными, но в жизни все именно так и выглядит. Сцена типично японская. Прим. автора.

92 Буддистская заупокойная молитва. Прим. автора.

93 В середине августа в Японии отмечается праздник Бон – День Поминовения (День Предков). Считается, что в течение нескольких дней, посвященных этому празднику, духи предков приходят в дома, где они раньше жили. Также в эти дни посещаются могилы предков. Прим. перев.

94 В оригинале – комагета. Гета – деревянные сандалии. Имеется много разновидностей. Некоторые весьма элегантные. Комагета или «пони-гета» получили свое название за издаваемый ими звук, похожий на стук копыт по твердой земле. Прим. автора.

95 Эти фонари назывались бондоро и использовались исключительно на праздник Бон. Навершие фонаря украшалось искусственными цветами из материи. Сейчас таких больше не делают. Прим. автора.

96 «На семь воплощений…» – означает на время семи последующих воплощений. Для японской пьесы это вполне обычный оборот: отец отрекается от ребенка «на семь жизней». Подобная формула означает, что в шести будущих рождениях после нынешнего провинившийся отпрыск будет ощущать родительское недовольство. Прим. автора.

97 Эта профессия дожила до наших дней. В работе нинсоми пользуются тенгаку – кривым зеркалом, которое сильно увеличивает отражение. Прим. автора.

98 По цвету и фасону платья, а также по форме прически на основании японских традиций вполне можно определить возраст и социальное положение женщины. Прим. автора.

99 Японское слово «мамори» имеет примерно столько же значений, сколько и наше «амулет». В рамках короткой ссылки едва ли удастся объяснить, какое количество самых разнообразных предметов японцы относят к разряду мамори. В данном случае речь идет, видимо, о маленьком образке, заключенном в рамку и затянутом тонким шелком. Подобные мамури самураи часто носили на теле. Недавно мне показали маленькую фигурку Кваннон, уложенную в ковчежец из металла. Один офицер пронес ее на себе через всю войну и не без оснований утверждал, что обязан ей жизнью, поскольку однажды ковчежец остановил пулю, вмятина от которой была хорошо различима. Прим. автора.

100 Считается, что к уверовавшему в силу талисмана нисходит будда Нёрай по имени Кайон – Шум Моря. Прим. перев.

101 Сиддхартха Гаутама (около 623 г. до н.э. – 543 г. до н.э.) – «потомок Готамы, успешный в достижении целей», основатель буддизма; позже стал именоваться Буддой («Пробудившимся»). Гаутаму также именуют Шакьямуни – «мудрец из рода Шакья», или Татхагата (санскр. «Так Приходящий») – «Достигший Истины». Прим. перев.

102 Слово образовано от двух слов: «тиру» – призрак, и «ёкэ» – исключать. В японских народных преданиях различают два вида призраков: духи умерших (тиру) и духи живых (икиру). Конкретного человека или его дом могут преследовать как те, так и другие. Прим. автора.

103 Поминальная служба, во время которой совершаются подношения еды и пр. Служится по умершим, о которых некому позаботиться. Но священник имеет в виду особую сэгаки, которая читается по особому канону. Прим. автора.

104 Так по-японски называется короткая сутра, переведенная с санскрита на китайский индийским монахом Амохаваджрой примерно в восьмом столетии. В китайском оригинале «Пионового фонаря» приводятся сакральные санскритские слова – видимо, оберегающие мантры. Прим. автора.

105 О-фуда – общее название для религиозных текстов, использующихся в качестве заклинаний или оберегающих мантр. Они бывают выжжены на дереве, но чаще написаны или напечатаны на узких полосах бумаги. О-фуда помещают над входной дверью, на стенах комнат, в домашних алтарях и т.д. Некоторые о-фуда носят на теле, некоторые свертывают в шарики и глотают, как духовное лекарство. Текст большой о-фуда часто украшен тонкими рисунками или символами. Прим. автора.

106 По старому японскому способу отсчета времени восьмой час соответствует нашим двум часам пополуночи. Японский час равнялся двум европейским, так что сутки состояли только из двенадцати часов, и они считались в обратном порядке: 9, 8, 7, 6, 5, 4… Таким образом, девятый час соответствовал нашей полуночи, восьмой час – двум часам ночи. Это время, именовавшееся «Часом быка», считалось в Японии часом призраков. Прим. автора.

107 В Японском буддизме Ен-нэцу или Со-нэцу – шестой из восьми горячих кругов ада. Говорят, что один день, проведенный там, соответствует тысяче лет человеческой жизни (а некоторые считают, что миллиону). Прим. автора.

108 Женское и Мужское начала Вселенной, пассивные и активные силы природы. Юсай упоминает китайскую естественную философию, больше известную западным читателям под названием фэн-шуй. Прим. автора.

