Лев Гроссман

Волшебники. Книга 1

Посвящается Лили

Сломаю свой волшебный жезл

И схороню его в земле. А книги

Я утоплю на дне морской пучины,

Куда еще не опускался лот.

— Уильям Шекспир, Буря.

ПЕРЕВОД ГРУППЫ THE MAGICIANS / МАГИ https://vk.com/the_magicians

ГЛАВА 1. БРУКЛИН.

Квентин сотворил волшебный трюк. Никто не заметил.

Они шли по темной и мрачной дороге все вместе: Джулия, Джеймс и Квентин. Джулия и Джеймс держались за руки. Вот как сейчас обстояли дела. Тротуар, по которому они шли, был недостаточно широк для них троих, так что Квентину, словно нашкодившеву ребенку, пришлось плестись сзади. Он бы лучше был сейчас с Джулией или вовсе один, но не всегда же получаешь то, чего тебе хочется. По крайней мере, все факты приводили к такому умозаключению.

— Ладно! — крикнул Джеймс через плечо. — Кью, может, обсудим наш план действий?

У Джеймса явно были какие — то способности, которые помогали ему почувствовать, что Квентин начал жалеть себя или занялся самобичеванием. Он вздохнул. Его собеседование начиналось через семь минут. Джеймс шел следом за ним.

— Что насчет крепкого рукопожатия? Постоянный зрительный контакт. А потом, когда он к тебе привыкнет, ты дашь ему стулом по башке, а я в этот момент узнаю его пароль и отправлю письмо в Принстон.

— Просто веди себя, как обычно, Кью, — поежилась Джулия. Ее темные волосы были убраны в пучок, выбившиеся из него пряди развевались на ветру. То, что она всегда была так добра к нему, делало ситуацию еще хуже.

— И как же это отличается от того, что я сказал?

Квентин снова провернул свой трюк. Он был простеньким, для него требовалась всего одна рука. Квентин выполнил его в кармане, так, чтобы никто не увидел. Затем он выполнил его снова, а потом еще раз, но уже задом наперед.

— Могу предположить, какой у него пароль, — сказал Джеймс. — Пароль.

Невозможно поверить в то, как долго это уже длится, подумал Квентин. Невероятно. Им было всего по семнадцать, но у него было ощущение, словно они знали друг друга всю свою жизнь. Бруклинская школьная система заключалась в том, что выбирались одаренные ученики и объединялись в группы, потом из этих групп выбирались самые умные и объединялись в другие группы. Так уж вышло, что они втроем всегда оказывались в одной. Самый ботанские ботаны из всех ботанов. К выпускному году он знал Джеймса и Джулию лучше, чем кого либо на этой планете, лучше, чем своих родителей, а они прекрасно знали его. Каждый из них знал то, что собирается сказать другой, прежде, чем тот открывал рот. Если кто — то из них собирался с кем — то переспать — он уже сделал это, а другие об этом знали. Однако Джулия — бледная, прекрасная, веснушчатая и мечтательная Джулия, которая изображала из себя глупенькую, но разбиралась в физике лучше, чем сам Квентин, спать с ним не собиралась. Квентин был высокий и тощий, а еще у него была дурацкая привычка — отталкивать всех плечами в попытках защититься неведомо от чего, из — за которой страдали окружающие его высокие люди. Его волосы, длиной по плечи, заледенели и торчали в разные стороны, словно ветки кустарника. Вообще — то, он мог бы остаться, чтобы высушить и уложить их после урока физкультуры, но он был совсем не в духе для этого, поэтому пошел так. Большие хлопья снега падали с неба. Квентин поморщился: сегодня весь мир явно был против него. Эти вороны, летающие над головой, то, что он едва не наступил на собачий помет, пакет, ранее прилетевший ему в лицо, да и листья, мешающиеся под ногами, настроения не поднимали.

— Господи, ну я и объелся! — воскликнул Джеймс. — Почему я так много ем?

— Возможно, это из — за того, что ты прожорливая свинья? — засмеялась Джулия.

— Или, может, из — за того, что тебе надоело видеть свои ноги? Ну или ты делаешь это для того, чтобы дотянуться пузом до своих причиндалов.

Джеймс завел руки за голову, попутно проведя ими по своим каштановым волосам, и полы его кашемировой куртки, слишком тонкой для ноября, распахнулись. Ему никогда не было холодно. Квентин от такого вида даже немного застрясся — ему всегда было холодно, иногда он даже думал, что у него какая — то своя, персональная зима.

Джеймс вдруг запел, и песня эта звучала на мотив “Хорошего Короля Венцесласа” и “Бинго”.

Давным — давно жил паренек

Он был силен и храбр, о!

Скакал на коне, мечом махал

И звали его Дейв — о!

— Хватит, замолчи! — взвизгнула Джулия. — Это же невозможно слушать!

Джеймс написал эту песню для конкурса талантов пять лет назад и продолжал петь до сих пор, так что за эти годы они успели выучить ее наизусть. Джулия издала непонятный звук, средний между визгом и рычанием, и засунула Джеймса, все еще завывающего, головой в бак для мусора. Это не помогло, поэтому она с его руки часы и принялась бить его ими по голове.

— Замолчишь ты или нет!

— Мои волосы! Моя прекрасная прическа для собеседования!

«Король Джеймс.» — Квентин усмехнулся. — «Король забавляется».

— Не хочу вам мешать, — сказал он. — Но у нас осталось около двух минут.

— О Боже, о Боже! — забормотала Джулия. — Мы опаздываем! Герцогиня будет недовольна, Боже, как мы опаздываем!

Я должен быть счастлив, подумал Квентин. Я здоров, молод, к тому же, у меня отличные друзья. У меня, ко всему прочем, замечательные родители — Папа, редактор различных медицинских книг, и Мама, иллюстратор в солидном рекламном издании. Мои показатели так высоки, что люди даже не догадываются, что такие могут быть.

Но, бредя по Пятой Авеню в Бруклине, даже будучи в окружении своих друзей, Квентин знал, что он не так счастлив, как должен быть. Почему нет?

Он честно попытался стать счастливым, он собрал все компоненты, необходимые для этого. Он исполнил все нужные ритуалы, сказал правильные слова, зажег свечи, принес жертвоприношение. Но счастье, подобное своенравному духу, его так и не посетило. И он не знал, что еще придумать.

Квентин ходил с Джеймсом и Джулией в винные погреба, в прачечные, в модные бутики, в магазины телефонов, украшенные неоновыми огнями, в бары, где пожилые люди начинают выпивать уже в четыре часа дня, на встречи с Ветеранами в зал с пластиковой и дорожной мебелью. Все это только укрепило Квентина в мысли, что в реальной жизни, которой он должен жить, была допущена ошибка в космической канцелярии. Такого просто не могло быть. Видимо, его счастье перепало кому — то другому, а Квентину досталась только этот дерьмовый суррогат, ложная жизнь.

Возможно, его настоящая жизнь начнется в Принстоне. Он снова проделал фокус с монеткой в кармане.

— Ты там что, играешь со своим членом, Квентин? — спросил Джеймс.

Квентин покраснел.

— Я не играю с моим членом.

— Тут нечего стыдиться, — Джеймс похлопал ему по плечу. — Прочищает мысли.

Ветер слегка продувал легкий костюм Квентина для собеседования, но Квентин не хотел застегивать пальто. Пусть холодный ветер дует. Это все абсолютно неважно, ведь он был не там.

Он был в Филлори.

Серия книг «Филлори и Дальше» за авторством Кристофера Пловера насчитывала пять книг. Они были опубликованы в Англии в 1930 годах. В книгах рассказывается о приключениях пяти детей из семьи Чэтвин в волшебной стране, которую они обнаруживают во время каникул в деревне со своими эксцентричными дядей и тётей. На самом деле у них не каникулы, их отец воюет в Пашендале, а их мама лежит в больнице с загадочной болезнью, которая, скорее всего, психосоматическая, поэтому детей быстро отправляют в деревню ради их безопасности.

Но неприятности их семьи уходят на второй план повествования. Главный сюжет крутится вокруг тех трех лет, когда дети покидают свои пансионы и возвращаются в Корнуэлл, и каждый раз они отправляются в волшебный мир Филлори, где их ждут приключения, исследования новых земель, и сражения бок обок с благородными созданиями, которые борются с различными силами зла. Их самый странный и самый стойкий враг — это таинственная Часовщица. Она хочет использовать заклинание остановки времени и сделать так, чтобы Филлори навсегда остался в пасмурном сентябрьском дне в пять часов утра.

Как и многие, Квентин прочитал о Филлори в начальной школе. Но в отличие от Джеймса и Джулии, он не забывал о них. Он уходил в эти книги с головой, когда не мог справиться с напастями реального мира, а такое бывало часто. (Книги о Филлори были одновременно и утешением, от того, что Джулия не была с Квентином, и главной причиной, почему она и не хотела бы с ним быть.) И это действительно было правдой, он чувствовал сильное влияние детских сказок, он почувствовал смущение, когда добрался до части про Плюшевую Лошадь, гигантскую и милую лошадь, которая скачет по Филлори по ночам своими бархатными копытами, и чья спина такая большая, что там можно лечь спать.

Но было в этих книгах нечто соблазнительное и даже опасное, удивительная правдивость Филлори, из — за которой Квентин не мог перестать думать об этом мире. Ему казалось, что книга как будто читает себя сама, особенно самая первая, «Мир в Стенах». Когда старший из братьев, меланхоличный Мартин, открывает дверцу старинных напольных часов, которые стояли в тёмном, узком коридоре в доме его тёти, он оказывается в Филлори (Квентин всегда представлял себе, как Мартин неуклюже отталкивает маятник, как будто язычок в глотке монстра), как будто он открывает обложку книги, и это книга сделала то, что всегда приписывалось книгам, но на самом деле не происходило: она забрала тебя в новый мир, который был лучше твоего скучного, старого.

Мир, который Мартин находит в стене дома своей тети — это мир волшебных сумерек, черно — белых пейзажей, будто свежая, только что напечатанная страница, с острыми полями стерни и покатыми холмами, пересеченными старыми каменными стенами. В Филлори солнечные затмения происходят каждый полдень, а времена года могут не меняться на протяжении сотен лет. Голые деревья царапают небо. Бледно — зеленые моря окружают белые пляжи, сделанные из сломанных ракушек. В Филлори все были не, как в обычном мире. Там все эмоции всегда были подходящими, что бы ни происходило. Счастье было настоящим, достижимым. Оно приходило, когда его звали. Или даже не так: оно никогда тебя не покидало.

Они стояли на дорожке напротив дома. Район был очень милый, с широкими тротуарами и ветвистыми деревьями. Дом был единственным кирпичным на улице, остальные дома были ленточной застройки. Район был известен за сыгранную роль в кровавой и пышной «Битве в Бруклине». Казалось, что он мягко упрекает машины и фонари в округе за свое старое, голландское прошлое.

«Если бы мы были в Филлори», — подумал Квентин. — «В этом доме был бы спрятан тайный проход в другой мир. А старик, живущий в нем, был бы добрым и странным, и отпускал бы загадочные комментарии». А затем, когда старик бы отвернулся, Квентин бы провалился в загадочный шкаф или кухонный лифт или во что — то еще, и через него он бы проник в прекрасный волшебный мир.

Но это не было книгой о Филлори.

— Итак, — сказала Джулия, — удивите их там.

Она была одета в синее шерстяное пальто с круглым воротником, из — за чего она походила на французскую школьницу.

— Увидимся позже в библиотеке.

— Пока.

Они стукнулись кулаками. Джулия бросила на Квентина смущенный взгляд. Она знала, как Квентин себя чувствует, и она знала, что ей нечего об этом сказать. Он подождал, притворяясь, что изучает припаркованную машину, пока она целовала Джеймса на прощанье, положила руку на его грудь и встала на цыпочки, как актриса из старых фильмов, а затем Квентин с Джеймсом медленно направились по зацементированной дорожке к входной двери.

Джеймс положил руку Квентину на плечи.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Квентин, — пробурчал он. Квентин был выше, но Джеймс был шире в плечах и спортивно сложен, из — за чего он казался более массивным. — Ты думаешь, что никто тебя не понимает. Но я действительно понимаю, — он почти по — отцовски сжал его плечи. — На самом деле, я единственный, кто понимает.

Квентин ему не ответил. Джеймс мог кому — то не нравиться, но ненавидеть его было абсолютно невозможно, ведь помимо того, что он был красив и умен, у него было доброе сердце. Из всех людей, которых он встречал, Джеймс напоминал Квентину Мартина Чатвина. Но если Джеймс был Чатвином, кем же тогда был сам Квентин? Проблема общения с Джеймсом была в том, что он всегда выглядел героем, а кем себя рядом с ним чувствовал ты? Очередной шестеркой какого — нибудь злодея.

Квентин позвонил в дверной звонок. Тихий мягкий звук старомодного звонка раздался где

— то среди темных глубин дома. Он сразу же о всех дополнительных заданиях и списке личных достижений. Квентин был абсолютно точно готов к этому интервью во всех смыслах, только прическа выглядела странновато. Однако, как только он оказался перед дверью, эта затея перестала ему нравиться, что абсолютно его не удивило. Квентин привык к этому странному ощущению, которое возникает тогда, когда ты долго и старательно делаешь какую — то работу, но когда видишь результат, он тебе больше не нравится. Это чувство постоянно его преследовало, и он знал, что на него можно положиться.

Проход заслоняла массивная, однако абсолютно обычная дверь, задачей которой, видимо, было вгонять людей в тоску. Оранжевые и фиолетовые циннии, стоявшие в ящиках по обеим сторонам от двери, все еще цвели, что противоречило всем правилам биологии и ботаники. «Странно», — подумал Квентин. По хорошему, в ноябре они уже должны были завянуть, но через несколько секунд это перестало его интересовать. На нем не было перчаток, поэтому пришлось спрятать ладони в рукавах. Было так холодно, что казалось, что сейчас повалит снег, но, как ни странно, внезапно пошел дождь.

Пять минут спустя уже лило как из ведра. Квентин постучал в дверь, а затем токнул ее. Она открылась с негромким треском, и из дома повеяло теплым воздухом с примесью каких — то фруктов.

— Есть тут кто? — крикнул Квентин. Обменявшись с Джеймсом взглядами, он раскрыл дверь нараспашку.

— Дай ему еще пару минут.

— Кто вообще занимается такой ерундой в свободное время? — проворчал Квентин. — Готов поспорить, что он самый что ни на есть педофил.

Он стоял в темном коридоре, а Джеймс снова нажал на звонок. Никто не ответил.

— Думаю, никого просто нет дома. — Квентин пожал плечами. То, что Джеймс не хотел заходить, заставляло его пройти дальше и осмотреться еще сильнее. Если этот парень окажется хранителем врат Филлори, что ж, жаль, что он не надел подходящую обувь. Лестница у двери вела наверх. Слева была кухня, которой явно никто не пользовался, справа небольшая комнатка, больше похожая на логово, с удобными мягкими креслами и здоровенным шкофом, стоящим в углу. Как интересно. Огромная карта занимала почти всю стену в коридоре, в угло было нанесено изображение компаса и розы. Квентин провел рукой по стене в поисках выключателя. В углу стоял стул, но он решил на него не садиться.

Все ставни были закрыты. Темень в доме стояла такая, как будто на улице на самом деле была ночь. Квентин медленно вошел в комнату, вышел обратно и снова позвал Джеймса. Но любопытство взяло верх, ему срочно нужно было узнать, что еще есть в комнате. Он вновь вошел туда. Темнота окружала его со всех сторон, казалось, еще немного, и он услышит странный электрический звук, который она издает.

Шкаф был безразмерным, казалось, на него можно было залезть и лечь там спать. Квентин взялся за маленькую металлическую ручку. Король забавляется. Он не мог ничего с собой поделать, казалось, что вся его жизнь вела к этому самому моменту.

Оказалось, что шкаф был чем — то вроде винного погреба. Огромного погреба, потому что, казалось, в него влезла вся выпивка на планете. Квентин провел рукой по полке, слушай позвякивание бутылок, дабы удостовериться, что у шкафа вообще есть задняя стенка. Стенка была. Твердая. Ничего волшебного в ней не было. Он закрыл дверцу, чувствуя, как у него горит лицо. Затем он обернулся, чтобы проверить, что никто не смотрит, и увидел мертвое тело на полу.

Через 15 минут фойе наполнилось людьми и движением. Квентин сидел в углу в плетеном кресле, как человек, пришедший на похороны незнакомца. Он прижал свой затылок к прохладной, жесткой стене, так сильно, что казалось, будто эта стена — единственное, что удерживает его в нашем мире. Джеймс стоял рядом. Он не знал, куда деть свои руки. Они с Квентином не смотрели друг на друга.

Старик лежал на полу, на спине. Его живот имел очертания довольно крупного круглого бугорка, а волосы его напоминали лохматую прическу Эйнштейна. Вокруг него стояли три врача, двое мужчин и женщина. Женщина была невероятно, почти неуместно красивой, и явно не подходила для таких мрачных событий. Врачи усердно работали, но это не было молниеносной операцией по спасению человека. Это было кое — что другое — неизбежно неудачная реанимация. Они тихо переговаривались, собирали оборудование, сдирали пластыри и выкидывали использованные шприцы в специальный контейнер.

Отточенным движением один из врачей вытащил интубационную трубку из тела. Рот старика был открыт, так что Квентин мог видеть его серый, мертвый язык. До его носа донесся запах, который Квентин не хотел чувствовать — это был слабый, горький запах дерьма.

— Дела плохи, — не в первый раз сказал Джеймс.

— Ага, — ответил Квентин глухо. — Очень плохи.

Он едва мог говорить, потому что у него свело челюсть.

Если он не будет двигаться, то никто не привяжет его к произошедшему. Он замер и старался дышать медленнее. Он смотрел прямо перед собой, стараясь не обращать внимание на происходящее в комнате отдыха. Он знал, что если он посмотрит на Джеймса, то увидит только свое собственное психическое состояние, отраженное в бесконечном зеркальном коридоре паники, что ведет вникуда. Он выбирал момент, чтобы аккуратно уйти. Он никак не мог избавиться от чувства вины, из — за того, что именно он пришел в дом без приглашения, и что это каким — то образом могло спровоцировать смерть этого старика.

— Я не должен был называть его педофилом, — сказал Квентин вслух. — Это было неправильно.

— Еще как, — согласился Джеймс. Они говорили медленно, как будто они только что научились говорить.

Один из врачей, женщина, поднялась с колен. Квентин смотрел, как она потянулась, положила большие пальцы себе на пояс и наклонила голову из стороны в сторону. Затем она направилась к парням, снимая на ходу резиновые перчатки.

— Ну, он мертв! — весело объявила она.

Судя по акценту, она была англичанкой.

Квентин прочистил горло. Женщина аккуратно кинула свои перчатки в мусорный бак.

— Что с ним произошло?

— Внутричерепное кровоизлияние. Хороший и быстрый способ умереть, если нет другого выбора. А у него его не было. Он, видимо, был пьяницей.

Она изобразила, как пьет из воображаемого стакана.

Её щеки раскраснелись из — за того, что она долго сидела на корточках рядом с телом. Ей было около 25, а надета на ней была темно — синяя блузка с короткими рукавами, аккуратно застегнутая на все пуговицы, кроме одной. Женщина в таком виде была похожа на стюардессу, сопровождающую людей в их полете в ад. Квентину хотелось, чтобы она не была такой привлекательной. С некрасивыми женщинами проще общаться, потому что не приходится расстраиваться из — за их недоступности. Но она не была некрасивой. Она была бледной и худой, а еще у нее были невероятно милые, широкиеи нелепо привлекательные губы.

— Ну, — Квентин не знал, что сказать. — Мне жаль.

— Почему ты извиняешься? — спросила она. — Это ты его убил?

— Я просто пришел сюда на собеседование. Он проводил собеседования выпускников для Принстона.

— Тогда какая разница?

Квентин задумался. Ему казалось, что он не понял цели этого разговора. Он встал, что ему стоило сделать, еще когда врачи только появились. Квентин оказался гораздо выше врача. «Даже при таких обстоятельствах», — подумал он. — «Она слишком любопытна для доктора».

Он решил посмотреть на бейджик, чтобы узнать её имя, но не стал. Ему не хотелось, чтобы она заметила, как он пялится на её грудь.

— На самом деле, мне нет до него дела, — осторожно сказал Квентин. — Но меня заботит ценность человеческой жизни в целом. Поэтому, даже если я с ним не знаком, я все равно могу сказать, что мне жаль, что он умер.

— А что, если он ужасный человек? Может, он и правда педофил.

Видимо, она тогда его услышала.

— Возможно. А может, он был хорошим парнем. Может, он был святым.

— Возможно.

— Вы, должно быть, проводите много времени с мертвыми людьми, — краем глаза Квентин заметил, что Джеймс недоуменно наблюдает за этим разговором.

— Ну, мы вроде бы как должны их спасать. По крайней мере, нам так говорят.

— Это, наверное, тяжело.

— С мертвецами проблем меньше.

— Они тише.

— Именно так.

Выражение её лица не совпадало с тем, что она говорит. Она изучала Квентина.

— Слушай, — вмешался Джеймс. — Нам уже пора уходить.

— Зачем такая спешка? — спросила она, все так же не сводя глаз с Квентина. Он интересовал её больше Джеймса, что было не типично. «Слушай, я думаю, этот мужчина кое — что для тебя оставил».

Она подняла с мраморного стола два желтых конверта размера А4.

Квентин нахмурился.

— Я так не думаю.

— Думаю, нам пора, — сказал Джеймс.

— Ты это уже говорил, — сказала врач.

Джеймс открыл дверь. Холодный воздух застал Квентина врасплох, но ему это даже понравилось. Этот холод был настоящим. Вот чего не хватало Квентину — реальности. А происходящего для него было более чем достаточно, чем бы это происходящие не было.

— Ну, правда, — сказала женщина, — думаю, тебе стоит их захватить. Это может быть важно. Она все еще изучала лицо Квентина. День продолжался. На крыльце было прохладно и поднимался небольшой туман, а Квентин стоял всего в десяти метрах от трупа.

— Слушайте, нам пора, — повторил Джеймс. — Спасибо, я уверен, что вы сделали все, что смогли.

Темные волосы врача были заплетены в густые косы. На руках у нее был маникюр ярко — желтого цвета, а еще она носила милые серебряные старые часы. Её нос и подбородок были миниатюрными и заостренными. Она была бледным, худеньким, хорошеньким ангелом смерти, и в руках она держала два желтых конверта с именами Джеймса и Квентина выведенными печатными буквами. Видимо, это были выписки из ведомости, конфиденциальные рекомендации для них. Квентин зачем — то взял конверт со своим именем, возможно, потому что он знал, что Джеймс свой брать не станет.

— Отлично! До свидания! — пропела врач. Она резко развернулась и скрылась за дверью дома.

Джеймс и Квентин остались вдвоем на крыльце.

— Хорошо, — произнес Джеймс. Он втянул воздух носом и тяжело выдохнул.

Квентин кивнул, как будто соглашаясь с тем, что сказал Джеймс. Они медленно двинулись в сторону дороги. Квентин все еще чувствовал себя странно. Ему не особо хотелось разговаривать с Джеймсом.

— Слушай, — сказал Джеймс. — Тебе, наверное, не стоило его брать.

— Я знаю, — ответил Квентин.

— Мы еще можем его вернуть. В смысле, а что, если они узнают?

— И как они узнают?

— Без понятия.

— Мы не знаем, что внутри. Это может быть что — то полезное.

— Ага, ну, тогда здорово, что этот старик умер! — раздраженно отозвался Джеймс.

Они шли до конца квартала, не разговаривая, раздраженные друг другом, но не желая признавать этого. Синевато — серый тротуар был мокрым, а небо было белым от дождя.

Квентин знал, что он, вероятно, не должен был брать конверт. Он был зол на себя за то, что взял его, и зол на Джеймса за то, что не взял его.

— Слушай, увидимся позже, — сказал Джеймс. — Я должен встретиться с Джулс в библиотеке.

— Точно.

Они формально пожали друг другу руки. Это казалось каким — то странно законченным. Квентин медленно пошел вдоль Первой улицы. Человек умер в доме, из которого он только что ушел. Он все еще был во сне. Он понял, что помимо всего прочего он был рад, что у него, в конце концов, не было этого Принстонского интервью сегодня.

Начинало темнеть. Солнце уже садилось за серой границей облака, которая покрывала Бруклин. Впервые за весь час он думал обо всех делах, что он оставил на сегодня: физика, доклад по истории, проверить электронную почту, помыть посуду, постирать. Вес всего этого тащил его обратно в колодец тяжести обычного мира. Он должен был бы объяснить своим родителям, что произошло, и они бы, в некотором роде, чего он никогда не мог понять, и, следовательно, не мог должным образом опровергнуть, заставили его чувствовать себя так, как будто это была его вина. Все бы встало на круги своя. Он думал о встрече Джулии и Джеймса в библиотеке. Она будет работать над ее докладом о Западной цивилизации для г-на Карраса, шестинедельным проектом, который она закончит через два бессонных дня и ночи. Как бы горячо он не хотел, чтобы она было его, а не Джеймса, он никогда не мог себе представить, как он отвоюет ее. В самых вероятных из его многочисленных фантазий, Джеймс умирал неожиданно и безболезненно, оставив Джулию тонуть, тихо плача в его объятиях.

Пока он шел, Квентин размотал маленькую красную застежку, закрывавшую желтый конверт. Он сразу увидел, что это была не копия, или вообще хоть какой — нибудь официальный документ любого рода. В конверте был блокнот. Он был старым, его углы были раздавлены и стерты до того, пока они не стали гладкими и круглыми, его обложка была вся в коричневых пятнах.

На первой странице от руки чернилами было написано:

Волшебники.

Шестая книга из серии Филлори и Дальше.

Чернила стали коричневыми от времени. Квентин не знал ни одной книги Кристофера Пловера с названием «Волшебники». И любой хороший ботаник знал, что есть только пять книг в серии Филлори.

Когда он перевернул страницу, кусок белой бумажки, сложенный один раз наверху, вылетел и ускользнул с ветром. Он прилепился к кованой части забора на секунду, прежде чем ветер унес его снова прочь.

В этом квартале был общественный сад, треугольный фрагмент земли, слишком узкий и странноватой формы для того, чтобы быть раскупленным разработчиками. Из — за кучи неопределенностей с законом, он несколько лет назад поступил в распоряжение коллектива предприимчивых соседей, которые на грузовиках вывезли кислотный песок, характерный для Бруклина, и заменили его богатой, плодородной глиной из северной части штата. Какое — то время они выращивали тыкву и помидоры, и весенние цветы, вычищали небольшие японские садики, но в последнее время они стали пренебрегать этим, и взамен выносливые городские сорняки пустили корни. Они бурно разрастались и душили своих более хрупких и экзотических соперников. Это были те запутанные заросли, куда залетела записка и исчезла.

В конце года все растения были уже мертвы или умирали, даже сорняки, и Квентин пробирался глубоко в заросли, собирая на штанах сухие ветки, его кожаные ботинки хрустели, наступая на коричневое битое стекло. Ему пришло в голову, что записка может просто, возможно, содержать телефонный номер сексуальной докторши. Сад был узким, но тянулся на удивление далеко вглубь. В нем было три или четыре больших дерева, и чем дальше он пробирался, тем темнее и еще более заросшим становился сад.

Он мельком увидел записку, высоко наверху, прижатую к решетке, покрытую мертвой лозой. Вдруг его телефон зазвонил: это был отец. Квентин проигнорировал его. Краем глаза, он увидел, как что — то промелькнуло за папоротник, большое и бледное, но когда он повернул голову, оно исчезло. Он протиснулся мимо увядших гладиолусов, петуний, подсолнечников, которые были ему по плечо, розовы хрупких кустов, жестких стеблей и цветов, замороженных в декоративные узоры.

Квентин бы мог подумать, что к тому времени он уже прошел путь до Седьмой Авеню. Он пролезал еще глубже, очищаясь от Бог знает какого токсичного растения. Не хватало, чтобы он еще и отравился гребаным ядовитым плющом. Было странно видеть, что там и тут, среди мертвых растений, несколько живых зеленых стеблей еще торчали, получая средство к существованию, Бог знает откуда. Он почувствовал запах чего — то сладкого в воздухе.

Квентин остановился. Вдруг стало тихо. Ни автомобильных гудков, ни стереосистем, никаких сирен. Его телефон перестал звонить. Было очень холодно, и пальцы онемели. Повернуть назад или идти дальше? Он пролез дальше через изгородь, закрыв глаза и заслоняя лицо от колючих веток. Он споткнулся обо что — то, кажется, старый камень. Его вдруг сало подташнивать. Он потел.

Когда Квентин снова открыл глаза, он стоял на краю огромной, широкой зеленой лужайке в окружении деревьев. Запах спелой травы был подавляющим. Палило жаркое солнце. Солнце это было под неправильным углом. И где, черт возьми, облака? Небо было ослепительно синим. Его внутреннее ухо никак не могло прийти в норму, от чего его подташнивало. Он затаил дыхание на несколько секунд, а затем выдохнул морозный зимний воздух из легких и вдохнул вместо него теплый летний воздух. Он был густым с носящейся в нем пыльцой. Квентин чихнул.

В середине широкой лужайки стоял большой дом, полностью каменный, медового и с серым шифером, украшенный трубами и фронтонами, и башнями, крышами, и козырьками. В центре, над главным домом, была высокая, статная башня с часами, которая поразила даже Квентина как странное дополнение к тому, что выглядело как частная резиденция. Часы были в венецианском стиле: одна из стрелок ходила по кругу 24—часового циферблата, с отмеченными на нем римскими цифрами. Над одним крылом выросло что — то похожее на зеленый окислившийся медный купол обсерватории. Между домом и лужайкой были серии ландшафтных террас и подлесков, живой изгороди и фонтанов.

Квентин был уверен, что, если он бы стоял неподвижно в течение нескольких секунд, все бы вернулось к нормальной жизни. Он подумал, что переживает какой-то тяжелый нервное потрясение. Он с осторожностью посмотрел через плечо. Там не было никаких признаков сада позади него, только некоторые крупные дубы, которые были дополнительной защитой того, что выглядело как довольно нешуточный лес. Ручеек пота потек по его грудной клетке от левой подмышки. Было жарко.

Квентин бросил сумку на траву и сбросил свое пальто. В тишине вяло щебетала птица. В пятидесяти футах высокий тощий подросток, прислонившись к дереву, покуривал сигарету и наблюдал за ним.

Он был примерно того же возраста как и Квентин. На нем была рубашка с пуговицами, острым воротником и очень тонкими бледно — розовыми полосками. Он не смотрел на Квентина, а просто так затянулся сигаретой и выдохнул в летний воздух. Жара не смущала его.

— Эй, — крикнул Квентин.

Теперь он посмотрел. Один раз поднял глаза на Квентина, но ничего не ответил.

Квентин подошел, так небрежно, как только мог. Он действительно не хотел выглядеть, как кто-то, кто понятия не имел, что происходит. Даже без пальто он продолжал потеть, как сволочь. Он чувствовал себя, как расфуфыренный английский исследователь, который пытается произвести впечатление на скептическое местное население. Но было что — то, что он должен был спросить.

— Это — ? — Квентин откашлялся. — Так это Филлори?

Он зажмурился от яркого солнца.

Молодой человек очень серьезно посмотрел на Квентина. Он сделал еще одну затяжку сигаретой, потом медленно покачал головой, выдыхая дым.

— Нет, — сказал он. — Это северная часть штата Нью-Йорк.

ГЛАВА 2. БРЭИКБИЛЛС

Он не смеялся. Позже Квентин будет ему признателен за это.

— Север штата? — сказал Квентин. — Что, как Вассар?

— Я видел, как ты появился, — сказал молодой человек. — Давай, тебе нужно подняться в Дом.

Он выбросил сигарету и устроился напротив широкой лужайки. Он не оборачивался, что бы посмотреть идёт ли за ним Квентин, который сперва не следовал за ним, но затем страх остаться в этом месте самому заставил его бежать рысью, чтобы догнать его.

Лужайка была огромна, размером с несколько футбольных полей. Казалось, нужна целая вечность, что бы перейти её. Солнце подпекало Квентину шею.

— Так как тебя зовут? — спросил молодой человек таким тоном, что бы убедить Квентина, что ответ ему не интересен.

— Квентин.

— Очаровательно, откуда ты?

— Бруклин.

— Лет сколько?

— Семнадцать.

— Я Элиот. Больше ничего мне не говори, я не хочу знать. Не хочу привязываться.

Квентину приходилось идти быстрее, что бы не отставать от Элиота. Что-то было не так с его лицом. Его осанка была очень прямой, а рот был искривлен в сторону, в постоянной полугримасе, которая открывала “гнездо” зубов, торчащих под невероятными углами. Он был похож на слегка недоношенного ребёнка с некоторыми дефектами, которые он пытался скрыть бережным уходом.

Но несмотря на его странное появление, от Элиота веяло естественным самообладанием, что заставляло Квентина сразу стать его другом или просто проводить с ним время. Он, очевидно, был из тех людей, которые чувствовали себя дома в мире — как рыба в воде, в то время как Квентин чувствовал себя как плывущая собака, постоянно изнурительно борясь за каждый глоток воздуха.

— Так что это за место? — спросил Квентин. — Ты здесь живешь?

— Ты имеешь ввиду здесь, в Брейкбиллс? — беззаботно ответил он. — Да, думаю да. — Они прошли далеко по лужайке. — Если это можно назвать жизнью.

Элиот провёл Квентина через щель в высокой изгороди в лиственный, темный лабиринт. Кусты были обрезаны в виде узких переходов, фрактально разветвляющихся коридоров, которые периодически открывали взору небольшие тенистые беседки и дворы. Кустарник был настолько плотным, что свет не проникал через него, но тут и там тяжелая желтая полоса солнца падала на тропу сверху. Они прошли мимо плескающегося фонтана тут; мрачную, пострадавшую от дождей белую каменную статую там.

Это были хорошие пять минут, прежде чем они вышли из лабиринта через отверстие в окружении двух возвышающихся топиари медведей стоящих на задних лапах на каменной террасе в тени большого дома, который Квентин заметил издалека. Из — за ветра показалось, что один из высоких, лиственных медведей слегка повернул голову в его сторону.

— Декан, вероятно, придёт за тобой с минуты на минуту, — сказал Элиот. — Вот мой совет. Сиди здесь, — он указал на обветренную каменную лавку так, будто говорил чересчур ласковой собаке стоять на месте. — И постарайся выглядеть так, как будто ты отсюда. А если ты скажешь ему, что видел, как я курю, я отправлю тебя в нижний круг ада. Я там никогда не был, но если хоть половина из того, что я слышал, правда, то он очень похож на Бруклин.

Элиот испарился в искусственном лабиринте, а Квентин послушно сидел на скамье. Он смотрел вниз, на серую мокрую землю. Это невозможно. Он старался мыслить логически. Он думал, что все эти слова у него в голове, однако это казалось неправдоподобным. Квентин чувствовал себя так, как будто связался с наркотиками. Плитки были с замысловатой резьбой с узором из развивающейся лозы, или, возможно, каллиграфических слов, устаревших до неразборчивости. Маленькие пылинки и семена кружились вокруг в солнечном свете. «Если это галлюцинация, то я ужасно обкурен» — подумал он.

Самой странной частью всего этого была тишина. Как бы он ни прислушивался, не мог услышать шум ни единой машины. Было такое чувство, как будто он находился в фильме, в котором вырезали звуковую дорожку.

Французские двери протрещали несколько раз, затем отворились. Высокий, толстый человек в костюме из индийской жатой ткани в полоску вышел на террасу.

— Добрый день, — сказал он. — Ты, должно быть, Квентин Колдуотер.

Он говорил очень корректно, как будто бы хотел изобразить английский акцент, но недостаточно старался. У него было мягкое, открытое лицо и тонкие светлые волосы.

— Да, сэр, — Квентин никогда никого из старших — или кого либо еще — не называл «сэр», но сейчас он почувствовал, что это необходимо.

— Добро пожаловать в колледж Брэйкбиллс, — сказал мужчина. — Я полагаю, ты про нас слышал?

— Вообще-то нет, — ответил Квентин.

— Что ж, тебе был предложен Вступительный Экзамен здесь. Ты согласен?

Квентин не знал, что сказать. Это был не тот вопрос, к которому он готовился, когда проснулся утром.

— Я не знаю, — сказал он, моргая. — Я имею ввиду, я думаю я не уверен.

— Совершенно понятная реакция, но, боюсь, неприемлемая. Мне нужно да или нет. Это только для Теста, — с надеждой добавил он.

Интуиция Квентина подсказывала, что если он скажет нет, все это закончится прежде, чем слог бы вылетел из его рта, и он останется стоять под холодным дождем и в собачьем дерьме на Первой улице, интересуясь, почему ему показалось, что он почувствовал тепло солнца на шее всего на секунду. Он не был готов к этому. Пока нет.

— Ладно, хорошо, — сказал он, не желая показаться нетерпеливым. — Согласен.

— Великолепно. — Он был из тех весёлых людей, чей юмор не всегда доходил до окружающих. — Давай проверим тебя. Меня зовут Генри Фогг — без шуток, пожалуйста, я их все уже слышал — но вы можете называть меня Декан. Следуй за мной. Сдаётся мне, ты последний прибывший, — добавил он.

На самом деле, Квентину не пришла в голову ни одна шутка. Внутри дома было тихо и прохладно, и был богатый, приятный запах книг, восточных ковров, старого дерева и табака.

Декан шел впереди него с нетерпением. Его глазам потребовалась минута, чтобы приспособиться. Они прошли через гостиную, увешанную темными масляными картинами, узкими деревянными панелями прихожей, затем вверх по нескольким лестничным пролетам к тяжелой, бревенчатой деревянной двери.

В то же мгновение, как дверь открылась, на Квентина уставились сотни глаз. Комната была длинной и просторной, полной отдельных деревянных столов, расположенных в ряд. За каждым столом с серьезным видом сидел подросток. Это была классная комната, но не из таких, как Квентину доводилось видеть, где стены были из шлакоблока и на досках объявлений покрытых плакатами с котятами, с надписью на них "ДЕРЖИСЬ, ДЕТКА". Стены этой комнаты были из старого камня. Комната эта была полна солнечного света, и он тянулся дальше и дальше и дальше. Это было похоже на трюк с зеркалами.

Большинство детей были ровесниками Квентина, и, судя по всему, тоже были восхищены представшей глазам красоте, или отсутствием таковой. Но не все. Было несколько панков с ирокезами или бритыми головами, и был существенным контингент готов и один из этих супер Евреев, Хасид. Слишком высокая девушка со слишком большими очками в красной оправе с глупым видом глазела на всех. Несколько молодых девушек выглядели так, как будто они плакали. Один ребенок был без рубашки, и вся спина его была в зелёных и красных татуировках. «Господи,» подумал Квентин, «какие родители позволили бы ему сделать это?» Другой был в моторизованной инвалидной коляске. Еще одному не хватало левой руки. Он был одет в темную, заправленную рубашку с одним сложенным рукавом и серебряной застёжкой, чтобы не открывался.

Все столы были одинаковыми, на каждом из них лежал обычной пустой бланк с тестами, и очень тонкие и очень острые карандаши № 3, лежавшие рядом. Это было первое из того, что Квентин видел здесь, было ему знакомо. Был одно свободное место, по направлению к задней части комнаты. Он сел и подвинул свой стул вперед с оглушительным скрипом. Ему показалось, что он увидел лицо Джулии в толпе, но она отвернулась почти сразу, да и не было времени. В начале комнаты Декан Фогг чопорно откашлялся.

— Все в порядке, — сказал он. — После небольших приготовлений, во время экзамена будет стоять полная тишина. Вы можете подсмотреть в тесты других студентов, но вам будет казаться, что они пусты. Вам не потребуется дополнительно затачивать карандаши. Если вы хотели бы стакан воды, просто поднимите три пальца над головой, вот так, — продемонстрировал он.

— Не волнуйтесь, если чувствуете себя неготовыми к экзамену. Нет никакого способа, чтобы подготовиться, хотя было бы достаточно справедливо сказать, что вы готовились к этому на протяжении всей вашей жизни. Есть только два возможных варианта, сдать или потерпеть неудачу. Если вы сдадите, вы перейдете ко второму этапу экзамена. Если вы потерпите неудачу, а большинство из вас потерпит, вы вернётесь домой с правдоподобным алиби, и будете мало что помнить о произошедшем. Время, отведённое на тест — два с половиной часа. Начинайте.

Декан повернулся к доске и нарисовал на ней циферблат. Квентин посмотрел на свой бланк, лежавший на столе. Он перестал быть пустым листом. Он начал заполняться вопросами; буквы буквально начали появляться на бумаге, в то время как он смотрел на неё.

Комната наполнилась коллективным шелестом бумаги. Головы склонились в унисон. Квентин узнал это движение. Это было движение кучки мощных первоклассных людей, убийственно проходящих тесты, готовых приступить к их кровавой работе. Все в порядке. Он был одним из них.

Квентин не планировал провести остаток своего дня или утра, или что бы это ни было, проходя стандартизированный тест по неизвестному предмету, в неизвестном учебном заведении, в какой — то неизвестной альтернативной климатической зоне, где еще стояло лето. Он должен был быть в Бруклине, отмораживая свою задницу и проходить собеседование со случайным пенсионером, в настоящее время покойным. Но логика его непосредственных обстоятельств подавляла другие его проблемы, которые, однако, были обоснованными. Он был не из тех, кто спорит с логикой.

Большинство заданий были по математике, в основном стандартный материал для Квентина, который был так загадочно хорош в математике, что его школа была вынуждена перенести эту часть образования в Бруклинский колледж. Ничего опаснее причудливой дифференциальной геометрии и нескольких линейных доказательств алгебры. Но были и более экзотические вопросы. Некоторые из них казались совершенно бессмысленными. Один из них показал ему обратною сторону игральной карты — и велел угадать, что это была за карта. Какой это имеет смысл?

Или далее в тесте давался отрывок из Бури, а заданием было придумать фальшивый язык, а затем перевести Шекспира на придуманный язык. Затем были вопросы о грамматике и орфографии придуманного языка, а затем — непонятно, в чем был смысл? — вопросы о придуманной географии, культуре и обществе в придуманной стране, где на его выдуманном языке бы свободно говорили. Затем он должен был перевести оригинальный отрывок из фальшивого языка на английский язык, обращая особое внимание на любые возникшие искажения в грамматике, выборе слов и смысла. Серьезно. Он всегда выкладывался на тестах, но в данном случае он не был уверен, что вообще ему делать.

А еще тест изменился, стоило ему взять его в руки. В секции чтения был параграф, который исчез, когда он читал его, и опрос на предмет его содержании. Новый вид компьютерной бумаги — не мог ли он где-то читать, что над ним кто-то работает? Цифровые чернила? Поразительное разрешение, впрочем. Было сказано нарисовать кролика, который не будет оставаться таким же, как он нарисовал, как только он закончил — кролик почесал свои роскошные лапы, а затем отправился прыгать с по странице, надкусывая другие вопросы, так что он должен был преследовать его с карандашом, чтобы закончить рисовать мех. Он оказался доволен своей работой, закончив некоторые дорисовки, нарисовал забор вокруг него, чтобы держать его в узде.

Вскоре он забыл обо всем остальном, кроме получения удовлетворительного балла, отвечая своим аккуратным почерком на один вопрос за другим, выполняя любое странное требование, которое было в тесте. Прошёл час, прежде чем он хотя бы выглянул из — за стола. Его задница болела. Он заерзал на стуле. Тень от солнечного света, падавшего из окон, сдвинулась.

Что — то еще тоже изменилось. Когда он начал, за каждой партой сидели люди, теперь же столы начали редеть. Он не заметил, чтобы кто — то уходил. Холодное семя сомнения образовалось в желудке Квентина. Господи, они, должно быть, уже закончили. Он не привык быть превзойдённым в аудитории. Ладони рук покалывало от пота, и он вытер их о бедра. Кто были эти люди?

Когда Квентин перевернул страницу экзаменационного буклета, она была пуста, за исключением одного слова в центре страницы: FIN, написанным размашистым курсивом, как в конце старого фильма.

Он откинулся на спинку стула и начал потирать своими уставшими руками свои ноющие глаза. Что ж, эти два часа своей жизни он никогда не вернёт. Квентин до сих пор не заметил, чтобы кто — нибудь вставал и выходил, но комната всерьёз опустела. Осталось около пятидесяти человек, и комната была скорее пустой, нежели заполненной. Такое чувство, будто они аккуратно и на цыпочках выходили каждый раз, как он поворачивал голову. Панк с татуировками и без рубашки был все еще там. Он, скорее всего, закончил, или сдался, потому что он дурачился, прося всё больше и больше стаканов воды. Его рабочий стол был переполнен стаканами. Квентин провел последние двадцать минут смотря в окно, и пытался крутить карандаш пальцами.

Декан снова пришел и обратился к присутствующим.

— Я очень рад сообщить вам, что вы переходите к следующему этапу тестирования, — сказал он. — Этот этап будет проводиться в индивидуальном порядке членами факультета Брэйкбиллс. А пока вы можете наслаждаться отдыхом и общаться между собой.

Квентин насчитал, что только двадцать две парты по прежнему заняты, примерно десятая часть изначальной группы. Странный, тихий, комично правильный дворецкий в белых перчатках вошел и начал кружить по комнате. Он дал каждому из них деревянный поднос с бутербродом с жареным красным перцем и очень свежей моцареллой на закваске из хлеба и комковатой груши, и большим кусочком темного, горького шоколада. Он налил каждому студенту стакан чего — то шипучего из отдельной бутылки без этикетки. Это оказалась грейпфрутовая содовая.

Квентин взял обед и прошёлся к переднему ряду, где большинство оставшихся участников тестирования были в сборе. Он чувствовал облегчение, пройдя так далеко, хотя он не имел ни малейшего представления, почему он прошел, а другие провалились, или что он получит за прохождение. Дворецкий терпеливо складывал стаканы воды со стола панка на поднос, звеня ими. Квентин пытался найти Джулию, но она либо не сдала, либо её тут вообще не было.

— Они должны были ограничить это, — объяснил панк, сказав, что его зовут Пенни. У него было мягкое, лунатичное лицо, что шло вразрез с его ужасающей внешностью. — Сколько воды вы можете попросить. Возможно, пять стаканов максимум. Мне нравится искать подобное дерьмо, когда система обламывается на собственных правилах, — пожимал он плечами. — В любом случае, мне было скучно. Тест сказал мне, что я сдал, через двадцать минут.

— Двадцать минут? — Квентин разрывался между восхищением и завистью. — Господи, мне два часа потребовалось.

Панк снова пожал плечами и сделал такое выражение лица, будто говорил: Что, черт возьми, ты хочешь, что бы я сказал?

Среди участников тестирования товарищество воевали с недоверием. Некоторые дети обменялись именами и городами и осторожными мыслями о тесте, и чем больше они обменивались мыслями, тем больше они понимали, что ни у кого не было такого же. Ребята были со всех уголков страны, за исключением двух, которые оказались из резервации инуитов в Саскачеване. Они бродили по комнате и рассказывали о том, как они здесь оказались. Не было двух полностью схожих, но всегда было определенное сходство. Кто — то пошёл в переулок найти потерянный мяч, или вызволял козла из дренажной канавы, или искал, откуда идёт неизвестный лишний кабель в компьютерном классе, который привёл к серверу в туалете, которого там никогда не было. А потом зеленая трава и летний зной и некто, который привёл их экзаменационной комнате.

Как только обед закончился, показались учителя и вызывали кандидатов по именам. Они пошли по алфавиту, так что всего через пару минут строгая женщина лет сорока, с темными волосами до плеч, назвала Квентина Колдуотера. Он последовал за ней в узкую панельную деревянную комнату с высокими окнами, из которых с огромной высоты была видна лужайка, по которой он гулял чуть раньше. Как только дверь закрылась, комната была словно отрезана от шума снаружи. Два кресла стояли напротив через чрезвычайно толстый деревянный стол.

У Квентина кружилась голова, как будто он смотрел все это по телевизору. Это было забавно. Но он заставил себя сконцентрировать внимание. Это было состязание, и он в них побеждал. Это то, что он делал, и он почувствовал, что ставки выросли. Стол был пуст, за исключением колоды карт и стопки около десятка монет.

— Я так понимаю, тебе нравятся фокусы, Квентин, — сказала женщина. У неё был небольшой акцент, европейский, но в то же время неместный. Исландский? — Почему бы тебе не показать, что ты умеешь?

По правде говоря, Квентин действительно любил фокусы. Его интерес к магии появился три года назад, частично вдохновившись от его привычки к чтению, но в основном как внеклассная деятельность, чтобы не взаимодействовать с другими людьми. Квентин потратил сотни эмоционально засушливых часов со своим iPod’ом, смотря на подсовывания монеты и перетасовки карт и появлению искусственных цветов из тонкой пластиковой трости, от скуки. Он смотрел и выискивал крупицы из порноподобных видео, где люди среднего возраста демонстрировали крупным планом магические трюки перед фоном из простыни. Магия, как понял Квентин, вовсе не романтична. Она мрачна, однообразна и обманчива. Он тренировался не покладая рук, и стал очень хорош в этом.

Рядом с домом Квентина был магазин, в котором продавались магические принадлежности, а также бесполезная электроника, старые настольные игры, окаменелые породы, и поддельная рвота. Рики, продавец, который носил бороду и бакенбарды, но без усов, как Амишский фермер, неохотно согласился дать Квентину несколько советов. Не прошло много времени, как ученик превзошел учителя. В семнадцать лет Квентин знал Скотч и Содовую и хитрый трюк, вырезая одной рукой Шарлье, и он мог делать Mills Mess (один из видов жонглирования) с тремя шарами, а иногда, для коротких восторженных криков и четырьмя. Каждый раз, когда он демонстрировал свои метательные способности, с жестокой, роботизированной точностью обычная игральная карта с расстояния в десять футов застревала в одном из безвкусных пенопластовых яблок, которые подавали в кафетерии.

Квентин потянулся за картами в первую очередь. Он был неуверен в своих способностях тасовки, поэтому он использовал тасовку фаро, а не обычную, на шанс — небольшой шанс — что женщина, сидящая напротив него, знала разницу, и как тяжело сделать хорошую фаро.

Он пробежался по обычным фокусам, расчет которых был в том, чтобы показать так много различных навыков, насколько это возможно: ложные сокращения, ложные перетасовки, лифты, ловкости, проходы, силы. В перерывах между трюками он исполнял и водопад, и извержение вулкана картами из рук в руки. Он мог бы пройтись по простым трюкам, но это было бы неуместно в этом просторном, красивом зале, перед этой достойной, красивой женщиной. Слов не было. Он выступал в тишине.

Карты заставили прочие шумы раствориться в тишине. Женщина постоянно смотрела на него, послушно выбирая карты, когда он попросил ее, не показав ни малейшего удивления, когда он доставал её — не смотря ни на что! — из середины мешаемой колоды, из своего кармана или из воздуха.

Он переключился на монеты. Они были новые, никелевые, красиво фрезерованные с хорошими четкими краями. У него не было никакого реквизита, ни чашки или сложенные носовые платки, так что он зажал её в ладони и направлял, размахивал ей и ловил. Женщина смотрела на него в тишине в течение минуты, затем потянулась через стол и коснулась его руки.

— Сделайте это еще раз, — сказала она.

Он послушно сделал это ещё. Старый трюк, "Блуждающий никель", в котором никель (на самом деле три никеля) таинственно перемещаются из рук в руки. Он продолжал показывать его зрителю, а затем нахально заставлял никель исчезнуть снова; затем он делал вид, что потерял его; после чего торжественно показал его снова, после чего он оказался на открытой ладони, у всех на виду. На самом деле это была обычная, тщательно подготовленная, последовательность перехватов и падений, с постоянным удерживанием напряжения, что монета сейчас исчезнет.

— Повтори.

Он снова повторил. Она остановила посередине.

— Вот здесь — тут ошибка.

— Где? — он нахмурился.

— Вот как это делается, — она поджала губы и покачала головой.

Женщина взяла три монеты из стопки без намека на колебание, или что-нибудь в этом роде, с видом, что она делает нечто особенное, исполнив Блуждающий Никель изумительно. Квентин не мог перестать смотреть на ее небольшие, гибкие коричневые руки. Ее движения были мягче и точнее, чем он когда — либо видел.

Она остановилась посередине.

— Смотри: сейчас, когда вторую монета нужно перекинуть из рук в руки? Тебе нужен обратный пас, придерживая вот так. Вот, прокручиваешь так, чтобы все могли видеть.

Он послушно обошёл вокруг стола и встал позади нее, стараясь не смотреть под блузку. Ее руки были меньше, чем его, но никель исчез между пальцами, как иголка в стоге сена. Она показала ему движение медленно, назад и вперед, завершая трюк.

— Я так и делаю, — сказал он.

— Покажи мне.

Теперь она открыто улыбалась. Она взяла его запястье, чтобы остановить его в середине манёвра.

— Сейчас. Где вторая монета?

Он перевернул руки ладонью вверх. Монета была… но там не было монеты. Не было ничего. Он повернул руки, пошевелил пальцами, посмотрел на стол, на коленях, на полу. Ничего. Она исчез. Неужели она взяла её, когда он не смотрит? С такими быстрыми руками и улыбкой Мона Лизы, ей бы не составила труда это сделать.

— Так я и думала, — сказала она, вставая. — Спасибо, Квентин, я отправлю тебя к следующему экзаменатору.

Квентин смотрел ей вслед, все еще ощупывая карманы в поисках пропавших монет. Впервые в жизни он не мог сказать, прошел он или нет.

Целый день пошел так: профессора заходили через одну дверь, и выходили из другой. Это было похоже на сон, длинный, бессвязный сон без какого-либо очевидного смысла. Был старик с трясущейся головой, который полез в карманы брюк и бросил связку потертых, пожелтевших узловатых веревок на стол, и стоял с секундомером, пока Квентин развязывал их. Застенчивая, довольно молодая женщина, которая выглядела едва старше Квентина, попросила его нарисовать карту Дома и его фундамент, основываясь на том, что он видел, пока был здесь. Скользкий парень с огромной головой, и который не хотел или не мог перестать говорить, вызвал его сыграть странную партию блиц-шахмат. Через некоторое время это нельзя было воспринимать серьезно, он чувствовал, что его доверие проверяют. Толстяк с рыжими волосами и самомнением, висящим в воздухе, выпустил крошечную ящерицу с радужными крыльями колибри и огромными, тревожными глазами в комнату. Человек ничего не сказал, просто сложил руки и сел на край стола, который несчастно скрипел под его весом.

Не придумав ничего лучше, Квентин пытался уговорить ящерицу, чтобы она села на его палец. Она опустилась вниз и уколола его предплечье, оставив кровавую точку, затем, полная сил и жужжа, как шмель, полетела в сторону окна. Толстяк молча протянул Квентин пластырь, забрал свою ящерицу, и ушел.

Наконец дверь закрылась и более не открывалась. Квентин сделал глубокий вдох и повел плечами. Видимо, шествие закончилось, хотя никто не потрудился что — нибудь сказать Квентину. По крайней мере, у него было несколько свободных минут. Солнце уже садилось. Он не мог видеть его из экзаменационной аудитории, но видел фонтан, и свет, отраженный в бассейне фонтана, здорово играл оранжевым. Туман поднялся сквозь деревья. На земле было ни души.

Он потер лицо руками. Его голова очищалась. Ему пришло в голову, гораздо позже, чем должно бы, что, черт возьми, сейчас думали его родители. Как правило, они довольно равнодушно относились к его приходу и уходу, но даже у них были свои пределы. Уроки уже несколько часов как закончились. Может быть они думали, что собеседование затянулось, хотя вероятность, что они помнили, что у Квентина вообще должно было быть собеседование, была довольно мала. Или если здесь всё еще стояло лето, может, школа еще даже не началась? Головокружение и туманные мысли, что он потерялся среди дня, начали рассеиваться. Он думал, был ли он тут в безопасности. Если это сон, он должен скоро проснуться.

Через закрытую дверь он отчетливо услышал чей — то плач: мальчика, и слишком взрослого, чтобы плакать в присутствии других людей. Учитель говорил с ним спокойно и твердо, но мальчик либо не хотел, либо не мог остановиться. Он проигнорировал это, но это было опасно, немужественно, этот звук прорвался сквозь подростковое хладнокровие Квентина. Это было что — то, похожее на страх. Голоса исчезли, и мальчика увели. Квентин слышал, как Декан говорил в хладнокровной манере, стараясь не казаться злым.

— Я не уверен, что это меня не волнует, так или иначе.

В ответ было что то неразборчивое.

— Если мы не получим Кворум, мы просто отправим их всех домой и пропустим год. — Фогг терял вежливость. — Ничто не может сделать меня счастливее. Мы можем восстановить обсерваторию. Мы можем превратить школу в дом престарелых профессоров. Бог знает, что еще.

Не слышно.

— Есть двадцатая, Мелони. Мы проходим через это каждый год, и мы перевернём все средние и высшие школы, детские дома пока не найдем его или ее или его. А если нет, я с удовольствием уйти в отставку, и это будет ваша проблема, и вам её решать. Прямо сейчас я не знаю, что сделает меня счастливее.

Дверь приоткрылась, и на мгновение взволнованное лицо заглянуло, это был первый экзаменатор Квентина, темноволосая европейка с ловкими пальцами. Он открыл рот, чтобы спросить о телефоне — его батарея разрядилась, и телефон бесполезно мерцал — но дверь снова закрылась. Как раздражительно. Все закончилось? Ему просто уйти? Он любил приключения, но всему есть предел. Это уже надоедало.

В комнате было темно. Он огляделся в поисках включателя, но не увидел ни одного; на самом деле пока он был здесь, он не видел ни одного электрического устройства. Ни телефонов, ни ламп, ни часов. Прошло много времени с тех пор, как Квентин съел бутерброд и кусочек темного шоколада, и он снова проголодался. Он встал и подошел к окну, где было светлее.

Оконные рамы были выпуклыми от возраста. Неужели он последний, кто остался? Почему так долго? Небо казалось глубоким синим куполом, наполненным огромным количеством созвездий, созвездие Ван Гога, которого не было видно из Бруклина, утонуло в свете. Он задавался вопросом, как далеко на севере штата они были, и что случилось с запиской, за которой он следовал и так не нашёл. Книга, которую он оставил вместе с рюкзаком в комнате первого экзамена; хотелось бы держать ее при себе. Он представил себе, что родители готовят обед вместе на кухне, что — то парное в духовке, его отец поёт что — то унылое, два бокала красного вина на столе. Он уже скучал по ним.

Без предупреждения дверь распахнулась, и Декан вошел, говоря через плечо кому то позади.

— А, кандидат? Хорошо, — саркастически сказал он. — Давайте посмотрим кандидата. И принесите чертовы свечи!

Он сел за стол. Его рубашка была потной. Это не исключено, что он выпил с того момента, как Квентин видел его в последний раз.

— Привет, Квентин. Садись, пожалуйста.

Он указал на соседнее кресло. Квентин сел, а Фогг расстегнул верхнюю пуговицу и поспешно, раздраженно вынул галстук из кармана. Темноволосая женщина последовала за Фоггом в комнату, а за ней пришел старик с узлами, толстяк с ящерицей, и остальные из дюжины или около того мужчин и женщин, которые побывали в этой комнате сегодня. Они выстроились в линию вдоль стены, растянувшись от угла к углу, вытягивая голову чтобы посмотреть на него, и шептались. Панк с татуировками тоже был там, он проскользнул в тот момент, когда дверь закрывалась, оставшись незамеченным для преподавателей.

— Заходите, заходите.

Декан приглашал в комнату.

— Нам стоит сделать это в консерватории в следующем году. Перл, проходите.

Это было молодой блондинке, которая сказала Квентину нарисовать карту.

— Итак, — сказал он, когда все вошли. — Квентин. Присядь, пожалуйста.

Квентин уже сидел. Он сел в кресло плотнее. Деканн Фогг вынул из кармана новую колоду карт, все еще в полиэтиленовой пленке, а из другого взял стопку монет, примерно доллар, который он положил слишком резко, так, что они разлетелись по столу. Оба начали собирать их.

— Что ж, давайте приступим, — Фогг хлопнул в ладоши и потер их. — Давайте увидим магию!

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. разве они уже не проходили это? Квентин старался сделать лицо спокойным, но его разум был рассеян. Он медленно распаковал новые карты, с треском пластика, оглушительно в этой мучительной тишине, и наблюдал за всем, словно издалека, пока его руки послушно мешали, срезали и снова мешали карты. Он пытался вспомнить трюк, который не делал в первый раз. Кто-то кашлянул.

Стоило ему начать, как Фогг прервал его.

— Нет, нет-нет-нет-нет, — усмехнулся Фогг, не особо любезно. — Не это. Я хочу увидеть настоящую магию.

Он дважды постучал на жестком столе костяшками пальцев и сел обратно. Квентин сделал глубокий вдох и попытался увидеть в Фогге оптимизм, который он видел там раньше, но Фогг просто выжидающе смотрел. Его глаза были бледно — синего цвета, бледнее, чем обычные.

— Я действительно не понимаю, что вы имеете в виду," — медленно сказал Квентин, в тишине, как будто он забыл слова в школьном спектакле и были вынуждены спросить. — Что вы имеете в виду, настоящая магия?

— Ну, я не знаю, — Фогг вызывающе весело покосился на других учителей. — Я не знаю, что я имею в виду. Ты скажи мне, что я имею в виду.

Квентин перемешивает еще пару раз, тянет время. Он не знает, что делать. Он сделает что угодно, если они просто скажут ему, что делать. Вот оно, подумал он, конец. Вот каков вкус поражения. Он оглядел комнату, но все лица были либо пусты, либо избегли его взгляда. Никто не собирался ему помочь. Ему предстояло вернуться в Бруклин. Глаза начали слезиться от раздражения. Он сморгнул слезы прочь. Он так сильно хотел, чтобы его это не волновало, но он падал назад, погружаясь внутрь себя, и не было ничего, за что он мог удержаться. Вот оно, подумал он. Вот тест, который он не смог пройти. Это не сильно удивило его. Интересно, как долго они собираются глазеть на него, прежде чем отпустят.

— Прекрати заёбывать нас, Квентин! — рявкнул Фогг. Он схватил его пальцы. — Ну же. Проснись!

Он потянулся через стол и схватил за руки Квентина. Такой контакт был шокирующим. Его пальцы были сильными и странно сухими и горячими. Он двигал пальцы Квентина, физически расставляя их так, как он не хотел.

— Вот так, — говорил он. — Вот так. Вот так.

— Ладно, хватит, — сказал Квентин. Он пытался вырваться. — Стойте.

Но Фогг не останавливался. Присутствующие чувствовали себя неловко, и кто — то что- то сказал. Фогг продолжал работать с руками Квентина, разминая их. Он наклонил пальцы Квентина назад, растягивая их друг от друга так, что кожу между пальцами пекло. Казалось, свет мигает между их руками.

— Я сказал, хватит! — Квентин отдернул руки.

Удивительно, как хорошо чувствовать гнев. Это было то, за что можно зацепиться. В шоке тишине он глубоко вздохнул и выдохнул через нос. Когда он выдохнул, он почувствовал, как выдохнул отчаяние. Его достаточно судили. Он терпел всю свою жизнь, но даже у него есть предел.

Фогг снова заговорил, но теперь Квентин его даже не слушал. Он начал бубнить себе под нос что — то знакомое. Ему потребовалась секунда, что бы понять — слова, которые он говорил не английские, а из языка, который он придумал ранее в тот день. Это было смутный язык, который, как он решил, используют аборигены одного тропического архипелага, рай томной жаркой погоды, как живопись Гогена, с пляжами с черным песком и хлебными деревьями и пресноводными источниками и сердитым, светящимся красным вулканическим Богом, а устная культура богата нецензурными ругательствами. Он говорил на этом языке свободно, без акцента, словно он был ему родной. Слова, которые он говорил, не молитва, точно. Скорее заклинание.

Квентин перестал мешать карты. Пути обратно не было. Всё замедлилось в очень медленном, медленном движении, как будто комната была заполнена вязкой, но совершенно прозрачной жидкостью, в которой всё и все плыли легко и спокойно. Всё и все, кроме Квентина, кто не замедлился. Двумя руками, как если бы он выпускал голубя, он подбросил колоду карт слегка вверх к потолку. Колода распалась и рассеянных в полете, как метеорит теряет целостность в атмосфере, так же карты развевались, летя вниз к земле, и складывались на столе. Они сложились в карточный домик. Это было знакомое импрессионистское строение, в котором они находились. Карты упали, как будто случайно, но в то же время захватывающе, словно примагничиваясь на своё место, краем к краю, одна за другой. Последние две, пиковые и червовые тузы, прислонились друг к другу, образую крышу над башней с часами.

Теперь комната абсолютно застыла. Декан Фогг сидел, словно он застыл на месте. По рукам Квентина пробежались мурашки, но он знал, что делает. Его пальцы оставляли почти незаметные фосфоресцирующие следы за собой. Он определённо чувствовал себя, как под кайфом. Он наклонился вперед и слегка подул на карточный домик, и тот рухнул обратно в аккуратно сложенную колоду. Он повернулся колоду снова и разложил её на столе, как дилер блэкджека. Все карты были дамами — всех стандартных мастей, плюс другие масти, не существовавшие, разных цветов, зеленых, желтых и синих. Королева Рог, Королева Часов, Королева Пчел, Королева Книг. Некоторые из них были одеты, другие бесстыдно голыми. У одних было лицо Джулии. У некоторых были прекрасные фельдшеры.

Декан Фогг внимательно смотрел на Квентина. Все смотрели на него. Представьте: Квентин снова собрал колоду и без особого усилия разорвал её пополам, а затем разорвал половинки пополам и отправил получившееся конфетти во всех собравшихся, и все, кроме Фогга вздрогнули.

Он встал. Его стул упал навзничь.

— Скажите мне, где я, — мягко сказал Квентин. — Скажите, что я здесь делаю.

Он взял стопку монет в кулак, только это уже было не стопкой монет, а рукоятью яркого, горящего меча, который он легко взял со стола, как если бы он был там просто лежал.

— Скажите мне, что здесь происходит, — сказал Квентин, громче обращаясь ко всем в комнате. — И если это место не Филлори, то, блять, пожалуйста, скажите мне, где я, черт возьми? — Квентин наставил острие меча под нос Фоггу, и начал медленного считать до десяти, а затем поменял рукоять местами и ударил его об стол. Войдя немного в глубь масляного дерева, застрял там.

Фогг не двигался. Меч покачивался в воздухе. Квентин непроизвольно шмыгнул носом. Последний свет в окне погас. Наступила ночь.

— Ну, что ж, — наконец сказал Декан. Он достал аккуратно сложенный носовой платок из кармана и вытер лоб. — Я думаю, что мы все можем согласиться, что это зачёт.

Кто — то, это было старик с узлами — ободряюще похлопал по спине Квентина и нежно, с удивительной силой, вернул меч в стол, словно его и не было. Медленно появились аплодисменты от собравшихся преподавателей. Они быстро переросли в овацию.

ГЛАВА 3. ЭЛИОТ

Впоследствии Квентин не мог вспомнить, как прошел остаток ночи, за исключением того, что он провел его в школе. Он чувствовал себя истощенным и слабым, будто был под наркотой. Было ощущение, что его грудная клетка выдолблена и пуста. Он даже не был больше голоден, постоянно засыпал. Это смущало, но никто, кажется, не возражал. Профессор Ван дер Вег, — как выяснилось, это имя принадлежало темноволосой женщине, — сказала ему, что абсолютно нормально чувствовать себя уставшим, ведь он только что произвел свое первое Малое Заклятие, чем бы оно ни было, и что кто — нибудь будет носить его. Потом она также пообещала, что все вопросы с его родителями будут улажены. Они не станут беспокоиться. Но все это мало волновало Квентина, он просто хотел отключиться.

Он позволил ей наполовину вести — наполовину тащить себя примерно по десяти тысячам лестничных пролетов в маленькую аккуратную комнату с очень-очень мягкой периной и белоснежными простынями. Он лег прямо в ботинках, и мисс Ван дер Вег сняла их с него. Это заставило его вновь почувствовать себя маленьким ребенком, которому развязывают шнурки. Она накрыла его одеялом, и он уснул прежде, чем она вышла, прикрыв за собой дверь.

Следующим утром он некоторое время пребывал в замешательстве, пытаясь сообразить, где оказался. Он лежал в кровати и медленно восстанавливал в голове события вчерашнего дня. Была пятница и, по идее, сейчас он должен был быть в школе. Вместо этого он проснулся в незнакомой спальне, одетый во вчерашнюю одежду. Он смутно чувствовал замешательство и сожаление, словно выпил слишком много на вечеринке с людьми, которых плохо знает, и завалился спать в гостевой спальне хозяина. Он даже ощущал некий след того, что истолковал как похмелье.

Но что действительно произошло прошлой ночью? Что он делал? Его воспоминания были неправильными. Те события происходили как во сне, — должны были быть, но не были сном. И эта комната сном не была. Снаружи громко закаркала ворона и тут же замолчала, будто ей стало неловко. Ни единого звука больше не доносилось с улицы.

С того места, где он лежал, комната полностью просматривалась. Стены были изогнутыми — комната была частью окружности. Внешняя стена была каменной, внутренняя — обставлена мебелью из темного дерева. Здесь был викторианского вида письменный стол, комод и зеркало. Кровать помещалась в деревянном алькове. На всем протяжении внешней стены располагались маленькие вертикальные окна. Он вынужден был признать, что комната очень даже неплоха. И никаких признаков опасности пока нет. Может быть, это все еще не полная катастрофа. Но, в любом случае, пора вставать. Пора покончить со всем этим и выяснить, что происходит.

Он встал и направился к окну, ощущая босыми ступнями прохладу каменного пола. Было раннее утро, туманный рассвет, и он — очень высоко, выше верхушек самых высоких деревьев. Квентин проспал десять часов.

Он посмотрел вниз на зеленую лужайку, там было тихо и пустынно. Он увидел ворону, та кружила ниже на своих иссиня-черных крыльях.

Записка на столе сообщала, что он будет завтракать с Деканом Фоггом в ближайшее удобное для него время. Квентин обнаружил общую ванную комнату этажом ниже, там располагались душевые кабинки, ряды широких фарфоровых раковин и аккуратные стопки колючих белых казенных полотенец. Он встал под душ и позволил мощному потоку горячей воды свободно струиться по телу до тех пор, пока он не почувствовал себя чистым и спокойным. Квентин перестал сдерживаться и дал струе едко-жидкой мочи смешаться с водой, и смотрел как она спиралью исчезает в сливе. Это было так странно, быть сейчас не в школе, а в новом незнакомом месте. Это настоящее приключение, пусть и довольно сомнительное. И это хорошо. Психометр в его мозгу уже подсчитывал будущий ущерб от того, как катастрофически будет принято его отсутствие дома в Бруклине, а ведь до сих пор все еще было в допустимых пределах. Он привел себя в порядок (насколько это было возможно, если учесть, что он снова одел ту одежду, в которой был вчера и в которой спал).

Здание было совершенно безлюдным. Квентин вообще-то и не ожидал официального приема, но ему пришлось блуждать минут двадцать по пустым коридорам, комнатам для рисования, классам и террасам, прежде чем дворецкий в белоснежных перчатках, который вчера приготовил ему сэндвич, наконец-то нашел его и проводил в кабинет Декана. Кабинет этот оказался неожиданно мал и, по большей части, занят президентским столом размером с немецкий танк. Стены скрывали многочисленные книги и старые на вид духовые инструменты.

Декан, одетый в светло-зеленый льняной костюм с желтым галстуком, въехал минутой позже. Он был резок и бодр и не выказывал никаких признаков смущения или любых других эмоций, напоминающих о том, что случилось прошлой ночью. Фогг объяснил, что уже позавтракал, но Квентин может поесть, пока они будут беседовать.

— Теперь, — он хлопнул себя ладонями по коленям и изогнул брови, — первым делом главное: магия реальна. Но это ты, возможно, уже усвоил.

Квентин ничего не ответил. Он тщательно старался сохранить лицо спокойным и заставить свое тело просто усидеть на стуле. Он смотрел на пятно за плечом Фогга. У него не было слов. Конечно, это самое простое объяснение тому, что произошло вчера ночью. Часть его, часть, которой он доверял меньше всего, хотела жадно схватиться за эту идею, как щенок бросается за мячом. Но в свете всего того, что происходило с ним в жизни, он приструнил свое желание. Он прожил так много лет, будучи разочарованным в мире, так много лет в тоске по чему-то такому… Но редкие доказательства того, что обычный мир — не единственный пасовали перед неопровержимостью обыденной реальности. Он не собирался снова облажаться. Молодой человек чувствовал, будто нашел зацепку, ключ к разгадке, который уже давно оплакали и похоронили, но он все еще существует.

Квентин позволил Фоггу продолжить.

— Отвечая на твои вопросы: ты находишься в Брэйкбиллс, колледже магии и волшебной педагогики.

Пришел дворецкий с подносом, полным различных блюд, и накрытый тканью, которую он сразу же снял, словно официант, обслуживающий номера в отелях.

— Основываясь на твоем выступлении на Экзамене, мы решили предложить тебе место в нашем колледже. Попробуй бекон, он безумно вкусный. Все с местной фермы! Они растят своих свиней на сметане и грецких орехах.

— Вы хотите, чтобы я здесь учился. В этом колледже.

— Да. Ты будешь учиться здесь, вместо того, чтобы прозябать в обычном университете. Можешь даже остаться в той же комнате, что и вчера, если она тебе понравилась.

— Но не могу же я просто… — Квентин не мог понять, как бы уместить все, что он считал нелепым в этой затее, в одно предложение. — Извините, я просто не могу понять. Мне иногда придется пропускать занятия в обычном колледже?

— Нет, Квентин. Ты вообще не будешь туда ходить. Брэйкбиллс станет местом, где ты будешь учиться. — У Декана за плечами явно были годы практики. — К сожалению, для тебя не будет никакой Лиги Плюща. Ты не будешь учиться там же, где и остальной твой школьный класс. Ты никогда не станешь членом Фи Бета Каппа[1] , тебя никогда не завербует никакой фонд или управленческая компания. Это не летняя школа, Квентин. Это. — мужчина даже немного выпучил глаза. — Полноценное обучение.

— То есть, четыре года?

— Вообще — то, пять.

— Хорошо, пять лет, после которых — что? Я стану бакалавром магии? — А вот это уже действительно смешно. — Поверить не могу, что я действительно обсуждаю это!

— После которых ты станешь волшебником, Квентин. Настоящим. Не самый лучший и очевидный выбор карьеры, сам понимаешь. Школьный методист бы такую не одобрил. Никто не будет знать, где ты и что ты делаешь. Тебе придется оставить все позади. Друзей, родственников, планы на будущее — абсолютно все. Ты оставишь один мир, но станешь частью другого. Брэйкбиллс станет этим миром. Не самый лёгкий выбор, я понимаю.

Вот уж действительно. Квентин отодвинул тарелку и скрестил руки на груди.

— И как вы меня нашли?

— О, у нас есть одно приспособление. Называется глобус. — Фогг указал рукой на полку, на которой действительно стояли различные глобусы: современные, старинные, стеклянные, темные, светлые, шары, заполненные какой-то дымкой — причем на половине из них были континенты и материки, никогда не существовавшие в природе. — С их помощью мы находим молодых людей, имеющих магические способности, вроде тебя. Обычно они отслеживают всплески магии, произведенные незарегистрированными волшебниками. Так один из глобусов отреагировал на тебя. Возможно, все дело в твоем трюке с Блуждающим Никелем. Еще у нас есть кто-то вроде разведчиков — скауты, так мы их называем. Твой старый усатый друг Рикки один из них, — он провел пальцем по подбородку, там, где была борода Рикки Амиша.

— Что насчет той женщины, которую я встретил? С браслетами? Медик? Она тоже скаут?

Фогг замер.

— C браслетами? Ты ее видел?

— Ну да. Прямо перед тем, как попал сюда. Это вы ее послали?

Лицо Фогга стало на удивление бледным и перестало вообще что-либо выражать.

— Можно и так сказать. Она особый случай. Работает на независимой основе. Фрилансер, скажем так.

В голове Квентина все перевернулось. Он даже начал задумываться о том, чтобы попросить брошюру. И никто ничего не говорил о самом обучении. Что он вообще знал об этом месте? Предположим, это действительно школа волшебства. Но хорошая ли это школа? Что, если парень согласится и окажется в третьесортном колледже? Нужно было думать практически. Если он действительно волшебник, не очень-то хочется учиться в каком-нибудь общественном колледже для убогих, когда можно было бы поступить в Магический Гарвард или типа того.

— Не хотите посмотреть мои оценки?

— Уже посмотрел, — вздохнул Фогг. — И не только оценки. Но на самом деле, вчерашний Экзамен показал все, что мы хотели увидеть. Этого вполне достаточно. Он, знаешь ли, охватывает многие области. Так же ты должен знать, что конкуренция здесь высока. Другой подобной школы на этом континенте ты не найдешь, Брэйкбиллс — единственный в своем роде. Этим летом мы провели шесть Экзаменов в двадцати разных местах. Только двое прошли — ты и тот парень в татуировках. Говорит, что его зовут Пенни. Вряд ли это его настоящее имя, — Фогг чуть откинулся назад, облокотившись о стол. Казалось, он был в восторге от нарастающего дискомфорта Квентина, — Эта школа — единственная в Северной Америке. Еще одна есть в Соединенном Королевстве, две на Континенте, четыре в Азии и так далее. Еще одна каким-то образом затесалась в Новой Зеландии. Люди обычно говорят гадости об американской магии, но мы, скажу честно, отвечаем всем международным стандартам. А вот в Цюрихе они все еще обучают френологии, представляешь?

Что-то маленькое, но достаточно тяжелое свалилось со стола Фогга и ударилось о пол с громким стуком. Это оказалась небольшая серебряная статуя птицы.

— Бедняжечка, — сказал Фогг, крутя птичку в руках. — Думает, что живая. Кто-то попытался превратить ее в настоящую птицу, но она застряла между двумя состояниями. Теперь она пытается полететь, но слишком тяжела для этого.

Птица издала странный металлический звук, после чего Фогг убрал ее в ящик стола.

— Постоянно подлетает к окну и бьется об него, задевая раму. Значит, — Декан наклонился вперед, переплетая пальцы. — Если ты решил здесь учиться, то нам надо будет провести некоторые манипуляции с сознанием твоих родителей. Они, разумеется, не должны знать о твоей учебе в Брэйкбиллс, так что они будут думать, что тебя приняли в очень престижный частный университет, что, в общем-то, правда, и они будут тобой гордиться. Это безболезненно и довольно эффективно, если ты сам им не расскажешь правду. О, и ты сразу же начнешь учебу. Учеба начинается через две недели, так что тебе придётся пропустить выпускной год в школе. Но я не должен был тебе это говорить, ведь мы не закончили с бумажной волокитой.

Фогг достал ручку и внушительную стопку, исписанную от руки, она выглядела как какой-то договор между штатами из восемнадцатого века.

— Пенни записался еще вчера, — сказал он. — Этот парень очень быстро закончил Экзамен. Что думаешь?

Вот и началось, пытается заманить его в колледж. Фогг положил перед ним бумаги и протянул ручку. Квентин взял её — это была красивая перьевая ручка, толстая, как сигара. Его рука нависла над листом. Это было нелепо. Он правда собирался забыть свою прежнюю жизнь? Всё: всех, кого он знает, Джеймса и Джулию, колледж, в который он собирался пойти, его будущую карьеру, всё, к чему он готовился в предыдущей жизни. Ради этого? Этой странной игры, этого дурного сна, этого театра абсурда?

Он посмотрел в окно. Фогг внимательно за ним наблюдал, ожидая, что Квентин захочет из него выпрыгнуть. Если ему и было интересно, какое решение примет парень, то он этого не показывал. Тем временем, маленькая, трепыхающаяся металлическая птичка выбралась из ящика и усиленно билась головой о стены.

А затем, внезапно, тяжелое, удушающее бремя покинуло Квентина. Ему казалось, что всю его жизнь невидимый камень на его шее сдерживал его, но сейчас это неприятное чувство бесследно исчезло. Он как будто смог расправить крылья. Ему захотелось взлететь к потолку, как воздушный шарик, наполненный гелием. Они собирались сделать его волшебником, а единственное, что требовалось от него — это поставить свою подпись. Боже, какого черта он вообще раздумывает? Конечно, он подпишет договор. Это именно то, о чем он всегда мечтал, возможность, которую он не ожидал получить. И сейчас все в его руках. Он погнался за белым кроликом и очутился в Стране Чудес, прошел сквозь стекло прямо в Зазеркалье. Он подпишет эти бумаги, и станет охуенным волшебником! Чем он еще может заниматься в своей чертовой жизни?

— Хорошо, — спокойно произнес Квентин. — Отлично. У меня есть одно условие: я хочу начать учебу прямо сейчас. Я хочу остаться в этой комнате. Я не хочу домой.

Домой Квентина не отправили. Наоборот, привезли его вещи из дома, завернутыми в мягкие пакеты и чемоданы на колесиках, видимо, родители их собрали. Фогг пообещал, что родители каким — то образом смирятся с его внезапным переводом в загадочный колледж, о котором они даже никогда не слышали, прямо посреди учебного года. Квентин медленно распаковывал свою одежду и книги и раскладывал их по шкафам в маленькой изогнутой комнате. Но ему не хотелось до них дотрагиваться. Эти вещи были частью его старой жизни, а к ней он не собирался возвращаться. Не хватало только тетради, которую дала ему врач. Он никак не мог её найти. Он оставил её в экзаменационной комнате, думая, что никогда туда не вернется, но когда он там оказался, тетради уже не было. Декан Фогг и дворецкий утверждали, что ничего не знают.

Он сидел в одиночестве, складывал одежду на кровати, и думал о Джеймсе и Джулии. Только Богу известно, что они о нем думают. Она по нему скучала? Раз сейчас Квентина больше нет рядом, поняла ли она, что выбрала неправильного парня? Ему, наверное, стоит связаться с ними. Хотя, что он вообще мог им сказать? Квентину было интересно, что бы произошло, возьми Джеймс конверт у той женщины врача. Возможно, он тоже бы сдал экзамен. Может, это было первое испытание.

Он позволил себе расслабиться. Наконец-то он перестал ожидать удара в спину, он даже подумал, что этого удара не будет вообще.

Квентину ничего не оставалось, кроме как бродить по зданию без присмотра и без особой цели. Учителя и Декан были довольно милыми, когда он на них натыкался, но они были заняты своими делами и проблемами. Ему казалось, что он находится на курорте во время мертвого сезона, и он гуляет по огромному отелю, где нет постояльцев, а есть только пустые комнаты, пустые сады и пустые коридоры, отражающие эхо. Он пообедал в одиночестве и отправился в библиотеку — там хранилось полное собрание книг Кристофера Пловера, подарочное издание, каждая из них стояла в правильном порядке.

Когда Квентин добрался до часовой башни, он провел там половину дня, наблюдая, как гигантский ржавый маятник раскачивается взад и вперед, заставляя механизмы, рычаги и дренажи работать, выполнять их механический силлогизм, в то время, как солнечный свет проглядывал через обратную сторону циферблата.

Иногда Квентин начинал смеяться без причины. Это были его первые попытки быть счастливым, он как будто пробовал пальцем ноги этот безопасный источник. С ним не часто такое случалось. Это просто было смешно. Он будет учиться магии! Он либо новый гений современности, либо просто идиот. Но, по крайней мере, его интересовало, что с ним произойдет дальше.

Наконец-то ему стала интересна его реальная жизнь. В Бруклине реальность была пустой и бессмысленной — что бы там не происходило, ему было плевать. В Брэйкбиллс все по-другому И это для него важно. Здесь все было наполнено смыслом. Разве это уже само по себе не магия? До этого момента молодой человек был на грани серьезной депрессии, или даже хуже, он уже переставал нравиться самому себе. Он мог разрушить себя и не собраться обратно. А сейчас Квентин ощущал себя как Пиноккио, который стал настоящим человеком. А может быть, все было наоборот? Он из настоящего мальчика превратился во что-то новое? В любом случае, эти изменения были к лучшему.

Это, конечно, не Филлори, но всё же сойдёт.

Он не проводил всё время в одиночестве. Иногда он замечал Элиота, который то неуклюже пересекал пустую поляну, то сидел на подоконнике и, согнув свои длинные ноги выглядывал из окна или отвлечённо листал книгу. Тот казался величественным, искушённым меланхоликом, словно его место не здесь, а в ещё более неотразимом, чем Брэйкбиллс месте, и он заключён в этой обстановке под гротескным божественным надзором, с максимально возможным запасом колкостей.

Однажды Квентин шёл по краю большого газона, когда он увидел Элиота, который, облокотившись на дуб, курил сигарету и читал книгу в мягком переплёте. Это было почти то же самое место, где они впервые встретились.

— Будешь? — вежливо предложил Элиот. Он отложил книгу и протянул сине-белую пачку супер легких Мерит. Они не разговаривали с первого дня Квентина в Брэйкбиллс. — Это контрабандные, — продолжил он, особо не расстроившись, что Квентин не взял у него сигарету. — Чамберс мне их покупает. Я однажды поймал его в винном погребе, распивающим отличный Петит Сара из личной коллекции Декана. Стегс Лип шестьдесят девятого. Мы договорились о выгодном сотрудничестве. Он хороший товарищ, чего таить. Неплохой начинающий художник, хоть и работает в мрачном старомодном стиле. Я однажды позволил ему разрисовать меня — так он меня задрапировал, да уж, огромное спасибо. Я держал фрисби. Думаю, я должен был быть гиацинтом. У него большое сердце. Глубоко внутри, я не думаю, что он знает, что эпоха импрессионизма прошла.

Квентин никогда не встречал никого, кто бы так ошеломляюще и бескомпромиссно влиял. Он даже не знал, что ответить. Собрав всю, приобретённую за время, прожитое в Бруклине волю, он ответил: “Мерит для тёлок”.

Элиот оценивающе посмотрел на него.

— Согласен. Но это единственные сигареты, которые я переношу. Отвратительная привычка. Ну же, давай покурим.

Квентин взял сигарету. Он был на незнакомой территории. Он и раньше брал сигареты, ведь они являлись обычным атрибутом в фокусах, но он никогда не брал их в рот. Он показал обычный фокус с исчезновением сигареты, затем щёлкнул пальцами, что бы она снова появилась.

— Я предложил тебе покурить её, а не обласкивать, — резко сказал Элиот.

Он что то неразборчиво пробормотал, затем сам щелкнул пальцами. Язычок пламени, как от зажигалки, зажёгся над кончиками его пальцев. Квентин наклонился и подкурил сигарету.

Ему показалось, что его лёгкие сморщились, а затем начали испепеляться. Он кашлял целых пять минут без остановки. Элиот смеялся так сильно, что присел на землю. У Квентина на глазах выступили слёзы. Он заставил себя затянуться снова, после чего перебросил сигарету через ограду.

Остаток дня они провели вместе. Чувствовал ли он вину за то, что дал Каентину сигарету, или может Элиот решил, что одиночество утомляет его чуть больше, чем компания Квентина. Может, ему просто нужен был человек, который способен говорить прямо. Он провёл Квентина по окрестностям кампуса и рассказал ему о жизни студентов Брэйкбиллс вне учебного процесса.

— Особо внимательные новички могли заметить, что погода тут необычно мягкая для ноября. Всё потому что здесь до сих пор лето. На Брэйкбиллс и его окрестности наложены старинные заклятия, дабы люди его не заметили или не зашли по ошибке. Старое доброе колдовство. Отличный пример того, как оно работает. Но со временем оно начинает странно себя вести, и где-то в 50х время начало неправильно идти. С каждым годом погрешность всё больше. Не о чем волноваться, на самом — то деле, но мы идём немного позади планеты всей. Примерно на 2 месяца, 28 дней плюс минус несколько часов.

Квентин не знал, как себя вести, услышав эту информацию: должен ли он быть поражён или выразить вселенскую скуку на своём лице. Поэтому он просто сменил тему и спросил об учебном процессе.

— На первом курсе выбирать будет нечего. Генри, — Элиот обращался к Декану только по имени. — Даёт всем одинаковые предметы. Ты умный?

На этот вопрос не было не унизительного ответа

— Думаю, да.

— Не переживай, здесь только такие. Даже если тебя привели сюда только ради Экзамена, ты всё равно был самым умным в своей школе, включая учителей. Каждый находящийся тут, был самой умной мартышкой на своём дереве. Вот только сейчас мы все на одном дереве вместе. Это может быть потрясением. Кокосов на всех не хватит. Ты впервые в своей жизни будешь иметь дело с равными тебе людьми, а так же теми, кто лучше тебя. Тебе это не понравится. Да и занятия тут другие. Все здесь не так, как тебе кажется. От тебя требуется не просто махать волшебной палочкой и выкрикивать что-то на латыни. Есть причины, по которым большинство людей не может это делать.

— Какие причины? — спросил Квентин.

— По каким причинам большинство людей не может заниматься магией? Что ж, — Элиот вытянул длинный, тонкий палец. — Во-первых: это очень трудно, и они недостаточно умны. Во-вторых, это тяжело, а они не достаточно одержимы этим и недостаточно мелочны, дабы сделать всё в точности правильно. В-третьих, им не хватает полезных рекомендаций и наставничества, которые предоставляет очаровательный факультет колледжа Брэйкбиллс. И в-четвёртых, им не хватает жёсткости, слабые морально, они не смогут умиротворённо и ответственно овладеть удивительной магической энергией.

— И пятое! — он поднял вверх большой палец. — Некоторые люди имеют это все, и всё равно не могут заниматься магией. Никто не знает, почему. Они произносят заклинания, размахивают руками, но ничего не происходит. Бедные ублюдки. Но не мы. Мы счастливчики. У нас есть это, чем бы оно ни было.

ГЛАВА 4. ВОЛШЕБСТВО

«Изучение магии — это не наука, не искусство и не религия. Магия — это мастерство. Когда мы творим волшебство, мы не загадываем желания и не молимся. Мы полагаемся на нашу волю, знания и способность изменить что-то в этом мире.

Не сказать, что мы понимаем магию так, как физики понимают, почему субатомные частицы делают то, что они делают. Или, возможно, физики этого ещё не знают, я никак не могу запомнить. В любом случае, мы не понимаем и не можем понимать, что такое магия, или откуда она появилась, мы знаем не больше, чем плотник знает о том, почему растёт дерево. Он не должен понимать этого. Он всего лишь работает с конечным продуктом.

Только вот быть волшебником намного сложнее, опаснее и интереснее, чем быть плотником».

Эту назидательную лекцию читал профессор Марч, которого Квентин последний раз видел на своём экзамене. Это был полноватый рыжий человек с голодной ящерицей. Так как мужчина был пухлый и краснолицый, он выглядел весёлым и лёгким на подъём, но на самом деле профессор оказался жёстким и бескомпромиссным.

Когда Квентин проснулся тем утром, огромный пустой Дом был наполнен людьми — кричащими, носящимися, шумными людьми, которые с грохотом тащили свои чемоданы по лестнице и иногда распахивали и захлопывали дверь, не замечая Квентина. Парень сильно разочаровался: он привык бродить по Дому в одиночестве как бесспорный господин и владыка или, по крайней мере, после Элиота, как его старший заместитель. Но, оказалось, было еще девяносто девять студентов, зарегистрированных в Брэйкбиллс, и разделённых на пять классов, как и положено первокурсникам. Они все вместе приехали утром в первый день семестра и сейчас отстаивали свои права.

Они ходили группами, появляясь сразу по десять человек с кучей чемоданов, вещевых мешков и сумок на задней террасе. Все, кроме Квентина, были в форме: мальчики — в полосатых блейзерах и галстуках, а девочки — в белых блузках и тёмных клетчатых юбках. Всё это больше смахивало на подготовительную школу.

«Ты должен носить пиджак и галстук всегда, кроме личного времени в своей комнате», — объяснил Фогг. «Существует много правил. Ты узнаешь их от других студентов. Большинство мальчиков любят выбирать собственные галстуки. Я снисходителен на этот счёт, но лучше не проверяй. Всё слишком яркое будет конфисковано, и тебя заставят носить школьный галстук, я в этом плохо разбираюсь, но говорят, что они ужасно немодные».

Когда Квентин вернулся в свою комнату, он обнаружил шкаф, полный одинаковых полосатых пиджаков, тёмно-синих и шоколадных в паре с белыми рубашек. Большинство из них выглядели совершенно новыми (но присутствовали признаки блеска на локтях и потёртости вокруг манжет) и слабо пахли нафталином, табаком или прошлыми владельцами. Он осторожно переоделся и посмотрел на себя в зеркало. Вероятно, предполагали, что форма возмутит его, но она пришлась парню по вкусу. Если сейчас он и не чувствовал себя как волшебник, то, по крайней мере, он так выглядел.

На каждом пиджаке был вышит герб — золотая пчела и золотой ключ на чёрном фоне, усеянном маленькими серебряными звёздочками. Позже он услышал, что студенты называют этот герб «ключ и пчела», и как только Квентин начал искать его, он увидел герб во многих местах: вышитым на коврах и шторах, вырезанным в каменных перемычках дверей, собранным из кусочков в углах паркета.

Сейчас Квентин сидел в просторной боковой аудитории с высокими окнами с обеих сторон. В аудитории были четыре ряда аккуратных деревянных парт, которые с каждым рядом поднимались всё выше, как в амфитеатре, внизу же стояла огромная доска и громоздкий стол, изрезанный, исчерченный, исполосованный и исцарапанный настолько, что на нём не оставалось ни одного живого места. В воздухе кружилась меловая пыль. В помещении находилось двадцать человек, все были одеты в форму, и выглядели они как обычные подростки, которые изо всех сил стараются казаться круче и умнее, чем есть на самом деле. Квентин был уверен, что все победители научных и фонетических конкурсов со всей страны сейчас в этой комнате. Основываясь на том, что он успел услышать, один из его одноклассников выиграл конкурс Путнама. Также он знал, что одна девочка умудрилась выступить на пленарном заседании ООН и протолкнуть предложение о санкционированном использовании ядерного оружия, чтобы защитить вымирающий вид морских черепах. И это всё на презентации в Лесото.

Не то чтобы сейчас это имело значение, но атмосфера всё равно действовала ему на нервы. И пока он сидел здесь, в своих новых рубашке и пиджаке, ему хотелось снова оказаться на реке с Элиотом.

Профессор Марч замолчал, собираясь с мыслями.

— Квентин Колдуотер, выйдешь, пожалуйста, к доске? Не покажешь нам что-нибудь из твоего магического арсенала?

Марч смотрел прямо на него.

— Хорошо, — его голос был тёплым и дружелюбным, как будто он собирался вручить Квентину приз. — Сюда, — он указал на место около себя. — Вот, я дам тебе кое-что из реквизита.

Профессор Марч вытащил из кармана прозрачный стеклянный шарик, слегка покрытый пушинками, и положил его на стол, где шарик сначала немного прокатился, прежде чем угодил в углублённую полость стола.

Все находящиеся в аудитории замерли. Квентин знал, что это ненастоящая проверка. Это был скорее урок с элементами запугивания новичка. Замечательная старинная традиция, которая не стоила особых переживаний. Но ноги отказывались его слушаться, пока он шёл к доске. Другие ученики наблюдали за ним снисходительно и равнодушно.

Он встал около Марча. Шарик выглядел абсолютно обычным, простое стекло с несколькими пузырьками внутри. Размером примерно с монету в пять центов. Квентин предположил, что его можно было легко спрятать в руке. А с помощью рукавов его новенького пиджака сделать это вообще стало парой пустяков.

«Хорошо», — подумал он, — «Раз они хотят магию, то я им её покажу».

Кровь стучала в висках, пока Квентин доставал шарик из другой руки, из носа, изо рта. Зрители удостоили его небольшими смешками.

Напряжение возросло. Молодой человек начал играть на публику. Он подбросил шарик в воздух, позволяя ему проскользнуть совсем рядом с высоким потолком, а затем, наклонившись вперёд, поймал шарик задней частью шеи. Кто-то отбил на парте барабанную дробь. Ученики рассмеялись.

Во время торжественного финала Квентин сделал вид, что хочет разбить шарик тяжёлым пресс-папье, но в последнюю секунду он заменил его мятной конфетой, которая оказалась у Квентина в кармане. Когда конфета разбилась, раздался громкий хрустящий звук, а после от неё остался белый порошок, который вполне можно было принять за уничтоженный шарик. Он извинился перед профессором Марчем, подмигнув при этом аудитории, и попросил у него носовой платок. И когда профессор начал его доставать, с удивлением нашёл стеклянный шарик у себя в нагрудном кармане.

Квентин изобразил удар клюшкой по мячу для гольфа прямо как Джонни Карсон. Раздался рёв аплодисментов первокурсников. Он поклонился. «Неплохо», — подумал парень. Прошло всего полчаса от первого семестра, а он уже затесался в местные герои.

— Спасибо, Квентин, — сказал профессор Марч, аплодируя кончиками пальцев. — Спасибо, это было… очень поучительно. Можешь сесть на место. Элис, что насчет тебя? Может, покажешь нам немного магии?

Он обращался к маленькой мрачной девочке с прямыми светлыми волосами, прятавшейся на заднем ряду. Казалось, она была абсолютно не удивлена тому, что выбор пал на неё: Элис была похожа на человека, который всегда ожидал худшего, так почему же сегодня должно было случиться иначе? Она встала и пошла вниз по широким ступенькам аудитории, даже не смотря себе под ноги. Ей явно было ужасно неудобно в свежевыглаженной форме, настолько нелепо она в ней передвигалась. Молча взяв стеклянный шарик из рук профессора Марч, она подошла и положила его на стол для демонстрации, который оказался ей почти по подбородок.

В этот же момент девочка начала быстро размахивать руками над куском мрамора. Было похоже на то, что она общается с камнем посредством языка жестов или играет с котенком при помощи невидимой ниточки. Её непритязательный метод отличался от показушного метода Квентина. Элис пристально, чуть скосив глаза, смотрела на шар, словно ждала чего-то. Губы её едва заметно двигались, правда, со своего места Квентин не мог точно расслышать, что она говорила.

Стекло начало светиться сначала красным, затем белым светом, потом стало матовым и немного мутным, благодаря чему появилось сходство с шаром, которыми обычно пользуются гадалки. Тоненькая струйка серого дыма поднималась от того места, где шарик соприкасался со столом. Самодовольство Квентина немного поутихло. «Она уже разбирается в настоящей магии», — подумал он, — «Господи, как же я отстаю!».

Элис потерла руки.

— Требуется немного времени, чтобы мои пальцы перестали быть восприимчивыми.

Затем, очень внимательно, будто она доставала блюдо из духовки, Элис дотронулась до шара кончиками пальцев. Теперь, расплавленный, он был мягким, как ириска. Четырьмя легкими, быстрыми движениями она придала расплавленному шару форму. Сначала появились четыре ноги, потом — голова. Когда Элис убрала руки и немного подула на шар, он закрутился, затрясся и встал на место. Теперь вместо шара появилось небольшое стеклянное животное, которое смешно заковыляло по столу.

В этот раз никто не аплодировал. Было тихо, по аудитории прошел едва ощутимый холодок. У Квентина даже волоски на руках встали дыбом. Единственными звуками были крохотные шажочки стеклянного зверька по столу.

— Спасибо, Элис! — воскликнул профессор Марч. — Для всех интересующихся: только что Элис показала нам три базовых заклинания, — для обозначения каждого она поднимала палец. — Тихая Термогенетика Демпси, оживление Кавальери, и еще одно самодельное заклинание, которое, думается, нам стоит назвать в честь тебя, Элис.

Элис с нетерпением посмотрела на Марч, и во взгляде её читалась надежда, что ей разрешат сесть. Никакого самодовольства, ей просто хотелось, чтобы её, наконец, отпустили.

Забытая зверюшка доковыляла до края стола. Девушка протянула за ней руку, но, в итоге, фигурка все равно упала на пол и разбилась с громким звоном. Элис со слезами на глазах кинулась собирать осколки, но Марч уже было все равно, он продолжил читать лекцию.

Квентин смотрел на происходящее с некоторой смесью жалости и зависти. «Какая неженка», — подумал он, — «Мне необходимо превзойти её».

— Будьте так добры, прочитать сегодня первую главу Истории Магии за авторством Ле Гоффа в переводе Ллойда», — сказал Марч, — И первые две главы Практических Занятий для Юных Магов Амелии Поппер, книга, которую вы скоро будете презирать каждой частичкой вашей души. Предлагаю вам попробовать первые четыре упражнения. Каждый из вас завтра на занятии будет их демонстрировать.

И если вы найдете причудливый английский восемнадцатого столетия мисс Поппер сложным, просто имейте в виду, что в следующем месяце мы начнём проходить средневековый английский, латынь и древненидерландский, и вы будете с ностальгией вспоминать нежный английский Леди Поппер.

Студенты зашевелились и начали собирать свои книги. Квентин опустил взгляд в свою тетрадь, которая была абсолютно пустой, если исключить одну беспокоящую его кривую линию.

— И последнее перед тем как вы разойдётесь. — Марч повысил голос, дабы перекричать болтовню. — Я призываю вас считать этот предмет чисто практическим, минимум теории. Если же вам станет любопытно происхождение магической мощи, и вам медленно и очень, очень сложно усваивать материал, просто вспомните анекдот про английского философа Бертрана Рассела.

Рассел однажды проводил лекцию об устройстве Вселенной. После лекции к нему подошла женщина, которая сказала, что он очень умный молодой человек, но сильно ошибается в своих суждениях, поскольку все знают, что земля плоская и стоит на спине черепахи. Когда Рассел спросил её, на чём же стоит черепаха, она сказала: «Вы очень умны, молодой человек, очень умны. Но это всё время черепахи».

Женщина, конечно же, ошибалась насчёт строения мира, но если бы дело касалось магии, она была бы относительно права. Великие маги посвящали всю свою жизнь попыткам добраться до корней магии. Это тщетная погоня за истиной, не особо интересная и порой опасная. Ибо чем ниже спускаться, тем больше и страшнее становятся черепахи (чем дальше в лес, тем злее волки), с всё более острым клювом. И, в конце концов, они становятся всё меньше похожи на черепах и всё больше на драконов.

Возьмите стеклянные шарики, пожалуйста, перед тем, как прийти.

На следующий день Марч учил их заклинать шарики на корявом, по-цыгански звучащим языке, который Квентин не узнавал (позже Алиса сказала ему, что это эстонский), сопровождая это сложной жестикуляцией, требующей двигать средние пальцы и мизинцы на обеих руках отдельно друг от друга, что гораздо труднее, чем кажется. Те, кто правильно всё сделал, могли уйти пораньше, остальные же должны были пытаться, пока у них не получится. Как они должны были понять, что у них получилось? Они бы поняли.

Квентин пытался, пока не охрип и не почувствовал, что его пальцы горели от боли, и пока свет в окнах не стал более мягким, и не сменил цвет на вечерний. Парень занимался до тех пор, пока у него не заболел живот, а в столовой успели подать, а затем убрать обед. Он оставался в аудитории, пока его лицо не покраснело от стыда.

Справились все, кроме четырёх, оставшихся в кабинете. Некоторые вскидывали кулак вверх, выкрикивая победное «да-а-а-а!!!» — а затем покидали аудиторию. Алиса справилась первая, ей понадобилось минут пятнадцать — двадцать, и вышла она тихо. Наконец, Квентин произнёс заклинение и сделал необходимые телодвижения, впрочем, он не понял, что в этот раз он делал иначе, и был вознаграждён видом того, как колеблются его шарики, пускай и немного, но по его повелению.

Он не сказал ничего, просто положил голову на стол, спрятав лицо в сгибе локтя, и дал крови в голове пульсировать в темноте. Деревянный стол, к которому он прикасался щекой, был прохладным. Это не было случайностью, или обманом, или шуткой. Он сделал это. Магия была реальной, и он смог пользоваться ею.

И теперь, когда он мог, Бог мой, её было так много, чтобы колдовать. Этот стеклянный шар будет постоянным спутником Квентина до конца семестра. Это было холодное, безжалостное, стеклянное сердце профессора Марча в подходе к преподаванию волшебства. Каждая лекция, каждое упражнение, каждая демонстрация касались того, как умело обращаться и изменять его с помощью магии. В течение следующих четырёх месяцев Квентин был обязан носить свой шар везде. Он щупал шар под столом за ужином. Шар обосновался во внутреннем кармане пиджака Брейкбиллс. Когда парень принимал душ, он засовывал шарик в мыльницу. Он брал вещицу с собой в постель, и в тех редких случаях, когда Квентин спал, он мечтал о нём.

Квентин научился охлаждать свой шар, пока тот не покрывался инеем. Молодой человек заставил его катиться вокруг стола невидимыми силами. Он научился делать так, чтобы его шар парил в воздухе. Он заставил его светиться изнутри. Так как он был уже прозрачным, было легко сделать его невидимым, и тогда Квентин потерял шарик, и профессору Марчу пришлось снова сделать его видимым. Квентин заставил свой шар держаться на поверхности воды, проходить через деревянный барьер, летать через полосу препятствий и притягивать железные опилки как магнит. Это были азы работы, самые основы. Эффектную демонстрацию сотворения заклинаний Квентин совершил во время своего экзамена. Заклинание вышло ярким и мощным, как ему потом сказали, подобная аномалия часто случается у новичков. Во время первого удачного заклинания возникает вспышка скопившейся энергии. И такого результата сознательно он сможет добиться только через много лет обучения.