109 Ингва – это японский буддистский термин для плохой кармы или дурных последствий ошибок, совершенных в прежних воплощениях. Название новеллы связано с буддистским утверждением о том, что мертвые имеют возможность вредить живым только вследствие злых действий, совершенных их жертвами в прежних жизнях. Эта история включена в собрание страшных историй Hyaku-Monogatari». Прим. автора.

110 Притча о детях в горящем доме содержится в Саддхарма-пундарика-сутре или Лотосовой сутре, одном из наиболее известных раннебуддистских текстов. Горящий дом в рассказе Будды символизирует мир людей. Прим. перев.

111 В японской поэзии и во многих народных поговорках физическая красота женщины сравнивается с цветком вишни, в то время как красота души женщины сравнивается со сливовым цветком. Прим. автора.

112 В старой Японии час Быка считался временем призраков. Он начинался в 2 часа пополуночи. Час тигра начинался в 4 часа утра, поскольку старый японский час был в два раза длиннее современного часа. Прим. автора.

113 Яидзу – портовый город на о. Хонсю. Основное занятие населения – рыболовство. Прим. перев.

114 Имеется в виду известная пословица. Каппа – водяной, правда, обитает он по большей части в устьях рек. Прим. автора.

115 Вальтер Скотт. Эссе «Вводные замечания о народной поэзии и о различных сборниках британских (преимущественно шотландских) баллад». Прим. перев.

116 Август Пави (1847–1925) – французский исследователь и дипломат, вице-консул в Луанг-прабанге (Сиам) в 1886 г.

117 Имеется в виду книга «IU-KIAO-LI or the two fair cousins. A Chinese novel». M. Abel-Remusat. London, 1827. Прим. перев.

118 Леон де Рони (1837–1914) – французский ученый лингвист, первый преподаватель японского и китайского языков в Императорской Школе иностранных языков в Париже. Внес значительный вклад в установление взаимосвязей Франции и Японии. Прим. перев.

119 Джеймс Легдж (1815 –1897) – шотландский ученый-китаист, первый профессор китайского языка в Оксфордском университете (1876-1897). Прим. перев.

120 Мари-Жан-Леон Лекок, барон де Эрве, маркиз де Эрве де Сен-Дени (1822–1892) – французский китаист и писатель, один из первых исследователей китайского языка в Европе. Переводчик китайских фольклорных текстов. Прим. перев.

121 Китайское имя Будды. Прим. автора.

122 Девиз правления – «Вечная радость», прижизненное имя Чжуди. Прим. перев.

123 Колокол был отлит в 1406 году. Его высота составила 6,75 м, (для сравнения – высота царь-колокола в московском Кремле составляет 6,2 м), диаметр – 3,3 м. На его поверхности нанесены тексты буддийских сутр, содержащие около 230 тысяч иероглифов. Прим. перев.

124 Яо – четвёртый из «Пяти Древних Китайских Императоров» – легендарных правителей древнейшего Китая (III тысячелетие до н.э.). Яо в переводе означает «очень высокий». Его также называли: Тан Яо, Ди Яо и Фан-сюнь. Прим. перев.

125 Возможно, автор ошибочно причисляет Цао Биня к эпохе Тан. Строго говоря, этот поэт относится к эпохе Южная Сун. Прим. перев.

126 «Цветочные лодки» – это плавучие рестораны и дома терпимости, празднично освещенные по ночам фонариками. Лодки, как правило, украшены большим количество цветов. Прим. перев.

127 Цинь – общее название ряда китайских струнных музыкальных инструментов. Наиболее известен семиструнный цинь – цисяньцинь. Прим. перев.

128 Лао-Цзы – легендарный древнекитайский философ VI—V веков до н. э., один из основателей даосизма, автор трактата «Дао Дэ Цзин» («Канон Пути и благодати»). Прим. перев.

129 Похоронные деньги – бумажное подобие настоящих денег, которые, по обычаю либо сжигают на могиле либо разбрасывают на дороге, по которой движется похоронная процессия. Смысл обычая, сохранившегося до наших дней, в том, чтобы снабдить покойника средствами для посмертного существования. Прим. перев.

130 Чжи-нюй («Ткачиха»), богиня, в древнекитайской мифологии дочь Тянъ-ди («Небесного Правителя»). Первое упоминание о ней содержится в оде «Великий Восток» из «Книги песен» (XI–VII вв. до н.э.). Образ Чжи-нюй весьма популярен в китайской литературе. Прим. перев.

131 Под четырьмя драгоценностями подразумеваются кисть, бумага, тушь и тушечница, которые в древнем Китае считались символами просвещенного человека. Прим. перев.