В то же время Квентин изучал историю магии, о которой даже маги знали меньше, чем он предполагал. Оказалось, что пользователи магии всегда жили в основном потоке общества, но отдельно от него и в значительной степени были ему неизвестны. Возвышающиеся фигуры магической истории были совсем неизвестны в земном мире, и очевидные предположения были далеки от правды. Леонардо, Роджер Бэкон, Настрадамус, Джон Ди, Ньютон — конечно, все они были магами разных мастей, но с относительно скромными способностями. Тот факт, что они были известны в основных кругах, был просто удар против них. По меркам магического общества они провалились при первом препятствии: у них не было базового здравого смысла, чтобы держать все их дерьмо при себе.

Другая домашняя работа Квентина — Практические Упражнения Поппера для Молодых Магов — оказалась тонкой, широкоформатной книгой, содержащей ряд ужасно сложных упражнений для пальцев и голоса, расположенных в порядке возрастания трудности и болезненности. Большая часть заклинаний, которую собрал Квентин, состояла из очень точных жестов, сопровождающихся заклинаниями, которые нужно было говорить, или скандировать, или прошептать, или прокричать, или пропеть. Любая небольшая ошибка в движении или в формулировке ослабит, отменит или извратит заклинание.

Это было не Филлори. В каждом из романов Филлори один или двое из детей Чатвин всегда любезно брались под крыло Филлорианским наставником, который преподавал им навыки или ремесло. В «Мире» и «Стенах» Мартин становится мастерским всадником, а Хелена тренируется на своего рода лесного разведчика; в «Летучем Лесу» Руперт становится потрясающим лучником; в «Секретном Море» Фиона тренируется с мастером-тренером по фехтованию и так далее. Процесс обучения является непрерывной массой удивления.

В изучении магии ничего подобного не было. Это оказалось настолько утомительно, насколько это вообще может быть возможно при изучении могущественных и таинственных сверхъестественных сил. Таким же образом, как глагол должен согласовываться с существительным, даже простейшее заклинание должно быть модифицировано, отлажено и наложено в соответствии со временем дня, фазой луны, намерением, целью и конкретными обстоятельствами его создания. Учитывались и сотни других факторов, которые были сведены в таблицы, графики и диаграммы, напечатанные микроскопическим шрифтом на огромных желтеющих страницах слоноподобного фолианта. И половина каждой страницы была занята сносками с перечислением исключений и особых случаев, которые также должны были быть заучены наизусть. Магия оказалась гораздо более шаткой конструкцией, чем Квентин мог себе представить.

Но было в этом и кое-что ещё, что-то за гранью практики и заучивания, нечто за пределами слов, нечто, не входящее в лекции Марча. Квентин чувствовал это, но не был способен об этом рассказать — было ещё что-то крайне необходимое, если вы собирались выпустить заклинание в окружающий мир. Как бы парень ни пытался обдумать это, он просто терялся в абстракциях. Нужно было что-то, вроде волеизъявления, концентрации с должной интенсивностью, ясного видения и, может быть, чуточку артистической горячности. Если заклинание сработает, значит, на инстинктивном уровне вы этого желали.

Квентин не мог объяснить как, но он знал, работает оно или нет. Он чувствовал единение произносимых слов и сотворяемых жестов с загадочным и волшебным субстратом Вселенной. Он ощущал это физически. Его пальцы теплели, и казалось, что они оставляют след в воздухе. Ощущалось сопротивление среды, как будто бы воздух вокруг становится вязким и давит в ответ на руки, на губы и даже на кончик языка. Его разум шипел в кофеинококаиновом угаре. Он находился в самом сердце грандиозной и могущественной системы. Он сам был этим сердцем. Когда все срабатывало как надо, он точно знал это. И ему это нравилось.

Теперь друзья Элиота вернулись с каникул, и он сидел вместе с ними за трапезами. Они были выделяющейся компанией, искренними, вечно совещающимися друг с другом и часто взрывающиеся приступами коллективного беспокойного смеха. Было ясно, они любят и ценят друг друга и явно не заинтересованы в большей части населения Брейкбиллс. Что-то в них стало другим, но что именно трудно сказать. Они не стали выглядеть лучше или умнее, чем кто-нибудь ещё. Просто казалось, что они знают, кто они есть, и не желают оглядываться на всех остальных, чтобы узнать чужое мнение.

Это мучительно напоминало Квентину о том, как Элиот оттолкнул его тотчас же, как в нём отпала необходимость. Но ведь были ещё девятнадцать других первокурсников, о которых можно было подумать. И всё-таки они не вели себя дико. Они были тихи и напряжены, оценивающе приглядывались друг к другу, будто бы пытались выяснить, — если он правильно догадался, — кто выиграет смертельный интеллектуальный поединок. Они сходились нечасто — они всегда были цивилизованы, но не слишком теплы. Они привыкли конкурировать и побеждать. Иными словами, они были похожи на Квентина, а Квентин не привык находиться среди людей, похожих на него.

Он сам, как и любой другой первокурсник Брейкбиллс немедленно стал одержим маленькой Элис, крошечным хрупким созданием, но вскоре стало очевидно, несмотря на то, что она на целый академический год движется впереди всех, она патологически застенчива до такой степени, что даже не было смысла пытаться с ней поговорить. Когда подходило время трапезы, на все вопросы она отвечала односложно монотонным шёпотом, упёршись взглядом в скатерть перед собой, будто её отягощали бесконечные потоки внутреннего стыда. Она избегала зрительного контакта и прятала лицо за волосами, ясно показывая, какое это для неё мучение — быть объектом внимания окружающих.

Квентин гадал, кто или что может убедить человека с такими удивительными талантами, что она должна бояться других людей. Он хотел сохранять конкурентный энтузиазм на должном уровне, но вместо этого чувствовал, что практически защищает её. Единственный раз, когда он видел её искренне счастливой, пребывающей в полном покое без вечной озабоченности собой, был тот момент, когда она успешно кинула гальку, которая пролетела через бассейн в фонтане и проскочила между ног каменной нимфы.

Жизнь в Брейкбиллс имела тайный, официальный и чуть ли не театральный характер. Во время приёма пищи формальности достигали таких высот, что могли бы сравниться с фетишизмом. Обед накрывался точно в шесть тридцать, опоздавшие лишались права сидеть на стуле и ели стоя. Профессорский состав сидел вместе со студентами за одним нескончаемым столом, накрытым скатертью необычайной белизны и сервированным тяжёлыми столовыми приборами из серебра, не соответствующими друг другу. Свет в помещении обеспечивался батальонами уродливых канделябров. Еда же, вопреки школьным традициям, была восхитительной, приготовленной по старомодным французским рецептам. Меню состояло из любимых блюд жителей средневековья, таких как говядина тушёная в вине и Лобстер Термидор. Первокурсникам выпала честь обслуживать остальных студентов в качестве официантов под строгим руководством старших, и только после того, как остальные закончат трапезу, они ели сами. Ученикам третьего и четвёртого курса разрешалось выпивать по бокалу вина за ужином; пятикурсникам (или же «Финнам», как их называли по необъяснимым причинам) разрешалось два бокала. Как это ни странно, но студентов четвёртого курса было всего лишь десять, вдвое меньше обычного, однако, никто не мог объяснить, с чем это связано. Спрашивать об этом было равносильно окончанию беседы.

Все это Квентин понял со скоростью команды моряков, выброшенных на дикие неизведанные острова и не имеющих выбора, кроме как выучить местный язык так быстро, как только возможно, или же быть сожранными теми, кто на нём говорит. Его первые два месяца в Брейкбиллс пролетели незаметно, и совсем скоро красные и золотые листья рассыпались по Морю, будто бы их разбросало невидимой метлой, — которая, возможно, на самом деле существовала? — и по бокам медлительных выстриженных из зелени животных Лабиринта, демонстрируя вспышки света.

Квентин посвящал по полчаса каждый день после занятий исследованию кампуса, гуляя по нему пешком. Одним ветряным днём он наткнулся на комнатный виноградник. Земля была разделена на ровные ряды, заросшие виноградными лозами, закреплёнными на ржавых проволоках в виде уродливых подсвечников. К тому времени, как Квентин нашёл это место, урожай уже был собран, а те плоды, что остались висеть на ветках, сморщились до состояния крошечных изюминок.

Чуть поодаль, в четверти мили от этого места, в лесу, в конце узкой тропинки, Квентин обнаружил маленькое поле, аккуратно разделённое на квадратики, отчего оно походило на лоскутное одеяло. Какие-то из искусно выполненных частей были покрыты травой, другие — камнями, третьи — песком. Оставшиеся же были заполнены водой или устланы почерневшим серебром.

Здесь не было ни ограды, ни стен, помечающих грань земель, а если и были, Квентин их не нашёл. Тут была лишь река, протекающая с одной стороны, и леса, окружающие это место с других. Профессорский состав, казалось, проводит непомерное количество времени, поддерживая чары, делающие школу невидимой и скрывающие её от посторонних глаз. Они постоянно прогуливались по периметру, изучая вещи, которые Квентин не понимал, и обращались друг к другу во время уроков, чтобы проконсультироваться.

ГЛАВА 5. СНЕГ

В один из вечеров, в конце октября, профессор Марч попросил Квентина задержаться после занятий по Практической Магии. На «ПМ», как все это называли, студенты тренировались накладывать настоящие заклинания. Им разрешалось отрабатывать только самые простые заклинания, да и те под пристальным наблюдением, но это было лучше, чем ничего. Маленькая награда в виде практики за все те океаны теории, в которых им приходилось маневрировать.

И эти манёвры не особо удавались Квентину. Занятия по ПМ проводились в кабинете, напоминающем химическую лабораторию в колледже — с устойчивыми столами из серого камня, столешницами, покрытыми непонятными застаревшими пятнами, большие и глубокие раковины. Воздух здесь был тяжёлым от постоянных чар и защитных заклинаний, установленных поколениями преподавателей Брейбиллза для защиты студентов от несчастных случаев и друг от друга. Пахло озоном.

Квентин посмотрел как его напарник по занятию — Сурендра — обработал руки белой пудрой (это была мука напополам с берёзовой золой), выписал в воздухе невидимые знаки свежевыструганной ивовой палочкой и мягко поднёс её к шарику (он назвал его Ракшас!), рассекая тот на две равные половинки с одного раза, с первой попытки. Когда Квентин поднёс ивовую палочку к своему шарику (парень назвал его Мартин), он лопнул с тихим хлопком — как перегоревшая лампочка — разбрасывая при этом вокруг себя осколки и пыль. Квентин выронил палочку и инстинктивно отвернулся, защищая глаза. Все остальные обернулись, чтобы посмотреть, что произошло. Атмосфера в классе по ПМ не была особенно дружелюбной.

Настроение у молодого человека было отвратительное, когда профессор Марч попросил его задержаться после занятий. Пока Марч разговаривал в холле, Квентин сидел на столе, болтая ногами, и думал. Его успокаивало, что Элис тоже попросили задержаться. Она сидела перед окном и мечтательно смотрела на неповоротливого Хадсона. Её шарик кружил вокруг головы как маленький ленивый спутник, иногда стукаясь о стекло, когда она прижималась к окну слишком близко. «Почему магия удавалась ей так легко?», задумался Квентин. «Или было ли это так просто, как казалось на первый взгляд?». Колдуотер не мог поверить, что она прилагала те же неимоверные усилия, что и он. Пенни тоже был здесь, как всегда бледный, напряжённый и круглолицый. Он был одет в униформу Брейкбиллс, но ему разрешили оставить его ирокез.

Профессор Марч вернулся вместе с профессором Ван дер Вег. Она не стала ходить вокруг да около.

— Мы попросили вас троих остаться после занятий, поскольку решили перевести вас на второй курс в следующем семестре. Вам придётся взять на себя дополнительную нагрузку и готовиться самостоятельно, если хотите сдать экзамены в декабре, а затем подтянуться до уровня второго курса, но, я думаю, вы справитесь. Я же права?

Она ободряюще взглянула на ребят. На самом деле это был не вопрос, она просто сообщила, что их ждёт. Квентин, Пенни и Элис беспокойно встретились взглядами и опять отвернулись. По опыту Квентин уже знал, что не стоит удивляться, когда его интеллектуальные способности переоценивают, а этот благосклонный по отношению к нему жест определённо затмил кошмар с распылённым шаром. Но Пенни с Элис отнеслись к этой идее довольно серьёзно. Привилегия проскочить год обучения в Брейкбиллс звучала как море работы, а он, в любом случае, не был уверен, что хотел этого.

— А почему? — спросил Пенни. — Почему вы хотите продвинуть нас вперёд? И вы собираетесь перевести кого-нибудь на первый курс, чтобы было место для нас?

В чем-то он был прав. Согласно негласному правилу Брейкбиллс, в каждом классе было ровно по двадцать студентов, не больше и не меньше.

— Разные студенты учатся с разной скоростью, Пенни, мы всего лишь хотим, чтобы все находились там, где им больше подходит. — Ответила она.

Дальнейших вопросов не возникло. Некоторое время спустя профессор Ван дер Вег приняла молчание за знак согласия.

— Раз так, — сказала она, — то я желаю вам всем удачи.

Эти слова бросили Квентина в новую и более мрачную часть его жизни в Брейкбиллс как раз тогда, когда он только-только начал приспосабливается и привыкать к старой. До этого он так старался притворяться таким же, как все остальные. Он блуждал по кампусу и убивал время с другими первогодками в гостиной первого курса. В ней была старенькая, но уютная комната с камином, комплектом поломанных диванов и кресел, и постыдно нелепые «образовательные» настольные игры. На самом деле, это были просто волшебные версии викторин типа «Счастливый случай», перекошенные и заляпанные, с недостающими важными частями поля, карточками с вопросами и фишками. Была даже старая контрабандная консоль для игр в шкафу и ещё более старый телевизор. Он покрывался помехами и выключался каждый раз, когда кто-либо пользовался магией в радиусе двухсот яр, что происходило практически постоянно.

Но это было раньше. Теперь все свободное время Квентин проводил за учёбой. Несмотря на то, что Элиот прилагал огромные усилия, объясняя парню, во что он ввязался, до этого Квентин всё равно представлял себе изучение магии весёлым путешествием сквозь секретный сад, где он радостно сорвёт тяжёлый фрукт с низких и удобных ветвей древа знаний. Теперь вместо этого Квентин каждый день после практических занятий шёл прямо в библиотеку, чтобы быстро закончить его обычную домашнюю работу, а затем, уже после обеда, вернуться сюда, на занятия с ожидавшим его наставником.

Его наставником была профессор Сандерленд, привлекательная молодая девушка, которая на экзамене попросила его рисовать карты. Она совсем не выглядела волшебницей: она была блондинкой, с ямочками и отвлекающими соблазнительными формами. В основном, профессор Сандерленд преподавала продвинутую магию на четвёртом и пятом курсе, и ей не хватало терпения для работы с новичками. Она без устали обучала Квентина жестам и заклинаниям, графикам и таблицам. Когда у него получалось сделать все идеально, это было только начало, и она просила его ещё раз совершить этюды Поппера номер семь и номер тринадцать, медленно, вперёд и назад, просто чтобы избавиться от сомнений. Её руки совершали движения, глядя на которые, Квентин даже не мог представить себе, что сможет сделать нечто подобное. Было бы удивительно, не влюбись парень по уши в профессора Сандерленд.

Ему казалось, что он предаёт Джулию. Но ведь он ей ничем не обязан? Хотя её это, похоже, совсем не волновало. А профессор Сандерленд была здесь. Парню нужен был кто-нибудь, кто был бы частью его нового мира. А Джулия свой шанс упустила.

Квентин проводил много времени вместе с Элис и Пенни. В Брейкбиллс для первокурсников был строгий комендантский час в одиннадцать часов вечера, однако, с их дополнительными нагрузками, троице необходимо было найти способ обойти данное правило. К счастью, был один небольшой кабинет в студенческом крыле, который, опираясь на все законы Брейбиллс, позволял профессорскому составу находиться там, освобождая их от любого контролирующего заклинания, используемого для обеспечения комендантского часа. Вероятно, они оставили его намеренно, как лазейку для подобных ситуаций.

Кабинет представлял собой остатки пространства — затхлое помещение трапециевидной формы с недостаточным количеством окон — однако в комнате стоял диван, стол и несколько стульев. Профессора никогда не проверяли её после отбоя, поэтому туда отправлялись Квентин, Элис и Пенни, когда остальные студенты первого курса ложились спать.

Они были как небольшое странное племя: Элис сидела, сгорбившись, на столе; Квентин развалился на диване; Пенни же наворачивал круги по комнате, или же, скрестив ноги, сидел на полу. Ненавистные книги Поппер были заколдованы: когда по ним занимаешься, то они сообщали, допустил ли ты ошибку или нет, путём изменения цвета на зелёный (хорошо) и красный (плохо). Правда, ужасно раздражало, что они не указывали, где именно ты допустил ошибку.

Но Элис всегда знала, где ты ошибся. Из них троих она была настоящим вундеркиндом со сверхъестественно гибкими руками и запястьями, обладающим невообразимой памятью. Когда дело доходило до языков, она была всеядна и ненасытна. Пока её однокурсники тонули в мелководьях среднестатистического английского, она уже вовсю была погружена в арабский, арамейский, старонидерландский и старославянский. Она все ещё была ужасно тихой, но поздние вечера, которые она проводила в обществе Пенни и Квентина в той комнатушке, стирали всю её сдержанность, ибо им приходилось обмениваться своими записями и мнениями с оставшимися двумя людьми.

Иногда она даже показывала им своё чувство юмора, хотя чаще всего шутила она на Старославянском.

Пенни же в этом плане вообще был потерян. У него совсем не было чувства юмора. Он тренировался самостоятельно, шептал, показывал знаки своими бледными руками и махал ими перед массивным зеркалом, выполненном в стиле барокко и опирающимся на стену. На зеркале были старые, почти развеявшиеся, всеми забытые чары, поэтому отражение Пенни иногда изменялось на пейзаж, состоящий из зелёной холмистой долины без намёка на деревья или гладкий травяной ковёр, пролегающий под покрытым облаками небом. Это было похоже на телевизор с плохо установленной кабельной антенной, и поэтому на экране появлялась блуждающая картинка из других, далёких миров. Вместо того чтобы делать перерыв, Пенни всего лишь тихо и безмятежно ждал, пока изображение поменяется обратно. Если честно, зеркало действовало Квентину на нервы, будто бы нечто ужасное собиралось прогуляться по вершинам этих холмов, или же было захоронено под ними.

— Мне интересно, где это место, — сказала Элис, — в реальности.

— Без понятия, — в ответ послышался голос Квентина. — Возможно, это в Филлори.

— Ты можешь оказаться там, пройдя сквозь стекло. В книгах, обычно, это так и работает.

— Это было бы здорово. Только подумай: мы могли бы пройти туда, чтобы учиться в течение месяца, а потом вернуться. Это было бы нашим тузом в рукаве.

— Только не говори, что ты собираешься попасть в Филлори, чтобы получить ещё больше домашней работы, — проговорила Элис.

— Ибо это будет самая грустная вещь, которую я когда-либо слышал.

— Ребят, нельзя ли немного потише? — попросил Пенни, для панка он был невероятным занудой.

Зима, непроглядная и ужасно морозная, опустилась на Долину реки Гудзон. Фонтаны промёрзли, лабиринт же покрылся белыми хлопьями, лишь фигуры в форме зверей, сбросив с себя снег, стояли и, сгорбившись, дрожали от холода. Квентин, Элис и Пенни оказались отвергнутыми своими однокурсниками, которые были поглощены завистью, а у Квентина не было ни времени, ни сил обращать на это внимание. За время пребывания в Брейкбиллс, они были друг для друга собственным клубом, отличным от закрытого университетского. Квентин вновь раскрыл в себе тягу к работе. Однако это была не совсем та жажда знаний, которая заставляла бы его идти дальше или же разуверить профессора Фон дер Вега в том, что Квентину надлежит перейти на второй курс.

В основном, это было очень знакомое ему, порочное удовлетворение от скучного и изнурительного труда, похожее на мазохистское удовольствие, позволявшее ему наловчиться с жонглёрским трюком Миллс Месс или карточной тасовке фаро, Вольту Шарле или математическому анализу.

Несколько старших студентов сжалились над теми, кто усердно готовился к экзаменам. Они приняли их в качестве талисмана, как если бы класс детсадовцев усыновила бы семья песчаных крыс. Они подстрекали их и приносили им еду и содовые после отбоя. Даже Элиот снизошёл до того, что пришёл к ним и принёс с собой набор незаконных талисманов и амулетов, которые помогали оставаться бодрыми и читать быстрее, чем обычно, хотя сложно было сказать наверняка, работают они или нет. Он сказал, что достал их у захудалого странствующего торговца, который появлялся в Брейкбиллс один или два раза в год на старой станции, покрытой деревянными панелями и заваленной хламом.

Декабрь скользнул по тихим дорожкам, по бессонным мечтам о бесконечной тяжёлой работе. Эта работа потеряла любой смысл, который когда-то был в неё заложен. Даже занятия Квентина с профессором Сандерленд потеряли свой запал. Он часто ловил себя на том, что смотрит на сияние чуть выше её такой желанной, которую так и хотелось потрогать, груди, когда он понимал, что ему следует посвятить себя гораздо более техническим вопросам, таким как положение своего большого пальца руки.

Его увлечение скатилось с захватывающего до унылого, как будто он перешёл от первой влюблённости, полной смущения, в последнюю стадию ностальгии бывшего любовника без каких-либо временных облегчений от тягостей отношений.

Сейчас он был погружён в лекцию профессора Марча на заднем ряду аудитории, чувствуя себя выше остальных студентов своего курса, которые были лишь на этюде Поппер номер семнадцать, тогда как он уже давно достиг невероятных высот, а именно — этюда номер пятьдесят один, и наблюдал за остальными, как за крошечными созданиями под его, все ещё взбирающимися на вершину ногами. Он начинал ненавидеть ту деформированную комнату, где он, Элис и Пенни проводили их усердные тренировки поздними вечерами. Он ненавидел горький привкус горелого кофе, который они пили, до такой степени, что он уже готов был попробовать растворимый кофе, который приносил Пенни в качестве альтернативы. Он признал в себе раздражённого, неприятного, несчастного человека, которым стал: парень выглядел странно, будто бы Квентин думал о своём возвращении в Бруклин.

Квентин не всегда занимался в трапециевидной комнате. По выходным он мог работать везде, где хотел, по крайней мере, днём. В основном, он оставался в своей комнате, но иногда взбирался по длинной винтовой лестнице в обсерваторию Брейкбллс, старомодное сооружение на вершине одной из башен. В обсерватории находился огромный телескоп производства конца девятнадцатого века размером с телефонный столб, выглядывавший из потускневшего медного купола обсерватории. Кто-то явно обожал этот антиквариат, потому что его изысканно сложные механизмы были всегда смазаны и отполированы до блеска.

Молодой человек любил читать в обсерватории. Там было тепло и малолюдно: она довольно высоко находилась, да и телескоп днём — штука бесполезная. Обычно этого было достаточно для того, чтобы обеспечить ему день осеннего одиночества. Но в одну из ноябрьских суббот он обнаружил, что не только ему нравится проводить здесь время. Когда Квентин поднялся по лестнице, дверь была уже открыта. Он заглянул в круглую, янтарно-освещённую комнату.

Он словно оказался в другом мире, попал на другую планету, очень похожую на его собственную, но изменённую. Вторгшимся был Элиот. Он стоял на коленях, будто молился, перед старым оранжевым креслом с разорванной обивкой, в центре круглого следа, тянущегося от телескопа. Квентину всегда было любопытно, почему кто-то заморочился притащить сюда кресло — это было явно сделано с помощью магии, так как оно не прошло бы ни через дверь, ни через окно.

Элиот был не один. В кресле кто-то сидел. Угол обзора был не очень, но Квентин подумал, что это один из второкурсников, заурядный гладкощёкий парень с прямыми волосами цвета ржавчины. Квентин едва знал его. Должно быть, его зовут Эрик.

— Нет, — сказал Эрик, затем повторил жёстче, — Нет! И речи быть не может!

Он улыбался. Элиот попытался встать, но Эрик не позволил, игриво давя на его плечи, причём он не был особо физически крепким. Влияние, которое он оказывал на Элиота, было отнюдь не физическим.

— Ты знаешь правила, — сказал он, словно ребёнку.

— Ну, пожалуйста? Только в этот раз? — Квентин никогда не слышал, чтобы Элиот так умоляюще просил. — Пожалуйста? — Квентин такого не ожидал.

— Нет и все! — Эрик дотронулся пальцем до бледного носа Элиота. — Нет, пока не выполнишь все свои обязанности. Все до единой. И сними эту дурацкую рубашку, она жалкая. — Квентин понял, что в данную игру эти двое уже играли. Он наблюдал за чем-то очень личным.

— Хорошо, — обидчиво сказал Элиот и пробормотал, — Нормально все с этой рубашкой. — Эрик одним взглядом заставил его замолчать. Вместо слов он просто плюнул на рубашку Элиота, оставляя белое пятно на воротнике. Квентин заметил, что Эрик сам испугался, что зашёл слишком далеко. Кресло ему немного мешало, но он увидел, как Элиот возился с пряжкой на ремне Эрика, потом с его ширинкой, а потом дёрнул вниз его штаны, обнажая тонкие, бледные бедра.

— Осторожнее, — предупредил Эрик, — Дрянной мальчишка, ты знаешь правила.

Квентин не смог бы объяснить, почему подождал ещё минуту, прежде чем спуститься вниз по лестнице обратно в свой спокойный, предсказуемый, домашний мир, но он не мог перестать наблюдать. Он смотрел прямо на возбуждённый агрегат Элиота. Как он мог не знать об этом? Ему стало любопытно, может, для Элиота было обычным делом приласкать кого-то из парней, а потом выбросить за ненадобностью, когда они переставали делать то, что он хотел. И действительно ли ему нужно было скрываться в Брейкбиллс? С какой-то стороны, Квентину было обидно — если Элиоту было нужно это, почему он не пришёл к нему? Но, хотя он и жаждал внимания Элиота, он не был уверен, что смог бы пройти через такое. Лучше все оставить как есть. Элиот не простил бы отказа.

Открывшаяся Квентину сцена, в которой Элиот разглядывал своё «задание» с отчаянным голодом в глазах, была чем-то невообразимым для юноши. Он был в поле зрения Элиота, но тот не смотрел на него.

Квентин решил почитать где-нибудь ещё.

Он закончил первый том «Практических упражнений для юных волшебников» Амелии Поппер в ночь перед экзаменом. Парень осторожно закрыл книгу и минуту сидел, уставившись на обложку. У него дрожали руки и кружилась голова, а тело казалось неестественно тяжёлым. Он не мог оставаться на месте, но был слишком возбуждён, чтобы идти спать. Квентин заставил себя подняться с дивана и решил пойти прогуляться.

К его удивлению, Элис предложила пойти с ним. Пенни же просто уставился на зелёный, пасмурный пейзаж в зеркале, ожидая, когда в отражении появится его бледное лицо, чтобы продолжить практиковаться. Он даже не заметил, как ребята ушли.

Квентин думал пройтись через Лабиринт и заснеженное море к его внешнему краю, оглянуться на молчаливый громадный Дом и поразмыслить, почему все перестало быть таким забавным, каким могло бы быть. Он хотел успокоиться, чтобы уснуть. Он думал, что в компании Элис сможет сделать это так же, как и в одиночку. Молодой человек направился к высоким французским дверям, которые вели на заднюю террасу.

— Не сюда, — сказала Элис.

Она объяснила, что в эти часы двери были запрограммированы так, что если кто-то из студентов попытается нарушить комендантский час, в спальне преподавателей раздастся тревога, поэтому она повела его к боковой двери, которую он никогда раньше не видел. Дверь была скрыта гобеленом и вела к заснеженной ограде. Они протиснулись сквозь неё в леденящую темноту.

Элис упрямо семенила за Квентином, несмотря на то, что её ноги были короче на добрых восемь дюймов. Вместе они шли по Лабиринту, освещаемому лунным светом, пока не вышли к замёрзшему Морю. Они утопали по колено в снегу, и во время ходьбы он рассыпался впереди маленькими хлопьями.

— Я прихожу сюда каждую ночь, — сказала Элис, нарушая молчание.

Задумавшись, Квентин почти забыл, что она была здесь.

— Каждую ночь? — глупо переспросил он. — На самом деле? Зачем?

— Просто… понимаешь, — она вздохнула. В лунном свете её дыхание походило на белый дымок. — Чтобы освободить свою голову. В башне для девочек иногда становится так шумно. Невозможно думать. А здесь тихо.

Странно насколько просто было ощущать себя наедине с Элис, по обыкновению замкнутой.

— Здесь холодно. Как думаешь, они знают, что ты нарушил комендантский час?

— Разумеется, Фогг знает в любом случае.

— Так если он знает, зачем же беспокоиться.

— Зачем беспокоиться о том, что мы вошли в боковую дверь? — Море казалось гладким чистым полотном, расстилающимся вокруг них, стянутым по углам. Кроме нескольких оленей и диких индеек в окрестностях не было никого с прошлого снегопада.

— Я не думаю, что он сильно беспокоится о нашем уходе. Но он ценит то, что мы совершили усилие.

Они добрались до края огромного полотна, обернулись назад и посмотрели на Дом. Светился один огонёк на нижнем этаже в спальне учителя. Раздалось уханье совы. Подёрнутая дымкой луна подсвечивала белые облака над контуром крыши. Это зрелище походило на непоколебимый снежный шар.

Квентину вдруг пришло воспоминание из книг Филлори: отрывок из «Мира в Стенах», когда Мартин и Фиона пробирались сквозь замёрзший лес в поисках деревьев, что заколдовала Хранительница; каждое из этих деревьев имело тикающие часы, встроенные в ствол. Хранительница была странным образцом злодея, так как она редко совершала нечто действительно злобное, или никто не видел, чтобы она подобное совершала. Она обычно проносилась вдали с книгой в одной руке и тонкой работы хронометром в другой; иногда она управляла ужасающей часовой золочёной повозкой, которая громко тикала, когда мчалась в полную мощь. Она всегда носила вуаль, закрывающую её лицо. Где бы она ни проезжала, она везде высаживала свои фирменные часовые деревья.

Квентин поймал себя на том, что прислушивается к тиканью, хотя вокруг не раздавалось ни звука, кроме редкого морозного треска из глубины леса, о происхождении которого можно было только догадываться.

— Это то место, откуда я пришёл сюда в первый раз, — сказал он. — Летом. Я даже не знал, что это был Брейкбиллз. Я думал, что попал в Филлори.

Элис рассмеялась весело и удивлённо. Квентин даже не предполагал, что это может быть настолько смешно.

— Извини, — сказала она. — Боже, я так любила эти книги, когда была маленькой.

— Так откуда ты сюда пришла?

— Оттуда, — она указала на другой, с виду идентичный участок с деревьями. — Но я попала сюда не как ты. Я имею в виду сквозь портал.

Квентин подумал, что они должны были иметь какой-то особенный экстра-магический вид транспортировки для Безупречной Элис. Хотя было сложно ей завидовать. Фантомная застава, возможно, огненная колесница, управляемая фестралами.

— Когда я оказалась здесь, я пришла сюда пешком? Мне не было отправлено Приглашение? — Она бросалась вопросами с чрезмерной небрежностью, но её голос неожиданно стал дрожать. — У меня был брат, который попал сюда. Я тоже всегда этого хотела, но мне никогда не отправляли Приглашение. Спустя некоторое время мне уже не позволял возраст, поэтому я убежала. Я ждала и ждала Приглашения, но оно так и не пришло. Я знаю, что я уже пропустила первый год. Я на год старше тебя, ну ты знаешь.

Он не знал. Она выглядела младше.

— Поэтому я села на автобус из Эрбаны до Поукипзи, затем взяла оттуда такси так далеко, насколько я могла себе позволить. Ты когда-нибудь замечал, что здесь нет проезжей части? И никаких дорог. Ближайшая — это государственное шоссе. — Это была самая длинная речь, какую только Квентин когда-либо слышал от Элис. — Я сказала, чтобы они высадили меня на обочине, в полной глуши. Мне пришлось идти последние пять миль. Я потерялась. Осталась спать в лесу.

— Ты спала в лесу? Прямо на земле?

— Я знаю, мне надо было взять палатку. Или что-то подобное. Не знаю, о чём я думала, я была в истерике.

— А как же твой брат? Он не мог впустить тебя?

— Он умер.

Она сказала об этом безэмоционально, исключительно информативно, но это привело Квентина в замешательство. Он никогда бы не мог подумать, что у Элис был родной брат, к тому же ещё и мёртвый. Или, что она, когда-либо, вела не магическую, а какую-то другую жизнь.

— Элис, — сказал он, — Это не имеет никакого смысла. Ты же осознаёшь, что ты самый умный человек в нашем классе?

В ответ на комплимент она только пожала плечами, усиленно вглядываясь в сторону Дома.

— И ты просто пришла? Что они сделали?

— Они не могли поверить. Обычно никто не может самостоятельно найти Дом. Они подумали, что тут какая-то ошибка, но, очевидно, дело в старинной магии, а здесь её полно. Все это место окутано волшебством, и если произнести правильные заклинания, то магия загорится как лесной пожар. Они, наверное, подумали, что я бездомная. У меня были ветки в волосах. И я проплакала всю ночь. Профессору Ван Дер Вег стало меня жалко. Она напоила меня кофе и позволила пройти вступительный экзамен самостоятельно. Фогг не хотел меня принимать, но она его заставила.

— И ты сдала.

Она снова пожала плечами.

— И всё равно не понимаю, — сказал Квентин. — Почему тебе не пригласили так же, как остальных?

Она не ответила, просто злобно уставилась на луну, спрятавшуюся за облаками. На её щеках блестели слёзы. До него дошло, что он случайно облёк в слова важный вопрос о присутствии Элис в Брэйкбиллс. Он внезапно понял, что не только он один чувствует себя здесь одиноким и не в своей тарелке. Ему не нужно было соревноваться с Элис. Она была не из тех людей, которые добиваются успеха, чтобы другим меньше досталось. Она была личностью с чувствами и надеждами, своей историей и своими ночными кошмарами. И она была такой же запутавшейся, как и Квентин.

Они стояли в тени гигантской ели, что в темноте казалась косматым серо-синим чудовищем, плачущим снегом. Это зрелище напомнило Квентину о Рождестве, и он вдруг понял, что они его пропустили. Здесь, в Брэйкбиллс, парень потерял счёт времени.

Настоящее Рождество было целых два месяца назад, а он даже не заметил. Его родители что-то об этом говорили, но он и внимания не обратил. Забавно, как некоторые вещи перестали иметь для него значение. Ему стало интересно, чем на каникулах занимались Джеймс и Джулия. Когда-то они собирались все вместе отправиться в Лэйк-Плэйсид. У её родителей там домик.

А что сейчас важно? Снег падал все сильнее, снежинки оставались у него в ресницах. Что вообще было в мире настолько важным и стоящим всех этих затрат? Зачем они это делали? Власть, предположил он, или знания. Но это было до нелепого расплывчато. А ответ должен быть простым. Просто пока Квентин ещё не мог его назвать.

Элис, стоящая рядом с ним, начала мёрзнуть. Она обхватила себя руками.

— Ну, я рад, что ты сейчас здесь, а как ты сюда попала — мне всё равно, — неловко произнёс Квентин. — Мы все тебе рады.

Он опустил руку на её сутулые плечи. Она не прижалась к нему, и вообще не выглядела, будто ей это приятно, однако, её и не вырвало, а этого Квентин опасался.

— Пошли, нужно вернуться, пока Фогг не взбесился. А завтра у нас контрольная. Тебе надо бы отдохнуть, чтобы сполна ей насладиться.

На следующий день они сдавали экзамен, в понедельник, третья неделя декабря. Сначала, два часа они писали эссе, а потом были два часа практических заданий. Заклинаний они особо не читали. В основном Квентин сидел в пустой комнате, пока три преподавателя, два из Брейбиллс и один из другого отделения (у неё был немецкий акцент, возможно, она была из Швейцарии), слушали, как он пересказывает магические формулы на среднеанглийском языке[2] и определяет их формы. Ещё он пытался изобразить идеальные круги разных размеров в воздухе, в разных направлениях, разными пальцами, пока снаружи все так же бесшумно падал снег. Происходящее было разочаровывающим.

Результаты экзамена, написанные на тонкой бумаге кремового цвета, похожие на свадебные приглашения, были просунуты под двери их спален следующим утром. Квентин сдал, Элис сдала, а Пенни экзамен завалил.

ГЛАВА 6. ИСЧЕЗНУВШИЙ МАЛЬЧИК

Брейкбиллс опустел за последние две недели декабря. Квентин боялся поездки домой, пока не понял, что страшил его не сам дом. Он боялся, что после поездки туда его не пустят назад. Он никогда больше не найдет дорогу в Брейкбиллс: потайная дверь в саду будет закрыта, ее очертания навсегда потеряются среди виноградных лоз и каменной кладки, и парень застрянет в реальном мире.

В конце концов, он поехал домой на пять дней. На мгновение, когда Квентин поднимался по ступеням, он уловил старый, хорошо знакомый аромат дома, готовящегося обеда, краски, восточных ковров и пыли. Стоило ему увидеть взволнованную материнскую улыбку и услышать хорошие шутки отца, он снова стал тем человеком, которым был когда-то. В нём проснулся маленький ребенок, каким он все еще оставался в глубине своей души. Он поддался старой иллюзии, что отъезд был неверным решением, что здесь была его настоящая жизнь.

Но очарование вскоре прошло. Колдуотер не мог сбиться с пути. Кое-что в родительском доме было невыносимо для Квентина. Как мог он после изогнутой, похожей на башню комнаты в Брейкбиллс вернуться назад в эту тусклую, старую спальню с осыпающейся штукатуркой и железной решёткой на окне в Бруклине? Ему было нечего сказать своим благонамеренным, по-вежливому любопытным родителям. Их внимание и пренебрежение были в равной степени невыносимыми. Его мир стал сложным, интересным и магическим. Их — был обыденный и домашний. Они не понимали, что их мир был не единственным, и никогда не смогли бы это понять.

Он приехал домой в четверг, в пятницу написал Джеймсу, а в субботу встретился с ним и Джулией на заброшенной лодке, спущенной на воду в Гованусе. Трудно сказать, почему они любили это место, кроме того, что оно находилось на одинаковом расстоянии от их домов и было довольно укромным: с одной стороны тупик, врезавшийся в канал, поэтому нужно было перелезть через металлическое препятствие, чтобы добраться до него. Там была спокойная тишина, которая присутствует рядом с водоёмом, несмотря на то, что вода там может быть застойной и противной. Там были бетонные балки, на которых можно было посидеть, пока ты кидаешь камешки в вязкую воду Говануса. Выгоревший деревянный склад с изогнутыми окнами виднелся на противоположном берегу. Чьё-то будущее шикарное владение.

Здорово было снова увидеть Джеймса и Джулию, но гораздо лучше было увидеть себя, видящим их, и понять, как сильно изменился сам. Брейкбиллс спас его. Он уже не был тем апатичным мудаком, как раньше, не был тенью Джеймса и нежелательным поклонником Джулии. Когда он и Джеймс обменялись грубоватыми приветствиями и формальными объятьями, Квентин не почувствовал того уважения к Джеймсу, что ощущал прежде. Когда он увидел Джулию, он попытался отыскать в себе ту старую любовь, что он чувствовал когда-то. Но она ушла. И хотя рана затянулась, тупая боль продолжала терзать душу. Квентину и в голову не пришло, что друзья могут быть не рады его видеть. Молодой человек знал, что уехал внезапно, без объяснения, но он не имел ни малейшего представления о том, какие страдания им причинил. Они сели все вместе, рядышком, всматриваясь в воду, и Квентин начал весёлый рассказ про неизвестное образовательное учреждение, которое он по какой-то причине посещал. Не раскрывая расписания, Квентин подробно остановился на архитектуре. Джеймс и Джулия прижались друг к другу, спасаясь от мартовского холода (в Бруклине был март) как стареющая женатая парочка на скамейке в парке. Джеймс, в свою очередь, быстро рассказал про проекты, выпускной, учителей, о которых Квентин и не вспоминал последние шесть месяцев. Удивительно было, что все эти вещи до сих пор происходили, и что Джеймс так заботился о них, не видя, как все изменилось. Как только магия стала реальностью, все остальное показалось Квентину ничтожным.

И Джулия. Что-то произошло с той нежной веснушчатой Джулией, пока его не было. Было ли это оттого, что он больше не любил её? Видел ли он её так явно первый раз? Но нет, сейчас её волосы отросли, они стали прямыми и гладкими — она что-то сделала с ними, чтобы убрать волнистость — под глазами виднелись синяки, чего никогда не было раньше. Когда-то она курила только на вечеринках, а сейчас, выкуривала сигарету за сигаретой, засовывая окурки в полую стальную решётку. Даже Джеймс выглядел расстроенным, напряжённым и пытающимся защитить её. Она холодно посмотрела на них, расправляя юбку на своих голых коленях. В конце концов, Квентин не смог бы с уверенностью сказать, говорила ли Джулия в тот вечер.

Тем же вечером, уже скучая по волшебному миру, что он покинул, Квентин быстренько просмотрел свои книги в поисках романа Филлори и лёг спать только в три часа после прочтения «Летающего Леса», одной из самых несущественных и наименее интересных частей в серии. Книга повествовала о Руперте, бестолковом и беспомощном брате Чатвина, и о прекрасной, похожей на принцессу, Фионе, нашедших дорогу в Филлори по ветвям любимого дерева Руперта. Весь роман они искали источник тикающего звука, что мешал спать их другу — Серу Хотспотсу (он леопард с чрезвычайно острым слухом).

Виновной всему оказалась компания гномов, которые выдолбили в скале отверстие и встроили в него часы (Квентин никогда не замечал, как одержим был Пловер часами). В конце приветливый гигант помог Руперту и Фионе закопать часы своей огромной мотыгой, заглушив их ужасающий тикающий звук, успокоив, тем самым, сера Хотспотса. Затем к королевской резиденции, Замку Вайтспая, они пристроили элегантный, хитро сконструированный гигантский механизм часов. Задетая ветряными мельницами спусковая пружина под замком сработала и начала медленно вращать его башни.

Теперь, когда он учился в Брейкбилс и знал кое-что о настоящей магии, он мог читать Пловера более критически. Он хотел узнать технические детали сотворения заклинаний. И почему гномы построили те гигантские часы в первую очередь? И развязка, а особенно финал, совсем не поразила его, слишком уж напомнила «Сердце-обличитель». Ничто не остаётся похороненным навсегда. И где летающий лес из «Летающего Леса»? Где Эмбер и Амбер, величественные овны-близнецы, которые патрулировали Филлори и поддерживали там порядок? Хотя они редко показывались до того, как Чатвины уже уладили все без них. Их реальная роль, по-видимому, состояла лишь в том, чтобы убедиться, что Чатвины не злоупотребляют гостеприимством. Это ведь были Эмбер и Амбер, те, кто высылали их из Англии в конце каждой книги. Это была наименее любимая вещь Квентина в серии. Почему просто нельзя было позволить им остаться? Было бы это настолько плохо?

Очевидно, что Кристофер Пловер не знал ничего о реальной магии. Да он даже настоящим англичанином не был: согласно краткой биографии на форзаце, он был американцем, который нажил состояние на торговле в двадцатых годах прошлого века и после этого переехал в Корнуолл прямо перед обвалом фондового рынка. Убеждённый холостяк, он, что называется, влюбился в Англию, и даже своё имя стал произносить на английский манер («Плауе»), и зажил настоящим помещиком в своём огромном доме с большим количеством прислуги. (Только американский англофил мог создать такой абсолютно английский мир, даже более английский, чем Англия, как Филлори). Легенда гласит, что его соседями была семья Чатвинов. Пловер всегда заявлял, что дети Чатвинов приходили к нему в гости и рассказывали о своих приключениях в Филлори, а он просто записывал их истории

Но реальная загадка «Летающего Леса», бесконечно анализировавшаяся ревностными фанатами и трущобными академиками, гнездилась на нескольких последних страницах. Разобравшись с тикающей проблемкой, Руперт и Фиона приступают к праздничному застолью с сэром Хотспотсом и его семьёй, включая нарядную невесту-леопарда и огромное количество неразличимо очаровательных детишек-леопардов, когда должен появится Мартин, старший ребёнок Чатвинов, первым открывший Филлори в Мире Стен, две книги тому назад.

Сейчас Мартину тринадцать лет, он созревший подросток, даже слишком взрослый для приключений в Филлори. В ранних книгах он обладал переменчивым характером, чьё настроение колебалось от добродушно-весёлого до депрессивного в один миг. В «Летающем Лесу» он находился в депрессивной фазе. Вскоре после своего появления ввязывается в драку с младшим, более надёжным и солнечным Рупертом. И за этим следуют очень английские вопли и борьба. Клан Хотспотсов наблюдает за процессом с весёлым леопардовым задором. Вырвавшись, с оторванной пуговицей и всколоченной рубашкой, Мартин орет на своего брата и сестру, что это он открыл Филлори, а значит, это он должен был пережить приключения, а не они. И ещё, это нечестно, что после всего пережитого, они должны постоянно отправляться обратно домой. Он был героем в Филлори и пустым местом дома. Фиона холодно ему говорит, чтобы он не вёл себя как ребёнок, и Мартин скрывается в Тёмном Лесу, роняя скупые английские слезы.

И затем… он никогда больше не возвращается. Филлори поглощает его целиком. Мартин отсутствует в следующих двух книгах — «Секретное море» и, последняя в серии, «Блуждающая дюна» — и хотя его брат и сестра прилагали все усилия, чтобы выследить его, они никогда не смогли найти Мартина снова. (Теперь это заставляло Квентина задуматься о бедном брате Элис). Как и многие фанаты, Квентин предполагал, что Пловер собирался вернуть Мартина, раскаявшегося и одумавшегося, в последней книге серии, но Пловер внезапно умер в пятьдесят, когда «Блуждающая дюна» была только рукописью, и в его бумагах не нашли ничего, намекающего на разгадку. Это была неразрешимая литературная тайна, как незаконченная диккенсовская «Тайна Эдвина Друда». Мартин навсегда останется мальчиком, который исчез в Филлори и не вернулся.

Квентин думал, что ответ может быть в книге, которая была у него так недолго, в «Магах», но она давно исчезла. Он перевернул Дом вверх дном и допросил каждого в нём, и к этому времени уже сдался. Кто-то в Брейкбиллс, должно быть, забрал её или убрал, или уже потерял. Но кто и зачем? А может, книга даже не была реальной.

В то воскресенье Квентин проснулся рано утром в боевом настроении. Он был на своём месте. Он находился в самой гуще своей новой жизни. Испытывая самый минимально необходимый уровень вины, он принялся выдумывать нагромождения лжи для своих родителей: богатый сосед по комнате, лыжное шале в Нью — Гемпшире, я знаю, что сообщаю в последний момент, но можно? Ещё больше лжи, но что поделаешь, это единственное возможное, если ты тайный маг-подросток. Он быстро собрал вещи — большую часть все равно оставляет в школе — и всего через полчаса уже шагал по улицам Бруклина. Парень шёл прямо к старому общественному саду, и прошёлся по самой широкой его части.

Он остановился у задней ограды, глядя сквозь неё на ржавую игровую площадку в соседском дворе. Как все здесь может быть таким маленьким? Он помнил сад практически лесом, но сейчас все выглядело тоненьким и тощим. Несколько минут он бродил вокруг завалов, вырванных сорняков и старых тыкв, замороженных на стадии гниения, туда — обратно, становясь все более нервным и смущённым. Что он делал в прошлый раз? Нужна ли ему книга? Наверняка, он что-то забыл, вот только он не мог вспомнить, что. Магия не сработала. Он попытался повторить свои шаги точно. Может быть, это неправильное время дня.

Квентин отправился поесть пиццы и обдумать сложившееся положение, молясь, чтобы никто из тех, кто его знает, не увидел его там в тот момент, когда он уже должен находиться на пути к Маунт Алиби, Нью-Гемпшир. Он не знал что делать. Трюк не работал. Это был настоящий провал. Он сидел в кабинке вместе со своими сумками, глядя на свои отражения в зеркалах — и почему во всех пиццериях зеркальные стены? — и читая бесплатный полицейский бюллетень Парк Слоуп. Стены отражали друг друга, зеркало напротив зеркала, превращаясь в бесконечный тоннель. Пока он сидел там, длинная, узкая, наполненная комната поменялась вокруг него, а он и не заметил. Зеркала потемнели, свет переменился, голая плитка стала полированным паркетом, и когда он поднял голову от бумаги и откусил ещё кусочек от пиццы, оказалось, что он сидит в младшей гостиной Брейкбиллс.

Внезапно, без какой-либо шумихи и церемоний, Квентин и Элис стали второкурсниками.

Классы встречались в полукруглой комнате, находившейся в дальней части здания. В комнате, где происходило все, было светло, но до ужаса холодно — оконные стекла были покрыты коркой льда. По утрам они занимались с профессором Петитпойдс, пожилой странноватой гаитянкой в смешной остроконечной шляпе, которая заставила их обращаться к ней «Ведьма» или «Профессор». Когда кто-то задавал ей вопрос, она говорила: «Это никому не навредит. Делай, что хочешь».

Но когда дело доходило до практической магии, её узловатые пальцы работали искуснее, чем у профессора Сандерлэнд. По вечерам же у них были занятия с профессором Хеклером, длинноволосым, высоким (почти в семь футов высотой!) немцем с небольшой щетиной.

Никто не торопился принимать новичков, что сразу же превратило Квентина и Элис в класс из двух человек: весь первый курс был обижен на них, а второму курсу было все равно, поэтому они просто их игнорировали. Элис больше не была звездой программы, тем более, у второго курса были свои звёзды: например, громкая, крикливая, широкоплечая Аманда Орлофф со светло-русыми волосами. Именно её преподаватели постоянно вызывали для демонстрации различных техник. Она, будучи дочерью генерала, колдовала быстрыми, резкими, пугающе уверенными движениями массивных рук, словно пыталась собрать кубик Рубика. Аманда будто выкручивала магию из воздуха своими толстыми пальцами.

Почти все студенты считали ребят друзьями, многие даже предполагали, что они встречаются, и это было довольно забавным — такие отношения между ними даже не успели бы сформироваться. Однако теперь, после вечернего признания Элис, им было проще общаться друг с другом. После того, как она рассказала ему о своём болезненном прибытии в Брейкбиллс, девушка словно стала более раскованной и перестала казаться такой хрупкой, после чего Квентин осмелел и позволил себе иногда даже шутить. Честно говоря, Элис тоже не была ангелом и могла постоять за себя. Он не мог сказать точно, были ли они друзьями, но общаться с ней стало определённо проще.

Однажды воскресным вечером, устав от того, что его избегают, Квентин нашёл Сурендру, своего старого партнёра по лабораторной работе, и вытащил его на улицу. Они бесцельно слонялись по лабиринту, явно не чувствуя никакой радости от этой прогулки. Солнце, конечно, светило, но даже с ним на улице было безумно холодно. Живая изгородь была покрыта льдом, а в тёмных уголках лабиринта все ещё лежал снег. Сурендра был сыном бенгальца, рожденного в Америке, безумно богатого руководителя компьютерной компании из Сан-Диего. По лицу этого парня сразу можно было заметить, что этот молодой человек является самым саркастичным из всех, кого Квентин когда-либо встречал.

На обратном пути к ним присоединилась Гретчен, светловолосая, длинноногая и болезненно худая второкурсница. Первое, что приходило на ум после мимолётного взгляда на эту девушку, так это то, что она является балериной. Правда, после становилось заметным: блондинка явно хромала — видимо, повредила связки, что вынуждало её теперь ходить с тростью.

— Привет, ребятки!

— О, а вот и наша калека, — сказал Квентин.

Нужно заметить, что девушка абсолютно не стеснялась своей хромоты. Гретчен рассказывала каждому, кто был готов её выслушать, что именно повреждённое колено и является источником её силы. Она могла бы все исправить, но тогда магия навсегда покинет её. Никто не знал, было ли это на самом деле правдой.

Втроём они дошли до того места, где заканчивалась трава. Квентин начал подумывать, что вся эта прогулка была плохой затеей — никто из них троих не знал куда им идти дальше, где они находятся, да и что они вообще здесь забыли — Гретчен и Сурендра даже не были знакомы. Пару минут ребята болтали ни о чём — сплетни, преподаватели, экзамены — но Сурендра не понимал ни одной из шуточек второкурсников и с каждой новой фразой становился все угрюмее. Время шло к полудню. От скуки Квентин поднял мокрый камень с земли и попытался кинуть его подальше, хорошенько размахнувшись, но не тут то было — серый шарообразный предмет приземлился в траву недалеко от ребят. Парень был явно недоволен, ведь теперь от влаги пальцы начали мёрзнуть ещё сильнее.