132 Псы Фо – священные псы Будды (в Китае Будду называют Фо). Эти очень распространенные изваяния похожи одновременно на собак и на львов. Устанавливаются перед входами в храмы, усыпальницы, официальные учреждения. Их предназначение – отгонять злых духов. Прим. перев.

133 Баядерка (от фр. bayadеre – танцовщица) – индийская храмовая танцовщица. В Индии более употребительное название – девадаси («божья рабыня»). Прим. перев.

134 Бхагават – (санскр. «благословенный») – в буддизме один из эпитетов Будды. Прим. перев.

135 Принятое обращение к Будде, которого часто изображают сидящим на цветке лотоса. Прим. перев.

136 Термин «крамана» в буддизме, строго говоря, означает переселение души в другое тело. Автор использует слово «крамана» в смысле «ученик». Прим. перев.

137 Мара (санскр. «разрушение») – полубог, искушавший Будду Гаутаму видениями красавиц. В буддизме воспринимается как символ гибели духовной жизни, морок, омрачение. Отчасти аналогичен индуистскому Майя. Прим. перев.

138 Абхидхарма (букв. «верховный закон») – свод буддистского мировоззрения, философская концепция буддизма, сводящая воедино фрагментарные сведения, содержащиеся в сутрах. Прим. перев.

139 Гопи (санскр.) – девочки-пастушки, подруги Кришны. Существует множество любовных историй с участием гопи и Кришны. Прим. перев.

140 Видимо, автор имеет в виду храмовый комплекс Каджурахо в Индии, в штате Мадхья-Прадеш. Храм построен более 1000 лет назад. Стены, колонны и потолок храма покрыты множеством эротических изображений, в основном, по мотивам Камасутры. Прим. перев.

141 Желтый – цвет одежды буддистского монаха. Прим. перев.

142 Гаруда (санскр. «пожиратель») – царь птиц, ездовая птица бога Вишну. Изображается крылатым существом с человеческим туловищем и головой орла, птичьим хвостом, когтями и клювом. Гаруда – пожиратель змей, символизирующих злые силы. Прим. перев.

143 Крипта – небольшая внутренняя церковь, обустраиваемая внутри больших храмов. Прим. перев.

144 Обязательными объектами поклонения во многих тантрических храмах Индии является бассейн йони, формой повторяющий женские половые органы, с невысокой колонной, лингамом, символизирующим мужской половой орган. Прим. перев.

145 История Бодхидхармы, индийского монаха, 28-го патриарха буддизма, принесшего в V веке буддизм в Китай, стала одной из самых популярных легенд буддизма. Бодхидхарма основал в монастыре Шаолинь первые школы чань-буддизма. В легенде о Бохидхарме говорится также, что вырванные веки он бросил на склоне горы Ча. Отсюда пошло название известного растения. Прим. перев.

146 Китайские имена и названия переводились в соответствии с транскрипционной системой Уэйда – Джайлза, принятой во времена автора, с учетом ее перевода в систему Палладия, принятую в настоящее время. Прим. перев.

147 Цинь Ши-хуанди (259 до н.э. – 210 до н.э.) – правитель царства Цинь, император Китая с 221 по 210 гг. до н.э. Прим. перев.

148 В фарфоровую массу для придания ей большей пластичности добавляли растертую в пыль слюду. Прим. перев.

149 Хуан-ди или Жёлтый император (около 2600 г. до н.э.) – один из пяти легендарных императоров древнейшего Китая, основатель даосизма и первопредок всех китайцев. Прим. перев.

150 Цинь – древний струнный китайский музыкальный инструмент. Прим. перев.

151 В Китае цвет траурных одежд – белый. Прим. перев.

152 Имя Лао-Цзы переводится в одном из вариантов как «старый младенец». Прим. перев.

Content

Хирн Лафкадио Призраки Востока

От переводчика

КВАЙДАН

История о Миминаси-Хоити

Осидори10

История О-Тэи11

Убадзакура

Дипломатия

Зеркало и колокол

Дзикининки

Мудзина

Рокуро-Куби

Тайна покойника

О-Юки

История Аояги

Дзюроку сакура

Сон Акиносукэ

Рики-Бака

Химавэри

Предположение

Тэнгу

Хораи

В ПРИЗРАЧНОЙ ЯПОНИИ

Фрагмент

Фурисодэ

О благовониях

1

2

3

4

Пример записи при игре ко-квай

5

Предсказания

Шелкопряды

1

2

3

Ночной вой

Карма страсти

История о призраках из романа «Пионовый фонарь»

Ингва

В Яидзу

I

II

III

VI

КИТАЙСКИЕ ПРИВИДЕНИЯ

От автора

Душа Большого Колокола

История Мин Ю

Сказание о Чжи-нюй

Возвращение Ен Чин Кэна

Сказание о чайном кусте

Бог фарфора

Примечания