— Пойдёмте сюда! — сказала девушка, прервав неловкую пазу, повисшую между ними, и пошагала вперёд своей странной, перекатывающейся походкой. Квентин не знал, смеяться ему или нет, но последовал за светловолосой худышкой вместе с первокурсником по узкой дороге, проходящей сквозь рощицу лысых тополей. Вскоре ребята вышли на небольшую поляну почти на самом краю территории.

Квентин знал это место. Он смотрел на замысловатую площадку в стиле Алисы в Стране Чудес, сплошь покрытую квадратами и отделённую от остальной земли небольшой полосой земли, огибавшей всю площадку по периметру. Сторона каждого квадрата была чуть меньше метра, и все это выглядело как гигантская доска для шахмат. Квадраты были из разных материалов: вода, камень, песок, трава, а два из них были, похоже, сделаны из какого-то серебристого металла.

— Что это за место? — спросил Квентин.

— В смысле «что это за место»? — Сурендра посмотрел на него.

— Хочешь поиграть? — полюбопытствовала Гретчен, ковыляя на другую сторону доски. Там стоял высокий стул, похожий на тот, который можно встретить на пляжах или у бассейна — им ещё обычно пользуются спасатели.

— Так это игра?

Сурендра закатил глаза.

— Иногда я действительно тебя не понимаю, — тут до него дошло, что он знает что- то, чего не знает Квентин. Они с Гретчен переглянулись и расстроено покачали головой. Девушка была из тех, кому проще было делиться личным с малознакомыми людьми.

— Это, — сказала она. — Уэлтерс!

Квентина даже затошнило от испытываемой к нему жалости.

— Так это игра.

— О, это больше, чем игра, — ответила, ухмыляясь, светловолосая.

— Это страсть, — подхватил Сурендра.

— Это жизнь.

— Это образ мышления.

— Могу объяснить правила, если у тебя есть в запасе десять лет, — она подышала на руки, пытаясь согреть замёрзшие пальцы. — По идее, одна команда стоит на одной сторона поля, вторая — на другой. А смысл прост — каждая команда пытается поймать квадраты.

— И как же поймать квадраты? — Квентин не понимал, что происходит.

— При помощи ма-а-а-гии! — протянула Гретчен.

— И где же мётлы? — Полу-шутя спросил Квентин.

— Никаких мётел. Велтерс больше похож на шахматы. Игру изобрели примерно пятьдесят миллионов лет назад. Я думаю, что первоначальной целью игры было отрабатывать меткость. А ещё некоторые говорят, что это было альтернативой дуэли. Студенты убивали друг друга, и вместо этого их заставили играть в велтерс.

— Вот это были дни.

Сурендра попытался без разбега перепрыгнуть через квадрат воды, но, прыгая, поскользнулся и наступил пяткой в воду.

— Черт! — он взглянул в голубое небо, — Я ненавижу велтерс!

Ворон слетел с макушки заснеженного вяза. В розовых пушистых облаках солнце опускалось за деревья.

Размахивая руками, Сурендра сошёл с доски.

— Я пальцев не чувствую. Пойдём обратно.

Они спускались вниз по тропе в сторону моря, не разговаривая, только иногда тёрли руки и дышали на них. Когда солнце скрылось за горизонтом, стало ещё холоднее, а деревья сливались с тёмным небом. Им придётся поторопиться, чтобы успеть переодеться к ужину. Сосущее чувство пустоты в желудке настигало Квентина. Стайка диких индеек, проходящих на границу леса, встревоженные, с вытянутыми шеями, выглядели довольно угрожающе и напоминали ящериц, чисто патруль велоцирапторов.

Пройдя лужайку, Сурендра начал расспрашивать Квентина про Элиота.

— Так значит, ты дружишь с этим парнем? Как ты вообще с ним познакомился?

— На самом деле, не дружу. Он больше тусит со своей компанией.

Втайне Квентин гордился тем, что как-то связан с Элиотом, даже если сейчас они практически не общаются.

— Да, я знаю. Эти физкиды. Кучка неудачников.

— То есть — физкиды?

— Ну, знаешь, эти, Дженет Уэй и толстяк, Джош Хобермен. Они занимаются магией физического воплощения.

В Лабиринте выдыхаемый горячий воздух белыми парами оседал на тёмных кустах живой изгороди. Сурендра объяснил, что начиная с третьего курса студенты выбирают вид магии, в котором будут специализироваться, и выбор зависел от их способностей. А затем студентов разделяли на группы по специальностям.

— На самом деле, это не особо важно, разве что из-за этого люди начинают больше общаться только с ребятами своей специальности. Физическое воплощение считается редчайшим. Я думаю из-за этого они все немного снобы. Ну, в любом случае, есть Элиот, ты же знаешь о нём.

Гретчен приподняла бровь и искоса посмотрела на нас. На холоде её нос покраснел. К этому времени они дошли до террасы, лучи розового заката анаморфично расползлись по волнистым стёклам французских дверей.

— Нет, не знаю, — холодно сказал Квентин, — может быть, ты просветишь меня?

— Ты не знаешь?

— Боже мой! — В экстазе Гретчен схватила Сурендру за руку — Бьюсь об заклад, он с Элиотом…!

В этот момент двери распахнулись и на прямых ногах, быстро шагая в их сторону, вышел Пенни, без жакета и с торчащей рубашкой. Его бледное круглое лицо грозно маячило в сумерках. Выражение лица было пустым, а походка, из-за бешеной энергии, была прыгающей. Приблизившись, он сделал ещё один маленький шаг, занёс руку и ударил Квентина в лицо.

Драки в Брейкбиллз были делом неслыханным. Студенты шептались, строили козни и устраивали саботажи на ПМ, но до настоящего физического насилия дело доходило чрезвычайно редко. Раньше, ещё в Бруклине, Квентину доводилось видеть драки, но он в них не ввязывался. Он не был задирой, а из-за его роста его не трогали. У него не было братьев и сестёр. Он не дрался с начальной школы.

Как в стоп-кадре кулак Пенни приблизился, огромный, словно комета, пролетающая в опасной близости от Земли. Вспышка — и кулак прилетел прямо Квентину в правый глаз. Это был прямой удар, парня крутануло, и он поднес руку к месту удара, в универсальном жесте «мне-только-что-вмазали-прямо-в-лицо». Он все ещё пытался осознать, что произошло, когда Пенни нанёс ещё один удар. В этот раз Квентин успел уклониться, и удар пришёлся по уху.

— Ай! — крикнул Квентин, отпрыгнув назад, — Какого черта?

Из Дома на террасу выходило с дюжину окон, и Квентину казалось, что из них выглядывали любопытные головы.

Сурендра и Гретчен, раскрыв рты, с белыми от ужаса лицами уставились на Квентина так, будто в случившимся была их вина. У Пенни, очевидно, было какое-то театральное представление о том, как должны проходить драки, поскольку он раскачивался на ногах, проводил серию коротких ударов, не доводя их до конца, и разминал шею как в фильмах про боксёров.

— Что ты, блядь, делаешь? — заорал на него Квентин, скорее от шока, чем от боли.

Челюсти Пенни были сжаты, и он дышал через зубы. На его подбородке виднелась слюна, а глаза странно блестели — «взгляд пустой, зрачки расширены» промелькнуло в голове Квентина. Пенни хотел наотмашь ударить его по голове, но Квентин бросился в сторону, пригибаясь и укрывая голову руками. Он уже достаточно пришёл в себя, чтобы схватить Пенни за талию, пока тот не восстановил равновесие после удара.

Они качались вперёд и назад, как вальсирующая пьяная парочка, опираясь друг на друга, а потом навернулись в кустарник на краю террасы, с которого на них упала куча снега. Квентин был на пару дюймов выше Пенни, его руки были длиннее, но Пенни был слажен крепче и мог отшвырнуть его. Низкая каменная скамейка попалась им под ноги, и они свалились, а Пенни оказался сверху.

Затылок Квентина ударился о каменный пол террасы. В глазах потемнело. Было больно, но, в то же время, его покинул страх и большинство адекватных мыслей, как будто их смели, как тарелки со стола обеими руками. Слепая ярость заполнила сознание.

Они перекатывались друг через друга, пытаясь схватить руки соперника, но ничего не получалось. Без крови не обошлось: Пенни каким-то образом порезал лоб. Квентин попытался подняться, чтобы они смогли нормально драться. Он хотел уложить Пенни, отправить в нокаут. Он даже не понял, что произошло, когда Гретхен попыталась ударить Пенни своей палкой, но попала по Квентину.

Колдуокер оказался сверху и собрался отправить свой кулак в свободный полет с приземлением в область головы Пенни, как внезапно парень почувствовал, что чьи-то сильные руки аккуратно обхватили его грудную клетку и потянули его назад и вверх. Когда Квентин перестал придавливать своим весом Пенни, тот быстро вскочил на ноги, словно электронная игрушка. Пенни тяжело дышал, а с его щёк сползал румянец, но сейчас между парнями уже появились люди, и Квентин оказался слишком далеко, чтобы они смогли продолжить драку. Заклятие было прервано, а битва — закончена.

Следующий час был для него похож на маскарад различных комнат и людей, которые пытались с ним серьёзно поговорить и пихали ему в лицо какие-то грубые тряпки. Незнакомая женщина в возрасте с огромной грудью прочитала над Квентином заклинание с кедром и чабрецом, от этого лицу парня стало получше. Она положила что-то холодное на него затылок, в место, где он ударился об пол террасы, шепча на незнакомом восточном языке. Пульсирующая боль медленно спадала.

Но он все равно чувствовал себя слабо — ему не было больно, но ощущения были, словно он надел на себя гидрокостюм и в нём он бродил по школе, как в замедленной съёмке, тяжёлый и невесомый одновременно, пытаясь прошмыгнуть мимо любопытных рыб, разглядывавших его, а затем сразу уплывающих. Ровесники и ребята помладше смотрели на его боевые равнения с благоговейным страхом — ухо Квентина раздулось, а под глазом красовался огромных размеров синяк. А вот старшеклассники находили произошедшее смешным.

Он делал все возможное, чтобы показать спокойное и хорошее настроение. На мгновение лицо Элиота проплыло перед ним с выражением сочувствия, заставившее глаза Квентина наполниться горячими слезами, которые он злобно сдерживал. Оказалось, что это был Элиот и те самые физкиды, легки на помине, кто прекратили драку. Эти мощные, нежные руки, которые оттащили его от Пенни, принадлежали другу Элиота — Джошу Хоберману — толстому парню.

Он пропустил большую часть ужина, так что он сел в то время, когда подавали десерт, который казался совместимым со всем замшелым днём. Они временно отказались от правила о позднем прибытии. Он не мог избавиться от туповатого ощущения — парень смотрел на мир через дальний объектив, слышал его через стакан, прижимаясь к стене. Он до сих пор не понял, из-за чего была драка. Почему Пенни ударил его? Зачем кому-либо это делать? Зачем приезжать куда-то, вроде Брейкбиллс, только для того, чтобы все испортить, будучи сволочью?

Он полагал, что ему, вероятно, следовало съесть что-то, но первый укус шоколадного торта без муки превратился во рту в липкий клей, и ему пришлось бежать, чтобы успеть в ванную до того, как его вырвет. В этот момент массивное гравитационное поле подхватило его и прижало грубо и бесповоротно к грязному полу в ванной комнате, как будто гигант ударил его своей мощной рукой, а затем, когда он был достаточно далеко на полу, он оперся на него всем своим весом, вдавливая его в прохладную, грязную плитку.

Квентин проснулся в темноте. Он был в кровати, но не в своей. У него болела голова.

Проснулся — было слишком сильно сказано. Он не мог сфокусироваться, и его мозг не был полностью уверен, что он сохранность была бескомпромиссной. Квентин знал, что в Брейкбиллс был лазарет, но он никогда там до этого не был. Он даже не знал, где он находился. Он прошёл через другой тайный портал, на этот раз в мир больных и раненых.

Над ним суетилась женщина, красивая женщина. Он не мог видеть, что она делает, но он почувствовал, как её прохладные, мягкие пальцы двигались по его черепу.

Он прочистил горло, вкус во рту был горький.

— Ты санитарка. Ты была санитаркой.

— Ага, — сказала она, — Прошедшее время лучше, это было всего один раз. Хотя не могу сказать, что мне это не понравилось.

— Ты была там. В тот день, когда я пришёл сюда.

— Я была там, — согласилась она. — Я хотела убедиться, что ты попал на экзамен.

— Что ты тут делаешь?

— Я иногда прихожу сюда.

— Я никогда тебя здесь не видел.

— Смысл как раз в том, чтобы меня не видели.

Последовала длинная пауза, во время которой он мог уснуть.

Но она все ещё была там, когда он снова открыл глаза.

— Мне нравится причёска, — сказал Квентин.

На ней больше не было униформы санитарки, и её тёмные волосы были собраны, заколоты палочками для еды, открывая всё больше её небольшого, ювелирного лица. Раньше она казалась такой молодой, и сейчас она не выглядела по-другому, но ему стало интересно. В ней была серьёзность женщины намного старше.

— Те косы были небольшим перебором, — сказала она.

— Тот мужчина, который умер — что произошло с ним на самом деле? Почему он умер?

— Ничего особенного. — Вертикальная линия появилась между её бровями. — Он не должен был, но умер. С людьми такое случается.

— Я думал, это может быть как-то связано с тем, что я здесь.

— Ну, нет ничего плохого с чувством собственной важности. Перевернись на живот.

Квентин перевернулся, и она намазала его затылок жидкостью, которая резко пахла и жгла.

— Так это ничего не значило?

— Смерть всегда что-то значит. Но нет, ничего, кроме чего-то обыденного. Уже все решено. Ты должен позаботиться о себе, Квентин. Мы нуждаемся в тебе при полной боевой готовности.

Он снова перевернулся на спину. Подушка заметно увеличилась, пока женщина работала. Он закрыл глаза. Парень знал, что Квентин в большей боевой готовности будет работать усерднее, чтобы точно присмотреться к тому, кем она была и какую роль она играет в его истории, или же какую он играет в её. Но он не мог.

— Та книга, что ты дала мне, — начал он, — я думаю, что потерял её. У меня не было возможности её прочитать.

В его истощённом, граничащем с сумасшествием, состоянии потерять книги из Филлори казалось неожиданно грустным, трагедией, без надежды на спасение. Тёплая слеза скатилась с его щеки и упала в ухо.

— Тише, — сказала она, — у тебя было недостаточно времени. Ты найдёшь её снова, если поищешь более внимательно. Это все о чём я могу тебя просить.

Это было тем, что обычно говорят люди о Филлори. Она положила что-то холодное на его горящий лоб, и он потерял сознание.

Когда он снова проснулся, она уже ушла. Однако сейчас он тоже был не один.

— У тебя сотрясение мозга, — произнёс кто-то.

Это был голос, который окончательно заставил его проснуться. Он звал его. Квентин узнал его, но не мог определить, кому он принадлежал. Он был спокойным и знакомым, отчего казался ему утешающим.

— Хей, Кью. Кью? Ты проснулся? Профессор Моретти сказала, что у тебя сотрясение.

Это был голос Пенни. Он даже мог представить себе бледное лицо Пенни овальной формы, подпирающее подушку, через проход от него и одной койкой ниже.

— Вот почему тебя вырвало. Это, должно быть, случилось, когда мы упали со скамейки. Ты ударился головой о землю, — вся жуткая злость обрушилась на Пенни. Он был сейчас слишком разговорчивым и радостным.

— Да, я знаю, что ударился головой, — Квентин говорил медленно и невнятно. — Это была моя голова.

— Ты не задел свои мнемонические возможности, если тебя это волнует. Так сказала Моретти. Я специально спросил.

— Хорошо, хоть это меня утешает.

Затянулось долгое молчание. Где-то тикали часы. В последней книге Филлори была прекрасная череда, Блуждающая Дюна, маленькая Джейн, младшая из Чатвинов, поймавшая страшную простуду и проводившая недели в постели, разговаривая с Рисующим Мастером, на борту славного корабля «На семи ветрах», на котором присутствовали мягкие, способные к сочувствию кролики. Квентину всегда нравилась Джейн. Она отличалась от всех других Чатвинов, более думающая, с непредсказуемым чувством юмора, более острым, чем границы её слегка слащавых братьев и сестёр.

Его интересовало, сколько сейчас времени.

— Что насчёт тебя? — произнес он тупо. Он не был уверен, что готов к этому времени. — Тебе больно?

— Ты мне лоб рассёк своими зубами и сломал мне нос, когда головой врезал. Они его вправили с помощью исправляющего заклинания Пуласки. Никогда не видел, чтобы его так использовали. По крайней мере, не на людях. Она использовала козье молоко.

— Я и не понял, что головой тебе врезал.

Пенни снова замолк. Квентин насчитал, как часы протикали тридцать раз.

— У тебя фингал? Мне не видно, — сказал Пенни.

— Огромный.

— Так и думал.

На прикроватном столике стоял стакан воды. Квентин жадно глотнул жидкость и упал обратно на подушку. Его голову пронзили острые прострелы боли. Что бы ни сделал фельдшер, ему ещё предстояло долго восстанавливаться.

— Пенни, какого черта ты мне так врезал?

— Ну, я подумал, что должен был, — сказал Пенни. Его удивило, что Квентин вообще спросил об этом.

— Ты должен был. — Может, он и не был так измотан, в конце концов. — Но я ничего не сделал.

— Ты ничего не сделал. Ну, конечно. Не сделал ты ничего. — Пенни холодно усмехнулся. Его голос был на удивление равнодушным, как будто он репетировал свою речь, свой заключительный аргумент, много раз. Но за этим равнодушием Квентин смог услышать странный, нарастающий, маниакальный гнев. — Ты мог бы поговорить со мной, Квентин. Ты мог бы проявить ко мне хоть каплю уважения. Ты и твоя маленькая подружка.

О, Боже. Неужели так все и будет?

— Пенни, о ком ты вообще говоришь? Об Элис?

— Перестань, Квентин! Вы сидите там, бросаете друг на друга взгляды, смеётесь надо мной. Открыто. Вы правда верили, что мне будет весело? Что мы все будем работать вместе? По-вашему, я так думал?

Квентин узнал оскорбленный тон Пенни. Когда-то его родители сдавали в аренду первый этаж своего многоквартирного дома вполне, казалось бы, здравомыслящему, разумному человеку, работавшему в суде, который оставлял им чрезвычайно высокомерные записки с требованиями прекратить снимать его на видео каждый раз, когда он выбрасывал мусор.

— Не будь ослом, — ответил Квентин. Он не мог быть выше этой ситуации. В конце концов, Пенни что, снова организует ему сотрясение мозга? — Ты вообще знаешь, как ты выглядишь в глазах остальных? Ты ведёшь себя как последняя скотина и ждёшь, что к тебе прибегут, умоляя о твоём обществе?

Теперь Пенни сидел.

— Той ночью, — начал он, — когда вы с Элис ушли вместе. Ты не извинился, не спросил меня, не попрощался, ты просто ушёл. А потом, потом, — триумфально закончил он, — ты сдал? А я провалился? Это справедливо? Разве это справедливо? Какого поступка ты от меня ожидал?

Так вот оно что.

— Отлично, Пенни, — сказал Квентин. — Ты определённо должен был мне врезать, потому что ты завалил тест. А почему бы тогда тебе и профессору Ван Дер Вей не врезать?

— Я не буду молча терпеть подобное, Квентин. — В пустом лазарете голос Пенни казался особенно громким. — Мне не нужны неприятности. Но если ты будешь доматываться до меня, то клянусь, я тебе отомщу. Вот так это работает. Ты думаешь, это твой личный мир фантазий? Думаешь, можешь творить все, что тебе вздумается? Не будешь считаться со мной, Квентин, пожалеешь!

Они так громко разговаривали, что Квентин даже не заметил, как открылась дверь лазарета, и зашёл Декан Фогг, одетый в изысканно вышитое шелковое кимоно и ночной колпак, как в рассказах Диккенса. На секунду Кентину показалось, что он держит свечу, но потом он осознал, что это мягкое свечение излучал поднятый указательный палец Фогга.

— Довольно, — тихо сказал он.

— Декан Фогг, — начал было Пенни, словно взывая к голосу разума.

— Я сказал, довольно. — Квентин никогда не слышал, чтобы Фогг повышал голос. И сейчас этого не произошло. В дневное время Фогг всегда был слегка нелепой фигурой, но сейчас, ночью, облачённый в кимоно, в чужеродных границах лазарета, он выглядел как из другого мира, властным и мощным. Волшебным. — Ты будешь молчать, пока не понадобится отвечать на мои вопросы. Это ясно?

Это был вопрос? На всякий случай Квентин кивнул. От этого голова заболела только сильнее.

— Да, сэр, — ответил Пенни.

— Я уже услышал достаточно. Кто спровоцировал это ужасный инцидент?

— Я, — мгновенно отозвался Пенни. — Сэр, Квентин тут ни при чём.

Квентин ничего не сказал. У Пенни была забавная особенность. Он был безумным, но он всегда оставался верным своим безумным принципам.

— И ещё, — произнёс Фогг, — каким-то образом твой нос столкнулся со лбом Квентина. Надеюсь этого не повториться?

— Нет, сэр.

— Нет.

— Хорошо.

Квентин услышал, как прогнулись пружины кровати, на которую сел Декан. Он не смотрел в его сторону.

— Только одно меня сегодня обрадовало, что вы не стали калечить друг друга магией. Вы ещё недостаточно опытны, чтобы осознавать опасность, но со временем вы поймёте, что владение магией означает работать с невероятно сильной энергией. А чтобы её контролировать нужно спокойное и чистое сознание. Используете магию в гневе и покалечите себя, а не своего противника. Существуют заклинания… если потерять над собой контроль во время их произнесения, то они изменят вас. Поглотят вас. Превратят вас в нечто нечеловеческое, в ничто, в дух, полный сырой, неконтролируемой, магической энергии.

Взгляд Фогга был суровым и серьёзным. Очень эффектный. Квентин решил упорно разглядывать потолок медпункта. Сознание начало его покидать. Когда уже Пенни пообещает не быть таким козлом?

— Послушайте меня внимательно, — произнёс Декан, — Большинство людей не воспринимают магию. Они живут в чистом, пустом мире. Их жизни скучны, и исправить это они не в силах. Желания съедают их заживо, и они умирают задолго до физический смерти. Но вы живете в волшебном мире, и это великий дар. И если вы хотите, чтобы вас убили, то возможностей масса, и при этом не обязательно убивать друг друга.

Он поднялся, намереваясь уйти.

— Нас накажут, сэр? — спросил Пенни

Накажут? Он, должно быть, думает, что они ещё здесь учатся. Декан стоял в двери. Свет от его пальца уже почти потух.

— Да, Пенни, вас накажут. Шесть недель вы будете мыть посуду после обеда и ужина. А если подобное повторится, то вы будете исключены. Квентин, — на его имени декан остановился. — Научись себя контролировать. Я не хочу неприятностей.

За ним закрылась дверь. Квентин выдохнул. Он закрыл глаза, и комната медленно отдала швартовы и поплыла в открытое море. Ему было интересно, правда ли Пенни влюбился в Элис.

— Вау, — произнёс Пенни, которого, очевидно, никак не беспокоила перспектива провести ближайшие полтора месяца со сморщенными от воды кончиками пальцев. В этот момент он был похож на ребёнка. — Я хочу сказать, вау. Ты слышал, что он сказал? Про магию, способную поглотить человека? Я об этом не знал. А ты?

— Пенни, — проговорил Квентин. — Во-первых, у тебя дурацкая причёска. И, во-вторых, я не знаю, откуда ты, но если из-за тебя я отправлюсь обратно в Бруклин, то я не просто сломаю твой нос. Я тебя прикончу.

ГЛАВА 7. ФИЗКИДЫ

Спустя шесть месяцев, в сентябре, Квентин и Элис провели первый день своего третьего года в Брейкбиллс, сидя где-то в полумиле от Дома, у маленького флигеля в викторианском стиле. Это был образец архитектуры фолли: миниатюрный белый домик с серой крышей, окнами и фронтонами, который мог раньше быть домиком для слуг, или гостевым домиком, или большим садовым сараем.

На его крыше был установлен железный флюгер в виде поросенка, который всегда показывал не туда, куда дул ветер. Квентин не мог ничего разглядеть через окна, хотя ему показалось, что он слышал обрывки разговора, доносящиеся из него. Флигель был расположен на краю огромного луга.

Был полдень. Небо было голубым, а осеннее солнце стояло высоко над горизонтом. Воздух был тих и спокоен. Старая, заржавевшая машина для покоса утопала в высокой траве, которую когда-то и косила.

— Это чушь какая-то. Постучи еще раз.

— Ты стучи, — сказала Элис и судорожно чихнула — Я стучала уже двадцать… двадцать…

Она чихнула еще раз. У нее была аллергия на пыльцу.

— Будь здорова.

— Двадцать минут. Спасибо, — она высморкалась. — Они там, внутри, просто не открывают дверь.

— Что мы, по-твоему, должны сделать?

Квентин на минуту задумался.

— Не знаю, — сказал он. — Может, это какой-то тест?

В июне, после экзаменов, все двадцать второкурсников по одному проходили в класс по Практической Магии, где решалось, какую Специализацию они получат. Процедуры распределения были расписаны с двухчасовым интервалом, но некоторые все равно задерживались дольше. Весь процесс проходил на протяжении трех дней. Царила просто цирковая атмосфера. Большинство студентов, или даже весь Брейбиллс, понятия не имели, что такое Специализации. Они делили социально, их теоретические основы были слабыми, и в итоге оказывалось, что все изучали примерно одно и то же. В чем же тогда был смысл? Однако иметь Специализацию было давней традицией, и потому она была у каждого студента. Элис назвала это своей магической бар-мицвой.

Специально для этого класс по ПМ был немного изменен. Дверцы всех шкафчиков были открыты, каждый дюйм поверхности тумбочек и столов был заставлен старыми приспособлениями из дерева и серебра, латуни и стекла. Кругом лежали кронциркуля, лампы накаливания, мензурки, часы, весы, увеличительные стекла, пыльные колбы с булькающей в них ртутью и еще чем-то непонятным. Брейкбиллс сильно зависел от технологий викторианской эпохи. Все это было не ради претенциозности, или не совсем ради нее. Как сказали Квентину, в присутствии магии электроника вела себя непредсказуемо.

Председателем этого цирка была профессор Сандерленд. После того ужасного, похожего на сон периода, когда она была его наставником в течение первого семестра, Квентин избегал ее, как только мог. Его влюбленность в нее превратилась в еле слышное, но все такое же жалкое эхо самой себя, уменьшилась до такой степени, что он мог смотреть на нее почти совсем без желания запустить свои руки в ее волосы.

— Я присоединюсь к тебе через минутку! — бодро сказала она, деловито укладывая набор красивых, острых на вид серебряных приспособлений в вельветовую сумку.

— Итак. — Она защелкнула сумку. — Каждый в Брейкбиллс владеет магией, но со своими особенностями — у каждого есть склонность к чему-то определенному. — Она произносила эти слова механически, как стюардесса, которая производит предполетный инструктаж. — Это все очень индивидуально. Все зависит от того, где ты родился, какое положение занимала тогда луна, какая тогда была погода, что ты за человек, плюс всевозможные технические детали, которые не стоят того, чтобы в них вдаваться. Существует более двухсот, или около того, факторов, которые профессор Марч с удовольствием распишет тебе по пунктам, это как раз в его компетенции. На самом деле, я думаю, что это и есть его Специализация.

— А какая у вас Специализация?

— Она связана с металлургией. Есть еще какие-нибудь личные вопросы?

— Да. Зачем нужно проходить все эти тестирования? Разве нельзя просто вычислить Специализацию по дню рождения и всему тому, что вы только что перечислили?

— Можно. В теории. На практике же это, скорее всего, обернется жутким геморроем, — она улыбнулась и собрала свои светлые волосы, закрепив их заколкой. Острый осколок былой страсти кольнул сердце Квентина. — Гораздо проще двигаться от общего к частному, изнутри наружу, пока мы не получим результат.

Она поместила по бронзовому скарабею в каждую его руку и попросила продекламировать алфавит, сначала на греческом, потом на иврите, в котором ему нужно было помогать, в то время как профессор изучала его через то, что выглядело как сильно искривленный складной телескоп. Квентин чувствовал, как металлические жуки трещат и жужжат от старых заклинаний. Он ужасно боялся, что их маленькие ножки внезапно оживут и скарабеи начнут вырываться из его рук. Профессор Сандерленд изредка останавливала его и просила повторить букву, пока она настраивала инструмент с помощью торчащих из него винтов.

— М-м… — сказала она. — Ага.

Профессор достала крошечную ель-бонсай и заставила Квентина смотреть на нее под разными углами; в это время ее крошечные иголки трепетали от несуществующего ветра. Затем профессор Сандерленд отнесла дерево в сторону и побеседовала с ним наедине.

— Что ж… Ты не травник! — объявила она.

В последующий час она протестировала его двумя дюжинами разных способов, большая часть которых осталась ему непонятна. Он прошелся по всем основным заклинаниям первого курса, пока профессор наблюдала и измеряла их эффективность при помощи ряда приспособлений. Она дала Квентину прочитать магическую формулу перед большими бронзовыми часами с семью стрелками, одна из которых с обескураживающей скоростью бежала в обратную сторону. Профессор тяжело вздохнула. Несколько раз она доставала с провисших полок высокого книжного шкафа тяжелые тома и читала их на протяжении долгого времени, что создавало неловкие паузы.

— А ты интересный случай, — сказала она.

«Эти маленькие унижения действительно никогда не заканчиваются,» — подумал Квентин.

Он сортировал жемчужные пуговицы разных размеров и цветов, пока профессор изучала его отражение в серебряном зеркале. Она попросила его уснуть, чтобы посмотреть его сны, но он не смог, поэтому она усыпила его небольшой порцией шипучего зелья со вкусом мяты.

По всей видимости, его сны не сказали ей ничего, чего бы она уже не знала. Она долго вглядывалась в него, положив руки себе на бедра.

— Давай проведем эксперимент, — наконец сказала она с фальшивой оживленностью. Она слегка улыбнулась и заправила за ухо выбившуюся прядь волос.

Профессор Сандерленд обошла всю комнату, с грохотом закрывая пыльные деревянные ставни, пока все не погрузилось во тьму. Затем она очистила от вещей серую шиферную столешницу и села на нее. Профессор поправила юбку и жестом велела Квентину сесть на стол напротив.

— Сделай вот так, — сказала она, подняв руки вверх, будто собираясь дирижировать невидимым оркестром. На ее блузке, в области подмышек, были видны неженственные полумесяцы пота. Квентин повторил ее движения.

Она показала ему ряд жестов, знакомых ему еще с Поппера (которые он узнал от Поппера; которые он увидел у Поппера), хотя Квентин раньше не видел их в подобной комбинации. Она прошептала несколько непонятных слов.

— Теперь делай так, — она подняла руки над головой.

Когда она это сделала, ничего не произошло. Но когда Квентин повторил за ней, из его пальцев вверх устремились потоки больших белых искр. Это было потрясающе: они будто были внутри него всю жизнь, ожидая того момента, когда он правильно взмахнет руками. Искры радостно выплескивались наружу в полумраке, долетая до потолка, плавно опускались вокруг него, подпрыгивали несколько раз, когда касались пола, и, наконец, затухали. Квентин почувствовал, что его руки потеплели и их начало покалывать.

Это было невероятное облегчение. Он повторил жест, и наружу вылетело еще несколько искр, которые на этот раз были гораздо слабее. Он смотрел как они вяло оседали вокруг него. На третий раз вылетела всего одна искра.

— Что это значит? — спросил Квентин.

— Понятия не имею, — ответила профессор Сандерленд. — Я запишу тебя как «Неопределенного». Попробуем снова в следующем году.

— В следующем году? — с растущим чувством разочарования Квентин наблюдал, как профессор спрыгнула со стола и принялась открывать ставни, одну за другой. Он вздрогнул от ворвавшегося в комнату солнечного света. — Что вы имеете в виду? И что мне делать все это время?

— Ждать, — сказала она. — Так бывает. Люди просто слишком серьезно относятся к подобным вещам. Будь душкой и пригласи следующего, хорошо? Мы уже отстали от графика, а ведь еще только полдень.

Лето тянулось в замедленном режиме. На самом деле, за пределами Брейкбиллс была осень, и Бруклин, куда Квентин вернулся на летние каникулы, встретил его прохладой и серостью, а его улицы были устланы коричневыми мокрыми листьями и сплющенными семенами гингко, от которых несло рвотой.

В своем старом доме он был чем-то вроде призрака: ему нужно было очень постараться, чтобы стать заметным для своих родителей, которые как-то странно удивлялись, когда фантом их сына требовал их внимания. Джеймс и Джулия были в колледже, так что Квентин подолгу гулял. Он добрел до промышленной части канала Гованус, где вода позеленела из-за радиоактивных отходов.

Он играл в баскетбол на заброшенных площадках, на которых давно не было сетки, зато были лужи из дождевой воды в углах. Осенняя промозглость лишила мяч его привычной прыгучести. Мир Квентина был не здесь, он был в другом месте. Квентин обменивался редкими имейлами с друзьями из Брейкбиллс — Элис, Элиотом, Сурендром, Гретхен — и без особого энтузиазма просматривал заданную на лето книгу восемнадцатого века по истории магии, которая внешне показалась ему довольно тонкой, но в которой, благодаря особой библиографической магии, уместилось не меньше 1832-х страниц.

В ноябре он получил конверт кремового цвета, который каким-то образом оказался вложенным в «Историю магии». Внутри него была карточка с изящно выгравированным гербом Брейкбиллс, текст которой приглашал его вернуться на занятия в шесть часов вечера через узкий переулок около Первой Лютеранской Церкви, по которому никто никогда не ходил, в десяти кварталах от его дома.

Квентин покорно предстал в назначенное время в назначенном месте. Такой поздней осенью солнце садилось в половину пятого, однако на улице было непривычно тепло. Стоя там около прохода и высматривая припозднившихся священнослужителей, которые могли бы обвинить его в незаконном проникновении или — еще хуже — предложить ему духовное наставничество, пока автомобили со свистом проносились по улице за его спиной, он как никогда был уверен в том, что помешался, и что Бруклин был единственно возможной реальностью, а все произошедшее в прошлом году — галлюцинацией, доказательством того, что однообразие реального мира окончательно и бесповоротно его доконало, и он выжил из ума. Улочка была настолько узкой, что ему приходилось идти по ней практически боком, а его набитые школьные сумки — темносиние с коричневой отделкой, типичная расцветка Брейкбиллс — царапались о каменные стены, окружавшие его с обеих сторон. Квентина переполняла уверенность в том, что через 30 секунд он окажется в тупике.

И тут из самого дальнего конца переулка до него донеслось дуновение теплого ветерка со сладким запахом позднего лета, сопровождаемое стрекотанием сверчков, а вдали показалось бескрайнее зеленое море. И он побежал, несмотря на свои тяжелые сумки.

И вот наступил первый день семестра, а Квентин и Элис застряли на поляне, где было жарко, как в печке, возле изысканного белого викторианского бунгало. Это было место, в котором студенты, занимавшиеся Магией физического воплощения, собирались по вторникам на еженедельный семинар.

На тестировании Элис показала наличие высокотехнической Специализации, которая подразумевает управление светом — она сказала, что это называется светоманипуляцией — что позволило определить ее в группу Магии физического воплощения. Квентин же был там, потому что эта группа волшебников была самой малочисленной; к тому же, туда редко вступали новички, поэтому это было лучшее место, чтобы перекантоваться, пока у него не появится собственная Специализация. Первый семинар был назначен на 12:30. Квентин и Элис были на месте раньше положенного срока, но сейчас было уже почти пять часов, и они проторчали там весь день. Уставшие, они изнывали от жары, умирали от жажды и были раздражены, но ни один из них не собирался сдаваться и возвращаться домой. Если они собираются стать Физкидами, им, похоже, придется доказать, что они достойны этого, и войти через парадную дверь.

Они сидели под стоящим неподалеку огромным ветвистым буком, которому было наплевать на их тяжелое положение. Они прислонились к его стволу, а между ними расположился толстый серый корень.

— Так что ты хочешь сделать? — устало спросил Квентин. В послеполуденном солнечном свете парили крошечные пылинки.

— Я не знаю. — Элис снова чихнула. — А что предлагаешь ты?

Квентин подергал траву. Из Дома послышался взрыв хохота.

Если и существовал какой-то пароль, то они его не нашли. Они с Элис провели целый час в поисках скрытых надписей: просканировали дверь всеми возможными спектрами, которые только могли прийти в голову, видимыми и невидимыми, от инфракрасного до гамма, попытались содрать краску, чтобы заглянуть под нее, но ничего. Элис даже попробовала продвинутые графологические заклинания на зернистой поверхности дерева, но все оставалось по-прежнему. Они применили к замку силу, поворачивая механизмы внутри, будто отмычкой, но и это не помогло. Они поискали четырехмерный проход, огибающий дверь. Они набрались смелости создать что-то вроде фантомного топора — они не могли припомнить правило, которое злостно при этом нарушали — но на двери не осталось даже царапины. Какое-то время Элис была уверена, что дверь — это иллюзия, что ее вообще не существует, однако на вид и на ощупь она была явно настоящая, и ни один из них не мог найти заклинания, которое нужно было бы разрушить.

— Посмотри на это, — сказал Квентин. — Похоже на жалкую лачугу Гензель и Гретель. Я думал, Физкиды крутые.

— Через час будет ужин, — сказала Элис.

— Я его пропущу.

— Сегодня ягненок, с розмариновой корочкой. И картофель «дофине». — Благодаря своей эйдетической памяти Элис запоминала странные детали.

— Может, нам лучше провести свой семинар? Прямо здесь?

Она шмыгнула носом.

— Да, это их проучит.

Буковое дерево росло на краю только что скошенного поля. Разбросанные по нему большие стоги сена, похожие на булочки с корицей, отбрасывали длинные тени.

— Так кто ты? Световентилятор?

— Светоманипулятор.

— Что ты умеешь?

— Пока не знаю. Я практиковалась кое-в-чем летом. Фокусировала свет, преломляла его, сгибала. Знаешь, если согнешь свет вокруг чего-то, оно становится невидимым. Но сначала я хочу понять теорию всего этого.

— Покажи мне что-нибудь.

Элис смутилась. Было легко заставить ее сделать это.

— Я едва ли что-то умею.

— А у меня даже нет Специализации. Я умею управлять ничем. Я ничегоманипулятор.

— Они просто пока не поняли, в чем она заключается. В тебе есть какая-то искра.

— Какая разница? И не смейся над моей искрой. А теперь покажи мне, как ты сгибаешь этот чертов свет.

Она сделала недовольное лицо, но встала на колени в траве и подняла руку, разведя пальцы. Квентин и Элис стояли на коленях лицом к лицу, и он внезапно осознал, что под ее тонкой блузкой с высоким воротником скрывалась ее грудь.

— Смотри на тень, — отрезала она.

Элис сделала какое-то движение пальцами, и тень от ее руки исчезла. Просто пропала, оставив после себя только пару еле заметных радужных лучей.

— Миленько.

— Знаю, это никуда не годится — она махнула рукой, отряхивая ее от магии. — Вся моя рука должна была стать невидимой, но у меня получается заставить исчезнуть только тень.

Что-то в этом было. Квентин почувствовал, как его плохое настроение начало улетучиваться. Физическая магия. Они здесь не танцевали мореску с духами деревьев. Это было дело грубой силы.

— Что насчет других твоих способностей? — медленно произнес он. — Ты можешь сфокусировать свет, как увеличительное стекло?

Она ответила не сразу, и он понял, что ее проворный мозг обдумывал этот вопрос.

— Может, если я… хм. Думаю, что-то подобное было в "Килухе и Олвене". Нужно только стабилизировать эффект. И локализировать его.

Она из большого и указательного пальцев круг и произнесла в него пять длинных слов. Квентин увидел, как свет изгибается внутри него, искажая листья и траву, которые были через него видны. Затем изображение стало резче, и появилась белая точка, которая выжгла остаточное изображение на сетчатке Квентина, и он отвернулся. Элис наклонила руку, и земля под ней задымилась.

— Если из-за этого меня вышвырнут из Брейкбиллс, я тебя прикончу. Понял? Я не шучу. Я знаю, как это сделать. Я убью тебя, в буквальном смысле.

— Забавно, но именно это я сказал Пенни, когда он меня ударил, — сказал Квентин.

— Только вот я действительно это сделаю.

Они решили прожечь дверь. Если это был тест, рассуждал Квентин, не важно, как они его прошли, главное — что они его прошли. Им не дали никаких правил, так что они не могли их нарушить. А если они сожгут весь чертов здание дом с Элиотом и его самодовольными дружками, что ж, пусть будет так.

Они должны были работать быстро, потому что солнечный свет уходил. Солнце потускнело и приобрело медный оттенок, а еще через несколько минут его нижняя кромка коснется верхушки деревьев на дальней стороне поля. В воздухе витал еле различимый холодок ранней осени. В доме уже горел желтый свет. Квентин услышал — или ему показалось? — как из бытулки с хлопком вынули пробку.

Держа обе руки над головой и слегка выгнув их вперед, будто удерживая на голове большую невидимую корзину, Элис создала волшебную копию увеличительного стекла толщиной в дюжину ярдов: ее согнутые руки описывали небольшую часть парящей круглой линзы, верхний край которой находился на уровне верхней части букового дерева, выше дымохода маленького викторианского дома. Квентин мог разглядеть лишь край линзы, как искривление воздуха. Ее центр был слишком ярким, чтобы на него смотреть.

Элис стояла футах в пятидесяти от двери. Квентин стоял ближе, сбоку, выставив вперед руку, чтобы защитить глаза, и выкрикивая указания:

"Вверх! Хорошо, медленно! Еще немного! Продолжай! Отлично, теперь правее!"

Квентин чувствовал тепло на своем лице от фокусировавшегося солнечного света, ощущал пряно-сладкий запах древесного дыма, как и едкий запах обожженной краски. Дверь определенно была уязвима для высоких температур. Они переживали, что им не хватит солнечного света, однако заклинание

Элис проделывало глубокую обугленную борозду в дереве. Они решили отрезать нижнюю половину двери, и если борозда не была сквозной, она должна быть довольно близка к этому. Большей проблемой был не очень хороший прицел Элис: в одном месте она отклонилась от двери и прожгла в стене выемку.

— Я чувствую себя глупо! — прокричала Элис. — Как там дела?

— Неплохо!

— У меня болит спина! Мы уже закончили?

— Почти! — солгал он.

Когда оставался один фут, Элис расширила радиус заклинания, чтобы компенсировать недостаток света от садящегося солнца. Она что-то шептала, но Квентин не был уверен в том, были ли это заклинания или просто ругательства. Он осознал, что за ними наблюдают: один из старших преподавателей, очень бодрый седовласый человек по фамилии Бжезинский, который специализируется на зельях и чьи штаны вечно покрыты отвратительными пятнами, прервал свою вечернюю прогулку, чтобы посмотреть на них. В другой жизни он бы завалил Квентина на экзамене. Он носил шерстяные жилеты и курил трубку, и выглядел, как инженер из IBM, приблизительно 1950 года.

"Вот черт," — подумал Квентин. Их вот-вот должны были застукать.

Однако профессор Бжезинский просто вынул трубку изо рта. "Продолжайте," — прохрипел он, а затем развернулся и пошел в сторону своего Дома.

Элис потребовалось всего 10 минут, чтобы закончить разрез, а затем пройтись по двери во второй раз. Разрез светился красным.

Когда она закончила, Квентин прошел туда, где стояла она.

— У тебя на лице пепел, — сказала она, и стряхнула его пальцами со лба Квентина.

— Может, нужно пройтись по ней еще раз. Для полной уверенности. — Если это не сработает, то идей у Квентина больше не было, и он сомневался, что мог провести ночь здесь, снаружи. Он также сомневался, что мог вернуться в Дом с поражением.

— Не хватает света. — Она выглядела опустошенной. — Под конец, линза, наверно, уменьшилась до четверти мили. После этого она просто теряет свою когерентность, разваливается по краям".

"Четверть мили?" — подумал Квентин. Насколько же Элис сильна?

Его желудок громко заурчал. Уже наступили глубокие сумерки, и небо было ясно-синим. Они уставились на сломанную почерневшую дверь. Все выглядело хуже, чем он думал: прицел Алисы сбился на втором заходе, поэтому в некоторых местах были видны два отдельных разреза. Если это неверное решение, Элиот его убьет.

— Может, мне попробовать ее выломать?

Элис сжала губы, размышляя. — А что, если за ней кто-то стоит?

— Так что ты предлагаешь сделать?

— Я не знаю. — Она дотронулась до одной из сожженных частей двери, которая уже успела охладиться. — Я думаю, что мы почти справились…

Из двери торчала старая железная ручка в форме отрубленной кисти, держащей железный шар. Она была закреплена болтами.

— Хорошо, — сказал Квентин. — Отойди назад.

Боже, пожалуйста, пусть это сработает. Он схватился за железную ручку, поставил одну ногу на дверь, и, издав громкий воинственный вопль, резко перенес весь свой вес назад. Верхняя половина двери оторвалась без особого сопротивления — должно быть, она держалась на последнем дыхании. Квентин упал на дорожку спиной вниз.

Девушка, в которой Квентин распознал четверокурсницу, стояла в дверном проеме, держа в руке бокал с красным вином. Струившийся из комнаты теплый свет залил темное крыльцо. Девушка безучастно взглянула на Квентина. Элис оперлась на стену дома, смеясь так сильно, что не было слышно ни единого звука.

— Ужин почти готов, — произнесла девушка. — Элиот приготовил аматричиану. Правда, нам не удалось найти гуанчиале, но, думаю, сойдет и бекон. Вам так не кажется?

Несмотря на теплую погоду, в комнате был зажжен камин.

— Шесть часов и двенадцать минут, — сказал толстый парень с вьющими волосами, сидящий в кожаном кресле. — Это, на самом деле, норма.

— Расскажи им, сколько времени это заняло у тебя, Джош, — усмехнулась девушка, встретившая Квентина и Элис у двери. Кажется, ее звали Джэнет.

— Двадцать часов и тридцать одну минуту. Самая длинная ночь в моей жизни. Это, конечно, еще не рекорд, но очень близко.

— Мы думали, что он хочет, чтобы мы умерли с голоду. — Джэнет вылила остатки вина в два бокала, стоящие в буфете, и протянула их Квентину и Элис. На полу стояли еще две пустые бутылки, хотя никто из присутствующих не казался особенно пьяным.

Они находились в старой, но довольно уютной библиотетке, которую освещали свечами и камин, и полы которой были покрыты потертыми коврами. Квентин понял, что внутри маленький домик был больше, чем снаружи, и в нем было гораздо холоднее: здесь царила атмосфера приятного прохладного осеннего вечера. Книги были везде: они были неровными стопками сложены в углах комнаты, занимали все книжные полки и даже каминную. Мебель была изысканной, но абсолютно не сочеталась между собой, и кое-где была поломана. На стенах между шкафами висели различные артефакты, которые можно найти в закрытых клубах: африканские маски, мрачные пейзажи, церемониальные кинжалы, странные стеклянные ящики, набитые картами, медалями, и подпорченными трупиками экзотических мотыльков, которые явно собирались с огромным трудом. Квентин чувствовал себя слишком скромно одетым, ему было жарко, но, по большей части, он просто был рад тому, что наконец-то оказался внутри.

В комнате было пятеро человек, включая его и Элис. Элиот тоже был там; он внимательно изучал один из книжных шкафов и вел себя так, словно вообще их не заметил. Казалось, он пытался привести серьезные аргументы в пользу одной из своих волшебных теорий, только его никто не слушал.

— Эй, Динь-Динь, у нас тут гости, — сказала Джэнет. — Будь так любезен и повернись лицом к присутствующим. — Джэнет была худой, оживленной девушкой с серьезным, несколько старомодным каре. Она была самой громкой: Квентин слышал ее голос, когда она прогуливаясь с друзьями по Лабиринту или ужинала в столовой.

Элиот прервал свою речь и повернулся. На нем был фартук.

— Привет, — сказал он, совершенно не удивившись. — Рад, что у вас получилось. Элис, я так полагаю, это ты разнесла нам дверь.

— Мне помог Квентин.

— Мы наблюдали за вами из окна, — сказал Джош. — Вам повезло, что Бжезинский не поймал вас с топором.

— Так какое решение правильное? — спросила Элис. — Нет, я понимаю, что и это сработало, но должен же быть вариант получше.

Она сделала робкий глоток вина, за которым немедленно последовал менее робкий.

— Решения нет, — пожала плечами Джэнет. — Ну, или по крайней мере, нет лучшего решения. В этом весь смысл. Это Физическая магия. Она грязная. Она грубая. Засчитывается все, если только ты не снесешь все здание. Хотя даже если и снесешь, думаю, и это зачтется.

— А что сделала ты? — стесняясь, спросила Элис. — Ну, когда был твой черед?

— Заморозила ее и сломала. Я владею особенной магией холода, такая у меня Специализация. Шестьдесят три минуты. И это рекорд.

— Раньше срабатывало, если ты говорил «друг» на эльфийском, — сказал Джош. — Но сейчас слишком много людей прочиталоТолкиена.

— Элиот, дорогуша, думаю, наш ужин уже готов, — сказала Джэнет. Трудно было понять ее отношение к Элиоту; это было сочетание заботы и презрения. Девушка хлопнула в ладоши. — Джон, может быть ты сделаешь что-нибудь с…? — Она указала в сторону наполовину снесенной двери. — К нам комары залетают.

Все еще потрясенный, Квентин проследовал за Элиотом на кухню, которая, как он и думал, была больше и лучше, чем казалось снаружи, со всеми этими белоснежными шкафчиками и холодильником, который словно вышел из пятидесятых. Элиот вылил немного вина из своего бокала в кастрюлю с соусом, которая стояла на плите.

— Никогда не готовь с вином, которое не стал бы пить, — сказал он. — Хотя, это, кажется, подразумевает, что на свете есть вино, которое я не стал бы пить.

Он не казался смущенным от того, что игнорировал Квентина весь последний год. Казалось, что ничего и не случилось.

— Значит, весь этот дом в вашем распоряжении? — Квентин не хотел показывать, как сильно он хотел оказаться здесь, даже сейчас, когда он уже оказался здесь.

— Пожалуй, да. А теперь и в твоем.

— У всех Специализаций есть свои клубы?

— Это не клуб, — резко сказал Элиот. Он бросил большую горсть макарон в высокую кастрюлю с кипящей водой и помешал, чтобы они не слиплись. — Будет готово ровно через минуту.

— Тогда что это?

— Ну, хорошо, это клуб. Но не называй его так. Мы зовем его Коттеджем. Здесь у нас проходят занятия, и здесь есть неплохая библиотека. Иногда Джэнет рисует в спальне наверху. Сюда, как бы, можем попасть только мы.

— А как же Фогг?

— А, ну и Фогг, хотя он обычно этого и не делает. И еще Бигби. Ты же наешь Бигби?

Квентин покачал головой.

— Не могу поверить, что ты не знаешь Бигби, — смеясь, сказал Элиот. — Боже, ты полюбишь Бигби.

Он попробовал соус, затем добавил в него порцию сливок и помешал его, двигаясь кругами, которые становились все шире и шире. Соус побледнел и загустел. У плиты к Элиоту приходила веселая, небрежная уверенность.

— У всех групп есть место вроде этого. У Натуралистов есть совершенно идиотский дом на дереве в лесу. У Иллюзионистов дом похож на наш, хотя только они знают, где он. Чтобы в него попасть, нужно сначала его найти. У Умников есть только библиотека, жалкие сосунки. У Лекарей — клиника…»

— Элиот! — донесся голос Джанет из соседней комнаты. — Мы умираем от голода. — Квентин подумал, как там поживала Элис.

— Ладно, ладно! Надеюсь, ты не против макарон, — сказал он Квентину. — Это все, что я приготовил. Там есть еще брускетта, ну или была. У нас хотя бы много вина. — Он слил воду из-под макарон в раковину — при этом поднялось большое облако пара — и переложил их на сковородку, чтобы довести до готовности в соусе. — Боже, как я люблю готовить. Думаю, если бы я не был волшебником, то стал бы шеф-оваром. Это такое облегчение после всей этой невидимой, неуловимой чепухи, правда?

— Ричард был лучшим здешним поваром. Не знаю, знал ли ты его, он выпустился в прошлом году. Высокий. Ботан, заставлял нас плохо выглядеть перед Бигби, но хотя бы умел готовить. Ты не мог бы взять вон те две бутылки? И штопор?

Покрытый белой скатертью, с двумя стоящими на нем серебряными подсвечниками и набором самого разного столового серебра, некоторые предметы которого были похожи на легкое ручное вооружение, стол в библиотеке почти подохдил для того, чтобы за ним есть. Еда была простая, но совсем не плохая. Квентин и забыл, как сильно хотел есть. Джэнет исполнила фокус — Квентин не знал, был ли он магический или просто технический, — превратив длинный стол для занятий в обеденный.

Джэнет, Джош и Элиот сплетничали о занятиях и преподавателях, о том, кто с кем переспал, и кто с кем хотел переспать. Они бесконечно рассуждали о способностях других студентов в наложении заклинаний. Они перекидывались между собой словами с абсолютной уверенностью людей, которые провели огромное количество времени вместе, которые доверяли друг другу и любили друг друга, которые знали, как подчеркнуть достоинства и сдержать самые скучные и раздражающие привычки друг друга. Квентин не особо вникал в болтовню. То, как они наслаждаются изысканным блюдом, отдельно от всех, в их собственной столовой, заставляло чувствовать себя очень взрослым. "Вот оно," — подумал Квентин. Раньше он был аутсайдером, но сейчас по-настоящему стал частью своего учебного заведения. Это был настоящий Брейкбиллс. Квентин был в теплом секретном сердце секретного мира.

Они спорили о том, что будут делать после выпуска.

— Думаю, я поселюсь на какой-нибудь одинокой горной вершине, — беззаботно сказал Элиот. — Стану отшельником, отращу бороду, и люди будут приходить ко мне за советом, как в мультиках.

— Каким советом? — фыркнул Джош. — О том, сойдет ли темный костюм за официальный прикид?

— А я хочу посмотреть, как ты пытаешься отрастить бороду, — добавила Джэнет. — Боже, ты такой эгоист. Разве ты не хочешь помогать людям?

Элиот выглядел озадаченным. — Людям? Каким людям?

— Бедным людям! Голодным людям! Больным людям! Людям, которые не умеют колдовать!

— Люди хоть когда-нибудь сделали что-нибудь для меня? Они не хотят моей помощи. Люди называли меня педиком и кидали в мусорный бачок на перемене в пятом классе, потому что я носил зауженные штаны.

— Я надеюсь, что ради твоего же блага на твоей горной вершине есть винный погреб, — раздраженно произнесла Джэнет, — или же целый бар. Ты и восьми часов не выдержишь без выпивки.

— Я буду готовить необработанные, зато крепкие напитки из местных трав и ягод.

— Или заниматься сухой чисткой.

— А это проблема. Можно, конечно, использовать магию, но результат все равно будет не тот. Может, я просто буду жить в Плаза, как Элуаз.

— Мне скучно! — взревел Джош. — Давайте сделаем управляемый огонь Харпера.

Он прошел к большому стеллажу, наполненный дюжиной крошечных ящиков, узких, но глубоких, который оказался миниатюрной библиотекой волшебных палочек. На каждом ящике была крошечная этикетка, на которой от руки были написаны названия, начиная с Айланты в левом верхнем углу и заканчивая Дзельквой японской — в правом нижнем. Заклинание управляемого огня было бесполезным, но ужасно увлекательным. Оно позволяло растягивать и превращать огонь в искусно выведенные каллиграфические формы, которые вспыхивали в воздухе на мгновение, а затем исчезали. Делать это нужно было с помощью осиновой волшебной палочки. Вечер свелся к попыткам превратить пламя свечи в невероятно слоджные или нецензурные слова и формы, что, в свою очередь, неизбежно привело к тому, что занавески загорелись (видимо, не в первый раз) и их необходимо было потушить.

Нужен был перерыв. Элиот принес тонкую, опасного вида бутылку Граппы. Заклинание пережили лишь две свечи, и никому не было дела до того, чтобы поменять остальные. Было очень поздно, второй час ночи. Они сидели в полутьме и умиротворенно молчали. Джэнет лежала на ковре, уставившись в потолок, сложив свои ноги Элиоту на колени. Между ними двумя существовала забавная физическая близость, особенно учитывая то, что Квентин знал о сексуальных предпочтениях Элиота.

— И это все? Теперь мы окончательно Физкиды? — Граппа была словно огненное семя, переместившееся в грудь Квентина и пустившее в ней корни. Семя дало начало горячему, светящемуся ростку, который вырос, раскрылся и раскинулся в стороны, превратившись в большое теплое древо хорошего настроения. — Разве над нами не должны были поиздеваться, или как-нибудь фирменно нас разыграть, или, я даже не знаю, побрить или сделать что-нибудь еще?

— Только если вы сами этого захотите, — произнес Джош.

— Я почему-то думал, что вас будет больше, — сказал Квентин, — что нас будет больше.

— Это все, — начал Элиот. — После того, как Ричард и Изабель выпустились, не осталось ни одного пятикурсника. Никого не зачислили. Если бы мы никого не получили в этом году, Фогг поднял бы вопрос о присоединении нас к Природникам.

Джош театрально вздрогнул.

— Какими они были? — спросила Элис, — Изабель и Ричард?

— Как лед и пламя, — ответил Джош, — как шоколад и марципан.

— Без них все по-другому, — сказал Элиот.

— Скатертью дорога, — произнесла Джэнет.

— Они были не такими уж плохими, — сказал Джош. — Помните, как Ричард подумал, что сможет оживить флюгер? Он собирался сделать так, чтобы тот крутился сам по себе. Ричард, должно быть, провел дня три, смазывая его рыбьим жиром и еще чем-то, о чем я даже знать не хочу.

— Это было смешно, но не специально, — сказала Джэнет, — это не считается

— Вы просто никогда не понимали Ричарда.

Джэнет фыркнула.

— У меня было много Ричардов, — сказала она с удивительной горечью в голосе.

Последовала небольшая пауза. Она была первой фальшивой нотой этого вечера.

— Но сейчас у нас снова есть кворум, — быстро добавил Элиот, — в высшей степени респектабельный кворум. Физкиды всегда получают самых лучших.

— За лучших! — воскликнул Джош.

Квентин поднял свой бокал. Он был высоко в ветвях своего огненного древа, покачивавшегося в теплом алкогольном ветерке.

— За лучших!

И все выпили.

ГЛАВА 8. ЗВЕРЬ

Все время пребывания на первом курсе, от экзаменов и сплошной неудачи с Пенни, вплоть до ночи, когда он присоединился к физкидам, юноша не мог свободно вздохнуть, даже не подозревая этого. И только теперь он понял, что единственное избавление от всего вокруг, которое он ждал — это был Брэйкбиллс. Даже вдалеке от огромного числа всевозможных законов физики, которые здесь нарушались постоянно, всё казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. Всё смахивало на Филлори, а у Филлори всегда был конец. Эмбер и Умбер выпроваживали детишек Четвинов в конце каждой книги. Исключений тому не было. В глубине души Квентин чувствовал себя туристом, которого к концу дня запихивают обратно во всё тот же грязный, громыхающий, пыхтящий туристический автобус, с потёртыми сидениями, откидным телевизором и вонючим туалетом. Туристом, который возвращается домой, сжимая липкую открытку, и следит за тем, как башни, живые изгороди, пики и крыши Брэйкбиллса отражаются в зеркале заднего вида.

Но конца не было. И парень понимал, что его не будет. Он потратил так много времени, думая о том, что это всего лишь сон, что это происходит с кем-то другим. Он слишком часто думал о неминуемом конце. А теперь пришло время становиться самим собой: девятнадцатилетним студентом секретного университета самой, что ни есть настоящей, магии.

Теперь он среди физкидов, и ему нужно использовать немного личного времени, чтобы узнать их поближе. Когда Квентин впервые встретил Элиота, он считал, что все в Брэйкбиллс будут как он сам, но на самом деле все оказалось совсем наоборот. Среди всей этой утончённой обстановки, диковатые манеры Элиота выделяли его. Он заметно отличался от своих сокурсников, хотя и не мог похвастаться быстротой Элис. Но Элис очень усердно работала над собой, в то время как Элиот даже не пытался. Если же он, всё-таки, пробовал над чем-то поработать, это получалось у него очень и очень хорошо. По мнению Квентина, Элиота совсем не интересовала учёба. Единственное в мире, что его заботило, была его внешность, в особенности его дорогущие рубашки, которые он носил с запонками, даже учитывая их стоимость, за что постоянно получал выговоры за нарушение дресс-кода.

Джош всегда носил стандартную университетскую форму, но старался сделать её не похожей на саму себя. Пиджак никогда не подходил его широкому, крупному телосложению, он был постоянно подкручен, смят или узок в плечах. Он был похож на хорошую шутку, которая никак не заканчивается. Спустя некоторое время Квентин понял, что Джош старается, чтобы его не воспринимали всерьёз, и он наслаждается (не всегда самым лучшим способом) моментом, когда они понимают, что недооценивали его. Он не был эгоцентричным, как Элиот или Джанет, поэтому он лучше всех замечал изменения в группе, и почти ничего не могло ускользнуть от его внимания. Именно он сказал Квентину, что ждал от Пенни недельных ругательств:

— Да ты шутишь? Этот парень был загадкой, окутанной тайной и грубо присобаченной к тикающей временной бомбе. Он с одинаковой вероятностью может ударить кого-то или начать свой блог. По правде говоря, я был бы рад, если он бы ударил тебя.

В отличие от других физкидов, Джош был непримечательным студентом, но как-то раз парень смастерил заклинание, которое было неожиданно сильным. Прошло целых шесть недель его первого курса обучения в Брэйкбиллс, прежде чем Джош смог сдвинуть свой мрамор с места с помощью магии. Но когда молодой человек это сделал, а Элиот говорит, что это было именно так, мраморный шарик вылетел из кабинета через окно и вошёл на шесть дюймов в ствол клёна, который рос во дворе. Говорят, он и до сих пор там находится.

Родители Джанет были неимоверно богатыми юристами, сродни напыщенным голливудским юристам. Она росла в Лос-Анджелесе, подрабатывая няней у различных знаменитостей, которых она бы назвала, предварительно поиграв с совестью. Квентин находил её поведение живим и артистичным. Она была самой заметной из физкидов: громкой, бесцеремонной, произносящей тосты за столом. У неё был ужасный вкус на мужчин: лучшее, что можно сказать о её бесконечной череде парней, было то, что они не задерживались надолго. Больше милая, чем красивая, она обладала необъемной, но с хорошими бёдрами фигурой, чем она и пользовалась (заметно было, что она отправляла свою форму домой, где её перешивали), и было что-то трепетно сексуальное в её хищном, широком взгляде. Вы бы захотели с ним встретиться и быть съеденным им.

Джанет была такой надоедливой, каким только может стать человек, но, несмотря на это, она была твоим другом, и Квентин никогда не уставал от ее разговоров. Она была неимоверно преданной, и если она казалась несносной, то только потому, что она была глубоко отзывчивым человеком. Это делало девушку ранимой, а если её ранить, то она может легко наброситься. И она замучает всех вокруг неё, но только потому, что она измученнее, чем кто-либо другой.

Даже несмотря на то, что теперь он был одним из физкидов, Квентин все равно большую часть свободного времени проводил с другими третьекурсниками: он учился с ними и работал на практической магии, готовился с ними к экзаменам и сидел за обедом. Лабиринт шифровался и перерисовывался на протяжении всего лета — как выяснилось, это случалось каждое лето — и они целую неделю тратили послеобеденное время, изучая его, перекрикиваясь друг с другом через высокие изгороди, пока не заблудятся или не найдёт короткую дорогу.

Они устроили вечеринку в честь осеннего равноденствия — в Брейкбиллс можно было проследить скрытую тенденцию к викканству, хотя вряд ли кто-нибудь воспринимал это всерьёз. Были костёр, музыка, соломенный человек, а иллюзионисты сделали световое шоу. Все веселились допоздна, холодный осенний воздух наполнил шум, лица студентов были горячими и раскрасневшимися из-за огня. Элис и Квентин научили других заклинанию огня, которое стало хитом, а Аманда Орлова призналась, что последние несколько месяцев потихоньку делала медовуху. Напиток был сладким, пенящимся и отвратительным, а они все выпили слишком много, и на следующий день им казалось, что они умирают.

Этой осенью у Квентина снова поменялись предметы. Было меньше зубрёжки жестов и тайных языков, хотя, знает Бог, и этого было достаточно, как и более полезных заклинаний. Они провели целый месяц, изучая архитектурную магию низкого уровня: заклинания для укрепления фундамента, водонепроницаемости крыши и защиты водосточных труб от гниющих листьев, в которых студенты упражнялись на небольшом жалком сарае, едва ли большем, чем собачья будка. Только одно заклинание, которое делало крышу устойчивой к молнии, Квентин запоминал три дня, отшлифовывая жесты перед зеркалом, чтобы все сделать совершенно верно, на правильной скорости, под нужными углами и с нужным упором. А ещё было заклинание на старом цыганском арабском, которое было очень сложным. Потом профессор Марчнаколдовал небольшой ливень с одной молнией, которая в мгновение ока рассекла аудиторию, а рядом стоящий Квентин промок до нитки.

По альтернативным вторникам Квентин работал с Бигби, неофициальным консультантом физкидов, которым оказался невысокий мужчина с большими глазами и редкими, короткими седыми волосами. Он носил аккуратный, длинный викторианский пыльник. Бигби немного горбился, но из-за этого не казался хрупким или калекой. Квентин думал, что Бигби был политическим беженцем. Он всегда бормотал о заговоре, который сверг его, и о том, что он будет делать после своего неизбежного возвращения к власти. У него было холодное раненное благородство представителя свергнутой интеллигенции.

Однажды посреди семинара — Бигби специализировался на до смешного сложных чарах изменения элементов с помощью изменения их структуры на квантовом уровне — он сделал паузу и показал странный жест: потянулся рукой к спине за одним плечом, потом за другим и начал что-то там расстёгивать. Это движение напоминало Квентину то, как женщины расстёгивают лифчик. Когда Бигби закончил, у него появились четыре великолепных крыла, как у стрекозы, по два с каждой стороны. Он сложил их с глубоким вздохом удовлетворения.

Крылья были просвечивающимися и радужными. Через секунду они с жужжанием исчезли, а потом снова появились и застыли.

— Извините, — произнёс он. — Не мог больше вытерпеть ни минуты.

Странности в этом месте никогда не исчезали. Появлялись все новые и новые.

— Профессор Бигби, вы… — Квентин остановился. Что? Эльф? Ангел? Он был груб, но ничего не мог с этим поделать. — Вы фея?

Бигби страдальчески улыбнулся. Его хитиновые крылья издали сухой шум.

— Технически, пикси, — сказал он.

Казалось, его это немного задело.

Однажды рано утром профессор Марч читал лекцию о магической погоде и вызвал циклон для примера. Для тучного мужчины он был на удивление живой. Квентину хотелось вернуться в постель от одного взгляда на профессора, который подпрыгивал на носках, с красным лицом и рыжим конским хвостом. По утрам Чамберы варили смолисто-чёрный эспрессо, который выливали в аккуратную турку из позолоченного стекла. Но он заканчивался к тому времени, как Квентин приходил на занятия.

Парень закрыл глаза, а когда открыл их снова, то профессор Марч обращался непосредственно к нему.

— … между субтропичным циклоном и внетропическим? Квентин? На французском, пожалуйста, если можно.

Квентин моргнул. Должно быть, он задремал.

— Разница? — дерзнул он. — Никакой?

Затем последовала долгая неловкая пауза, во время которой Квентин подбирал слова, которые могли бы прозвучать в вопросе, и как можно чаще произносил «Бароклинными зонами» на случай, если этот ответ походил. Ученики заёрзали на сидениях. Марч был готов ждать, ведь почувствовал восхитительный аромат унижения. Квентин тоже ждал. Об этом что-то было в книгах. Это просто несправедливо, ведь он действительно их прочёл.

Этот момент тянулся вечность. Его лицо горело. Это ведь даже не магия, всего лишь метеорология.

— Я не понимаю… — послышался голос из задней части класса.

— Я спрашиваю Квентина, Аманда.

— Но, может, вы что-то проясните? — это была Аманда Орлова. Она упорствовала с самодовольством кого-то, у кого была определённая репутация в учёбе. — Нам всем? Это баротропные циклоны или нет? Думаю, это немного сбивает с толку.

— Они все баротропные, Аманда, — с раздражением сказал Марч. — Это не имеет значения. Все тропические циклоны баротропные.

— Но я думала, что один из них баротропный, а другой — бароклинный, — вставила Элис.

Спор получался таким бессмысленным и долгим, что Марчу пришлось оставить Квентина и продолжить лекцию. Если бы он мог сделать это ненавязчиво, то Квентин бы подбежал к Аманде Орловой и поцеловал её в широкий, сухой лоб. Но вместо этого он просто послал ей воздушный поцелуй, пока Марч не видел.

Марч плавно перешёл к длинному заклинанию, для которого на доске нужно было нарисовать сложные символы, вроде мандалы. Он останавливался каждые тридцать секунд и отходил в сторону, уперев руки в бёдра и шепча что-то, а затем возвращался к рисованию. Смысл заклинания был довольно тривиальный — оно вызывало град или предотвращало его, одно или другое, Квентин не очень внимательно слушал, во всяком случае, принцип был тот же.

Но профессор Марч испытывал с ним некоторые затруднения. Заклинание было на очень правильном и точном средневековом голландском, что, очевидно, не было сильной стороной мужчины. Квентин подумал, что будет неплохо, если профессор облажается. Ему не очень понравилось то, что раним утром его спросили о технических деталях. Он сделает небольшой розыгрыш.

Аудитории в Брейкбиллс были защищены от большого количества форм вредительства, но все знали, что подиум был ахиллесовой пятой любого учителя. Не очень много с этим можно было сделать, но стоящие на нём не были полностью защищены, а сделав несколько усилий и использовав язык жестов можно было немного потрясти его. Может, этого было достаточно, чтобы вывести профессора Марча (ученики называли его «Смертельным» Марчем) из игры. Квентин показал несколько жестов под столом между коленями. Подиум сместился, будто выгибал спину, а затем снова стал неподвижным. Это был успех.

Марч пытался произнести слова на староголландском. Его внимание переместилось к подиуму, когда он почувствовал, как тот двигается, и он заколебался, но снова сосредоточился и продолжил. Либо так, либо нужно было начинать заклинание сначала.

Квентин был разочарован. Но верная Элис склонила трибуну обратно.

— Идиот, — прошептала она. — Он пропустил второй слог. Он должен был сказать.

Затем, на мгновение, плёнка выскочила из проектора. Всё искривилось, а после выровнялось, словно ничего и не было. Только нарушилась последовательность фильма, а позади профессора Марча теперь стоял человек.

Это был невысокий мужчина, одетый в консервативный английский костюм серого цвета и тёмно-бордовый клубный галстук, зафиксированный булавкой в виде полумесяца. Профессор Марч, продолжавший говорить, по-видимому, не осознавал, что сзади него кто-то был. Человек лукаво, заговорщически, посмотрел на третьекурсников, словно это была шутка над профессором. Было в этом человеке что-то странное — Квентин никак не мог разглядеть его лицо. Всего секунду он пытался понять, почему лица не видно, а затем понял, что причиной тому был небольшой букет из листьев, скрывавший его черты. Листва появилась из ниоткуда. Она ни к чему не была прикреплена. Она просто висела перед лицом человека.

Профессор Марч замолчал и застыл на месте.

Элис тоже замолчала. Вся аудитория затихла. Стул заскрипел. Квентин не мог пошевелиться. Ему ничего не мешало, но связь мозга и тела была словно отрезана. Был ли виной этому неизвестный человек? Кто он такой? Элис всё ещё была наклонена в его сторону, и спадающая прядь волос застыла в его поле зрения. Он не мог разглядеть её глаза; угол обзора не позволял. Всё и все застыли. Человек на трибуне был единственным, кто двигался.

Сердце Квентила стало бешено колотиться. Человек наклонил голову и нахмурился, словно услышал его. Квентин не понимал, что случилось, но что-то определённо было не так. Адреналин кипел в его крови, но его некуда было выпускать. Его мозг начал вариться в собственном соку. Человек начал ходить по трибуне, словно исследуя новую местность. Его походка была такой, словно джентльмен-аэронавт вдруг приземлился в непонятной ему среде; любознательной, озадаченной. Из-за листвы перед лицом, разглядеть его эмоции было невозможно.

Он обошёл вокруг Профессора Марча. Было что-то странное в его манере ходьбы, он словно переливался с места на место. Когда мужчина вышел на свет, Квентин увидел, что он не совсем человек, либо был им когда-то. Ниже манжет рубашки, парень разглядел на его руках три или четыре лишних пальца.

Так прошло пятнадцать минут, затем полчаса. Квентин не мог повернуть голову, а человек исчез и его видимой области. Он повозился с оборудованием профессора Марча. Затем направился в аудиторию. Он достал нож и сравнил его со своими ногтями. Все вещи двигались естественным путём, когда он проходил рядом с ними. Он взял железный прут с демонстрационного стола Марча, и согнул его, как лакрицу. Затем произнёс заклинание — он говорил слишком быстро, что бы Квентин смог что-то разобрать — вся пыль в комнате безумно закружилась в воздухе, прежде, чем снова застыть. Другого видимого эффекта не наблюдалось. Когда он произносил заклинание, его лишние пальцы неестественно изогнулись назад и в разные стороны.

Так прошёл час, затем другой. Страх Квентина то отступал, то возвращался, вышибая из него пот, словно накрывая волной. Он был уверен в том, что происходит что-то плохое, но не мог понять, что именно. Он понимал, что это было как то связано с его шуткой над Марчем. Как он мог быть таким глупым? Он был по-трусливому рад, что не мог пошевелиться. Это не давало ему предпринять что-то храброе.

Человек, казалось, едва осознавал, что был в полной комнате людей. Было в нём что-то гротескно-комичное — его молчание напоминало мима. Он подошёл к судовым часам, которые висели на стене трибуны, и медленно провёл рукой сквозь них — он не ударил по ним, он засунул руку в них, ломая стекло и механизм внутри, пока полностью не был удовлетворён их состоянием. Как если бы он пытался причинить им максимальную боль.

Пара должна была закончиться ещё час назад. Кто-то вне класса должен был что-то заметить. Где они все? Где Фогг? И где, чёрт возьми, эта врач-медсестра-жещина, когда она действительно нужна? Квентин хотел знать, о чём думает Элис. Он хотел бы повернуть голову ещё на пару градусов дальше, чем мог, дабы видеть её лицо.

Тишину нарушил голос Аманды Орлофф. Должно быть, она каким-то образом освободилась и сейчас произносила заклинание, ритмично и быстро, но спокойно. Квентин никогда раньше не слышал подобных заклинаний: оно было гневное, сильное, состоявшее из пышущих злобой щелевых согласных; это была агрессивная, боевая магия, созданная для того, чтобы в буквальном смысле порвать соперника на кусочки. Квентин подумал, как она вообще этому научилась. Одно только знание такого заклинания было запрещено в Брэйкбиллс, не говоря уже о его использовании. Но прежде чем она успела закончить произносить его, ее голос стал тише. Тон её голоса становился все выше и выше, она говорила все быстрее и быстрее, будто запись, которую ускорили, а затем замолчала, ещё до того, как смогла закончить заклинание. Вновь воцарилась тишина.

В лихорадочном сне, полном паники и скуки, утро превратилось в день. Квентин не мог пошевелиться. Он слышал, что снаружи что-то происходило. Он мог видеть только одно окно, и то только самым краешком глаза, но что-то там явно происходило и загораживало свет. Что-то стучало, шесть или семь голосов еле слышно пели в унисон. Мощный, но совершенно беззвучный луч света прошёл за дверью в коридор, с такой силой, что толстое дерево на секунду стало полупрозрачным и светящимся. Послышался грохот, будто кто-то под полом пытался выбраться наверх. Ничто из этого, казалось, не волновало человека в сером костюме.

За окном, на конце голой ветки, на ветру бешено колыхался красный листок, продержавшийся дольше, чем его собратья. Квентин следил за ним. Ветер крутил лист на конце стебля взад и вперёд. Казалось, это было самое прекрасное, что Квентин когда — либо видел. Все, чего молодой человек хотел — это смотреть на него ещё чуть-чуть дольше. Он отдал бы все за это, за ещё одну минуту с этим маленьким красным листком.

Должно быть, Квентин провалился в транс, или уснул — он не помнил. Он проснулся от того, что на сцене тихо, почти выдыхаясь, пел человек. Его голос был удивительно нежен:

«Засыпай скорей, малыш,

Что, как папа твой, не спишь?

Папа зайчика добудет,

И тебе теплее будет…»

Его голос перешёл в жужжание. Затем, без всякого предупреждения, человек исчез.

Это произошло так тихо и так внезапно, что Квентин сначала и не заметил, что человека на сцене больше не было. В любом случае, его переплюнул профессор Марч, который все это время стоял там с открытым ртом. В ту же секунду, когда исчез тот человек, Марч безвольно рухнул со сцены и ударился о твёрдый деревянный пол.

Квентин попытался встать. Но вместо этого он сполз со стула на пол между рядами сидений. Его руки, ноги и спину свело сильной судорогой. В них совсем не осталось сил. Лёжа на полу, испытывая смесь агонии и облегчения, он вытянул ноги. В его коленях запузырилась боль, будто он наконец-то разогнул их после перелёта в другое полушарие. Его глаза наполнились слезами облегчения. Все закончилось. Тот человек наконец-то исчез, и не случилось ничего ужасного. Элис тоже тяжело дышала. Перед лицом Квентина лежала пара туфель, возможно, её. По всей комнате раскатывались стоны и всхлипывания.

После этого Квентин узнал, что Фогг почти сразу собрал всех преподавателей, как только тот человек появился в стенах Брэйкбиллс. Защитные заклинания академии сразу его обнаружили, хоть и не смогли удержать его подальше от неё. Из Фогга вышел неожиданно хороший военачальник: спокойный, организованный, быстрый и точный в оценке ситуации, умелый в использовании ресурсов, находящихся в его распоряжении.

За одно утро вокруг башни выстроился целый временный эшафот. Профессор Хеклер, в сварочной маске для защиты глаз, почти поджёг башню своими пиротехническими атаками. Профессор Сандерленд героически попыталась пройти сквозь стену, но безрезультатно, и, в любом случае, было неясно, что бы она сделала, если бы у неё все получилось. Даже Бигби внес свою лепту, применив какое-то экзотическое нечеловеческое колдовство, которое, как подумал Квентин, заставило весь факультет почувствовать себя неловко.

Этим вечером после ужина и после того, как обычные объявления о клубах и мероприятиях были сделаны, угнетающе и бесцельно повиснув в воздухе, декан Фогг обратился к студентам, попытавшись объяснить произошедшее.

Выглядя еще старше чем обычно, он стоял во главе длинного обеденного стола, в то время как воск со свечей медленно оплывал, и ученики первого курса с угрюмым видом заканчивали убирать столовое серебро. Он нервно теребил манжеты и то и дело касался своих редеющих светлых висков.

— Для многих из вас не будет сюрпризом, что кроме нашего мира, существуют ещё и другие, — начал он. — И это не догадки, а вполне устоявшийся факт. Я никогда не был в этих мирах, а вы никогда туда не попадёте. Искусство путешествий меж мирами — очень слабоизученный раздел магии. Но мы знаем, что некоторые из них обитаемы. Возможно, зверь, которого мы сегодня видели, довольно большой.

«Зверем» Фогг назвал существо в сером костюме, и после этой речи, никто не называл его иначе.

— То, что мы сегодня видели — только малая часть грядущего, попытка прощупать почву, как ребёнок двигается на ощупь в лягушатнике. В литературе подобное явление именуется Опухолью. Нам трудно предположить, что им движет, — Декан тяжело вздохнул. — Для подобных существ мы робко плаваем на поверхности их мира, отражённые, как тень на стенах, иногда мы ныряем поглубже, но никогда не рискуем оказаться на глубине. Обычно, они не обращают на нас внимания. К сожалению, что-то в заклинании профессора Марча привлекло внимание Зверя. Я полагаю, что либо изначально была совершенна ошибка в исполнении, либо что-то отвлекало профессора. Эта ошибка дала Зверю возможность прорваться в наш мир.

Квентин внутренне содрогнулся, но постарался не менять выражение лица. Он был виноват. Он впустил Зверя. Фогг, тем временем, продолжал говорить.

— Зверь вырвался из глубин, подобно акуле, жаждущей выследить неаккуратного пловца. Его поступки невозможно предугадать, но, кажется, он что-то или кого-то разыскивает. Я не знаю, нашёл ли он желаемое. Возможно, мы никогда этого не узнаем.

Обычно Фогг излучал уверенность, уравновешенную неким налётом несерьёзности, но этой ночью он выглядел потерянным. Он потерял свою мысль. Он теребил галстук.

— Инцидент на этом исчерпан. Студенты, которые стали свидетелями произошедшего, пройдут медицинскую и магическую проверку, а затем очистку, на случай, если Зверь их каким-либо способом отметил или заразил. Уроки завтра отменяются.

На этом он закончил и быстро покинул зал. Все ожидали, что услышат больше информации.

Но новые сведенья появились позже. Лёжа на полу после нападения, пока боль уходила из его конечностей, Квентин чувствовал только хорошее. Он радовался, что остался жив.

Худшее было позади. Он совершил ужасную ошибку, сейчас все уже было в порядке. Он почувствовал глубокую благодарность старой, расколотой нижней части стула, на которую он смотрел. Она была красивой и захватывающей. Он мог любоваться ею вечно. Было что-то волнующее в том, что парень не только вышел живым из произошедшего, но ещё и сможет об этом рассказать. Для самого себя он был героем. Он глубоко дышал и чувствовал под твоей спиной твёрдый пол. Первое, что ему захотелось сделать, как он понял, он держал свою руку на тёплой, мягкой лодыжке Элис, которая лежала около его головы. Он был благодарен, что может снова на неё смотреть.

Тогда он ещё не знал, что Аманда Орлофф была мертва. Зверь съел её заживо.

ГЛАВА 9. ЛОВЛЭДИ

Остаток третьего курса в Брейкбиллс прошёл в серости полувоенной бдительности. В течение нескольких недель после нападения школа была закрыта, как физически, так и магически. Преподаватели бродили по её территории вдоль линий действия древних защитных заклинаний, обновляя их и подпитывая силой, и накладывали новые. Профессор Сандерленд, с румяными от мороза пухлыми щеками, весь день обходила школу по периметру спиной вперёд, покрывая снег переплетающимися между собой полосами из разноцветных порошков. Профессор Ван дер Вег шла за ней, проверяя ее работу, а впереди них шли заботливые студенты, которые убирали с дороги кустарники и брёвна и подавали новые порции порошков. Линия из порошка должна была быть непрерывной.

Чтобы очистить зал, необходимо было всего лишь позвонить в пару колокольчиков и пожечь по углам шалфей, однако на восстановление внутренних территорий ушла целая неделя. Среди студентов ходили слухи, что они были магически связаны с огромным выкованным из железа тотемом, который хранился в секретной комнате в самом центре территории школы, где бы это ни было, однако его никто и никогда не видел. Профессор Марч, чей взгляд после произошедшего не переставал быть нервным и рыскающим, проводил всё время в подвалах и полуподвальных помещениях, погребах и катакомбах, где он с остервенением накладывал заклинания на фундамент, чтобы защитить школу от проникновения снизу. Как-то на вечеринку в честь дня равноденствия третьекурсники наколдовали небольшой костёр, однако сейчас преподавательский состав развел настоящий, на специально подготовленных брёвнах кедра, высушенных и очищенных от коры, прямых, как рельсы, и очень мудрёно сложенных, будто гигантская китайская головоломка. Профессор Хеклер потратил целый день на то, чтобы правильно их уложить. Когда он наконец поджёг его скрученным листком бумаги с написанными на нём словами на русском языке, костёр вспыхнул, как магний. Студентам запретили смотреть прямо на него.

Это само по себе было в каком-то смысле обучение, возможность увидеть реальную магию в деле, когда на карту поставлены реальные вещи. Однако в этом не было ничего весёлого. На ужине царили тишина, бессильная злоба и новый страх. В одно прекрасное утро комната мальчика с первого курса оказалась пустой: он забрал документы и уехал домой в тот же день. Часто можно было наткнуться на группы из трёх или четырёх девушек — тех самых, которые ещё пару недель назад старались не садиться с Амандой Орлофф за один стол во время ужина, — которые сидели на краю каменного фонтана в Лабиринте и тряслись от рыданий. За всё это время произошло ещё две драки. Как только профессор Марч был доволен проделанной над фундаментом работой, он отправился в длительный отпуск, и те, кто заявлял, что знает — то есть Элиот — говорили, что вероятность того, что он когда-нибудь вернётся, приблизительно равна нулю.

Иногда Квентин тоже хотел сбежать. Он думал, что после той небольшой шутки с подиумом его начнут сторониться; однако, самое странное, что никто не сказал ему ни слова. Ему даже хотелось, чтобы всё было наоборот. Он не знал, совершил ли идеальное преступление, или же преступление настолько публичное и невыразимое, что никто не мог осмелиться сказать ему хоть что-то средь бела дня. Он был в ловушке: он не мог скорбеть по Аманде, потому что чувствовал, будто убил её, и не мог загладить свою вину, потому что не мог признаться в этом, даже Элис. Он не знал, как это сделать. И поэтому он хранил эту частичку стыда и грязи внутри себя, там, где она могла бы медленно сгнить.

Квентин думал, что оставил несчастья вроде этого позади в тот день, когда вошёл в тот сад в Бруклине. В Филлори такого не случалось: там были конфликты, даже драки, но они всегда были героичные и благородные, и все по-настоящему хорошие и важные персонажи, которые умирали по ходу действия, к концу книги всегда оживали. Теперь в уголке этого совершенного мира появился разрыв, и страх с печалью проникали внутрь, словно ледяная грязная вода, пробившаяся через плотину. Брейкбиллс казался уже не тайным садом, а, скорее, оборонным лагерем. Квентин больше не был в сказке, где всё неправильное сразу исправлялось; он по-прежнему был в реальном мире, где без причины происходят ужасные вещи, а люди расплачиваются за то, чего не делали.

Через неделю после происшествия приехали родители Аманды Орлофф, чтобы забрать её вещи. По их же просьбе не было никакой лишней суеты. Как-то раз Квентин проходил мимо, когда они прощались с деканом. Все вещи Аманды уместились в один дорожный сундук и один ужасно маленький чемоданчик из ткани с узором пейсли.

Когда Квентин посмотрел на них, его сердце замерло. Он был уверен, что они могли увидеть его вину; ему казалось, будто он весь был покрыт этой липкой виной. Однако они его не заметили. Мистер и миссис Орлофф были больше похожи на брата с сестрой, чем на супругов: оба под метр восемьдесят, широкоплечие, с волосами мышиного цвета — у него коротко остриженные, у неё собранные в деловой укладке. Они шли, будто в тумане — держа за плечи, декан Фогг обводил их вокруг чего-то невидимого — и Квентину потребовалась некоторое время, чтобы понять, что они находились под сильным гипнозом, чтобы даже теперь они не смогли понять, какую школу посещала их дочь.

В тот август физкиды вернулись с летних каникул пораньше. Всю последнюю неделю перед занятиями они провели в своём домике, купаясь в бассейне, совершенно не занимаясь и посвятив себя проекту, который заключался в том, чтобы глоток за глотком пить старый, вязкий и совершенно отвратительный портвейн, который Элиот нашел в задней части кухонного шкафчика. Однако они всё равно чувствовали себя трезвыми и подавленными. Удивительно, но теперь Квентин был уже на четвёртом курсе Брейкбиллс.

— Мы должны собрать команду по велтерсу, — заявила как-то Джэнет.

— Нет, не должны, — сказал на это Элиот.

Он лежал на старом кожаном диване, положив одну руку себе на лицо. Уставшие от безделья физкиды сидели в библиотеке.

— А вот и должны, Элиот, — сказала Джэнет, резко ткнув его ногой в бок. — Бигби мне так сказал. Будет проводиться турнир, играть должны все. Об этом просто ещё не объявили.

— Чёрт, — сказали Элиот, Элис, Джош и Квентин одновременно.

— Я найду снаряжение, — добавила Элис.

— За что? — простонал Джош, — За что они так с нами? Боже, за что?

— Это для нашего боевого духа, — ответила Джэнет. — Фогг сказал, что нам нужно взбодриться после того, что случилось в прошлом году. Турнир по велтерсу — это часть плана по возвращению к нормальной жизни.

— До этой новости с моим духом всё было в порядке. Чёрт, терпеть не могу эту игру. Это издевательство над старой доброй магией. Издевательство, говорю я! — сказал Джош и сделал неприличный жест, никому в отдельности.

— Хуже всего, что это обязательно. Деление на команды идёт по специализациям, так что мы с вами играем вместе. Даже ты, Квентин, — сказала Джэнет, похлопав его по голове, — у которого её длсих пор нет.

— Ну, спасибо.

— Я голосую за то, чтобы капитаном была Джэнет, — сказал Элиот.

— Конечно, капитаном буду я. И как капитан, я с радостью вам сообщаю, что первая тренировка состоится через пятнадцать минут.

Все стали возмущаться и ёрзать, устраиваясь поудобнее на своих местах.

— Перестань, Джэнет, — сказал Джош.

— Я даже никогда в это не играла, — сказала Элис. — Я не знаю правил.

Она лежала на ковре, лениво рассматривая старый атлас. Он был полон старинных карт, на которых моря были населены с любовью нарисованными несуществующими монстрами; пропорции здесь редко соблюдались, и монстры получались больше континентов. Этим летом Элис обзавелась парой невероятно модных прямоугольных очков.

— Да ты их сразу поймешь, — сказал Элиот. — Велтерс — это весело. И познавательно!

— Не переживай, — сказала Джэнет, наклонившись к Элис и нежно, по-матерински, поцеловала её в затылок. — На самом деле, никто не знает правил.

— Никто, кроме Джэнет, — добавил Джош.

— Никто, кроме меня. Жду вас в три.

Джэнет радостно выскочила из комнаты.

В конце концов, дошло до того, что они не нашли дела поинтереснее, на что и рассчитывала Джэнет. Они собрались у поля для велтерса, измученные и совершенно не готовые к игре в этот испепеляюще жаркий летний день. Солнце светило так ярко, что смотреть на траву можно было с трудом. Закатав рукава футболки, Элиот сжимал в руках липкий графин портвейна. Один вид этого вызывал у Квентина сильную жажду. В водных клетках отражалось ярко-голубое летнее небо. В ногу Квентина врезался кузнечик, и зацепился за его штаны.

— Итак, — сказала Джэнет, поднимаясь по лесенке на потрёпанное погодой деревянное кресло судьи в своей опасно короткой юбке. — Кто знает, с чего мы начинаем?

Как выяснилось, сначала нужно было выбрать клетку и бросить в неё камень, называемый глобусом. Камень был сделан из необработанного мрамора голубоватого цвета (и действительно немного смахивал на глобус) и размером походил на шарик для пинг-понга, но был намного тяжелее. Квентин оказался неожиданно одарённым в этом деле, которое повторялось на различных этапах игры. Главный подвох был в том, чтобы не уронить глобус в воду: в таком случае засчитывался проигрыш, и к тому же было очень тяжело достать потом камень из воды.

Элис и Элиот были в одной команде, играя против Джоша и Квентина, а Джэнет досталась роль судьи. Джэнет не была самой прилежной из физкидов, как Элис, или самой талантливой, как Элиот, но она очень любила соревноваться и решила стать экспертом велтерс, который был удивительно сложной игрой.

— Без меня вы проиграете! — сказала Джэнет, и это было чистой правдой.

Игра включала как стратегию, так и наложение заклинаний. Нужно было с помощью магии захватить клетки и защищать их, или перехватить у другой команды, заменив ранее наложенное заклинание своим. Легче всего это можно было сделать с водными квадратами, сложнее всего — с металлическими, потому что они были защищены от заклинаний вызова и других особых заклинаний. В конце концов, игрок должен был сам ступить на поле игры, становясь, таким образом, её частью и оставаясь без защиты перед прямыми атаками. По мере того, как Квентин подбирался к краю поля, луг вокруг него, казалось, уменьшался, а игровое поле увеличивалось, словно оказавшись в центре широкоугольного объектива. Деревья потеряли часть своих цветов, став тусклыми и сероватыми.

В начале игры всё происходило быстро: в схватке за клетки обе стороны отхватили себе несколько свободных. Как и в шахматах, здесь было множество традиционных дебютов, которые были разработаны и улучшены очень давно. Но как только свободные клетки закончились, соперникам пришлось начать наступление. Игра шла своим чередом, прерываемая длинными объяснениями Джэнет о технике велтерса. Элиот исчез на двадцать минут и вернулся с шестью тонкими бутылками очень сухого рислинга «Фингер Лейкс», которые он, вероятно, приберегал именно для такого случая, в двух жестяных ведёрках, полных тающего льда. Он не подумал о том, чтобы прихватить бокалы, поэтому все пили прямо из бутылок.

Квентин до сих пор не очень хорошо переносил алкоголь, и чем больше вина он пил, тем меньше мог сосредоточиться на деталях игры, которые становились чертовски сложными. Видимо, правилами разрешалось менять вид клеток и даже заставлять их скользить вокруг и изменять своё положение на поле. К тому времени, когда игроки должны были сами вступить на игровое поле, все были уже так пьяны, что Джэнет приходилось говорить им, куда вставать, что она и делала с нарастающей снисходительностью.

Не то, чтобы это кого-то волновало. Солнце за деревьями опускалось, покрывая траву тенями, а небо из ярко-голубого стало цвета сияющей морской волны. Воздух был такой же тёплый, как вода в бережно приготовленной ванне. Джош заснул на клетке, которую должен был защищать, и растянулся на целый ряд. Элиот стал изображать Джэнет, а Джэнет стала делать вид, что злится.

Элис сняла обувь и болтала ногами во временно свободной водной клетке. Их голоса уносились вверх и терялись в летней листве. Вино почти закончилось: пустые бутылки плавали в жестяных ведёрках, теперь полных тёплой воды, в которой утонула оса.

Все делали вид, что умирают со скуки, хотя, может быть, так оно и было, но только не для Квентина. Он был неожиданно счастлив, хотя инстинктивно скрывал это. На самом деле, он был настолько полон радости и облегчения, что едва мог дышать. Как отступающий ледник, вся эта ситуация со Зверем оставила позади себя повреждённый мир, беспорядочный, израненный, потрёпанный, однако молодые зелёные побеги, наконец, появились вновь. Идиотский план Фогга действительно работал. Принесённая Зверем серая мгла, нависшая над школой, отступала. Было нормально снова быть подростками, хотя бы ещё чуть-чуть подольше. Квентин чувствовал себя прощённым, хотя даже не знал, кем.

Он представил, как все они выглядят сверху. Если бы кто-нибудь посмотрел на них с низко летящего самолета, или с борта странствующего дирижабля, то увидел бы пять человек, развалившихся вокруг аккуратного маленького поля для велтерса на секретной земле, в закрытом магическом анклаве, и услышал бы их мягкие, но неразличимые на расстоянии голоса, такие довольные и уверенные, что наблюдатель поверил бы, что так оно и есть. И это на самом деле было так. Наблюдатель бы не ошибся. Всё было по-настоящему.

— Без меня, — повторила Джэнет с неистовым ликованием, вытирая тыльной стороной руки выступившие от смеха слёзы, — Вы, народ, проиграете.

Если велтерс немного и восстановил потерянное равновесие Квентина, то для Джоша он стал совершенно новой проблемой. Они продолжали практиковаться весь первый месяц семестра, и Квентин постепенно научился играть. По сути, дело было не в знании заклинаний или стратегии, хотя знать всё это было не лишним. Оно было в том, чтобы идеально накладывать заклинания, когда это требовалось; в том чувстве мощи, которое живёт где-то в груди и наполняет заклинания стойкостью и жизненной силой. Что бы это ни было, нужно было суметь найти его, когда это было необходимо.

Джош никогда не знал, что он найдёт. Во время одной из тренировок Квентин наблюдал за тем, как он пошёл против Элиота за одной из двух металлических клеток поля. Они состояли из потускневшего серебристого вещества — одна и вправду была серебряной, другая была сделана из палладия, что бы это ни было — с аккуратно закрученными краями и крохотными выгравированными на них курсивом словами.

Элиот выбрал достаточно простое заклинание, создавшее маленький мягко светящийся шар. Джош попытался наложить контрзаклинание, нерешительно бормоча его и бегло делая в воздухе круговые жесты своими большими пальцами. Он всегда выглядел смущённым, когда накладывал заклинания, будто не верил, что они на самом деле сработают.

Но когда он закончил, всё вокруг немного выцвело и приобрело оттенок сепии, как бывает, когда облако загородило солнце, или в первые мгновения затмения.

— Какого черта?.. — произнесла Джэнет, щурясь на небо.

Джош успешно защитил клетку, разрушив призрачные мечты Элиота, но зашёл слишком далеко. Каким-то образом он создал обратное своему заклинанию явление: он пробил в воздухе дыру, через которую начал уходить дневной свет. Освещённые янтарными лучами, пятеро физкидов собрались вокруг дыры, чтобы взглянуть на неё поближе, словно она была каким-то необычным и, возможно, ядовитым насекомым. Квентин никогда не видел ничего подобного. Казалось, где-то там был включён какой-то тяжеловесный прибор, который высасывал энергию, необходимую для освещения земли, вызывая частичное затмение.

Казалось, что всё это не заботило только Джоша.

— Как я вам теперь? — сказал Джош, исполняя победный танец. — А? Как вам теперь Джош?

— Ничего себе, — сказал Квентин и отступил на шаг. — Джош, что это такое?

— Не знаю, я просто взмахнул своими пальчиками, — сказал Джош, двигая ими прямо перед лицом Элиота. Поднялся лёгкий ветерок.

— Ладно, Джош, — сказал Элиот. — Ты победил. Отменяй заклинание.

— Тебе уже надоело? Это слишком реально для тебя, волшебник?

— Серьёзно, Джош, — сказала Элис. — Пожалуйста, избавься от этой штуки, нам не по себе.

К этому времени опустились глубокие сумерки, хотя было всего два часа дня. Квентин не мог смотреть прямо на место над металлической клеткой, но воздух вокруг него казался волнистым и искажённым, а трава за ним выглядела далёкой и смазанной. Под дырой, в форме идеально ровной окружности, которую можно было начертить разве только с помощью циркуля, идеально прямо поднялись травинки, словно осколки зелёного стекла. Вихрь лениво поплыл в сторону, к краю игрового поля, и ближайший дуб с чудовищным скрипом наклонился к нему.

— Джош, не будь идиотом, — отрезал Элиот. Джош прекратил танцевать. Элиот нервно наблюдал за его реакцией.

Дерево застонало и зловеще наклонилось. Из-под земли со звуком, похожим на приглушённые выстрелы, выскочили корни.

— Джош! Джош! — прокричала Джэнет.

— Хорошо! Хватит! — Джош отменил заклинание, и дыра в пространстве исчезла.

Он выглядел бледным, но сожалевшим и обиженным: они испортили ему праздник. Все молча стояли полукругом возле наполовину упавшего дуба. Одна из его самых длинных ветвей почти касалась земли.

Декан Фогг составил целое расписание турнирных матчей, которые завершались чемпионатом школы в конце семестра. К своему удивлению, физкиды, как правило, выигрывали. Они выиграли даже у чванливой, необщительной группы прорицателей, которые компенсировали нехватку способностей по наложению заклинаний своей невероятно предусмотрительной стратегией. Успех сопутствовал физкидам до октября. Их единственными стоящими соперниками были природники, которые, несмотря на своё миролюбие, отнеслись к игре очень серьёзно.

Постепенно приятная атмосфера единства, установившаяся летом, испарилась, дни стали прохладнее и короче, а требования к игре начали идти вразрез с убийственной учебной нагрузкой. Вскоре велтерс стал рутиной, как и всё остальное, разве что ещё более бессмысленной. Квентин и другие физкиды теряли свой энтузиазм, в то время как Джэнет становилась всё более назойливой и из-за этого менее очаровательной. Она не могла ничего с собой поделать, она просто должна была всё контролировать, однако это не заставляло остальных меньше раздражаться. Теоретически, они могли бы вылететь из турнира, если бы преднамеренно проиграли, всего один раз, но они этого не сделали. Ни один из них не смог этого сделать.

Однако безалаберность Джоша продолжала быть большой проблемой. Однажды утром, когда должна была состояться финальная игра сезона, он и вовсе не появился.

Эта была суббота в начале ноября, они участвовали в школьном чемпионате, который Фогг торжественно окрестил Кубком Брейкбиллс, хотя он до сих пор не показал никакого реального предмета, который мог бы подтвердить это название. На траве вокруг игрового поля установили два ряда деревянных мрачно нарядных трибун, которые выглядели так, словно сошли с хроник о спортивных событиях школы; вероятно, они десятилетиями лежали в разобранном виде в какой-нибудь невообразимо пыльной кладовой. Были даже вип-места, которые заняли декан Фогг и профессор Ван дер Вег, сжимавшая в своих покрытых розовыми митенками руках чашку кофе.

Небо было серым; сильный ветер почти срывал с деревьев листья. Знамя (сине-коричневое, в цветах Брейкбиллс), висевшее позади трибун, бешено развевалось. Трава стала скрипучей из-за замёрзшей на ней росы.

— Где его носит? — сказал Квентин, бегая на месте, чтобы не замёрзнуть.

— Я не знаю! — выкрикнула Джэнет; она обвила руками шею Элиота, прижавшись к нему, пытаясь согреться. Элиот раздражённо мирился с этим.

— К чёрту его, давайте начнём, — сказал он. — Я хочу поскорее всё это пережить.

— Мы не можем начать без Джоша, — твёрдо сказала Элис.

— Кто сказал, что не можем? — сказал Элиот, попытавшись отстранить от себя Джэнет, которая вцепилась в него мёртвой хваткой. — Всё равно без него мы играем лучше.

— Я бы лучше проиграла с ним, — сказала Элис, — чем выиграла без него. Он же не умер. Я видела его сразу после завтрака.

— Если он не появится в ближайшее время, умрём мы, от холода, и тогда ему придется в одиночку продолжать эту великую битву.

Квентин волновался из-за отсутствия Джоша, хотя сам не понимал, почему.

— Я найду его, — сказал Квентин.

— Не неси чушь. Он, наверное…

В эту секунду один из преподавателей, исполняющий обязанности судьи, крепкий смуглый мужчина, которого звали профессор Фокстри, появился перед ними в парке длиной до лодыжек. Студенты как-то подсознательно его уважали, может быть, потому, что у него было хорошее чувство юмора, а также высокий рост и индейское происхождение.

— Что за задержка?

— У нас не хватает игрока, сэр, — ответила ему Джэнет. — Джош Хоберман пропал без вести.

— И что? — сказал профессор Фокстри, решительно скрестив руки на груди. На кончике его длинного носа висела капля. — Давайте покончим с этим убожеством побыстрее, я бы хотел вернуться в комнату отдыха к обеду. Сколько вас тут?

— Четверо, сэр.

— Этого будет достаточно.

— Вообще-то, трое, — произнёс Квентин. — Извините, сэр, но я должен найти Джоша. Он должен быть здесь.

Не дожидаясь ответа, он побежал по направлению к Дому, засунув руки в карманы и натянув воротник до ушей, чтобы защититься от холода.

— Да ладно тебе, Кью! — услышал он возглас Джэнет. А потом, когда стало понятно, что Квентин не шутит, он услышал их отчётливое: «Чёрт».

Квентин не знал, злиться ли на Джоша или волноваться за него, поэтому он был зол и встревожен одновременно. Фокстри был прав: игра не была так уж важна. «Наверное, этот козёл просто проспал,» — подумал Квентин, оказавшись на середине твёрдого, промёрзшего дёрна Моря. По крайней мере, его согреет жир. В виде этого жирного придурка.

Но Джоша не было в постели. Его комната была водоворотом из книг, бумаги и одежды; некоторые из его вещей парили в воздухе. Квентин пошел искать дальше, на застеклённую террасу, но там был только старый профессор Бжезински, эксперт в области зельеварения, сидевший около окна с закрытыми глазами, окутанный солнечным светом; его белая борода ниспадала на покрытый пятнами старый передник. В одно из окон билась гигантская муха. Казалось, профессор спал, однако он неожиданно заговорил, когда Квентин уже собрался было выйти из комнаты.

— Ищешь кого-то?

Квентин остановился.

— Да, сэр. Джоша Хобермана. Он опаздывает на матч.

— Хоберман. Тот толстяк.

Старик помахал Квентину своей бледной рукой с проступающими синими венами и вытащил из передника цветной карандаш и кусочек разлинованной бумаги. Быстрыми, уверенными штрихами профессор Бжезински нарисовал схему Брейкбиллс. Он пробормотал какие-то слова на французском и добавил на карту знак, похожий на розу ветров.

Он показал её Квентину.

— Что ты здесь видишь?

Квентин ожидал каких-то волшебных спецэффектов, но ничего подобного не произошло. На уголке листа было пятно от пролитого кофе.

— Ничего особенного, сэр.

— Правда? — старик принялся изучать карту, он выглядел озадаченным. Он пах, как богатый озоном, разряженный воздух, как будто его недавно ударила молния. — На самом деле, это очень хорошее заклинание поиска. Посмотри ещё раз.

— Я ничего не вижу.

— Хорошо. А где на территории школы не работает даже очень хорошее заклинание поиска?

— Без понятия, — сказал Квентин. Признание своей некомпетентности было самым простым способом получить информацию от любого профессора в Брэйкбиллс.

— Поищи в библиотеке, — сказал профессор Бжезински, снова закрывая глаза, как престарелый морж, устроившийся на залитом солнцем камне. — Там настолько часто применялось заклинание поиска, что уже невозможно ничего, чёрт побери, найти.

Кветин не часто бывал в библиотеке Брейкбиллс. Почти никто там не бывал по своей воле. На протяжении многих веков студенты так усиленно использовали заклинания поиска, чтобы найти нужные книги, и заклинания сокрытия, чтобы скрыть эти самые книги от своих соперников, что вся территория библиотеки стала невосприимчивой для магии, как палимпсест[3], на котором писали столько раз, что уже ничего не разобрать.

Всё стало ещё хуже, когда некоторые книги начали менять свои места. В девятнадцатом веке в Брейкбиллс работал библиотекарь с очень живым и романтичным воображением, который придумал передвижную библиотеку, в которой книги, как птицы, перелетали с полки на полку, неожиданно меняя своё место в ответ на заклинания поиска. Говорят, что на протяжении нескольких месяцев после этого нововведения в библиотеке царил хаос. На стене за абонементным столом сохранилась посвящённая этим событиям фреска, на которой изображены гигантские атласы, парящие над библиотекой, словно кондоры.

Эта система оказалась совершенно неэффективной. Один только износ корешков обходился школе слишком дорого, а сами книги были ужасно непослушными. По представлениям библиотекаря, можно было призвать определённую книгу, просто прокричав её шифр, однако в действительности книги были слишком упрямыми, а некоторые из них и вовсе довольно хищными. Библиотекарь был быстро смещён с должности, а его преемник снова начал приручать книги, но даже после этого остались экземпляры, в частности, по истории и архитектуре Швейцарии 300-1399 гг., которые упрямо летали под потолком. Иногда с непередаваемым шумом, который может издавать только бумага, взлетала и целая подкатегория отдельной подкатегории, уже давно считавшаяся спокойной.

Таким образом, библиотека была, в основном, пуста, и потому было несложно со второго этажа обнаружить Джоша сидящим в нише за небольшим квадратным столом напротив высокого, бледного, худощавого человека с точёными скулами и усами, похожими на карандаши. Мужчина был одет в чёрный костюм, который был немного ему велик. Он выглядел, как гробовщик.

Квентин узнал этого худого мужчину: он торговал волшебным антиквариатом и один или два раза в год появлялся в Брейкбиллс в своём деревянном вагончике, забитом причудливой коллекцией талисманов, амулетов и реликвий. Никому он особо не нравился, но студенты терпели его, может быть, только потому, что он был сам по себе забавным и раздражал преподавательский состав, который всегда был на грани того, чтобы навсегда запретить ему приезжать. Сам он не был волшебником и не мог отличить что-то стоящее от хлама, но к самому себе и своей коллекции он относился чрезвычайно серьёзно. Звали его Ловлэди.

Он снова появился вскоре после инцидента со Зверем, и некоторые из студентов помладше купили амулеты, чтобы защитить себя в случае повторного нападения. Но Джош не верил в это. Или, по крайней мере, так думал Квентин.

— Привет, — сказал Квентин, но когда он начал приближаться к сидящим за столом, он ударился лбом о твёрдый невидимый барьер.

Что бы это ни было, оно было холодным и проскрипело, как чистое стекло. Оно было ещё и звуконепроницаемо: Квентин видел, как двигались губы говорящих, но в нише было тихо.

Он поймал взгляд Джоша. Тот быстро обменялся взглядом с Ловлэди, который взглянул на Квентина через плечо. Ловлэди, казалось, не обрадовался такой встрече, однако взял со стола что-то похожее на обычный высокий стеклянный стакан, который стоял вверх ногами, и перевернул его. Барьер тут же исчез.

— Привет, — угрюмо сказал Джош. — Что случилось? — Его глаза были красными, а мешки под ними были тёмные и походили на синяки. Он тоже не особо радовался, увидев Квентина.

— Что происходит? — сказал Квентин, проигнорировав Ловлэди. — Ты же знаешь, что у нас сегодня матч?

— Вот чёрт. Действительно. Время игры, — сказал Джош и сонно потёр свой правый глаз тыльной стороной руки. Ловлэди наблюдал за ними, тщательно оберегая своё достоинство. — Сколько у нас времени?

— Мы опаздываем уже на полчаса.

— Вот чёрт, — повторил он. Джош положил голову на стол, а потом вдруг посмотрел на Ловлэди. — Есть что-нибудь для путешествия во времени? Маховик времени или что-то вроде этого?

— Не сегодня, — серьёзно произнёс Ловлэди. — Но я поспрашиваю.

— Супер, — сказал Джош и встал. Затем он бойко отдал честь. — Отправь мне сову.

— Пойдём, нас ждут. Фогг вот-вот отморозит свою задницу.

— Ему полезно. Она у него всё равно слишком большая.

Квентин вывел Джоша из библиотеки и направился к задней части Дома; Джош двигался медленно и, казалось, вот-вот врежется в дверной проём или Квентина.

Джош резко обернулся.

— Подожди, — сказал он. — Мне нужно взять мой костюм для квиддича. Я имею в виду форму. Я имею в виду велтерс.

— У нас нет формы.

— Я знаю, — прервал его Джош. — Я пьян, а не сошёл с ума. Мне нужно моё зимнее пальто.

— Господи. Ещё ведь нет и десяти часов, — сказал Квентин. Он не мог поверить, что был настолько встревожен. — Так это и было большой тайной?

— Это был эксперимент. Я думал, что это могло бы расслабить меня перед большой игрой.

— Да? — удивился Квентин. — Серьёзно? Как же это, по-твоему, работает?

— Ради всего святого, это была всего лишь небольшая порция виски. Мои родители прислали мне на день рождения бутылку Лагавулина[4]. Главный любитель выпить здесь Элиот, а не я, — сказал Джош и повернул к Квентину своё хитрое небритое лицо монаха. — Расслабься, я знаю, что мне по силам.

— Да, ты чертовски хорошо со всем справляешься.

— Да какая всем разница? — сказал Джош. Он становился всё более мерзким. Если бы Квентин разозлился, Джош разозлился бы ещё сильнее. — Ты, вероятно, надеялся, что я не объявлюсь и не испорчу вашу драгоценную игру. Хотелось бы, чтобы у вас хватило смелости признать это. Боже, слышал бы ты, что Элиот говорит у тебя за спиной. Ты такой же черлидер, как Джэнет. Только у нее, по крайней мере, есть сиськи.

— Если бы я хотел выиграть, — холодно ответил Квентин, — я бы оставил тебя в библиотеке. Все остальные хотели так сделать.

Он ждал в дверях, разъярённый, со сложенными на груди руками, пока Джош копался в своей одежде. Он кинул своё пальто на спинку стула, стоявшего у его рабочего стола, отчего тот опрокинулся и упал на пол. Он оставил его лежать на полу. Квентин думал о том, правда ли всё, что Джош сказал ему насчёт Элиота. Если Джош пытался его обидеть, он явно знал, куда вонзать нож.

Они бежали по холлу в полнейшей тишине.

— Так, — наконец произнес Джон и вздохнул. — Ты же знаешь, как часто я могу облажаться?

Квентин ничего не ответил, сохраняя каменное выражение лица. В данный момент он не был готов вникать в личную драму Джоша.

— А я могу, и очень часто. И можешь даже не начинать лекцию о самооценке, всё началось так давно, что ты даже не захочешь слышать об этом. Я всегда был умным парнем. Умным парнем с плохими текущими оценками и хорошими результатами тестов. Если бы не Фогг, меня выкинули бы отсюда ещё в прошлом семестре.

— Понятно.

— Слушай, вы тут все можете изображать из себя Прекрасного Питера[5], и хорошо, а мне приходится работать, как лошадь, только ради того, чтобы остаться здесь! Видели бы вы мои оценки — вы ведь даже не в курсе, что такими буквами можно оценивать чьи-то знания.

— Нам всем приходится работать, — произнёс Квентин, оправдываясь. — Ну, всем, кроме Элиота.

— Да, отлично, чудесно. Но для вас это веселье. Вам это нравится. Это просто ваше. — Джош протиснулся через застеклённые створчатые двери наружу, в по-осеннему холодное утро, одновременно натягивая на себя куртку. — Чёрт, холодно. Понимаешь, мне здесь нравится, но я не смогу справиться со всем этим самостоятельно. Я просто не понимаю, откуда всё это берётся.

Без всякого предупреждения Джош схватил Квентина за переднюю часть пальто и прижал его к стене Дома.

— Разве ты не понимаешь? Я не знаю, откуда всё это берётся! Когда я произношу заклинание, я не знаю, сработает оно или нет! — Его обычно мягкое и спокойное лицо превратилось в злобную маску. — Ты ищешь силу, а она прямо здесь! А я никогда ни в чём не уверен! Я не знаю, будет ли она со мной, когда она мне нужна. Она появляется и исчезает, а я даже не знаю, почему!

— Хорошо-хорошо, — Квентин положил свои ладони на плечи Джошу, пытаясь успокоить его. — Боже, ты меня придавил.

Джош отпустил Квентина и отправился в сторону Лабиринта. Квентин догнал его.

— То есть, ты думал, что Ловлэди сможет тебе помочь?

— Я думал, что он сможет… Я не знаю, — бессильно пожал плечами Джош. — Дать мне небольшой толчок. Чтобы я мог рассчитывать на что-то в будущем.

— Продавая тебе какой-то хлам, который он сам купил на eBay?

— Знаешь, он находит интересные связи, — сказал Джош. Вот так просто он возвращался в своё привычное состояние. Он всегда это делал. — Они все ведут себя самодовольно, когда мы рядом, но некоторые преподаватели закупаются у Ловлэди. Я слышал, что пару лет назад Ван дер Вег купила у него старый латунный дверной молоток, который оказался Рукой Оберона[6]. Чемберз использует его, чтобы срубать деревья вокруг Моря. Я думал, он сможет продать мне какие-нибудь чары. Что-нибудь, что поможет мне улучшить мою успеваемость. Я знаю, что веду себя так, будто бы мне всё равно, но я хочу остаться здесь, Квентин! Я не хочу уезжать отсюда!

Он указал рукой куда-то в сторону внешнего мира. Трава была влажной и наполовину замёрзшей, и Море было покрыто туманом.

— Я тоже хочу, чтобы ты остался, — сказал Квентин. Его гнев тоже не собирался никуда уходить. — Но Ловлэди! Господи, может, ты и в самом деле идиот. Почему ты просто не попросил Элиота тебе помочь?

— Элиот. Это последний человек, к которому я обращусь. Разве ты не замечаешь, как он смотрит на меня во время занятий? Такой человек, как он… Да, я знаю, что ему во многом приходилось туго, но этого он не поймёт.

— И что Ловлэди пытался тебе продать?

— Парочку старых пыльных комков. Сказал, что это останки Алистера Кроу.

— И что ты собирался с ними сделать? Вдыхать?

Они пробрались сквозь заросли деревьев, окружающие игровое поле. Это была ужасная картина. Элиот и Джэнет ютились на одном конце доски, мокрые и замёрзшие. Бедная Элис находилась за её пределами, сидя на корточках на камне и отчаянно обнимая себя руками. Природники были на другой стороне доски: несмотря на недостаток людей у физкидов, они решили играть всей командой в пять человек. Не очень-то спортивно. Их лица было почти невозможно разглядеть: они были одеты в длинные мантии друидов с капюшоном, сшитые из кучи зелёных бархатных занавесок. Они были сделаны специально для того, чтобы защищать от влаги.

Когда появились Джош с Квентином, физкиды издали вымученный радостный вскрик.

— Мои герои, — саркастично протянула Джэнет. — И где ты его нашел?

— Там, где тепло и сухо, — ответил Джош.

Им успели изрядно навалять, но внезапное появление Джоша немного подняло командный дух. В свой первый ход Джош вышел на серебряную клетку, и через долгих пять минут бормотания, похожего на григорианское пение[7], он, ко всеобщему изумлению, создал основу огненной стихии — медленно двигавшуюся саламандру размером с сурка, которая, казалось, была сделана из янтаря, и лаконично занимала, по крайней мере, две соседних клетки. Она опустилась на все шесть имеющихся у нее лап и начала медленно сгорать, наблюдая за матчем, а по её горящим чешуйкам стекали капли дождя.

Возвращение физкидов не очень хорошо повлияло на матч, продлив его до такой степени, когда никто уже не испытывал какую-либо радость или удовольствие от происходящего. Это была самая долгая игра в сезоне, и она приближалась к тому, чтобы стать самой долгой игрой за всю историю велтерс. Наконец, спустя ещё один час, симпатичный капитан команды природников, который, казалось, был родом из какой-нибудь скандинавской страны, и с которым — Квентин был в этом достаточно сильно уверен — раньше встречалась Джэнет, наступил на край песчаной клетки, грациозно накинул на себя свою мокрую бархатную мантию, и наколдовал маленькое оливковое дерево, которое элегантно распустилось на травяной клетке на стороне физкидов.

— Выкуси! — крикнул он.

— Это победа, — громко произнес профессор Фокстри из кресла судьи. Он явно сходил с ума от скуки. — Если только вы, физкиды, не сравняете счёт. В противном случае этот чёртов матч наконец окончен. Кто-нибудь, бросьте глобус.

— Пойдём, Кью, — сказал Элиот. — У меня уже пальцы посинели. Да и губы, наверное, тоже.

— И яйца у тебя тоже наверняка посинели, — протянул Квентин, вынув тяжёлый мраморный шар из каменной чаши, стоявшей у края доски.

Он взглянул на странную картину, в центре которой оказался. Они всё ещё были в игре; им не везло, но они почти сравняли счёт, и за всю игру Квентин почти не промахивался. К счастью, ветра не было, однако собирался туман, и становилось всё труднее увидеть другую сторону игрового поля. Было тихо, если не считать звука капель, падающих с деревьев на землю.

— Квентин! — раздался с трибун чей-то хриплый мальчишеский голос. — Квен-шш!

Декан всё ещё сидел в своей вип-ложе, храбро изображая на своём лице энтузиазм. Он громко высморкался в шёлковый носовой платок. Солнце казалось далёким воспоминанием.

Вдруг Квентина накрыло приятное чувство лёгкости и тепла. Оно было таким ярким и так сильно отличалось от окружающей его ледяной реальности, что он даже задумался, не наложил ли на него кто-нибудь исподтишка какое-нибудь заклинание. Он с подозрением посмотрел на горящую саламандру, но она его вообще не замечала. Создалось знакомое ощущение того, что весь мир сузился до размеров игрового поля, а люди и деревья, находившиеся вокруг него, уменьшились и искривились, окрасившись в серый цвет или выгорев на солнце. Квентин увидел Джоша, уныло бредущего вдоль края игрового поля, делающего глубокие вдохи, Джэнет, которая стояла, сжав челюсть и свирепо выставив её вперёд, в сторону Квентина, держа под руку Элиота, который неотрывно смотрел на какую-то точку на среднем плане[8].

Всё это казалось таким далёким и незначительным. Это и было забавно — странно, что он не заметил этого раньше. Ему придётся попытаться объяснить это Джошу. На занятии в тот день, когда умерла Аманда Орлофф, он поступил ужасно и глупо, и он никогда не сможет с этим смириться, однако он понял, как научиться с этим жить. Нужно просто понять, что имеет значение, а что — нет, и насколько, и постараться не бояться того, что ничего не значит. Надо смотреть в будущее. Что-то вроде этого. В противном случае, какой тогда смысл? Квентин не знал, сможет ли он объяснить это Джошу. Но, возможно, он сможет показать ему.

Квентин снял своё пальто, словно скидывая с себя потрепанную кожу, из которой вырос. Он повёл плечами в холодном воздухе: он знал, что буквально через минуту окоченеет, но сейчас это просто его освежило. Он посмотрел на светловолосого природника в его идиотской мантии, наклонился в одну сторону и метнул глобус прямо ему в колено. Шар с громким стуком ударился о тяжёлый бархат.

— У-у-у! — завопил природник, хватаясь за ногу, и с возмущённым видом посмотрел на Квентина. Останется синяк. — Это нарушение правил!

— Выкуси, — сказал Квентин.

Он стащил с себя футболку через голову. Не замечая визга, поднимающегося с обеих сторон — так легко не замечать людей, когда понимаешь, как мало власти над тобой они на самом деле имеют — и подошел туда, где на своей клетке стояла окоченевшая Элис. Потом он наверняка пожалеет об этом, но, боже, как же иногда хорошо быть волшебником! Квентин перекинул Элис через плечо, словно спасатель или пожарник, и прыгнул прямо в холодную, чистую воду.

ГЛАВА 10. ЗЕМЛЯ МЭРИ БЭРД

Квентина интересовала загадка четвёртого курса с тех самых пор, как он поступил в Брейкбиллс. Всем было интересно. Известно было только одно: каждый год в сентябре половина четвёртого курса быстро и незаметно пропадала из Дома посреди ночи. Никто не обсуждал их отсутствие. Исчезнувшие четверокурсники появлялись в конце декабря похудевшие, уставшие и совершенно обессиленные, без каких-либо объяснений. Обсуждать их исчезновение считалось плохим тоном. Они незаметно смешивались с другими учащимися Брейкбиллс, так всё и заканчивалось. А остальная часть четвёртого курса пропадала в январе и возвращалась к концу апреля.

Первая половина четвёртого курса почти закончилась, а Квентин так и не узнал ничего нового о происходящем. Секрет о том, куда они уходят и что они там делают, или что с ними там делают, невероятно хорошо охранялся. Даже студенты, которых ничего уже не связывало с Брейкбиллс, совершенно серьёзно придерживались одной точки зрения: «Чувак, я не шучу, тебе не следует спрашивать меня об этом…»

Происшествие со Зверем сбило расписание прошлого курса. Первая часть четвёртого курса пропала посреди первого семестра, но вторая половина студентов, в которую входили Элиот, Джэнет, и Джош, закончили курс в Брейкбиллс как обычно. Самих себя они называли «Уцелевшие». Очевидно, что бы ни приготовила для них школа, оно было достаточно отвратительным и без угрозы нападения хищника из другого измерения.

Но сейчас всё вернулось на свои места. В этом погоду половина четверокурсников отправилась по расписанию, вместе с частью пятикурсников: десять Уцелевших разбили по пять на каждый семестр. По воле случая или же специально, физкиды должны были уехать все вместе в январе.

Обсуждение предстоящего стало обычной темой для беседы в Коттедже.

— Знаете, в чём я уверен? — спросил Джош одним декабрьским днём в воскресенье. Они лечили похмелье колой и огромным количеством бекона. — Я уверен, что они отправят нас в обычный колледж. Какую-нибудь самую простую государственную школу, где нам придётся читать «Консервный ряд» Стэйнбека и обсуждать Акт о гербовом сборе. А на второй день Элиот будет рыдать в туалете, умоляя дать ему фуагра и напоить его мальбеком, пока какой-то качок имеет его палкой для лакросса.

— Эм, твой рассказ на середине перешёл в гомосексуальные мечты? — спросила Джэнет.

— Мне известно из достоверного источника, — отозвался Элиот, пытаясь отправить бильярдный шар через восьмёрку, в чём провалился — оба шара оказались в лунке, но Элиоту было всё равно. — Я бы даже сказал из лучшего, что вся загадка четвёртого курса — только прикрытие. Просто ложь, попытка напугать нас. Мы проведём целый семестр на частном острове Фогга на Мальдивах, размышляя о бесконечности вселенной на белом песочном пляже, пока рабы подают нам ром с тоником.

— Не думаю, что на Мальдивах есть рабы, — тихо заметила Элис. — Они стали независимой республикой в 1965.

— И как тогда все возвращаются худыми? — спросил Квентин. Элиот и Джэнет играли, пока остальные валялись на викторианских диванах. Комната была небольшая, поэтому им приходилось держаться одной стороны, чтобы не соприкасаться.

— Из-за купания нагишом.

— Хрю-хрю-хрю, — сказала Джэнет.

— У Квентина хорошо получится, — добавил Джош.

— Ваши толстые задницы могут искупаться нагишом.

— Я не хочу идти, — сказала Элис. — Разве я не могу получить справку от врача или что-то типа того? Например, когда они позволяют христианским детям пропускать занятия по половому воспитанию? Неужели никого больше это не беспокоит?

— О, я просто в шоке. — Если Элиот и шутил, то виду он не подал. Он вручил Джэнет биток, который был украшен тромплёем лунных кратеров, выглядящих, как луна. — Я не так силён, как остальные. Я слаб. Я нежный цветок.

— Не волнуйся, цветочек, — сказала Джэнет. Она ударила по шару, не опуская взгляда, просто не глядя. — Страдание сделает тебя сильнее.

Они пришли за Квентином одной ночью в январе.

Он знал, что это случится ночью, так как отсутствие четвёртого курса они всегда замечали на завтраке. Было около двух или трёх часов ночи, но Квентин проснулся мгновенно, когда профессор Ван дер Вег постучала в дверь. Он знал, что происходит.

Звук её хриплого с европейским акцентом голоса в темноте напомнил ему о первой ночи в Брейкбиллс, когда она укладывала его в постель после экзамена.

— Пора, Квентин, — крикнула она. — Мы собираемся на крышу. Ничего с собой не бери.

Он вышел в тапочках. Снаружи помятые и взъерошенные студенты Брейкбиллс выстроились в шеренгу на лестнице.

Никто не говорил, как профессор Ван дер Вег провела их через дверь в участке стены, который, Квентин мог бы поклясться, был пустым накануне, между парой десятифунтовых масляных картин с изображением клиперов, затонувших в бурных водах. Они молча плелись по тёмной деревянной лестнице, пятнадцать человек, десять из которых были с четвёртого курса, и оставшиеся пять — с пятого, были одеты в идентичные, стандартные, тёмносиние пижамы Брейкбиллс. Несмотря на распоряжение Ван дер Вег, Гретхен угрюмо сжимала потрёпанного чёрного плюшевого мишку вместе со своей тростью. Впереди них профессор Ван дер Вег распахнула деревянный люк, и они вышли на крышу.

Это был неудобный карниз, длинный, узкий и просто обдуваемый, покрытый гонтом с каждой стороны. Низкий забор из кованого железа шёл по краю, не обеспечивая абсолютно никакой защиты или какого бы там ни было спокойствия; на самом деле у него была идеальная высота, чтобы вы смогли подняться с колен, если случайно врежетесь в него. Ночью было чертовски холодно, со свежим встречным ветром. Небо было слегка подморожено, с высокими, гонимыми ветром облаками, тускло подсвечиваемыми серпом луны.

Квентин обнял себя. Тем не менее, никто не сказал ни слова; никто даже не смотрел друг на друга. Все они будто находились в состоянии полусна, и всего одно сказанное слово могло бы разрушить хрупкий сон, в котором они пребывали. Даже остальные физкиды были другими.

— Снимайте пижамы, — прокричала Профессор Ван дер Вег.

Удивительно, но они разделись. Происходящее казалось нереальным, подобным трансу, но никто не удивился тому, что нужно раздеться, и парням, и девушкам друг перед другом, на пронизывающем холоде, без намёка на осознание ситуации. После Квентин вспомнил, как Элис положила свою тёплую руку ему на плечо, чтобы сохранить равновесие, когда она вылезала из пижамных штанов. Вскоре уже все были без одежды и дрожали своими голыми спинами и ягодицами, которые выглядели бледными в лунном свете. Залитый лунным светом кампус виднелся вдали, за ним были тёмные деревья и лес.

Некоторые из студентов держали пижамы в руках, но Профессор Ван Дер Вег сказала, что их нужно бросить вниз, к ногам. Пижаму Квентина сдуло ветром, и она исчезла за выступом, но парень даже не попытался её поймать. Пижама уже не имела значения. Профессор пошла по дорожке, щедро обмазывая большим пальцем меловыми белилами лоб и плечи студентов. Когда она закончила, она направилась в обратную сторону, выстраивая их, проверяя свою работу, убеждаясь, что они стоят ровно. Наконец, она произнесла один грубый слог.

В тоже мгновение огромный мягкий вес навалился на Квентина, устроившись на его плечах и толкая его вперёд. Парень согнулся в попытке сопротивления. Он старался бороться с ним, поднять его. Квентина могло раздавить! Он начал паниковать. В голове крутилось — Зверь вернулся! — но всё было по-другому. Парень согнулся пополам и почувствовал, как колени касаются его живота, сливаясь с ним в единое целое. Разве Профессор Ван дер Вег не должна была им помочь? Шея Квентина все тянулась и тянулась то назад, то вперёд, контролировать этот процесс Квентин не мог. Происходящее было похоже на гротескный, страшный сон. Его сильно затошнило. Пальцы его ног таяли и срастались вместе, что-то мягкое и тёплое разливалось по его рукам и груди, захватывая его тело полностью. Его губы карикатурно вытянулись и затвердели. Рядом с ним оказался узкий край крыши.

А потом тяжесть исчезла. Он присел на серую шиферную крышу, тяжело дыша. Ему хотя бы уже не было холодно. Квентин посмотрел на Элис, а она обратно на него. Но она уже не была Элис. Она стала большим серым гусем, так же, как и сам Квентин.

Профессор Ван дер Вег снова прошлась по дорожке. Двумя руками она поднимала учеников, поворачивала и скидывала их с крыши. И все они вместо потрясения или из-за него рефлекторно раскидывали крылья и отправлялись в полёт, не давая голым и цепким вершинам деревьев поймать их в ловушку. Один за другим они улетали в ночь.

Когда настала очередь Квентина, он загоготал, высказывая свой протест. Руки Профессора Ван дер Вег были твёрдыми, страшными и обжигали его перья. В панике он нагадил ей на ногу. Но потом Квентин оказался в воздухе и неумело полетел. Он расправил крылья и начал пробиваться в небо, борясь с порывами ветра, пока это занятие ему не надоело. Но перестать было невозможно.

Новый гусиный мозг Квентина не был приспособлен для размышлений. Сейчас его разум охватывали только ключевые потребности, но следил он за ними очень внимательно. Гусиное тело было создано, в основном, для сидения или полёта, и сейчас Квентин был в настроении полетать. Честно говоря, желание летать было самым сильным из тех, что он когда-либо испытывал в жизни.

Без единой сознательной мысли и без единого усилия с их стороны, Квентин с сокурсниками сформировали классический треугольный гусиный косяк во главе с четверокурсницей по имени Джорджия. Джорджия была дочерью секретаря в автосалоне в Мичигане, и сюда она попала наперекор желаниям семьи — в отличие от Квентина, она полностью осознавала природу Брейкбиллс, и в качестве награды за честность родители попытались не дать ей поступить. Благодаря незаметному заклинанию Декана Фогга, родители Джорджии поверили, что она отправляется в профессиональный институт для проблемных подростков. Теперь Джорджия занималась малоизвестной отраслью Целительства, похожей на эндокринологию. Её тёмные вьющиеся волосы всегда были собраны сзади с помощью заколки из черепахового панциря. И сейчас она летела впереди стаи, указывала путь, решительно размахивая своими новенькими крыльями.

Так получилось случайно, каждый из них мог бы повести стаю. Квентин смутно представлял, что хоть он и потерял львиную долю своих мыслительных способностей во время трансформации, но он также приобрёл парочку новых чувств. Одно из них касалось воздуха: он чувствовал скорость, направление ветра и температуру воздуха так ясно, будто завитки дыма в аэродинамической трубе. Небо теперь казалось ему трёхмерной картой вихревых потоков, дружелюбно понимающихся струй воздуха и густых, опасных, холодных воздушных воронок. Квентин мог чувствовать шипы отдалённых кучевых облаков, обменивающихся положительными и отрицательными электрическими зарядами. Умение ориентироваться у Квентина тоже улучшилось, ему казалось, что у него появился точно настроенный компас, плавающий в масле, идеально работающий прямо в центре его мозга.

Он мог ощущать невидимые потоки и рельсы, которые исходили от него во время полёта во все стороны. Они были в Земных полосах магнитной силы, Джорджия выбрала такой путь для перелёта. Она вела их на юг. К рассвету они уже поднялись на милю выше и летели со скоростью шестьдесят миль в час, обгоняя машины на Гудзонской Парковке под ними.

Они пролетали над Нью-Йорком, расстилающимся под ними каменными застройками, трещащим от чужеродного тепла и электрических искр, и источающим токсичные пары. Они летели весь день, следуя за линией берега, мимо Трентона и Филадельфии, иногда через море, иногда через замёрзшие поля, переживали перепады температуры, уворачивались от восходящих потоков воздуха, переходя незаметно от потока к потоку, когда один из них иссякал, выталкиваемый другим. Ощущения были потрясающие. Квентину ни за что не хотелось останавливаться. Парень не мог поверить, каким сильным он стал, сколько взмахов крыльев хранилось в его железной грудной клетке. Он не мог сдержаться. Он должен был поделиться своим восторгом с другими.

— Га! — прокричал он. — Га-га-га-га-га-га-га!

Однокурсники были с ним согласны.

Квентин иногда спокойно перемещался то выше, то ниже гусиного косяка, как в волейбольной команде происходит смена игроков. Иногда они с грохотом опускались за землю, чтобы поесть и отдохнуть около водоёмов, на центральной полосе автострады или даже на лужайке пригородного офисного парка с поломанным водопроводом (ландшафтные ошибки были настоящими находками для гусей). Не редко они делили бесценные кусочки недвижимого имущества с другими косяками, настоящими гусями, которые чувствовали подвох в переполошённых гусях и смотрели на них с вежливым изумлением.

Квентин не знал, как долго они летели. Иногда он замечал знакомые места и пытался рассчитать расстояние, которое они преодолели, если они летели с такой-то скоростью, а Чесапикский залив находится на столько-то к югу от Нью-Йорка, а там некоторое число дней прошло с тех пор как они… сколько точно? Пробелы никак не хотели заполняться. Цифры никак не вставали на нужные места. Гусиный мозг Квентина был не в состоянии адекватно считать, его подобное не интересовало, так же, как и не интересовало, что все эти числа призваны доказать.

Они уже ушли далеко на юг, погода стала заметно теплее, но скорость они не снижали. Они летели на юг от Флорида-Кис, сухих, грязных валунов, которые едва поднимали свои головы от беспрерывно наступающей бирюзы, затем через Карибские острова, мимо Кубы, всё дальше на Юг, куда ни один разумный гусь бы не сунулся. Они перелетели Панамский Канал, без сомнения удивив всех наблюдателей за птицами в здешних местах, которые умудрились заметить в небе один потерянный гусиный косяк и написать о нём своих дневниках.

Прошли дни, или недели, или даже года. Кто знал, кого это заботило? Квентин никогда не ощущал такого спокойствия и удовлетворения. Он забыл о своём человеческом прошлом, о Брейкбиллс и Бруклине, о Джеймсе, Джулии, о Пенни и Декане Фогге. Зачем зацикливаться на них? У него больше не было имени. У него больше не было личности, да он и не хотел. К чему вообще были все человеческие мелочи? Он был животным. Его задача — перерабатывать жучков и растения в жир и мускулы, в перья, в полёт и преодолённые мили. Он подчинялся только своей стае, потокам ветра и законам Дарвина. И подчинялся тем силам, которые посылали его лететь невидимыми магнитными путями, всегда на юг, к суровому каменистому побережью Перу, к приюту в вершинах Анд и необъятной синеве Тихого океана. Он никогда не был счастливее.

Хотя сейчас лететь становилось всё тяжелее. Они останавливались все реже и в более экзотичных местах, расстояния между остановками были более большие и выбранные для них заранее. Но, преодолев полторы мили, одним глазом следя за скалистыми Андами и чувствуя пустоту желудка и боль в грудных мышцах, он увидел, как что-то мелькнуло в лесу, в ста милях внизу под ним. Квентин был почти уверен, что они пролетали мимо только затонувшего футбольного поля или заброшенного бассейна где-то в разрушенной деревне коммунистического Сияющего пути Перу, где проливные дожди размыли почти до основания затяжные химические испарения хлора.

После долгого тропического перерыва опять становилось холодно. Из Перу они летели в Чили и высушенные ветрами Патагонские пампасы. Теперь их стая была тощей, жировые запасы гусей истощились, но никто не сворачивал назад и ни секунды не колебался, когда они пролетали самоубийственно близко от самого мыса Горн, по синему хаосу пролива Дрейка. Их невидимый путь не потерпит отклонений.

Больше не было весёлого кряканья в стае. Квентин бросил взгляд на другую сторону клина и увидел чёрную пуговку глаза Джэнет, горящий яростной решимостью. Они провели ночь на чудесной барже, идущей по глубоким водам и нагруженной товарами, листьями водяного кресса, люцерной и клевером. Когда из-за горизонта показался мрачный серый берег Антарктики, они приветствовали его не с облегчением, а с коллективным смирением. Они не испытывали уважения. Гуси не принадлежали этой земле, потому что не рождались там, или никогда не возвращались туда. Он видел магнитные пути, появляющиеся в воздухе, рассекающие пространство с другой стороны, как линии долготы, собирающиеся по полюсам глобуса. Клин Брейкбиллс летел на большой высоте, серые волны под ними отчётливо виднелись сквозь две мили сухого, солёного воздуха.

Вместо пляжа виднелась гора валунов, на которых медленно толпились странные, глупые пингвины, а затем — пустой белый снег заледеневшего черепа Земли. Квентин устал. Холод терзал его маленькое тело через тонкую курточку перьев. Он не представлял, что держит их в воздухе. Если один из них упадёт, Квентин точно знал, они все бросят, сложат крылья и упадут в фарфоровую белизну снега, который с радостью поглотит их.

А они всё следовали за путём, будто их вела волшебная лоза. Путь изогнулся вниз и они с благодарностью спикировали вслед за ним, принимая потерю высоты взамен на огромную скорость и с радостью ощущая облегчение в горящих крыльях. Теперь Квентин видел, что здесь, в снегу, стоял каменный дом, выделяясь на безликой равнине. Это было человеческое жилище, и обычно Квентин бы мспугался его, обделался бы над ним и улетел, забыв.

Но нет, вопросов не было, их путь оканчивался именно здесь. Он обрывался она одной из заснеженных каменных крыш дома. Они были достаточно близко, чтобы Квентин увидел человека, который стоял там, ждал их, держа длинный посох в руке. Желание улететь было сильным, но изнеможение и, что сильнее, логика, которая вела их по магнитному пути, были сильнее.

В самую последнюю секунду он подобрал крылья, и они поймали ветер, будто парус, на последних остатках кинетической энергии, прервали падение. Он шлепнулся на заснеженную крышу и лежал, пытаясь отдышаться. Его взгляд стал пустым. Человек не шевелился. Ну и чёрт с ним. Пускай делает, что хочет, хоть общиплет, выпотрошит и зажарит, Квентину было все равно, пока он мог наслаждаться блаженными минутами покоя своих до боли уставших крыльев.

Человек изогнул свой бесклювый, мясистый рот, произнося странные слова, а затем стукнул основанием посоха по крыше. Пятнадцать бледных, голых подростков лежали в снегу под белым полярным солнцем.

Квентин очнулся в пустой белой комнате. Он не мог предположить, сколько из ближайших двадцати четырёх часов он спал. Его грудь и руки были все в синяках и болели. Он взглянул на свои грубые, розовые, человеческие руки, с короткими пальцами без перьев. Он поднёс их к лицу и прикоснулся. Вздохнув, Квентин смирился с тем, что он снова человек.

Он был в маленькой спальне, где всё было белым — белое постельное белье, выбеленные стены, его белая пижама из грубой ткани, белая кровать и тапочки, ожидающие его на холодном каменном полу. Судя по виду, открывающемуся из маленького квадратного окна, Квентин понимал, что он на втором этаже. Перед его взглядом открывалась картина белого неба, со снежинками, тянущегося к горизонту абстрактной линией в неизмеримой дали. О, Боже. Во что он ввязался?

В пижаме и тонком халате, который висел на крючке на двери, Квентин вышел в коридор. Он спустился в тихий, просторный зал с бревенчатым потолком. Он был таким же, как и обеденный зал в Брейкбиллс, но атмосфера была как на лыжной базе в Альпах. Большую часть зала занимал длинный стол со скамейками.

Квентин сел. На другом конце стола в одиночестве сидел мужчина, держа в руках чашку кофе и мрачно глядя на остатки щедрого завтрака. Он был высоким, но сутулым, с волосами песочного цвета, слабовыраженным подбородком и небольшим животиком. Его халат был белее и более пушистым, чем у Квентина. Глаза мужчины были неяркими, водянисто зелёными.

— Я позволил тебе поспать, все остальные давно проснулись.

— Спасибо, — Квентин подвинулся так, чтобы сидеть прямо напротив мужчины. Он начал искать среди оставшейся посуды и тарелок чистую вилку.

— Ты находишься в Южном Брейкбиллсе, — мужчина говорил ровным тоном, с лёгким русским акцентом, не глядя при этом на Квентина. — Мы в пяти милях от Южного Полюса. Ты пролетел через море Беллинсгаузена на пути сюда из Чили, через регион под названием Земля Элсуэрта. Её называют частью Земли Мэри Бэрд в Антарктике. Адмирал Бэрд назвал её в честь своей жены.

Он самозабвенно растрепал свои взъерошенные волосы.

— Где все остальные? — спросил Квентин. Казалось, не было никакого смысла вести себя формально, так как на обоих были надеты халаты. И холодные оладьи были чудесными. Он не осознавал, насколько был голоден.

— Я дал им одно утро. — Он махнул рукой. — Занятия начинаются в полдень.

Квентин кивнул с набитым ртом.

— Какие именно занятия? — еле-еле произнёс он.

— Какие именно занятия, — повторил мужчина. — Здесь, в Южном Брейкбиллсе, вы начнёте своё обучение магии. Или, я полагаю, вы думали, что это оно и было, когда вы занимались с профессором Фоггом?

Вопросы, как этот, всегда сбивали Квентина с толку, поэтому он прибегнул к честности.

— Да, я так и думал.

— Вы здесь, чтобы усвоить основные механизмы магии. Вы думаете, — с его акцентом это прозвучало как «дуумаите» — что вы изучали магию. "Мааагию". Вы уже проделали упражнения из учебника Поппер и запомнили ваши склонения, спряжения, и модификации. Назовите пять Третичных Обстоятельств.

Это выскочило автоматически:

— Высота, возраст, положение звёзд, фаза Луны, ближайший водоём.

— Очень хорошо, — саркастически сказал он. — Великолепно. Ты гений.

Приложив особое усилие, Квентин решил не обижаться на это. Он по-прежнему наслаждался ковром… и оладьями, после того как побывал гусём.

— Спасибо.

— Вы изучали магию так же, как попугай изучает Шекспира. Вы отвечаете так, будто произносите клятву верности. Но вы не понимаете этого.

— Не понимаю?

— Для того чтобы стать волшебником, вы должны сделать нечто совершенно другое, — сказал мужчина. Очевидно, это было его стандартом. — Вы не можете изучать магию. Вы не можете выучить её. Вы должны впитывать её. Продумывать её. Вы должны слиться с ней. А она — с вами.

— Когда волшебник колдует, он не перебирает в уме все Главные, Второстепенные, Третичные и Четвертичные Обстоятельства. Он не копается у себя в душе, чтобы определить фазу луны, или ближайший водоём, или последний раз, когда он вытер задницу. Когда он хочет наложить заклинание, он просто делает это. Когда он хочет летать, он просто летает. Когда он хочет, чтобы была помыта посуда, она просто помыта.

Мужчина что-то пробормотал, постучал по столу, и тарелки стали шумно собираться в стопки, как будто они были намагничены.

— Вы должны делать больше, чем просто запоминать, Квентин. Вы должны изучить принципы магии не просто головой. Вы должны изучить их своими костями, своей кровью, своей печенью, своим сердцем, своим пенисом. — Он схватил свою мошонку через халат и слегка потряс ею. — Мы собираемся погрузить язык заклинаний внутрь вашей сущности, чтобы он всегда был при вас, везде, где вы находитесь, когда бы он вам не понадобился. Не только тогда, когда вы готовитесь к тесту. Вы не отправляетесь в мистическое приключение, Квентин. Этот процесс будет долгим и болезненным, и унизительным, и очень, очень, — он практически прокричал это слово, — скучным. Это то задание, которое лучше всего выполнять в тишине и одиночестве. Именно поэтому вы сейчас здесь. Вы не будете наслаждаться тем временем, которое будете проводить в Южном Брейкбиллсе. Я не советую вам даже пытаться.

Квентин слушал это молча. Ему не особо нравился этот мужчина, который только что упомянул его пенис и чьего имени он по-прежнему не знал. Он выбросил это из головы и сосредоточился на накоплении жизненной энергии в своём истощённом организме.

— Так как мне это сделать? — пробормотал Квентин. — Изучить вещи моими костями? Или как там?

— Это очень трудно. Не каждый это делает. Не все это могут.

— Ага. Что произойдёт, если я не смогу?

— Ничего. Вы вернётесь в Брейкбиллс. Вы выпуститесь. Вы проведёте свою жизнь как второсортный волшебник. У многих так и получается. Возможно, вы никогда не поймёте этого. Даже тот факт, что вы провалились, будет за пределами вашего понимания.

У Квентина не было никакого намерения позволить такому с ним случиться, хотя он вдруг понял, что, скорее всего, никто на самом деле не старался для того, чтобы у них всё так вышло, и, статистически говоря, должно же было это случиться хоть с кем-то. Оладьи больше не казались ему столь вкусными. Он положил вилку.

— Фогг сказал мне, что у вас хорошо получаются упражнения с руками, — сказал светловолосый мужчина, немного успокоившись. — Покажите мне.

Пальцы Квентина были все ещё одеревенелыми и болели от того, что заменяли ему крылья, но он взял острый нож, который выглядел достаточно сбалансированным, тщательно очистил его салфеткой, и взял его двумя последними пальцами левой руки. Он вертел его, палец за пальцем, до большого пальца, затем он подбросил его почти до потолка — ещё вращающийся, осторожно, чтобы он пролетел между двумя стропилами — с задумкой, что он упадёт и попадёт прямо в стол между третьим и четвёртым пальцами его вытянутой левой руки. Лучше всего это было сделать не глядя, сохраняя зрительный контакт со своей аудиторией для достижения максимального эффекта.

Товарищ Квентина по завтраку взял буханку хлеба и поставил её так, что падающий нож пронзил её. Он презрительно бросил хлеб и нож на стол.

— Вы рискуете по-глупому, — с каменным выражением лица ответил мужчина. — Заканчивайте и присоединяйтесь к своим друзьям. Я думаю, что, — «дууумаю» — вы найдёте их на крыше Западной Башни. — Он указал на дверь. — Мы начинаем во второй половине дня.

«Хорошо, Мистер Хохотун, — подумал Квентин. — Вы — босс».

Он встал. Незнакомец тоже встал и поплёлся в другую сторону. Выглядел он довольно разочарованно.

Камень за камнем, доска за доской, Южный Брейкбиллс был похож на главное здание. Что в некотором смысле обнадёживало, но английский загородный дом восемнадцатого века выглядел нелепо посреди антарктической пустыни. Крыша Западной Башни была широкой, круглой и выложенной гладкими кирпичами. Она была открыта для всех элементов, но какая-то магия защищала её от холода и ветра. Квентину казалось, что он чувствует, как где-то в теплоту просачивается холод. Воздух был тёплым, но пол, мебель и всё, чего он касался, было холодным и влажным. Всё равно, что оказаться в тёплой оранжерее посреди зимы.

Как и было обещано, остальная часть учеников Брейкбиллс тоже была там, они ошеломленно стояли в группках из трёхчетырёх человек, глядя на снежный покров, и говорили вполголоса, купаясь в призрачном антарктическом свете. Они выглядели иначе. В талии они были более стройными, а плечи и грудь у них были крепкими. Они похудели и стали мускулистее, пока летели на юг. Челюсти и скулы были ярко выражены. Элис была прекрасной, хотя и выглядела измождённой и потерянной.

Джэнет загоготала, когда увидела Квентина. Все засмеялись, но у Квентина было чувство, что она уже успела пошутить так несколько раз.

— Привет, чувак, — сказал Джош, стараясь казаться равнодушным. — Хреновое место или как?

— Вроде тут не так уж и плохо, — произнёс Квентин. — Во сколько купание нагишом?

— Я, вероятно, немного ошибался, — мрачно сказал Элиот, наверное, не в первый раз. — Но мы всё равно разденемся.

Они все были одеты в одинаковые белые пижамы. Квентин чувствовал себя пациентом психиатрической клиники. Ему стало интересно, скучал ли Элиот по своему секретному парню, кем бы тот ни был.

— Я столкнулся с каким-то придурком внизу, — сказал он. В пижаме не было карманов, а Квентину нужно было куда-то деть руки. — Он прочитал мне лекцию о том, какой я глупый и каким никчёмным он меня считает.

— Ты пропустил приветственную лекцию. Это профессор Маяковский.

— Маяковский. Как декан Маяковский?

— Это его сын, — произнёс Элиот. — Мне всегда было интересно, что с ним случилось. Теперь мы знаем.

Маяковские были самыми сильными волшебниками в мире в течение 1930 — 1940-х. До того времени в Брейкбиллс учили только английской и американской магии, но в тридцатых годах появилась мода на многонациональные заклинания. Профессоров находили по всему миру, чем дальше они жили раньше, тем лучше: шаманы в юбках из Микронезии, курильщики кальяна из Каира, синелицие туарегские некроманты из южной части Марокко. Ходила легенда о том, что старшего Маяковского нашли в Сибири, в одном из холодных советских деревянных домов; местную шаманскую традицию там представляли русские практики, которых привезли в Гулаг.

— Интересно, как надо облажаться, чтобы получить это назначение, — задумчиво сказал Джош.

— Может, он этого хотел, — сказал Квентин. — Возможно, ему здесь нравится. Чувак в жутком одиночном раю.

— Думаю, ты прав, я сломаюсь первым, — проговорил Элиот, словно участвовал в другом разговоре. Он почувствовал мягкое покалывание в щеке. — Мне здесь не нравится. У меня от этого сыпь, — он показал на пижаму. — Думаю, на ней есть пятна.

Джэнет успокаивающе потёрла его руку.

— Все с тобой будет хорошо. Ты пережил Орегон. Разве это хуже Орегона?

— Может, если я вежливо попрошу, он превратит меня обратно в гуся.

— О, Господи! — сказала Элис. — Да никогда в жизни. Ты хоть понимаешь, что мы ели жуков? Мы ели жуков!

— В смысле: да никогда в жизни? А как, по-твоему, мы назад вернёмся?

— Знаете, что мне понравилось в жизни гуся? — произнёс Джош. — Срать, где захочешь.

— Я назад не вернусь, — Элиот бросил белую гальку в темноту, где она и исчезла, прежде чем упасть на землю. — Отсюда я смогу полететь в Австралию. Или Новую Зеландию — виноградники там что надо. Меня приютит какой-нибудь фермер, разводящий овец, будет кормить меня совиньон-блан и превратит мою печень в прекрасную фуагра.

— Может, профессор Маяковский превратит тебя в птицу киви, — утешающе сказал Джош.

— Киви не умеют летать.

— Что-то не похож он на парня, который будет делать нам одолжения, — сказала Элис.

— Должно быть, он много времени провёл в одиночестве, — добавил Квентин. — Интересно, надо ли нам ему сочувствовать.

Джэнет фыркнула.

— Га-га-га-га-га!

В Южном Брейкбиллс не было надёжного метода измерения времени. Часов не было, а матово-люминесцирующее солнце было словно закреплено на полдюйма выше белого горизонта. Это напоминало Квентину о Часовщице и её извечных попытках остановить время. Ей бы здесь понравилось.

Этим утром они болтали на крыше Восточной Башни на тему времени, прижавшись друг к другу, пытаясь справиться со всеми странностями этого места. Никто не хотел спускаться, даже после того, как они устали стоять, или после того, как у них иссякли темы для разговоров. Они продолжали сидеть у края крыши, прислонившись к каменной стене, уставившись в бледные туманные просторы, омытые в странном, бесцельном, всепоглощающем белом свете, отражающемся от снега. Квентин прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза. Он почувствовал, как Элис положила свою голову ему на плечо. Если бы ему не нужно было держаться за что-нибудь, он мог бы держаться за неё. Если что-то изменится — она всегда останется прежней. Они отдыхали.

Позднее, должно быть, по прошествии минут, часов, или дней, он открыл глаза. Он попытался сказать что-нибудь, однако обнаружил, что не может этого сделать.

Некоторые уже были на ногах. Профессор Маяковский появился на верху лестницы, его белый халат был подвязан в районе живота. Он прокашлялся.

— Я взял на себя ответственность лишить вас дара речи, — произнес он. Профессор потрогал свой кадык.

— Отныне в Южном Брейкбиллс не будет никаких разговоров. К этому сложнее всего привыкнуть, и я думаю, данный переход пройдёт легче, если я просто-напросто предотвращу ваши разговоры с первых недель вашего здесь пребывания. Вы можете использовать свой голос для произнесения заклинаний, но ни для чего больше.

Все безмолвно уставились на него. Маяковскому, кажется, было удобнее сейчас, когда никто не мог ему ответить.

— Пройдите за мной вниз — на наше первое занятие.

Квентина всегда смущал факт, который он вычитал в книгах: магия никогда не казалась особо сложной. Там было огромное количество наморщенных лбов и толстых книг, длинных белых бород и всякой другой всячины, однако, когда доходило до дела, ты вспоминал некое заклинание — или же ты читал его на странице, если всё было совсем плохо — нужно было собрать травы, помахать волшебной палочкой, осуществить желаемое, смешать зелья, сказать некие слова — и так же, как и тёмные силы, ждать благоприятного случая. Это было почти так же, как сделать заправку для салата, или же освоить коробку передач, или собрать мебель из ИКЕИ — всего лишь ещё один навык, который тебе нужно освоить. Это заняло бы некоторое время и усилия, однако по сравнению с вычислениями, или, скажем, игрой на гобое, не было совершенно никакого сравнения. Любой идиот мог бы научиться магии.

Квентин получил извращённое удовлетворение, когда осознал, что за всем этим стояло нечто большее. Талант, конечно, был неотъемлемой частью в изучении магии — это то молчаливое, неосязаемое напряжение, что он чувствовал в груди каждый раз, когда у него правильно получалось заклинание. Однако здесь также присутствовала и работа, тяжёлая работа, горы тяжёлой работы. Каждое заклинание должно было быть адаптировано и изменено, чтобы оно удовлетворило сотни разных случаев, опираясь на основополагающие Обстоятельства — первую, заглавную букву этого слова в Брейкбиллс украшали узором, после которой следовал основной текст. Эти Обстоятельства могли нести в себе информацию о различных вещах: магия была очень сложным, неудобным инструментом, который должен был иметь чёткие инструкции для каждого случая его применения. Квентин заучил десятки страниц мелко напечатанных схем и диаграмм, которые объясняли Основные Обстоятельства, и как они влияют на другие чары. И когда ты уже думал, что всё, что нужно было, ты заучил, появлялись сотни Следствий и Исключений, которые ты также был обязан запомнить.

С чем бы ни сравнивали магию, она всё-таки была похожа на некий язык. Так же, как и язык, учебники и учителя трактовали её как некую упорядоченную систему для образовательных целей, но на самом деле магия была сочетанием хаотичности и организованности. Магия следовала правилам лишь тогда, когда ей этого хотелось, а исключений и одиночных случаев было столько же бесконечно много, сколько и правил. Эти Исключения были указаны с помощью звёздочек, крестиков, и множества других природных обозначений, которые зазывали читателя пересмотреть столько сносок, что они перегружали поля таких магических справочников, как Талмудские комментарии.

Это и было намерением Маяковского — сделать так, чтобы они запомнили все эти мелочи, и не только запомнили, но также поняли и усвоили их. У лучших волшебников был талант, рассказывал он своей пленённой, молчаливой аудитории, однако у них также были странности под капотом их мыслительной машины: тонкая, но мощная, связная и перекрёстная проверка двигателей, необходимая для доступа, манипулирования и управления этими огромными объёмами информации.

В первый день Квентин ожидал некую лекцию, однако вместо этого после того, как Маяковский заколдовал их гортани, он показал им некое подобие монашеской клетушки — маленькую комнату с каменными стенами, высоким зарешёченным окном, стулом и квадратным деревянным столом. Полка с магическими тренировочными книгами была прибита к стене. В комнате был чистый, пропитанный трудолюбием воздух, из-за того, что здесь недавно энергично прошлись метлой из берёзовых веток.

— Садитесь, — сказал Маяковский.

Квентин сел. Профессор расположился прямо напротив него, они сидели один на один, как игроки в шахматы. На столе лежали молоток, кусок дерева, коробка гвоздей, лист бумаги, и маленькая обернутая в бледный пергамент книга.

Маяковский стукнул по листу бумаги.

— Заклинание Леграндова Молота. Вы его знаете?

Его знали все. Это было стандартное учебное заклинание. Простое в теории — всё, что требовалось, это гарантия, что забиваемый гвоздь войдёт прямо, одним ударом, — однако чрезвычайно кропотливое в плане тонкостей. Оно существовало чуть ли не в тысяче разных преобразований, в зависимости от

Обстоятельств. Исполнение Леграндова Молота было в разы сложнее, чем забивание чёртова гвоздя традиционным способом, но оно пригодилось в учебных целях.

Маяковский постучал по книге ногтем большого пальца.

— В данной книге каждая страница описывает некий набор Обстоятельств. Везде всё по-разному. Понятно? Место, погода, звёзды, времена года — вы увидите. Вы пролистываете страницу, выбираете по одному заклинанию на каждое Обстоятельство. Хорошая практика. Я вернусь, когда вы изучите книгу. Хорошоо?

Русский акцент Маяковского становился хуже к концу дня. Он упускал спряжения и определённые артикли. Маяковский закрыл за собой дверь. Квентин открыл книгу. Некто с не очень хорошей фантазией написал на первой странице: «ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ». Что-то подсказывало Квентину, что Маяковский заметил данную надпись, но предпочёл её оставить.

Вскоре Квентин знал заклинание Леграндова Молота лучше, чем ему хотелось бы знать какие-либо заклинания вообще. Страница за страницей Условия, перечисленные в книге, становились всё более и более эзотерическими и противоречивыми. Он применял заклинание Леграндова Молота в полдень и в полночь, летом и зимой, на вершинах гор и в тысяче ярдов под поверхностью Земли. Он произносил заклинание под водой и на поверхности Луны. Он применил его ранним вечером во время снежной бури на пляже острова Мангарева, которой, конечно же, там никогда не произойдет, так как Мангарева является частью французской Полинезии в южной части Тихого океана. Он произносил заклинание как мужчина, как женщина, и однажды — это действительно важно? — как гермафродит. Он творил его в гневе, в состоянии амбивалентности, и с огромным разочарованием.

Затем во рту у Квентина пересохло. Пальцы онемели. Он четыре раза получил молотком по большому пальцу. Деревянный блок был теперь забит плоскими железными головками гвоздей. Квентин беззвучно застонал и позволил голове откинуться на жёсткую спинку стула. Дверь распахнулась, и профессор Маяковский вошёл, позвякивая подносом.

Он поставил поднос на стол. Там оказалась чашка горячего чая, бокал воды, тарелка с куском лёгкого европейского масла и толстым ломтём хлеба, приготовленного на закваске, и стакан, содержащий нечто, что впоследствии оказалось перечной водкой, налитой до уровня двух пальцев, половину из которой Маяковский выпил сам до того, как поставил поднос на стол.

Когда он допил, то тяжело ударил Квентина по лицу.

— Это чтобы вы усомнились в себе.

Квентин уставился на него. Он поднял руку к щеке, думая: «Этот человек долбанный псих. За пределами этих стен он способен сделать с нами что угодно».

Маяковский вновь вернул книгу на первую страницу. Он перевернул клочок бумажки с заклинанием на другую сторону и постучал по нему. На задней стороне было написано другое заклинание: Колдовское Вытаскивание Гвоздей Буджолда.

— Начните снова, пожалуйста.

Вот так облом.

Когда Маяковский ушёл, Квентин встал и потянулся. Обе коленки хрустнули. Вместо того, чтобы начинать сначала, он подошёл к крошечному окну и посмотрел на лунные белоснежные равнины. Абсолютная монохромность пейзажа начала вызывать у него цветовые галлюцинации. Солнце совсем не двигалось.

Так и прошёл первый месяц Квентина в Южном Брейкбиллс. Менялись заклинания и Обстоятельства, но комната была та же самая, и дни всегда, всегда, всегда были те же — пустые, беспощадные, бесконечные, повторяющиеся пустоши. Грозные предостережения Маяковского были полностью оправданы и, возможно, слегка преуменьшены. Даже во время худших моментов в Брейкбиллс Квентин всегда имел мелочное подозрение, что, будучи там, он убегает от чего-то, что жертвы, которые требуют его учителя, как бы ни были велики, были слишком дёшевы по сравнению с вознаграждением, которое он ждал, когда станет волшебником. В Южном Брейкбиллс он впервые почувствовал, что соотношение цены и качества начинает равняться.

И он понял, почему его послали сюда. То, что просил у него Маяковский, было невозможно. Человеческий мозг не был способен поглощать такие объёмы информации. Если бы Фогг попытался применить такой режим дома, в Брейкбиллс, то случился бы бунт.

Трудно было оценить, как справляются остальные. Они встречались во время приема пищи и сталкивались в коридоре, но из-за запрета на разговоры они не общались, а просто глазели друг на друга или пожимали плечами, не более. Их взгляды встречались над столом для завтрака и расходились. Глаза Элиота были пусты, и Квентин предположил, что его собственные выглядят так же. Даже всегда оживлённое лицо Джэнет было замёрзшим и ледяным. Не было послано ни одной записки. Колдовство, удерживающее их от переговоров, было глобально: даже их ручки не смогли бы писать.

Во всяком случае, Квентин совсем потерял интерес к коммуникации. Он должен был желать человеческого контакта, но вместо этого он чувствовал, что отделяется от других, погружаясь внутрь себя. Он как заключённый перемещался из спальни в столовую, в одинокий класс, вниз по каменным коридорам под утомительным немигающим взглядом белого солнца. Однажды он добрёл до крыши Западной Башни и обнаружил там одного из остальных, долговязого экстраверта по имени Дейл, показывающего мим-шоу вялой аудитории, но действительно не нужно было прикладывать много усилий, чтобы понять, что происходило. Его чувство юмора умерло на этих просторах.

Профессор Маяковский, казалось, этого и ожидал, будто знал, что так и произойдет. После первых трёх недель он объявил, что снял заклинание, удерживающее их от разговоров. Новости были встречены в тишине. Никто и не заметил.

Маяковский принялся вносить разнообразие в рутину. Большинство дней были всё ещё посвящены оттачиванию Обстоятельств и их нескончаемым Исключениям, но однажды, в то же время, он ввёл новое упражнение. В пустом зале он воздвиг трёхмерный лабиринт, составленный из проволочных колец, через которые студенты должны были левитировать предметы на скорость, чтобы оттачивать свои способности к концентрации и контролю. Сначала они использовали стеклянные шарики, потом стальные шары лишь немногим уже, чем кольца. Когда шар задевал кольцо, между ними пробегала искра, а волшебник ощущал удар током.

Позже они должны были провести через тот же лабиринт светлячков, влияя на крошечные мозги при помощи силы воли. Они наблюдали друг за другом в молчании, чувствуя зависть к успехам других и презрение к их неудачам. Режим разделил их и сделал врагами. Джэнет особенно сложно было в такой обстановке — она пыталась пересилить светлячков до точки, где они высвободились и превратились в кучку пепла. Маяковский с каменным лицом просто заставил её начать с начала, а слёзы бессловесного разочарования бежали по её лицу. Это могло продолжаться много часов. Никто не мог покинуть зал, пока все не пройдут испытание. Им приходилось ночевать там больше одного раза.

Недели проходили одна за другой, и по-прежнему никто не заговорил; они погружались всё глубже в такие дебри магии, куда Квентин никогда бы не осмелился заглянуть. Они изучали метаморфозы. Квентин учился разбирать и анализировать заклинание, которое превращало их в гусей (большая часть трюка, как оказалось, заключалась в снижении, сохранении, а затем восстановлении разницы массы тела). Они провели весёлый день как полярные медведи, неуклюже бродя в стае на укатанном снегу, безобидно похлопывая друг друга гигантскими жёлтыми лапами, заключёнными в слоя меха, шкуры, и жира. Их медвежьи тела казались им неуклюжими и громоздкими, и они всё ещё могли случайно опрокинуться на спину. Это порождало ещё большее веселье.

Маяковский никому не нравился, но стало очевидно, что он был каким-то жуликом. Он мог делать такие вещи, которые Квентин никогда не видел в Брейкбиллс, то, что, по его мнению, могло появиться только через столетия. Однажды днём он показал, но не позволил опробовать, заклинание, обращающее поток энтропии. Он разбил стеклянный шар, а затем снова аккуратно восстановил его, как в клипе, запущенном в обратном направлении. Он лопнул гелиевый воздушный шар, а затем соединил его обратно, наполнил его исходными атомами гелия, иногда выуживая их из глубины легких тех зрителей, которые вдохнули их. Он использовал камфору, чтобы задушить паука — он не проявил особой жалости к нему — потом, нахмурившись от усилия, вернул паука обратно к жизни. Квентин наблюдал, как безнадёжно травмированная бедняжка ползала по кругу на столе, немного ошеломлённо бросаясь в пустоту, а затем отступила в угол, сгорбившись и подёргиваясь, в то время как Маяковский перешёл на другую тему.

Однажды, около трёх месяцев после начала семестра, Маяковский заявил, что в течение дня они будут превращаться в лис. Это был странный выбор, ведь они уже превращались в нескольких млекопитающих, и это было не сложнее, чем стать гусем. Но зачем придираться? Быть лисом оказалось чертовски весело. Как только изменения вступили в силу, Квентин вырвался из снежного покрова на своих четырех проворных лапах. Его маленькое тело лиса было таким быстрым и легким, а его глаза были так близко к земле, что это было, как полет на высокоскоростном самолете на малой высоте. Крошечные горки и крошки снега маячили, как горы и валуны. Он перепрыгивал через них и петлял вокруг и врезался в них. В попытке повернуться он разогнался так быстро, что его занесло, и он врезался в огромный ворох снега. Остальная часть стаи радостно свалилась на него сверху, тявкая, повизгивая, и покусывая друг друга.

Это было удивительное выражение коллективной радости. Квентин и забыл, что он способен испытывать такие эмоции, как потерянный спелеолог, чувствующий, что такого понятия, как солнечный свет, никогда не было, что это была просто жестокая выдумка. Они преследовали друг друга по кругу, тяжело дыша, валяясь, и ведя себя как идиоты. Это было смешно, думал Квентин своими глупыми миниатюрными мозгами, то, как он мог автоматически распознавать всех, как лис. Это был Элиот с обломанными зубами, тем пухлым бело-синим существом был Джош, а тем небольшим, шелковистым экземпляром с широкими глазами была Элис.

Где-то в безделье игра начала спонтанно развиваться. Надо было что-то делать с толканием глыбы льда лапами и носом как можно быстрее. Кроме того, смысл игры был не совсем понятен, но они отчаянно бросались на этот кусок льда, или бросались на того, кто бы ни набросился на этот лед как раз перед ними, и толкал его до того, как кто-то другой на них набросится

Глаза лиса это не то, чем можно было похвастаться, но его нос был невероятным. Новый нос Квентина был долбаным сенсорным шедевром. Даже в середине драки он мог узнать сокурсников, просто понюхав их мех. Все сильнее Квентин начал ощущать один аромат больше, чем другие. Это был резкий, едкий, с привкусом мускуса, что, вероятнее всего, ощущалось бы как кошачья моча для человека, но для лиса это было как наркотик. Он улавливал его нотки в драке каждые несколько минут, и каждый раз это отвлекало его внимание и не давало ему покоя

Что-то произошло в игре. Сплоченность угасла. Квентин еще продолжал играть, но все меньше и меньше его собратьев принимали в этом участие. Элиот убежал в сторону полосы снежных дюн. Стая сократилась до десяти, затем — до восьми. «Куда они запропастились?» — пролаял мозг Квентина. И что это, чёрт возьми, за нереально приятный запах, на который он продолжает натыкаться? Вон ещё раз! На этот раз он учуял источник запаха, уткнулся своей принюхивающейся мордой в её мех, потому что, конечно, он осознавал остатками своего сознания, что учуял он Элис.

Это было совершенно против правил, но нарушать правила оказалось так же весело, как и следовать им. Как только он не понимал этого прежде? Остальные играли всё более и более дико — они даже не пытались претендовать на этот кусок льда — и игра разбилась на мелкие группы дерущихся лис; Квентин дрался с Элис. Лисьи гормоны и инстинкты взяли верх над тем способом драки, который остался от его рационального человеческого разума.

Он сцепил зубы на густом мехе её шеи. Это, казалось, не причинило ей особого вреда, или, по крайней мере, не сильно, чтобы было легко отличить от удовольствия. Творилось что-то невообразимое, но крайне необходимое, и не было никакого способа остановить это… или, возможно, был, но зачем? Остановка была одним из тех бессмысленных, разрушающих жизнь человека импульсов, к которым его весёлый мозг лиса не испытывал ничего, кроме презрения.

Он заметил мимолётный взгляд тёмных, диких, лисьих глаз Элис, вращающихся в ужасе, а затем прикрывающихся от удовольствия. Их крошечные быстрые вдохи белой дымкой смешивались в воздухе и исчезали. Её белый мех был жёстким, но в то же время гладким, и она немного ворчливо тявкала каждый раз, когда он погружался всё глубже внутрь неё. Он и не думал останавливаться.

Снег под ними растаял. Все было раскалено настолько, будто они были на ложе из углей. Они были в огне, и позволили ему поглотить их.

Для стороннего наблюдателя завтрак на следующий день не выделялся чем-то особенным. На всех была натянута их свободная, белоснежная форма Южного Брейкбиллса, они молча и не глядя друг на друга ели то, что было поставлено перед ними. Но Квентин чувствовал, будто он идёт по Луне. Гигантские замедленные шаги, звенящая тишина, всё вокруг него в вакууме, на него смотрят все вокруг. Он не смел взглянуть на кого-то ещё, тем более на Элис.

Она сидела по ту сторону стола, за три человека от него, которые, бесстрастные и невозмутимые, спокойно сосредоточились на своей овсянке. Он в жизни не мог предположить, о чём она думает. Хотя он знал, что на уме у всех остальных. Он был уверен, что все они знали, что произошло. Они были прямо на открытом воздухе, ради Бога. Или они все делали то же самое? Неужели все разбились на пары? Его лицу стало жарко. Он даже не знал, была ли она девственницей. Но, если бы она и была, то не факт, что она ей осталась.

Все было бы гораздо проще, если бы он хотя бы понял, что это значит, но он не сумел. Может быть, он влюблён в Элис? Он попытался сравнить то, что он чувствовал к ней, с чувствами к Джулии, но эти чувства были совершенно разными. Ситуация просто вышла из-под контроля, вот и всё. Это были не они, это были тела тех животных. Никто не должен был воспринимать это слишком серьёзно.

Маяковский восседал во главе стола с самоуверенной улыбкой. «Он знал, что это случится», — рассерженно думал Квентин, вонзая вилку в сырную мамалыгу. Толпа подростков, запертая в Крепости Одиночества на два месяца, а позже застрявшая в облике похотливых животных. Конечно же, мы буквально были готовы сойти с ума.

Какое бы извращённое удовольствие Маяковский ни получал от того, что происходило, в течение следующей недели стало очевидно, что это также касалось их организации, так как Квентин вновь переключил свое внимание на изучение магии и с точностью лазера отчаянно старался не встречаться с кем-либо взглядами, или же думать о вещах, которые были на самом деле важны, например, что он чувствует по отношению к Элис, и у кого был секс с ней на льду — у него или у лиса. Он вернулся к скучной работе, прокладывая свой путь через многочисленные Обстоятельства и Исключения, и кучу мнемонических правил, предназначенных для того, чтобы заставить его запечатлеть тысячи тривиальных частиц информации в мягкой ткани его уже перегруженного мозга.

Они впали в коллективный транс. Истощённая цветовая палитра Антарктики гипнотизировала их. Падающий за окном снег слегка обозначил невысокую гряду чёрного сланца, единственную топографическую особенность на совершенно ровной местности, и ученики смотрели на всё это, сидя на крыше, подобно тому, как обычно смотрят телевизор. Это напомнило ему пустыню в «Блуждающей Дюне» — Боже, он не вспоминал про Филлори уже уйму времени. Квентин задавался вопросом, не был ли весь остальной мир, вся его прошлая жизнь всего лишь плохим сном. Сейчас земной шар в его представлении выглядел как бесконечная Антарктика, целый мир за пределами этого одноцветного континента был покрыт льдом, словно метастазами рака.

Он немного свихнулся. Они все, но проявлялось это по-разному. Их высшие функции пребывали в таком оцепенении и истощении, что они превратились в животных, отчаянно ища хоть какого-нибудь контакта, который не требовал бы от них произнесения слов. Кто-то стал одержим сексом. Импровизированные оргии не были чем-то неслыханным. Квентин раз или два наталкивался на подобное по вечерам — по-видимому, они собирались в произвольные группы, в пустых кабинетах или в чьей-нибудь спальне, скованные частичной анонимностью, и их белая униформа была почти или полностью снята, взгляд был безразличным и скучающим, пока они входили, ласкали, и толкались, всегда в полной тишине. Однажды он видел там Джэнет. Вся эта демонстрация была скорее для других людей, чем для них самих, но Квентин никогда не принимал в этом участия, даже не был наблюдателем, он просто отворачивался, чувствуя превосходство и непонятную злость. Возможно, он просто был зол на то, что что-то удерживало его, не давая бездумно последовать за остальными. Он испытывал неимоверное облегчение от осознания того факта, что никогда не видел там Элис.

Шло время или, по крайней мере, Квентин знал, что теоретически так должно было быть, хотя он сам не видел никаких тому подтверждений, если только не принимать в расчет странный зверинец из усов и бород, и тогда можно было сказать, что он и его сокурсники становились старше. Хоть он много ел, он терял в весе всё больше и больше. Его сознание перешло от гипнотического состояния к галлюцинациям. Мелкие вещицы, случайно попадающиеся ему на глаза, приобретали огромную значимость — круглый камешек, отдельная соломинка из метлы, тёмное пятно на белой стене, — всё это вновь исчезало спустя пару минут. В кабинетах он иногда видел причудливых созданий среди сокурсников — огромного богомола с красивым коричневым окрасом, цепляющегося за спинку стула, гигантского ящера с ороговевшей кожей и немецким акцентом, чья голова полыхала белым пламенем — тем не менее, впоследствии он никогда не мог с уверенностью сказать, реально ли всё это, или только привиделось ему. Как-то раз ему показалось, что он заметил человека, чьё лицо было скрыто за веткой дерева. Он не мог больше этого выносить.

Затем, ни с того ни с сего, однажды утром во время завтрака Маяковский объявил, что до окончания семестра осталось две недели, и время всерьёз задуматься над сдачей выпускного экзамена. Тест заключался всего лишь в следующем: им нужно было пройти от Южного Брейкбиллс до Южного Полюса. Это означало преодолеть расстояние в пятьсот миль. Им не будет дано ни еды, ни карт, ни одежды. Они должны будут защищать себя и выживать самостоятельно, используя магию. Летать было запрещено — либо они передвигаются на ногах, либо вообще никак, в человеческой форме, а не в качестве медведей или пингвинов, или ещё каких-нибудь морозостойких животных. Общение между учениками было под запретом — можно считать это чем-то вроде гонки, если им так угодно. Нет никаких ограничений во времени. Экзамен не являлся обязательным.

Двух недель было мало для того, чтобы подготовиться надлежащим образом, но этого было более чем достаточно, чтобы принять решение. Да или нет, внутри или снаружи? Маяковский подчеркнул, что предпринятые меры предосторожности будут сведены к минимуму. Он будет стараться изо всех сил следовать за ними в поле, но нет никакой гарантии, что если они облажаются, он сможет спасти их жалкие отмороженные задницы.

Нужно было изучить этот вопрос настолько, насколько это вообще было возможно. Будет ли яркое солнце проблемой? А «снежная слепота»? Следует ли им закалить ступни ног, сделав их более грубыми, или же попытаться создать что-то вроде волшебной обуви? Была ли какая-нибудь возможность раздобыть на кухне бараний жир, который мог им понадобиться для сотворения заклинания Обволакивающего Тепла Чхартишвили? И если тест даже не был обязательным, тогда какой в этом всём смысл? Что случится, если они его завалят? Это походило скорее на какой-то ритуал или же дедовщину, но никак не на выпускной экзамен.

В последнее утро Квентин проснулся рано, с целью порыться на кухне в поисках компонентов для контрабандных заклинаний. Он решил участвовать в состязании. Ему необходимо знать, сможет он это сделать или нет. Вот как всё обстояло.

Большая часть шкафчиков была закрыта — видимо, он не первый студент, кому пришла в голову подобная мысль, — но ему удалось наполнить свои карманы мукой, серебряной вилкой и прорастающими зубчиками чеснока, которые могут на что-нибудь сгодиться, пусть и непонятно, на что. Он спустился вниз.

Элис поджидала его на лестничной площадке между этажами.

— Мне нужно кое-что у тебя спросить, — её голос был полон решительности. — Ты влюблён в меня? Ничего такого, если нет, просто мне хотелось бы знать.

Она почти договорила, но не смогла произнести последнюю фразу в полный голос, вместо этого прошептав её.

Он не посмел даже взглянуть ей в глаза с того самого дня, как они вместе были лисами. По меньшей мере, три недели. Сейчас же они стояли на гладком прохладном каменном полу, в жалком человеческом обличье. Как мог кто-то, кто не мыл и не стриг волосы вот уже пять месяцев, быть таким прекрасным?

— Я не знаю, — сказал он. Его голос был грубым из-за нечастого применения. Слова ужасали больше, чем любое заклинание, когда-либо им сотворённое. — В смысле, ты думала, что я знаю, но нет. Я правда без понятия.

Он попытался звучать легко и непринуждённо, но ощущал тяжесть во всем теле. Пол стремительно ускорял своё движение с ними обоими, стоящими на нем. В этот момент, когда требовалось призвать его здравомыслие, он не имел ни малейшего представления о том, лгал он или же говорил правду. За всё то время, что он обучался здесь, всё, что он выучил, почему же он не смог узнать одной-единственной вещи? Он подводил их обоих, себя и Элис.

— Всё хорошо, — сказала она, слегка улыбаясь и говоря таким натянутым голосом, что у Квентина сердце сжалось в груди. — Я так не думала. Просто интересно было узнать, соврёшь ты или нет.

Он растерялся.

— Предполагалось, что я совру?

— Всё хорошо, Квентин. Это было приятно. Я имею в виду секс. Ты ведь понимаешь, что это нормально, делать иногда приятные вещи, так ведь?

Она спасла его от необходимости отвечать, встав на носочки и нежно поцеловав его в губы. Её губы были сухими и потрескавшимися, но кончик её языка был нежным и тёплым. Такое чувство, что это была последняя тёплая вещь в целом мире.

— Постарайся не умереть, — сказала она.

Она погладила его по косматой щеке и испарилась внизу лестницы впереди него в предрассветных сумерках.

После суровых испытаний тест казался пустяком. Всех выпустили на снежный покров по отдельности, чтобы избежать совместной работы. Маяковский заставил Квентина первым раздеться — распрощаться с мукой и чесноком, а также изогнутой серебряной вилкой — и пройтись голым вне зоны действия защитных заклинаний, которые сохраняли температуру терпимой в Южном Брейкбиллс. Как только он прошёл сквозь невидимый периметр, холод ударил ему в голову, и это было просто невероятно. Тело Квентина сжалось и сморщилось. Казалось, будто его бросили в горящий керосин. Воздух обжигал его лёгкие. Он наклонился, зажав руки под мышками.

— Счастливого пути, — сказал Маяковский. Он бросил Квентину мешок, наполненный чем-то серым и сальным. Бараний жир. — Бог с вами.

Всё равно. Квентин знал, что у него есть лишь несколько секунд перед тем, как его пальцы оцепенеют так, что он не сможет наложить заклинания. Он разорвал мешок, сунул руки внутрь и, запинаясь, произнёс заклятие Окутывающего Тепла Чхартишвили. После этого стало легче. Он стал накладывать остальные заклинания по очереди: защита от ветра и солнца, скорость, сильные ноги, уплотнённые ступни. Он произнёс навигационное заклинание, и большой, светлый, золотой путевой компас, который мог видеть только он, появился в небе у него над головой.

В теории Квентин знал эти заклинания, но он никогда не испытывал их все вместе в полной мере. Он чувствовал себя супергероем. Он чувствовал себя бионическим. Он был в игре.

Он повернулся лицом к букве «Ю» на компасе и быстро побежал в сторону горизонта, кружась вокруг здания, которое только что покинул; его босые ноги бесшумно шуршали по высохшей пыли. Из-за силовых заклинаний его бёдра местами чувствовали себя словно пневматические пистоны. Его икры были похожи на стальные пружины грузовика. Его ступни были такими же жёсткими и оцепенелыми, как кевларовые тормозные колодки.

После он не помнил практически ничего из следующей недели. Случай казался действительно клиническим. Оставив только свою техническую сущность, появилась проблема управления ресурсами, взращивания, охраны, и раздувания маленького мерцающего огонька жизни и сознания внутри его тела, в то время как вся Антарктида пыталась избавиться от тепла, сахара и воды, которые поддерживали в нём жизнь.

Он спал чутко и очень мало. Его моча стала тёмно-янтарного цвета, а потом и вовсе исчезла. Однообразие пейзажа было неумолимым. Каждый низкий хрустящий хребет, на который он поднимался, открывал вид, состоящий из идентичных клонов, расположенных в форме бесконечного регресса. Его мысли вращались по кругу. Он потерял счёт времени. Он пел песню из рекламы компании «Оскар Майер» и заставки Симпсонов. Он разговаривал с Джеймсом и Джулией. Иногда он путал Джеймса с Мартином Четвином, а Джулию — с Джейн. Жир исчезал из его тела; рёбра становились более заметными, пытаясь пробить себе путь из его кожи. Он должен был быть осторожным. Допустимая погрешность была невелика. Заклинания, которые он использовал, были сильными и очень длительными, со своими собственными жизнями. Он мог здесь умереть, и его труп, вероятно, продолжил бы весело бежать в сторону полюса сам по себе.

Раз или два в день, а иногда и чаще, голубая расщелина в леднике появлялась у него под ногами, и он должен был пронестись рысью вокруг неё или через неё при помощи магии. Однажды он споткнулся прямо об одну из таких и упал вниз на сорок футов в синюю тьму. Заклинания вокруг его бледного, обнажённого тела были такими хилыми, что он их почти не замечал. Он просто опускался на землю для небольшой остановки, втискивался между двумя крепкими стенами льда, а затем снова поднимался, как Лоракс, и продолжал бежать.

Даже когда его физическая сила исчезла, он полагался на волшебную железную силу, которая была ему дана после временного пребывания под руководством Профессора Маяковского. Когда у него удачно получалось что-то наколдовать, это больше не казалось счастливой случайностью. Миры магической и физической реальности казались ему в одинаковой степени реальными и настоящими. Он вызывал простые заклинания без сознательной мысли. Он мог достичь магической силы внутри себя также естественно, как и дотянуться до солонки за обеденным столом. Он даже приобрёл способность к небольшой импровизации, мог угадывать магические Обстоятельства, в то время как не был на них наточен. Последствия всего этого были ошеломляющие: магия не была просто случайной, у неё была форма — фрактальная, хаотичная форма, но подсознательно его слепые, двигающиеся на ощупь, ментальные пальцы начали разбираться в ней.

Он помнил лекцию, которую Маяковский читал неделями ранее, которой в то время он не уделил должного внимания. Теперь, однако, стремясь бесконечно на юг по замёрзшим, разбитым равнинам, он вспомнил её практически слово в слово.

— Я вам не нравлюсь, — начал Маяковский. — Вы устали от одного моего вида, скраелинги, — так он их называл, скраелинги. — По всей видимости, слово на языке Викингов означало, грубо говоря, «мерзавцы».

— Но если вы послушаете меня ещё лишь один раз в жизни, то послушайте меня сейчас. Как только вы станете достаточно беглыми волшебниками, вы начнёте свободно манипулировать реальностью. Не все из вас — Дейл, я думаю, ты в частности вряд ли сможешь перейти этот Рубикон. Но некоторые из вас смогут однажды творить заклинания очень легко, почти машинально, лишь с небольшим сознательным усилием.

— Когда наступит это изменение, я прошу лишь, чтобы вы узнали его и осознали это. Для настоящего волшебника нет чёткой границы между тем, что находится внутри разума, а что за его пределами. Если вы пожелаете что-то, оно станет материальным. Если вы будете что-то презирать, то увидите, как оно будет разрушено. Волшебник-мастер не сильно отличается от ребёнка или сумасшедшего в этом отношении. Чистая голова и сильная воля требуются для того, чтобы действовать в таких условиях. И вы очень быстро узнаете, есть ли у вас эта точность и сила.

Маяковский смотрел на их лица на минуту больше с нескрываемым отвращением, затем сошёл с трибуны. — Возраст», - Квентин услышал его бормотание. — Он тратится впустую на молодых. Так же, как и молодость.

Когда наконец наступила ночь, звёзды ярко горели над его головой с невозможной силой и красотой. Квентин бежал, подняв голову вверх и высоко задирая колени, больше ничего не чувствуя ниже талии, он полностью абстрагировался и затерялся в этом зрелище. Он стал ничем, бегущим призраком, струйкой тёплой плоти в тихой вселенной полуночного мороза.

Однажды, на несколько минут, темнота была нарушена мерцанием на горизонте. Он понял, что это, должно быть, другой студент, другой скраелинг, так же, как и он, двигается параллельной дорогой, но далеко восточнее, по крайней мере, на двадцать или тридцать миль впереди него. Он подумал сменить курс, чтобы наладить контакт. Но, серьёзно, в чём смысл? Стоит ли ему рисковать быть пойманным на сотрудничестве, просто чтобы сказать «привет»? Что ему, призраку, струйке тёплой плоти, нужно от других?

Кто бы это ни был, хладнокровно подумал Квентин, он использовал другой набор заклинаний. Он не мог разобрать эту магию с такой дистанции, но она отбрасывала бледно-розовый свет.

Неэффективно, подумал он. Безвкусно.

Когда встало солнце, он потерял другого студента из виду.

Спустя некоторое время Квентин моргнул. Он отвык закрывать защищённые магией глаза, но что-то его беспокоило. Повод для беспокойства был, хотя он не мог нормально его сформулировать. Перед глазами было чёрное пятно.

Пейзаж стал более однообразным. Дальше некогда тёмный шифер покрывал белый снег. Когда Квентин прошёл мимо чего-то чёрного, словно кусок угля, он понял, что это метеорит, застрявший во льду.

Он был сам не свой. Он нормально не спал несколько дней, и мозг парня стал только машиной для заклинаний и переставления ног, вот и всё. Но пока он осматривал аномалии, с его компасом происходило что-то странное. Стрелка хаотично болталась и искажала показания. «С» раздулась, а другие показатели почти исчезли. «Ю», в направлении которого Квентин должен был следовать, едва ли можно было теперь рассмотреть под микроскопом.

Чёрное пятно стало выше, потом расширилось и начало подпрыгивать, как бы сделал внешний предмет. Так что дело не в поврежденной роговице. Он рос и рос. Перед ним, держа одеяло, стоял Маяковский. Он должен быть на полюсе. Квентин напрочь забыл о том, куда и зачем шёл.

Когда он подошёл ближе, Маяковский его заметил. Высокий мужчина хмыкнул, сильнее обмотавшись колючим одеялом, и повалил Квентина на снег. Его ноги ещё несколько секунд двигались, затем он замер, тяжело дыша и подёргиваясь, как рыба в сетке. Впервые за девять дней он перестал бежать. Небо развернулось. Его вырвало.

Маяковский встал над ним.

— Молодеец, Квентин. Молодец. Молодец. Ты сделал это. Ты поедешь домой.

В голосе Маяковского было что-то странное. Насмешка исчезла, её сменило волнение. На небритом лице появилась кривая усмешка, и Квентин увидел жёлтые зубы старого волшебника. Он одной рукой поднял парня на ноги, затем взмахнул другой, и в воздухе появился портал. Маяковский бесцеремонно толкнул в него Квентина.

Квентин пошатнулся и упал на что-то зелёное, в чём не сразу признал заднюю террасу Брейкбиллс в жаркий летний день. После пустоты полярных льдов кампус казался вихрем звуков, цветов и тепла. Квентин сжал глаза. Он был дома.

Парень перевернулся на спину на гладком камне. Птицы оглушительно пели. Он открыл глаза и увидел кое-что более странное, чем деревья и трава: через портал он видел высокого мага на фоне Антарктики. Вокруг него лежал снег. Мимо проплывали и исчезали несколько ледяных глыб. Выглядело всё так, словно это была картина в овальной рамке, повисшая в воздухе. Но магическое окно уже закрывалось. Квентин подумал, что он должен подготовиться к путешествию назад в пустой полярный особняк. Он помахал рукой, но Маяковский на него не смотрел. Он глядел на лабиринт и остальную часть кампуса Брейкбиллс. Тоска на его лице причиняла такие страдания, что Квентину пришлось отвернуться.

А потом портал закрылся. Всё закончилось. Был поздний май, в воздухе летала цветочная пыльца. После чистого воздуха Антарктиды, местный был на вкус жарким и густым как суп. У Квентина было ощущение, похожее на первый день, когда он попал в Брейкбиллс из ледяного полуденного Бруклина. Солнце валило с ног. Квентин чихнул.

Все уже его ждали, или почти все: по крайней мере, Элиот, Джош и Джэнет, одетые в школьную форму, выглядящие толстыми, счастливыми и отдохнувшими. Как будто бы последние полгода они только и делали, что ели горячие бутерброды и сидели на месте.

— С возвращением, — сказал Элиот. Он грыз желтую грушу. — Нам сказали, что ты появишься, буквально десять минут назад.

— Вау, — глаза Джоша были круглыми от удивления. — Чувак, ну ты и скелет. Волшебнику срочно надо поесть. И, возможно, помыться.

Квентин понимал, что у него есть только одна или две минуты до того, как он расплачется и отключится. На нём все еще было колючее шерстяное одеяло Маяковского. Парень посмотрел на свои бледные, замерзшие ноги. Обмороженными они не выглядели, хотя один из больших пальцев был вывернут под неправильным углом. Он пока что не болел.

Было очень, очень удобно, просто безумно удобно лежать на спине на горячих камнях, пока остальные на него смотрят. Он знал, что должен подняться, исключительно из вежливости, но пока что ему не хотелось двигаться. Он подумал, что может полежать тут пару минут. Он заслужил отдых.

— Ты в порядке? — спросил Джош. — Что там произошло?

— Элис надрала тебе задницу, — сказала Джэнет. — Она вернулась пару дней назад. И уже уехала домой.

— Тебя не было полторы недели, — добавил Элиот. — Мы за тебя волновались.

Зачем они говорили? Было бы идеально, если можно было просто смотреть на них в полной тишине. Просто смотреть и слушать чирикающих птиц, чувствовать теплоту каменных плит, на которых он лежит. И, возможно, кто-нибудь мог бы принести ему попить, его мучила жажда. Он попытался озвучить свою просьбу, но его горло было слишком сухим. Он издал тихий скрипящий звук.

— О, думаю, он хочет узнать, что было с нами, — сказала Джэнет, откусывая от груши Элиота. — Ага, больше никто не пошёл, кроме вас с Элис. Мы что, совсем тупые, по-твоему?

ГЛАВА 11. ЭЛИС

Тем летом Квентин и дня не провёл в Бруклине, потому что его родители там больше не жили. Внезапно, не посоветовавшись с ним, они продали свой дом в районе Парк Слоуп за кругленькую сумму и переехали в претенциозный замок, выполненный в колониальном стиле, в спокойном Честертоне, пригороде Бостона, где мать Квентина могла бы всё свободное время рисовать, а отец занимался бы Бог весть чем.

Шок от того, что его разлучили с местом, где он вырос, был неожиданным по причине его отсутствия. Квентин всё искал ту часть себя, которая должна бы скучать по старому району, но не мог найти. Он подумал, что потерял себя и своё прошлое, даже не заметив этого. Такое расставание не причиняло боли. Наверное, так было проще. Было очевидно, что родители переехали не по доброте душевной, а по финансовой или какой-нибудь другой логичной причине.

Дом в Честертоне был жёлтым с зелёными ставнями и стоял на участке с таким насыщенным ландшафтом, что выглядел скорее мнимой версией себя. Хотя он и был выполнен и декорирован в колониальном стиле, он был таким громадным, со всеми своими дополнительными пристройками, фронтонами и крышами, что казалось, будто его надули, а не построили. Снаружи день и ночь гудели огромные вентиляционные бункеры из цемента. Дом выглядел более нереальным, чем каждодневный мир.

Когда Квентин приехал домой на летние каникулы — летние каникулы по меркам Брейкбиллс, сентябрь для всего остального мира — его родители были встревожены его измождённым видом, пустым потрясённым взглядом и беспокойным поведением. Однако их обеспокоенность жизнью Квентина была как обычно достаточно слаба, чтобы быстро с ней справиться, и при содействии их большого, всегда забитого едой холодильника Квентин начал быстро прибавлять в весе.

Сначала Квентин почувствовал облегчение от возможности постоянно чувствовать тепло, спать каждый день, быть свободным от Маяковского, от всех Обстоятельств и этого безжалостного белого зимнего света. Однако через 72 часа Квентину снова стало скучно. В Антарктике он только и мечтал о том, чтобы лежать в кровати, спать и смотреть в пустоту, но теперь, когда эти часы безделья наконец наступили, они удивительно быстро надоедали. Длительная тишина в Южном Брейкбиллс сделала Квентина нетерпимым к болтовне. Его больше не интересовал телевизор: он казался ему электронным кукольным театром, искусственной версией мира притворства, который теперь не значил для него совершенно ничего. Настоящая жизнь — или она была выдуманной? — какой бы ни была жизнь в Брейкбиллс, именно она имела значение, и она шла в другом месте.

Как Квентин обычно делал, когда долго находился дома, он совершил книжный марафон по Филлори. Старые обложки 1970-х годов с их кислотной палитрой в стиле «Желтой субмарины» выглядели всё старше каждый раз, когда он их видел. Некоторые из них были уже полностью оторваны и вставлены между страницами как закладки. Но мир внутри книг был всё таким же живым, ярким и не тронутым временем. Квентин никогда раньше не ценил поучительности второй книги. «Девушка, которая называла время», в которой Руперта и Хелен внезапно отправляют в Филлори прямо из их школ-интернатов, единственный раз, когда Чатвины встречаются зимой, а не летом. В конечном счёте, они возвращаются в более ранний период времени, который пересекается с событиями первой книги. Благодаря тому, что Руперт знал, что случится, он шёл по следам Мартина и Хелен — Хелен из того времени — пока они шаг за шагом повторяли сюжет «Мира в стенах». Он просто наблюдал за ними, давал подсказки и незаметно помогал им (загадочный персонаж, известный только под именем Вуд, оказался замаскированным Рупертом). Квентину было любопытно, написал ли Пловер «Девушку, которая называла время» только для того, чтобы исправить все недочёты сюжета «Мира в Стенах».

В это время Хелен отправляется на охоту за Животным-Ищейкой Филлори, которого, согласно легендам, невозможно поймать, но если тебе это всё-таки удаётся — вопреки всем законам логики — предполагается, что оно исполнит твоё самое сокровенное желание. Полная сюрпризов круговая погоня за Животным невообразимым образом происходит внутри и вне зачарованных гобеленов, которые украшают библиотеку замка Уайтспайр. Хелен удаётся взглянуть на него только мельком, робко поглядывающего на неё из-за вышитого куста, после чего он исчезает во вспышке от удара своих раздвоенных копыт.

В конце, как обычно, будто парочка зловещих жвачных жандармов, появились близнецы-бараны Эмбер и Амбер. Они, конечно же, служили добру, но всё же в том, как они присматривали за Филлори, было что-то в стиле Оруэлла: они знали обо всём, что происходит и их силе не было очевидного предела, но они редко решались активно вмешиваться в жизнь существ, находящихся под их надзором. Чаще всего они просто ругали всех за устроенную неразбериху, заканчивали друг за друга предложения, а затем заставляли всех возобновить свои обеты верности, прежде чем продолжить свои скитания, во время которых они поедали люцерну с полей каких-нибудь неудачливых фермеров. Они решительно возвращают Руперта и Хелен в настоящий мир, в сырые, холодные, обшитые тёмным деревом стены их интернатов, как если бы они никогда их не покидали.

Квентин даже добрался до конца «Блуждающей дюны» — пятой и последней книги в серии (как считали все, кроме Квентина), которая была не очень-то любима фанатами. Книга была наполовину длиннее любой другой и начиналась с рассказа о Хелен и самой младшей из Чатвинов, умной и замкнутой Джейн. Стиль повествования у «Блуждающей дюны» сильно отличался от предыдущих частей: после двух книг безрезультатных поисков пропавшего брата Мартина, привычная весёлая английская неукротимость Чатвинов сменилась угрюмым настроением. Попав в Филлори, две девушки столкнулись с таинственной песчаной дюной, которая перемещалась по королевству сама по себе. Они взобрались на дюну и поплыли по ней по зелёным полям Филлори в сторону сказочных необитаемых пустошей далеко на юге, где они и провели всю оставшуюся часть книги.

Не происходит почти ничего. Страницы книги заполнены бесконечными разговорами Джейн и Хелен о добре и зле, о подростковой христианской метафизике, о том, где им на самом деле предназначено быть — на Земле или в Филлори. Джейн безумно беспокоилась о Мартине, но так же, как и Квентин, немного завидовала ему: он нашёл лазейку в железном законе, который держал Чатвинов подальше от Филлори, или же лазейка нашла его. Живой или мёртвый, он сумел продлить срок своего пребывания здесь.

Но Хелен, которая вечно ругала Мартина и относилась к нему с презрением, думала, что он просто спрятался в Филлори, чтобы не возвращаться домой. Он как ребёнок, который не хочет уходить с игровой площадки или не хочет идти спать. Он как Питер Пэн. Почему он не может повзрослеть и столкнуться лицом к лицу с реальным миром? Она называла его эгоистичным, потакающим своим слабостям «самым большим ребёнком в семье».

В конце концов, сестёр подобрала величественная парусная яхта, которая шла по песку, как по воде. Экипаж корабля состоял из больших кроликов, которые были бы слишком уж жеманными (ненавистники «Песчаной дюны» всегда сравнивали их с эвоками), если бы не впечатляющее внимание к техническим деталям управления их сложным судном.

Кролики оставили Джейн и Хелен подарок — набор волшебных пуговиц, благодаря которым они могли перемещаться с Земли в Филлори и обратно, когда пожелают. Вернувшись в Англию, Хелен в порыве самоуверенности сразу же спрятала пуговицы и не сказала Джейн, где они, после чего Джейн долго кричала на неё и перевернула весь дом с ног на голову, но так и не нашла те пуговицы. И на этой скверной ноте книга, как и вся серия книг, закончилась.

Даже если бы данная книга не была последней, Квентин задавался вопросом — что Пловер мог бы сделать с историей в «Волшебниках»? С одной стороны, у него закончились Чатвины: каждая книга всегда рассказывала о двух детях из семьи Чатвин — о старшем из предыдущей книги и о новом ребёнке, помладше. Но милая темноволосая Джейн была последней и самой младшей из Чатвинов. Вернулась бы она в Филлори одна? Это нарушало последовательность.

С другой стороны, половина удовольствия от книги заключалась в том, чтобы ждать, когда Чатвины найдут дорогу в Филлори, когда появится та волшебная дверь, которая открывалась для них и только для них. Ты всегда знал, что так и будет, но каждый раз удивлялся, когда это происходило. Но с теми пуговицами можно было перемещаться туда и обратно, когда хочешь. Где здесь было чудо? Может, поэтому Хелен их спрятала? Они могли бы построить в Филлори метро.

Разговоры Квентина с родителями были неоткровенными и обречены на провал, словно они играли в экспериментальном театре. По утрам он лежал в кровати как можно дольше, чтобы не завтракать с ними, но они всегда его ждали. Квентин не мог выиграть эту игру: у его родителей было даже меньше дел, чем у него. Иногда ему было интересно, играют ли они в какую-то странную игру, участником которой он не являлся.

Он спускался и видел, что они сидят за столом, усыпанным крошками, заваленным кожурой и тарелками с овсянкой. Пока мама и папа притворялись, что заинтересованы новостями «Честертонских каштанов», он отчаянно искал правдоподобную тему для разговора.

— Так вы ещё собираетесь в Южную Америку?

— Южную Америку? — его отец поднял взгляд, словно забыл о том, что здесь Квентин был здесь.

— Вы разве не собирались туда?

Родители Квентина переглянулись.

— В Испанию. Мы едем в Испанию и Португалию.

— Ох, в Португалию. Точно. Я почему-то думал, что в Перу.

— В Испанию и Португалию. Так захотела твоя мама. В университете Лиссабона существует програма по обмену для художников. А потом мы поплывём на лодках по Тигрису.

— Тагусу, дорогой! — произнесла мама Квентина со звонким смехом, значащим: «Я вышла замуж за идиота». — Тагус! Тигрис в Ираке.

Она откусила кусочек от тоста с изюмом своими большими ровными зубами.

— Ну, не думаю, что в ближайшее время мы будем сплавляться по Тигрису! — громко рассмеялся папа Квентина, будто это было смешно, а потом замолчал. — Дорогая, помнишь ту неделю, которую мы провели в плавучем доме на Волге?..

Затем последовало длинное воспоминание о России с существенными паузами, что Квентин расценивал как намеки на сексуальные акты, о которых он знать не хотел. Этого было достаточно, чтобы завидовать Чатвинам, отец которых был в армии, а мать — в психушке. Маяковский бы знал, что сделать во время таких разговоров. Он бы прекратил эту болтовню. Квентину было интересно, насколько трудным было то заклинание.

Каждое утро после одиннадцати Квентину всё надоедало, и он уходил из дома в относительно безопасный Честертон, в котором не было ни малейшего намека на тайну или интригу. Квентин никогда не учился водить машину, так что взял отцовскую белую десятискоростную машину родом из 1970-х, которая весила почти тонну, чтобы доехать до центра города. Из уважения к колониальному наследию, в городе руководствовались набором законов, которы1 держал всё в состоянии постоянной неестественной замысловатости.

Никого не зная и ни о чём не заботясь, Квентин поехал прочь от низких кирпичных домов какого-то светила революции. Он осмотрел белую униатскую церковь, построенную в 1766 г. Поглядел на роскошные газоны, на которых европейские солдаты сражались против хорошо вооруженных английских военных, хотя результат этих сражений и был предсказуемым. За церковью Квентин нашел приятный сюрприз: прекрасное, почти исчезнувшее кладбище семнадцатого века; под мокрыми листьями вяза виднелся небольшой участок зеленой травы, окружённый кованым железным забором. Там было прохладно и тихо.

Надгробья были в форме крыла, и на них были написаны слегка нерифмованные четверостишия о целых семьях, которых подкосила лихорадка, но в некоторых местах слова уже невозможно было прочитать. Квентин присел на мокрую траву, чтобы попытаться расшифровать надписи на очень старом надгробии, которое уже раскололось надвое и наполовину утонуло в зеленой траве.

— Квентин.

Он выпрямился. Через ворота кладбища прошла девушка примерно его возраста.

— Привет, — небрежно сказал он. Откуда она знает его имя?

— Полагаю, ты не думал, что я тебя найду, — произнесла она. — Думаю, ты так не считал.

Она подошла к нему. В последний момент, когда было слишком поздно что-то сделать, он понял, что она не остановится.

В один шаг она схватила его за куртку и толкнула прямо на кипарисовое дерево, и Квентин споткнулся. На её лице, оказавшемся опасно близко от его лица, появилось сердитое выражение. Весь день шёл дождь, и иглы кипариса были влажными.

Он подавил в себе желание дать ей отпор. Он не будет драться с девчонкой на кладбище.

— Эй, эй, эй! — сказал он. — Прекрати. Просто остановись.

— Теперь я здесь, — сказала она, безуспешно пытаясь успокоиться, — Теперь я здесь, и мы поговорим. Мы во всём разберемся.

Теперь, когда Джулия оказалась ближе, Квентин заметил кое-какие предупреждающие знаки. Язык её тела просто кричал о неуравновешенности. Девушка была слишком бледной и худой. Её глаза были дикими. Длинные тёмные волосы были тонкими и грязными. Девушка была одета в изношенный готический наряд, а её руки были обмотаны чем-то, напоминающим чёрную изоленту. На тыльной стороне её ладони виднелись царапины.

Он почти не узнал её.

— Я была там, как и ты, — сказала Джулия, не сводя с него взгляда. — Не так ли? Там. В той школе, или чём бы то ни было. Ты поступил, да?

Он поступил. Так, значит, она была на Экзамене, Квентин не ошибся, но Джулия не прошла. Они забрали её на первом задании, во время письменного теста.

Всё это было неправильно. Этого не должно было случиться. Преподаватели должны были немного изменить память тем, кто провалился на Экзамене, и придумать правдоподобное алиби. Это было непросто и не совсем этично, но заклинания были гуманными и хорошо изученными. Только вот в её случае они не сработали, или сработали не до конца.

— Джулия, — сказал он. Их лица были очень близко друг к другу. От неё пахло сигаретами. — Джулия, что ты тут делаешь?

— Не притворяйся, не смей притворяться! Ты же ходишь в ту школу, не так ли? В школу магии?

Квентин старался не подавать виду. Основное правило Брейкбиллс — не обсуждать школу с чужаками. Его могли исключить за это. Если бы Фогг заблокировал воспоминания заклинанием, то это не было бы проблемой для Квентина. Но это была Джулия. Её милое веснушчатое лицо, выглядевшее намного старше, было так близко к его лицу. Её кожа покрылась пятнами. Она была раздражена.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Да. Я хожу туда.

— Я так и знала! — закричала Джулия. Она резко топнула обутой ногой по траве кладбища. По её реакции Квентин догадался, что, по крайней мере, она наполовину притворялась. — Я знала, что это правда произошло. Я знала! — повторяла она, по большей части для себя. — Я знала, что это не сон! — Она наклонилась, закрыв лицо руками, и начала всхлипывать.

Квентин глубоко вздохнул. Он поправил свою куртку.

— Послушай, — сказал он мягко. Она всё ещё сидела на корточках. Он нагнулся, положив руку на её узкую спину. — Джулия, ты не должна была запомнить что-либо из этого. Они заставляют тебя забыть, если ты не проходишь.

— Но я должна была! — Она выпрямилась; в её красных горящих глазах был холодный блеск серьёзности настоящего психа.

— Я должна была пройти. Я знаю. Это была ошибка. Поверь мне. — Её глаза пытались прожечь его. — Я такая же, как и ты. Я могу творить магию. Я такая же, видишь? Поэтому они не могут заставить меня забыть.

Квентин видел. Он мог видеть все. Неудивительно, что Джулия так сильно изменилась с их последней встречи. Один взгляд за занавес, из одного мира в другой, полностью сбил её с пути. Она увидела его один раз и больше не могла отпустить. Брейкбиллс уничтожил её.

Когда-то он мог бы сделать для неё всё, что угодно. Он бы и сейчас сделал, только не знал, что. Почему он чувствовал себя таким виноватым? Квентин глубоко вздохнул.

— Но это работает по-другому. Даже если ты и умеешь творить магию, это защитит тебя от блокировки памяти не больше, чем других.

Она пожирала его глазами. Всё, что он только что сказал, подтверждало то, во что она хотела верить, то, что магия реальна. Квентин отклонился, чтобы немного увеличить расстояние между ними, но Джулия схватила его за рукав.

— О, нет-нет-нет-нет-нет, — ответила она с нервной улыбкой.

— Квентин, пожалуйста, помоги мне. Я для этого сюда и пришла.

Она покрасила свои волосы в чёрный цвет. Они выглядели сухими и выжженными.

— Джулия, я хочу тебе помочь, но не знаю, что могу сделать.

— Только посмотри на это. Посмотри.

Она неохотно отпустила его руку, будто ожидала, что он исчезнет или убежит в тот же момент. Неожиданно, Джулия продемонстрировала первоначальную версию оптического заклинания Баски, названную Призматическим спреем Угарте.

Должно быть, она нашла это в интернете. Некоторая информация о магии действительно распространяется в реальном мире, в основном, в интернете, однако он настолько завален кучей всего фальшивого, что никто не может определить что-то стоящее, даже если сам использует что-то. Квентин даже видел пиджак Брейкбиллс на eBay. Очень редко, но бывало так, что обычные люди применяли одно или два заклинания сами, однако насколько знал Квентин, это никогда не приводило к чему-то серьёзному. Настоящие волшебники называли их тайными колдунами. Некоторые из них построили карьеру выступающих магов или позиционировали себя как полубожеств, собирающих вокруг себя колдунов, сатанистов и чудаковатых отшельников-христиан.

Джулия театрально произнесла слова заклинания, чрезмерно артикулируя, будто читала на летнем представлении Шекспира. Она не представляла, что делает. Квентин нервно смотрел на задний дверной проём церкви.

— Смотри! — она держала руки определённым образом. Заклинание на самом деле сработало, почти. Её искусанные кончики пальцев оставляли в воздухе радужные следы. Она двигала ими, делая различные магические жесты, будто танцуя. Призматический спрей Угарте был абсолютно бесполезным заклинанием. Квентин почувствовал резкую боль, как только подумал, сколько месяцев, если не лет, она потратила на освоение этого заклинания.

— Видишь? — требовательно спросила она, почти плача. — Ты тоже это видишь, правда? Для меня ещё не поздно. Я не пойду назад в колледж. Скажи им. Я всё ещё могу прийти.

— Джеймс знает?

Она покачала головой.

— Он не поймёт. Мы больше не встречаемся.

Он хотел помочь ей, но не было ни единой возможности сделать это. Было слишком поздно. Лучше было забыть об этом. «Я мог быть на её месте, — подумал Квентин, — я почти был».

— Я не думаю, что могу что-то сделать, — сказал он. — От меня ничего не зависит. Я никогда не слышал, чтобы они меняли свои решения — никто никогда не получал шанса сдать экзамен повторно.

Но Элис прошла экзамен, подумал он, хотя и не получала приглашения.

— Ты можешь хотя бы сказать им. Ты не можешь принять решение, но можешь сказать, что я здесь, так? Что я до сих пор здесь? Ты можешь сделать по крайней мере это!

Она снова схватила его руку, и он вынужден был произнести контрзаклинание, чтобы подавить действие Призматического спрея Угарте. Он мог впитываться в одежду.

— Просто скажи им, что видел меня, — попросила она; её глаза были полны умирающей надежды. — Пожалуйста. Я тренировалась. Ты можешь учить меня. Я буду твоей ученицей. Я сделаю всё, что тебе нужно. У меня есть тётя, которая живет в Винчестере, я могу жить с ней.

— Или что тебе нужно, Квентин? — Она придвинулась ближе к нему, так, что её колено коснулось его колена. Вопреки самому себе, он почувствовал, как между ними возникает былое электрическое поле. Она решилась на большую язвительную улыбку, позволяя моменту повиснуть в воздухе. — Возможно, мы можем помочь друг другу. Ты когда-то хотел моей помощи.

Он был зол на себя за то, что подвергался соблазну. Он был зол на весь мир за то, что он такой. Ему хотелось выкрикивать нецензурные слова. Ужасно видеть кого-нибудь, кто настолько отчаялся, но её… Это должен был быть кто угодно, но не она. «Она повидала уже больше несчастья, чем я когда-либо увижу в своей жизни», — думал Квентин.

— Послушай меня, — сказала он. — Джулия. Если я расскажу им, то они просто-напросто найдут тебя и сотрут тебе память. На этот раз по-настоящему.

— Они могут попробовать, — огрызнулась она, внезапно придя в ярость. — Один раз уже попытались.

Она тяжело втянула воздух через сжавшиеся побелевшие ноздри.

— Просто скажи, где оно. То место, где мы были. Я всё ищу его. Просто скажи мне, где эта школа, и я оставлю тебя в покое.

Квентин мог только представить то дерьмо, в котором он окажется, если Джулия появится в Доме, одержимая тем, чтобы учиться здесь, и назовёт его имя.

— Это в северной части Нью-Йорка. Где-то на Гудзоне, точно не знаю, где. Правда не знаю. Рядом с Уэст-Поинт. Её сделали невидимой. Даже я не знаю, как её отыскать. Но я расскажу им о тебе, если это действительно то, чего ты хочешь.

Он делал только хуже. Возможно, ему следовало обмануть её. Постараться врать убедительнее. Слишком поздно.

Она обняла его, будто была слишком измотана из-за испытанного облегчения и не могла больше этого выносить, и он держал её. Было время, когда это было той единственным, чего он хотел.

— Они не смогли заставить меня забыть, — прошептала она, уткнувшись лицом ему в грудь. — Ты понимаешь? Они не смогли заставить меня забыть.

Квентин чувствовал, как бьется её сердце, и словом, которое слышалось ему за этими ударами, было «досада, досада, досада». Ему было интересно, почему её не взяли. Если кто и должен был попасть в Брейкбиллс, так это Джулия, а не он. Но они и правда сотрут ей память, подумал он. В этот раз Фогг лично в этом убедится. Во всяком случае, от этого она была бы только счастливее. Она снова стала бы прежней, вернулась бы в колледж, снова сошлась бы с Джеймсом, наладила бы свою жизнь. Так было бы лучше для неё.

Следующим утром он вернулся в Брейкбиллс. Остальные уже были здесь; их удивило его долгое отсутствие. Другие пробыли дома, самое большее, 48 часов. Элиот и вовсе не уезжал домой.

В домике было тихо и прохладно. Квентин снова почувствовал себя в безопасности. Он вернулся туда, где было его место. Элиот был на кухне с дюжиной яиц и бутылкой бренди, пытаясь сделать флипы, и, хотя их никто и не хотел, настроен он был решительно. Джош и Джэнет играли в дурацкую карточную игру под названием «Пуш» — по сути, магический аналог «Войны» — довольно популярную среди учеников Брейкбиллс. Для Квентина же это было всего лишь шансом показать свои навыки владения картами, поэтому никто не хотел больше с ним играть.

Пока они играли, Джэнет рассказала об антарктическом испытании Элис, несмотря на то, что все, за исключением Квентина, уже слышали эту историю, а сама Элис была тут же, в комнате, и молча листала старый травник, сидя на подоконнике. Квентин не мог понять, что он чувствует, вновь видя Элис, после того, как превратил их последний разговор в сумятицу; но к его изумленному облегчению, несмотря на все причины ожидать обратного, он не ощущал никакой неловкости. Его сердце сжалось от тихого счастья, стоило ему её увидеть.

— И потом Маяковский попытался всучить ей сумку с бараньим жиром, а она швырнула её прямо ему в лицо!

— Я всего лишь хотела вернуть её, — тихо сказала Элис с подоконника. — Но было так холодно, и меня так трясло, что я практически бросила сумку в него. А он в ответ: «Чёрт возьмии!»

— Почему ты просто не взяла её?

— Я не знаю, — она отложила книгу. — Я разработала свой план, чтобы обойтись без неё, так что я просто была сбита с толку. Плюс, я хотела, чтобы он перестал пялиться на меня. И в любом случае, я не знала, что он собирался выдать нам всем жир. Я даже не разучила заклинание Чхартишвили.

Это было полным враньём. Как будто Элис не смогла бы произнести заклинание Чхартишвили против на холоде. Он так по ней соскучился.

— Так что же ты сделала, чтобы согреться? — спросил он.

— Я попыталась использовать некоторые из тех немецких теплообразующих заклинаний, но они рассеивались каждый раз, когда я засыпала. Во вторую ночь я просыпалась каждые пятнадцать минут, только для того, чтобы убедиться, что я всё ещё жива. На третий день я начала сходить с ума. Так что всё закончилось тем, что я использовала изменённую версию заклинания вспышки Миллера.

— Не понимаю, — нахмурился Джош. — Как оно должно было помочь?

— Если немного изменишь это заклинание, оно становится неэффективным. Лишняя энергия будет выделяться в качестве тепла, а не света.

— Ты знаешь, что могла бы свариться заживо, случись что? — спросила Джэнет.

— Знаю. Но когда я осознала, что немецкие заклинания не собирались работать, я не могла думать ни о чем другом.

— Кажется, я тебя видел, — тихо сказал Квентин. — Ночью.

— Ты не мог меня не заметить. Я была как сигнальная ракета.

— Голая сигнальная ракета, — заметил Джош.

Элиот вошёл, держа супницу, полную вязкого, неаппетитного флипа и начал разливать его по чашкам. Элис взяла книгу и направилась к лестнице.

— Не уходи, я принесу ещё погорячее! — крикнул Элиот, энергично натирая мускатный орех.

Квентин не остался. Он последовал за Элис.

Поначалу он думал, что теперь между ним и Элис всё будет по-другому. Потом он думал, что всё вернулось на круги своя. Сейчас он понимал, что не хотел, чтобы всё было как прежде. Он не мог перестать смотреть на неё, даже после того, как она бросила на него взгляд и, заметив, что он на неё смотрит, в смущении посмотрела в другую сторону. Казалось, будто она была заряжена какой-то силой, которая неудержимо влекла его к ней. Он чувствовал её голое тело под платьем, чуял её запах, как вампир чует запах крови. Может быть, Маяковскому не удалось до конца вытравить из него лиса.

Он нашел её в одной из спален наверху. Она лежала на одной стороне двуспальной кровати, на покрывале, и читала. В комнате было тускло и жарко. Крыша была наклонена под странным углом. В комнате было полно странной, старой мебели — плетёное кресло со сломанной сидушкой, комод с застрявшим ящиком — и она была обклеена обоями глубокого красного цвета, которые не подходили ни к одной другой комнате в доме. Квентин открыл окно наполовину — при этом оно издало гневный визг — и плюхнулся на другую кровать.

— Ты можешь поверить, что они хранили это здесь? Это полное собрание, они были в шкафу в ванной комнате. — Она подняла книгу, которую читала. Невероятно, но это был старый экземпляр «Мира в стенах».

— У меня было точно такое же издание, — сказала Элис. На обложке был изображён Мартин Чатвин, проходящий через старые напольные часы: его ноги всё ещё были в этом мире, а изумлённая голова уже исследовала Филлори, которая была изображена как заводная зимняя страна чудес в стиле диско 1970-х.

— Я так давно их не видела. Боже, помнишь Уютную Лошадку? Ту большую бархатную лошадь, которая просто везде таскала тебя? Я так её хотела, когда была помладше. Ты читал их?

Квентин не был уверен, насколько можно показать его одержимость Филлори.

— Возможно, я пролистывал их.

Элис ухмыльнулась и вернулась к чтению книги.

— Почему ты до сих пор считаешь, что можешь что-то скрывать от меня?

Квентин положил руки за голову, откинулся на подушку и посмотрел на низкий, наклонённый потолок. Что-то было не так. В этом было что-то от отношений между братом и сестрой.

— Вот. Присоединяйся.

Он поменял кровать и лёг рядом с Элис, слегка пододвинув её в сторону, чтобы освободить место на узкой кровати. Она подняла книгу в мягкой обложке, и они вместе молча прочитали несколько страниц. Их плечи и руки соприкоснулись. Квентину казалось, будто кровать стояла в поезде, который очень быстро движется, и если он выглянет в окно, то увидит за ним мелькающий пейзаж. Они оба очень осторожно дышали.

— Всегда не понимал всю эту историю с Уютной Лошадью, — сказал Квентин через некоторое время. — Во-первых, она только одна. Есть ли где-нибудь целое стадо таких лошадок? Но тогда это слишком практично. Можно подумать, что кто-нибудь уже приручил бы их.

Она стукнула его по голове корешком книги.

— Кто-то злой. Ты не можешь сломить Уютную Лошадку, она — свободный дух. В любом случае, она слишком большая. Я всегда думала, что она механическая, что кто-то как-то её собрал.

— Кто, например?

— Я не знаю. Волшебник. Кто-то в прошлом. В любом случае, Уютная Лошадка только для девочек.

Джэнет просунула голову в комнату. Похоже, внизу все разошлись.

Джэнет просунула голову в комнату.

— Ха! — сказала Джэнет. — Не могу поверить, что вы читаете это.

Элис инстинктивно отодвинулась от Квентина на дюйм, но он даже не шевельнулся.

— Как будто ты её не читала, — сказал Квентин.

— Конечно, читала! Когда мне было девять лет, я заставила свою семью называть меня Фионой в течение двух недель.

Она исчезла, оставив за собой приятную, бесследную тишину. Комната охлаждалась по мере того, как горячий воздух покидал комнату через полуоткрытое окно. Квентин представлял, будто он поднимается невидимой плетёной струёй воздуха в чистый летний день.

— Ты знала, что семья Чатвин на самом деле существовала? — спросил он. — В реальности. Предполагается, что они жили по соседству от Пловера.

Элис кивнула. Теперь, когда Джэнет ушла, она подвинулась обратно.

— Хотя это печально.

— Почему?

— Ты знаешь, что с ними произошло?

Квентин покачал головой.

— Об этом есть книга. Большинство из них, когда выросли, не занялись ничем примечательным. Домохозяйки, страховые магнаты и всё такое. Я думаю, что один из мальчиков женился на богатой наследнице. Одного убили во время Второй мировой войны. Но ты знаешь, что приключилось с Мартином?

Квентин покачал головой.

— Ну, ты же знаешь, как он исчезает в книге? Он действительно исчез. Он сбежал, или с ним случился несчастный случай, или что-то ещё. Но однажды после завтрака он просто исчез, и его больше никто и никогда не видел.

— Настоящий Мартин?

— Настоящий Мартин.

— Боже. Это печально.

Он пытался представить её себе, эту большую, розовощёкую английскую семью с непослушными, мягкими волосами: он представил себе их семейный портрет в сепии, в белой теннисной форме, с зияющей дырой, развёрзнувшейся в середине. Угнетающая новость. Медленное, чинное принятие. Непроходящая рана.

— Это заставляет меня думать о моём брате, — сказала Элис.

— Я знаю.

При этом она внимательно на него смотрела. Он посмотрел на неё в ответ. Это была правда, он действительно знал.

Он приподнялся на локте, чтобы смотреть на неё сверху вниз; воздух кружился вокруг него возбуждёнными пылинками. — Когда я был маленьким, — медленно произнес он, — и даже потом, когда я стал старше, я завидовал Мартину.

Она улыбнулась ему.

— Я знаю.

— Потому что я думал, что он наконец-то сделал это. Я знаю, что это должно было быть трагедией, но мне казалось, будто он сорвал куш, сломал систему. Он смог остаться в Филлори навсегда.

— Я знаю. Я понимаю. — Она положила руку ему на грудь. — Это то, что отличает тебя от всех остальных, Квентин. Ты на самом деле всё ещё веришь в волшебство. Ты же понимаешь, что больше никто в него не верит? Я имею в виду, мы все знаем, что магия реальна. Но ты действительно веришь в это. Не так ли?

Он почувствовал волнение.

— Это неправильно?

Элис кивнула и улыбнулась ещё шире.

— Да, Квентин. Это неправильно.

Он поцеловал её, сначала нежно. Затем он встал и запер дверь.

Так всё и началось, хотя на самом деле всё начиналось долго. Сначала всё было так, будто они избегают наказания за что-то, опасаясь, что невидимая сила может остановить их. Но когда ничего не произошло, и не было никаких последствий, они потеряли голову. Они жадно и небрежно срывали друг с друга одежду, не просто из-за того, что хотели друг друга, — они горели желанием потерять голову. Всё было, как в фэнтези. Звуки дыхания и шуршание ткани казались громом в этой маленькой невинной спальне. Одному Богу известно, что слышали внизу остальные. Он хотел прижаться к ней, чтобы увидеть, хотела ли она этого так же сильно, как и он, как далеко она зайдёт, и как далеко позволит зайти ему. Она не остановила его. Она прижала его к себе ещё сильнее. Это был не первый его раз, или даже не первый его раз с Элис, фактически, но всё было иначе. Это был настоящий, человеческий секс, и он был намного лучше, просто потому, что они не были животными — они были цивилизованными, излишне скромными и застенчивыми людьми, которые превратились в потных, похотливых, голых зверей, не благодаря магии, а потому, что в каком-то смысле они были ими всегда.

Элис и Квентин пытались скрывать то, что произошло между ними и редко говорили об этом даже между собой. Но остальные обо всём знали, и находили повод, чтобы оставить этих двоих наедине, чем Элис и Квентин пользовались. Видимо, они испытывали облегчение от того, что напряжение между ними наконец-то исчезло. То, что Элис желала Квентина так же сильно, как и он её, было удивительным. Он не видел большего чуда с тех пор, как приехал в Брейкбиллс. Квентину нелегко было в это поверить, хотя у него не было другого выбора. Его любовь к Джулии была обузой, опасной силой, которая держала его в холодном, пустом Бруклине. Любовь Элис была намного более реальной, и она окончательно связала его с новой, настоящей жизнью в Брейкбиллс. Это была не иллюзия. Это была самая настоящая реальность.

И она понимала это. Казалось, она знала о Квентине всё: его мысли, чувства — иногда даже наперёд — и она хотела его, несмотря на всё, что он делал — потому что он это делал. Вместе они бессовестно оккупировали верхний этаж домика, забегая в свои спальни только за необходимыми вещами, и демонстрируя любому пересёкшему границы сцены проявления взаимной симпатии, вербальной и прочих, и вид разбросанных повсюду вещей.

Не только это было чудесным событием лета. Удивительно, но три физкида окончили Брейкбиллс. Даже Джош с его низкой успеваемостью. Официальная церемония была назначена на следующую неделю; это было закрытое мероприятие, на которое больше не пригласили никого из школы. По традиции им было позволено остаться в Брейкбиллс до конца лета, но после этого они отправлялись в реальный мир.

Квентин был ошеломлён таким поворотом событий. Как и все. Было трудно представить себе жизнь в Брейкбиллс без них, но ещё труднее для Квентина было представить жизнь после Брейкбиллс. Они не обсуждали, что собираются делать дальше, по крайней мере, при Квентине.

Но не стоило особо беспокоиться по этому поводу. Дорога из Брейкбиллс во взрослый мир была хорошо протоптана. Существовала целая сеть волшебников, которые работали во внешнем мире, и, будучи волшебниками, они не рисковали остаться без пропитания. Они могли бы делать всё, что хотели, в большей или меньшей мере, пока не мешают друг другу. Настоящей проблемой было выяснить, чем же они хотели заняться. Некоторые из студентов стали служить обществу, тихо содействуя успеху гуманитарных целей, или скрытно поддерживая баланс различных экосистем, или участвуя в управлении магическими сообществами, такими, как это учебное заведение. Многие просто путешествовали, создавали волшебные произведения искусства или поэтапно разрабатывали колдовские военные игры. Другие занялись научно-исследовательской работой: многие школы магии (но не Брейкбиллс) предлагали программы обучения в аспирантуре, с различными учёными степенями, которые присваивали в конце обучения. Некоторые студенты даже решали пойти на постоянную работу в обычные, немагические университеты. Применение традиционной науки, особенно химии, к магическим техникам было актуальным полем для исследования. Кто знает, какие экзотические заклинания можно создать, используя новые трансурановые элементы?

— Я думал о том, чтобы попытаться поговорить об этом с драконом Темзы, — беззаботно сказал Элиот как-то днём. Они сидели на полу в библиотеке. Было слишком жарко для стульев.

— С кем? — сказал Квентин.

— Ты думаешь, он встретится с тобой? — спросил Джош.

— Не попросишь — не узнаешь.

— Подождите, — сказал Квентин. — Кто или что этот дракон Темзы?

— Дракон Темзы, — повторил Элиот. — Ну, ты знаешь. Дракон, который живёт в Темзе. Уверен, у него есть другое имя, драконье, но сомневаюсь, что мы сможем его произнести.

— Что ты сказал? — Квентин ошарашенно оглянулся, пытаясь найти подмогу в чьих-нибудь глазах. — Настоящий дракон? Ты хочешь сказать, что драконы существуют? — Он ещё не дошел до того момента, когда мог определить, что над ним шутят.

— Да брось, Квентин, — усмехнулась Джэнет. Они перешли к той части Пуша, где нужно было бросать карты в шляпу на другом конце комнаты. В данном случае они использовали миску с кухни.

— Я не шучу.

— Ты действительно не знаешь? Ты, что, не читал МакКейба? — Элис посмотрела на него с недоверием. — Это было на занятиях с Мирком.

— Нет, я не читал МакКейба, — ответил ей Квентин. Он так и не понял, злиться ему или расстраиваться. — А ты могла бы и сказать, что драконы существуют.

Она фыркнула.

— Мы никогда об этом не говорили.

Видимо, существа, подобные драконам, действительно существовали, хотя даже в магическом мире встречались они довольно редко. Многие из них были водяными драконами, которые жили в одиночестве и большую часть времени спали, зарывшись в речную грязь, но иногда они показывались на поверхности. В каждой крупной реке мира было по одному, но не больше, дракону, и будучи разумными и практически бессмертными, они, как правило, накапливали все неисчислимые крупицы мудрости. Дракон Темзы не был таким общительным, как дракон Ганга, дракон Миссисипи, или дракон Невы, но говорили, что он был намного умнее и интереснее. В Гудзоне тоже жил свой дракон, который проводил большую часть своего времени, свернувшись калачиком в глубоком, тёмном водовороте меньше чем в миле от причала Брейкбиллс. Его не видели уже почти целое столетие. Крупнейший и старейший из известных драконов был белоснежным и жил, свернувшись внутри пресноводного озера под ледяной арктической шапкой. За всё время он не заговорил ни с кем, даже с представителями своего вида.

— И ты действительно думаешь, что дракон Темзы даст тебе бесплатный совет? — спросил Джош.

— Ой, не знаю, — сказал Элиот. — Драконы такие странные. Ты собираешься задать им глубокий, мудрый вопрос вроде «Откуда взялась магия?», «Существуют ли инопланетяне?» или «Какие следующие десять простых чисел Мерсена?», и в половине случаев они просто просят тебя сыграть в китайские шашки.

— Я люблю китайские шашки! — сказала Джэнет.

— Тогда, может, тебе стоит пойти поговорить с драконом Темзы? — раздражённо ответил Элиот.

— Может, и пойду, — весело ответила она. — Думаю, у нас найдется много тем для разговора.

Квентин замечал, как все физкиды, не только он и Элис, влюблялись друг в друга, ну, или, по крайней мере, в тех, с кем они были рядом, когда были вместе. Утром они спали допоздна. После обеда они играли в бассейне, катались на лодке по Гудзону, пытались толковать сны друг друга и спорили о бессмысленности очков за магические техники. Они обсуждали различные степени интенсивности и тяжести своего похмелья. Они постоянно и активно соревновались в том, кто сделает самое скучное наблюдение.

Джош учился играть на пианино в коридоре наверху, а все остальные лежали на траве и слушали его исполнение «Сердца и души» снова и снова. И вроде как это должно было раздражать, но получалось совсем наоборот.

К этому моменту они были хорошо снабжены дворецким Чамберсом, который постоянно давал им лишние бутылки из запасов Брейкбиллс, которые и так были переполнены и нуждались в опустошении. Элиот был единственным с сколько-нибудь серьёзными познаниями в винодельческих делах, и он пытался научить этому остальных. Но Квентин плохо переносил алкоголь и из принципа не хотел сплёвывать вино, и в итоге он каждый вечер напивался и забывал всё, чему должен был научиться, так что на следующий вечер приходилось начинать всё с начала. Каждый раз, когда он просыпался на следующее утро, ему казалось, что он не сможет больше выпить ни капли алкоголя, но это наваждение всегда испарялось к пяти часам вечера.

ГЛАВА 12.

ЭМИЛИ ГРИНСТРИТ

Как-то раз физкиды сидели впятером, скрестив ноги, в кругу, в широкой, пустой середине Моря. День был ужасно жаркий, и они выбрались на улицу, только чтобы немного попрактиковаться в коллективной магии, а точнее особому заклинанию на пятерых, которое, если бы у них получилось, усилило их слух, зрение, и физическую силу на несколько часов. Заклинание принадлежало скандинавской магии, магии викингов, придуманной для боя в поле, и, насколько им было известно, она не использовалась уже несколько сотен лет. Джош, который следил за их попытками и координировал их, сказал, что не уверен в том, что оно вообще когда-либо срабатывало. Эти скандинавские шаманы явно были любителями придумывать всякие бесполезные штуки.

Пить они начали рано, почти сразу после ланча. И хоть Джош и сказал, что всё было готово уже в полдень — честное слово, ребят, всё готово, вот совсем не вру, можно начинать, — к тому времени, когда он выдал им страницы, исписанные шариковой ручкой на древнескандинавском языке, и приготовил площадку, на часах уже было около четырёх. Нужно было петь, и ни у Джэнет, ни у Квентина ничего не получалось, они оба сбивались, путая друг друга, и всё приходилось начинать с самого начала.

В итоге у них получилось разобраться с заклинанием, после чего они долго и пристально смотрели на свои руки и часы на башне, стоявшей в отдалении, пытаясь понять, изменилось ли что-нибудь.

Квентин отошёл подальше, чтобы отлить, а когда вернулся, Джэнет рассказывала о ком-то по имени Эмили Гринстрит.

— Не говори мне, что ты была с ней знакома, — протянул Элиот.

— А вот и нет. Но помнишь, я жила с этой коровой Эммой Кёртис на первом курсе? Я разговаривала с её двоюродной сестрой на прошлой неделе, когда была дома — она живёт рядом со мной в Лос-Анджелесе. Так вот она там была. И рассказала мне обо всем.

— Серьёзно?

— А теперь, значит, ты расскажешь нам? — спросил Джош.

— Вообще эта история — большой секрет. Не вздумайте об этом трепаться.

— Эмма вовсе не была коровой, — сказал Джош. — А если и была, то очень горячей. Она была одной из коров Вагиу (японская порода с острова Кобэ, очень дорогие и действительно красивые на вид — прим.), в таком случае. Она не отплатила тебе за то платье, на которое тебя стошнило? — он лежал на спине, смотря в небо. Казалось, ему было наплевать, сработало его заклинание или нет.

— Не-а. А теперь она свалила в Таджикистан или куда-то там, спасать вымирающего азиатского кузнечика. Или типа того. Коровища.

— Кто такая Эмили Гринстрит? — спросила Элис.

— О, Эмили Гринстрит, — протянула Джэнет, смакуя сплетню, которую собиралась рассказать. — Эмили Гринстрит — единственная, кто добровольно покинул Брейкбиллс за последние сто пятьдесят лет.

Её слова расплылись подобно сигаретному дыму в тёплом летнем воздухе. Посреди Моря было жарко, но тени не было, а ребятам было слишком лень пошевелиться.

— Она появилась в Брейкбиллс примерно восемь лет назад. Я думаю, что она из Коннектикута, но не того роскошного Коннектикута, где есть деньги, братья Кеннеди, и болезнь Лайма. Я думаю, что она была из Нью-Хейвена, или Бриджпорта. Она была тихой девочкой, выглядела, как мышка…

— Откуда ты знаешь, как она выглядела? — спросил Джош.

— Ш-ш! — Элис стукнула Джоша по руке. — Не беси её. Я хочу послушать.

Они лежали на полосатом покрывале, расстеленном на руинах песочного узора Джоша.

— Я знаю, потому что кузина Эммы рассказала мне. Да и в любом случае, я рассказываю, и если я говорю, что она была похожа на мышку, значит, у неё был хвост, и она жила в чёртовом швейцарском сыре.

— Эмили Гринстрит была одной из тех девочек, которых никто никогда не замечает, и которые дружат только с такими же незаметными девочками. Их не любят и не ненавидят. У них слабый подбородок, или следы от ветрянки, или слишком большие очки. Я знаю, что придираюсь. Но знаете, они просто все как будто всегда на взводе.

— Она была отличницей. Постоянно занималась учебой и так дожила до третьего курса, пока однажды не осознала, что влюбилась в своего профессора. Конечно, все влюбляются в преподавателей. Или, по крайней мере, девушки, мы все любим мужчин постарше. Но обычно такая влюблённость проходит, и мы двигаемся дальше, влюбляясь в ещё какого-нибудь неудачника нашего возраста. Но не наша Эмили. Она была влюблена самозабвенно, отчаянно и безумно. Как в «Грозовом перевале». По ночам она стояла под его окном. Рисовала его портреты на полях тетради. Смотрела на луну и плакала. Рисовала на полях тетради маленькие луны и плакала, глядя на них.

— Она стала угрюмой и депрессивной. Стала носить чёрный и слушать The Smiths, читать Камю в оригинале и всё такое. У неё появились мешки под глазами и щёки впали. Она стала ошиваться около Вуфа.

Все застонали. Вуфом называли фонтан в Лабиринте. Официальное название Ван Пельт, в честь декана Брейкбиллс в восемнадцатом веке, но поскольку он представлял собой Ромула и Рема, пьющих молоко из сосков волчицы, то все называли его Вуф. Фонтан был прибежищем готов и духовно богатых тусовок.

— И когда у неё появился Секрет, с большой буквы «с», то, как бы иронично это ни было, она стала всем интересна, потому что всем хотелось его узнать. Конечно, вскоре мальчик, бедный, несчастный мальчик влюбился в неё. А она не отвечала ему взаимностью, потому что все её чувства были направлены на профессора Секси, хотя внимание ей льстило, ведь до этого никто и никогда не влюблялся в неё. Она дурачилась с ним и флиртовала перед всеми, в надежде, что её истинный возлюбленный заревнует.

— Теперь мы переходим к третьей части истории нашего маленького любовного треугольника. Судя по всему, профессора не сразили чары нашей Эмили. Он добродушно посмеялся над всем в общем зале старшеклассников и забыл об этом. Она была не такой уж и горячей. Может, у него был кризис среднего возраста, возможно, он думал, что связь с мисс Гринстрит поможет восстановить его давно ушедшую молодость. А ещё он женат был, идиот. Мы никогда не узнаем, что случилось, или насколько далеко всё зашло, только если всё не зашло слишком далеко, и профессор Секси опомнился или получил, что хотел, а затем всё сошло на нет. Надо сказать, наша Эмили стала ещё мрачнее, чем была раньше, а парень её ещё больше потерял голову от любви, приносил ей подарки, цветы, поддерживал.

— Не знаю, может, вы это знали, я лично нет, но Вуф отличается от других фонтанов. Вот почему там сначала зависали экологические пессимисты. Вы бы не сразу заметили, что там не так, но вскоре вы бы поняли, что когда смотришь на воду, отражения своего не видишь, только небо. И если было облачно, небо в отражении всё равно было бы синим, или наоборот. Это определённо ненормально. И каждый раз, когда будете смотреть туда, на вас озадачено будут глядеть другие лица, словно они ищут какой-то другой фонтан где-то ещё, что ещё более странно, они будут видеть не своё лицо, а ваше. Должно быть, кто-то понял, как переключать отражения двух фонтанов, но кто это сделал, и зачем, и как, и почему декан не поменял всё назад, я понятия не имею.

— Вам, должно быть, тоже интересно, не было ли это чем-то большим, чем отражение… Если бы вы нырнули в один бассейн, вышли ли бы в другом, в этом мире, или каком-то ещё. Что-то в этих фонтанах есть. Вы знали, что они были тут ещё до Брейкбиллс? Школу построили рядом с ними, а не наоборот. Может, это только россказни.

Элиот фыркнул.

— Ну, это только сказочки, дорогой. В любом случае, — продолжала Джэнет, — фишка в том, что Эмили начала много времени проводить возле Вуфа, просто курила, тусовалась там и, полагаю, восхищалась своей маленькой интрижкой. Она столько времени там провела, что начала узнавать одно лицо в фонтане. Кого-то, кто проводил много времени у другого фонтана, как и она сама. Назовем её Дорис. Через некоторое время Эмили и Дорис начали замечать друг друга. Они узнавали друг друга, махали друг другу из вежливости. Наверное, Дорис тоже была немного депрессивная. Они были чем-то вроде родственных душ. Эмили и Дорис придумали способ общаться. Опять же, точная информация ускользнула от вашего бесстрашного корреспондента. Может, они показывали друг другу записки или что-то типа того. Они должны были писать зеркально, чтобы через отражение всё было понятно, или я неправильно поняла?

— Я не знаю, как всё работает в Вуфлэнде, где живёт Дорис, возможно, магия там другая. Или же наша Эмили задолбала Дорис, и та устала слушать, как Эмили скулит о своей личной жизни. Или же с Дорис было что-то не так, возможно, она была истинным ликом зла. Но однажды Дорис предложила интересный план: если

Эмили хочет вернуть своего возлюбленного, возможно, есть некие проблемы в её внешности, и тогда стоило бы что-нибудь в ней изменить.

Холод пронесся по их группе, пока они лежали на нагретом солнцем дёрне. Даже Квентин знал, что использование магии для изменения внешности никогда не заканчивается хорошо. В мире магической теории это было мёртвой зоной: нечто о неразрывной рекурсивной связи между твоим лицом и тем, кем ты являешься — также это можно назвать душой, за отсутствием более подходящего слова — что делало эту магию адски трудной и смертельно непредсказуемой. Когда Квентин впервые оказался в Брейкбиллс, он был крайне удивлён, почему никто не сделал себя невообразимо красивым. Он смотрел на этих ребят с явными недостатками — на Гретхен с её ногой, или же на Элиота с его кривой челюстью — и поражался, почему никто не исправит им недостатки, как Гермиона свои зубы в «Гарри Поттере». Однако в реальности подобные истории заканчивались катастрофой.

— Бедная Эмили, — произнесла Джэнет. — Когда она произнесла заклинание, которому научила её Дорис с помощью фонтана, она действительно думала, что нашла секретную технику, которую упустили все остальные. Оно было сложным и затратным, но, казалось, оно обязано было сработать. После нескольких недель подготовки Эмили самостоятельно наложила заклинание в своей комнате.

— Как, думаете, она себя чувствовала, когда посмотрела в зеркало и увидела, что она с собой сделала? — в грубом голосе Джэнет можно было услышать нотку подлинной симпатии. — Можете себе это представить? Я реально не могу.

Был столь поздний вечер, что сумерки из леса уже успели растянуться до восточного края Моря, настолько далеко, что уже поглощали всё на своем пути, подбираясь к краю их покрывала.

— Должно быть, она всё ещё могла говорить, так как она сумела передать тому мальчику пару слов о том, что она в беде, и он пришёл в её комнату. После долгого предварительного перешёптывания через замочную скважину, она разрешила ему войти. И тут мы должны отдать нашему парню должное. С Эмили всё было плохо, очень плохо, поэтому он застрял с ней. Она не позволила ему пойти к преподавательскому составу — Дунливи всё ещё была деканом, и она бы выкинула Эмили без раздумий.

— Итак, он сказал ей оставаться там, не двигаться, не делать ничего, что могло бы сделать ситуацию ещё хуже, а сам ушёл в библиотеку, посмотреть, есть ли там что-нибудь, что могло бы им помочь.

— Он вернулся прямо перед рассветом, уверенный, что нашел решение. Можете представить себе случившееся. Они оба всю ночь не спали. Они сидели, скрестив ноги, на её маленькой кровати, она со своей размозжённой головой и он с где-то восьмью открытыми книгами, разбросанными вокруг него на кровати. Он смешал несколько ингредиентов в миске для хлопьев, взятой из обеденного зала. Она опиралась на стену тем, что осталось от ее головы, пытаясь оставаться хладнокровной. Синева за окном становилась всё ярче и ярче, они должны были разобраться с проблемой как можно скорее. Она, вероятно, уже перестала паниковать, но не перестала надеяться на лучшее.

— А теперь подумайте, в каком состоянии находился он. В некотором роде, для него это было наилучшим развитием событий. Драгоценный миг, его шанс стать героем, спасти её и заполучить её любовь или, по крайней мере, рассчитывать на секс из жалости. Шанс побыть сильным для неё, и это всё, чего он когда-либо желал. Но я не знаю, лишь предполагаю, что на этот раз у него было достаточно времени, и, возможно, он выяснил, что происходит на самом деле. Думаю, что тайное наконец стало явным. Она поступила ужасно, и он должен был понимать, что она сделала это не для него.

— Или, может быть, он был не в той форме, чтобы работать с серьёзными заклинаниями. Он устал, ему было страшно, и всё происходящее было выше его понимания, и, я думаю, в том числе и его сердце было в определённой степени разбито. Возможно, он просто хотел этого слишком сильно. Он бросился накладывать восстанавливающее заклинание, которое, как мне случайно стало известно, принадлежало к Старшим Арканам, штуке эпохи Возрождения. Большие затраты энергии. Она высвободилось из него самым худшим образом. Забрала его самого, его тело. Прямо на её глазах он горел заживо, крича. Голубым пламенем. Он стал ниффином.

Квентин думал о том, как Фогг говорил о таком в лечебнице той ночью. О потере контроля. Очевидно, они знали, что это за «ниффин». Они уставились на Джэнет так, будто вдруг превратились в каменные изваяния.

— Итак. Эмили взбесилась, я имею в виду, сошла с ума. Забаррикадировала дверь, не пуская никого, пока не появился её обожаемый профессор. К тому моменту вся школа уже стояла на ушах. Могу лишь представить, каково ему было, когда всё произошедшее оказалось в некотором смысле его виной. Особо гордиться ему было нечем. Предполагаю, что он мог бы попробовать изгнать духа, если бы тот не захотел уходить. Я не знаю, получилось ли бы у него. Не думаю, что у подобного есть границы.

— Во всяком случае, он сохранил самообладание и вывел всех остальных из комнаты. Он вернул её лицо, прямо сюда, на место, что было задачей не из легких. Кем бы он ни был, он должен был быть кем-то вроде мага, так как заклинание, прошедшее через фонтан, было хлопотной работёнкой. И скорее всего, она больше всего напутала при его произнесении. Но он разобрал его прямо на лету и придал ей достаточно приличный вид, хоть я и слышала, что она уже никогда не была такой, как прежде. Не то чтобы она стала уродливой или вроде того, просто другой. Вероятно, если вы не встречали её раньше, вы никогда этого не поймете.

— Всего этого было предостаточно. Не могу даже представить, что они сказали родителям парня. Я слышала, он был из семьи магов, так что есть вероятность того, что им рассказали подобие правды. Ну, знаете, правильную версию.

Наступила долгая тишина. Где-то вдалеке бил колокол — лодка, плывущая по реке. Тенёк, отбрасываемый деревьями, укрывал их на протяжении всего пути, давая сладостную прохладу во время послеполуденного летнего зноя.

Элис откашлялась.

— Что случилось с профессором?

— Ты ещё не поняла? — Джэнет не пыталась скрыть своего ликования. — Они предоставили ему выбор: с позором уйти в отставку… Или же перебраться в Антарктиду. Южный Брейкбиллс. Угадайте, что он выбрал.

— Боже мой, — произнес Джош. — Это был Маяковский.

— Это чертовски многое объясняет, — сказал Квентин.

— Разве нет? Разве не так всё и есть?

— Так что случилось с Эмили Гринстрит? — спросила Элис. — Она просто взяла и ушла из школы?

В её голосе прослеживались нотки решительности. Квентин не был уверен, откуда она взялась.

— Что с ней случилось? Они отправили её в обычную школу?

— Я слышала, она крутится в каком-то бизнесе на Манхэттене, — сказала Джэнет. — Они нашли ей лёгкую корпоративную работу, не знаю, управленческий консалтинг или что-то в этом роде. Нам принадлежит часть какой-то крупной фирмы. Тратится много магии на то, чтобы прикрыть тот факт, что она ничего не делает. Она просто сидит в офисе и копается в Интернете целый день. Я думаю, что часть неё просто не смогла пережить всё, что произошло, понимаете?

После этого даже Джэнет замолчала. Квентин позволил себе расслабиться, смотря на облака. От вина у него кружилась голова, будто Земля отвязалась и свободно болталась на шарнирах. Очевидно, он не был единственным, потому что когда Джош встал через несколько минут, он сразу потерял равновесие и упал на траву. Некоторые из физкидов заапплодировали.

Но потом он снова встал, нашёл равновесие, сделал медленный, глубокий наклон до колен и выполнил идеальное сальто. Он приземлился на ноги и выпрямился, широко улыбаясь.

— Сработало, — сказал он. — Я не могу в это поверить. Я забираю назад всё плохое, что я когда-либо говорил о шаманах-викингах! Это, блин, сработало!

Заклинание сработало, хотя почему-то Джош был единственным, на кого это как-то подействовало. Пока они собирали вещи для пикника и стряхивали песок с покрывала, Джош сделал несколько кругов вокруг поля с победными возгласами, и делая огромный прыжок супергероя в сумерках.

— Я воин-викинг! Трепещите перед моим могуществом! Трепещите! Сила Тора и всех его могучих хозяев протекает через меня! И я трахал твою мать! Я… трахал… твою… мааааать!

— Он так счастлив, — холодно произнес Элиот. — Такое ощущение, будто он готовил что-то, и оно получилось прямо как на картинке в книге рецептов.

В конце концов, Джош исчез в поисках других людей, перед которыми мог похвастаться, громко напевая "Боевой гимн Республики". Джэнет и Элиот пошли в направлении Коттеджа,

Элис и Квентин к Дому, загорелые и сонные, и ещё наполовину пьяные.

Квентин уже решил, что вздремнёт во время обеда.

— Он кого-нибудь покалечит, — сказал он. — Скорее всего, даже самого себя.

— Заклинание включает в себя защиту от повреждений. Укреплённые кожа и скелет. Он мог бы проломить кулаком стену и, вероятно, ничего не сломать.

— Скорее всего. Если он сможет, то так и сделает.

Элис вела себя тише, чем обычно. Только глубоко в сумерках аллей Лабиринта Квентин увидел, что её лицо блестело от слёз. Его сердце похолодело.

— Элис. Элис, милая, — он остановился и повернул её лицом к себе. — Что случилось?

Она печально уткнулась лицом в его плечо.

— Почему ей нужно было рассказывать эту историю? — спросила она. — Зачем? Почему она такая?

Квентин сразу же почувствовал вину за испытанное удовольствие. Это была ужасная история. Но в ней также было что-то неотразимо готическое.

— Она просто сплетница, — сказал он. — Она не имела ничего в виду.

— Не имела? — Элис отступила назад, яростно вытирая слезы тыльными сторонами ладоней. — Не имела? Я всегда думала, что мой брат погиб в автокатастрофе.

— Твой брат? — Квентин похолодел. — Я не понимаю.

— Он был на восемь лет старше меня. Родители говорили, он погиб в автокатастрофе. Но это был он, я уверена, это он.

— Не понимаю. Ты думаешь, он — это тот мальчик из истории?

Она кивнула:

— Я думаю, это он. Я знаю, что это он.

Её глаза покраснели и сверкали яростью и гневом.

— Боже. Слушай, это просто история. Не может быть, чтобы она как-то могла это узнать.

— Она знает, — Элис продолжила идти. — Всё сходится, совпадает по времени. И он был именно такой. Чарли, он всегда влюблялся в людей. Он бы попытался спасти её сам. Он бы сделал это, — она горько покачала головой. — Он был глуп в этом смысле.

— Может, она этого не знала. Может, Джэнет даже не представляла себе, что это он.

— Она хочет, чтобы все так думали! Вы даже и не представляете, какая она вопиющая дрянь!

«Вопиющая» было модным словом в тот год в Брейкбиллс. Квентин собирался продолжать защищать Джэнет, когда до него дошло кое-что ещё.

— Так вот почему ты не была сюда приглашена, — сказал он тихо. — Наверняка из-за этого. Из-за того, что случилось с твоим братом.

Она кивнула. Она сейчас смотрела в никуда, её мозг работал без устали, спрятанный за хмурым лбом, складывая новые данные и создавая новую мрачную картину происходящего.

— Они не хотели, чтобы что-нибудь случилось со мной. Если бы могло. Господи, ну почему все остальные, кроме нас, в этом мире такие, блин, тупые?

Они остановились в нескольких ярдах от кромки Лабиринта, в глубокой тени, которую он отбрасывал, где живые изгороди росли совсем близко друг к другу, будто бы они не могли больше выносить дневной свет, ещё не могли.

— По крайней мере, теперь я знаю, — сказала она. — Но почему она рассказала эту историю, Кью? Она знала, что мне будет больно это слышать. Почему она это сделала?

Он потряс головой. Идея о конфликте в их маленькой компании заставила его почувствовать дискомфорт. Он хотел бы объяснить это. Он хотел, чтобы всё было идеально.

— Она просто злится, — наконец сказал он. — Потому что ты симпатичнее.

Элис фыркнула.

— Она злится, потому что мы счастливы, — сказала она. — А она влюблена в Элиота. Всегда была. Но он её не любит.

Они вновь продолжили прогулку.

— Что? Подожди, — Квентин потряс головой, будто бы это могло помочь заново сложить все кусочки вместе. — Почему ей нужен Элиот?

— Потому что она не может его получить? — зло сказала Элис, не оглядываясь на него. — И она хочет заполучить всё? Я удивлена, что она не пришла за тобой. Думаешь, она не спала с Джошем?

Они оставили Лабиринт и вскарабкались по лестнице на заднюю террасу, освещённую жёлтым светом, проходящим через французские двери, и усеянную опавшими листьями. Элис очистила лицо настолько хорошо, насколько могла сделать это своими ладонями. В любом случае, она не носила много макияжа. Квентин, стоявший рядом, молча протянул ей носовой платок, чтобы она высморкалась, сам же он позволил себе уплыть по течению собственных мыслей. Его никогда не переставало удивлять то, насколько мир вокруг него был загадочным и скрытным.

ГЛАВА 13. ПЯТЫЙ КУРС

С приходом сентября из физкидов остались только Квентин и Элис. Остальные ушли, растворившись в водовороте падающих листьев под хруст первых морозов.

Было шоком видеть, как физкиды уходят, но помимо шока, смешанное с ним, будто ликёр в коктейле, чувствовалось некое облегчение. Квентин хотел, чтобы между ними всё было хорошо, даже лучше, чем просто хорошо. Он хотел, чтобы всё было идеально. Но совершенство было самонадеянно, потому что как только видишь крошечный недостаток, то вся эта идиллия рушится. Для Квентина совершенство было мистической чертой Брейкбиллс, историей о его здешней жизни, которую он сам себе придумал. И эта байка, созданная и оберегаемая так же бережно, как и «Филлори и дальше» нужна ему скорее не для того, чтобы рассказывать себе её снова и снова, но для того, чтобы верить в неё. А это с каждым разом становилось всё сложнее и сложнее. Чувство гнёта разрослось до размеров цистерны, под давлением которого всё до боли знакомое в конце концов стало разваливаться на части. Даже Квентин, с его безграничной возможностью игнорировать очевидное, почувствовал на себе это влияние. А что, если Элис была права, и Джэнет действительно ненавидит её и любит Элиота? Возможно, там было что-то ещё более очевидное, что Квентин никак не мог разглядеть. Так или иначе, узы, связывающие их вместе, стали ослабевать, а с этими узами и их магическая способность непринуждённо любить друг друга. А сейчас, если подумать, всё уже никогда не будет так, как было раньше, они никогда не будут вместе так, как были в Брейкбиллс, но он навсегда запомнит те счастливые мгновения. Воспоминания остались при нём, аккуратно сложенные на чердаке его памяти.

Как только наступил сентябрь, Квентин сделал то, что он так долго откладывал: он пошёл к декану Фоггу и рассказал, что случилось с Джулией. Фогг лишь нахмурился и сказал, что позаботится об этом. Квентин хотел вскочить, ухватить Фогга за его аккуратненькие лацканы и воздать ему за всё то, что он сделал с ней, применив то заклинание по изменению памяти. Он пытался объяснить Фоггу, что тот приговорил Джулию к таким страданиям, которые никто не должен испытывать, а Фогг и бровью не повёл. В итоге он добился лишь обещания, следуя всем действующим правилам, добиться лучших условий для неё. Это было всё, что Квентин мог сделать. Он ушёл от Фогга в таком же плохом настроении, в каком и пришёл.

Обедая, прогуливаясь по пыльным, наполненным вечерним светом коридорам, в перерывах между занятиями, Квентин впервые понял, как они с Элис за последние два года отдалились от остальных студентов. Многих он толком-то и не знал. Все группы студентов были отрешёнными от других, но не так, как физкиды. А теперь от них остались только он и Элис. У него по-прежнему были общие занятия с другими пятикурсниками. Он болтал с ними подружески, но знал, что всё их внимание было где-то далеко, точно не здесь.

— Уверена, они считают нас ужасными снобами, — сказала как-то Элис. — Только посмотри, как мы вели себя всё это время.

Они сидели на каменном ободе фонтана, который все ласково называли «Сэмми», копии скульптуры Лаокона в Риме, где змеи душат его самого и его сыновей. Только вот в фонтане, в отличие от скульптуры, вода льётся из каждого рта. Они пришли сюда, чтобы попытаться воспользоваться самодельным заклинанием Элис по удалению пятен с юбки, которое лучше всего произносить на открытом воздухе. Только вот они забыли главный ингредиент — куркуму, а возвращаться им пока не хотелось. На дворе стояло прекрасное осеннее утро субботы, время было уже ближе к обеду, и температура была так сомнительна, что невозможно было понять, тепло тебе или холодно.

— Ты действительно так думаешь?

— А ты нет?

— Нет, ты определенно права, — вздохнул Квентин. — Они действительно так думают. Бессердечные ублюдки. Да это они снобы!

Элис бросила жёлудь в фонтан. Он отскочил от колена умирающего монаха и упал в воду.

— А что ты думаешь насчет нас? Мы тоже снобы? — спросил Квентин.

— Я не знаю. Необязательно. Нет, я не думаю что мы снобы. И мы ничего не имеем против них.

— Точно. Некоторые из них нормальные ребята.

— Некоторых из них мы даже уважаем.

— Точно. Квентин поводил пальцами в воде. — И что ты предлагаешь? Пойти подружиться с ними?

Она пожала плечами.

— Они единственные маги нашего возраста на всём континенте. Единственные сверстники, которые когда-либо будут у нас.

Небо было чистым, насыщенного синего цвета, и ветви деревьев резко выделялись на его фоне, в дрожащем отражении воды фонтана.

— Ладно, — сказал Квентин. — Но не со всеми.

— О боже, конечно, нет. Мы устроим дискриминацию. Да в любом случае, кто знает, вдруг они и не захотят общаться с нами?

— Да. Ну, так с кем подружимся?

— А это имеет значение?

— Ну, конечно, лисичка, — ответил Квентин. — Они же все разные. — Квентин ласково называл её лисичкой, намекая на то, что произошло между ними в Антарктике.

— Так с кем?

— С Сурендрой.

— Давай. Конечно. Или нет, он тусуется с этой ужасной второкурсницей. Знаешь, которая зубастая. Она ещё постоянно пытается заставить людей петь мадригалы после обеда. А что насчет Джорджии?

— Может, не стоит так напрягаться? Мы не можем управлять этим. Пусть будет, как будет.

— Ладно. — Квентин смотрел, как она пристально, как птица, разглядывала свои ногти. Иногда она выглядела так красиво, что он не мог поверить, что она с ним. Он едва верил, что она вообще существует.

— Но заговорить с ним должен ты, — сказала она. — Если начну я, то ничего не произойдет. Ты знаешь, я в таких делах бесполезна.

— Я знаю.

Она бросила в него желудь.

— Ты не должен был соглашаться.

И поэтому, совместными усилиями, они пробудились из своего оцепенения и начали запоздалую кампанию по социализации с остальной частью курса, с большинством из которых они даже не были знакомы. В конце концов, это оказался вовсе не Сурендра или Джорджия, а Гретхен — блондинка, которая ходила с тростью. Помогло то, что и Элис, и Гретхен были старостами, что было источником их гордости и смущения. У звания не было никаких особых обязанностей. В основном, звание старосты было абсурдной, инфантильной идеей, заимствованной из школьной системы Британии, симптомом англофилии, которая прочно укоренилась в ДНК Брейкбиллс. Звания старост были даны четырём лучшим студентам четвёртого и пятого курсов, которые потом носили (или их заставляли носить) серебряную пчелу на пиджаках. Их фактическими обязанностями были такие мелочи, как регулирование доступа к единственному телефону в кампусе — старому монстру с вращающимся диском, спрятанному в исцарапанную деревянную телефонную будку, которая сама была спрятана под чёрной лестницей. К ней всегда вела очередь из десятков учеников. За это у старост был доступ к личной гостиной — особому закрытому залу в восточной стороне Дома, с высоким, красивым арочным окном, и кабинетом, в котором всегда был липко-сладкий херес, который Квентин и Элис заставляли себя пить.

А ещё гостиная старост была отличным местом для секса, до тех пор, пока они могли согласовывать это с другими старостами заранее, что обычно не вызывало проблем. Гретхен их отлично понимала, поскольку у неё тоже был парень, а третьей старостой была популярная девушка с колючими светлыми волосами по имени Беатрис, об остром уме которой даже не подозревали до того момента, пока ей не дали эту должность. В любом случае, она не пользовалась комнатой. 1 лавной загвоздкой было избежать четвёртого старосту, потому что четвёртым, из всех возможных людей, оказался Пенни.

Новость о том, что Пенни назначили старостой, стала самой обсуждаемой во всём колледже. Квентин не разговаривал с Пенни со времени их драки, Пенни тоже не искал общения. С тех пор Пенни стал одиночкой, призраком, а в таком маленьком учебном заведении, как Брейкбиллс, скрываться было непростой задачей, но видимо, у Пенни был талант. Он быстрым шагом проходил мимо кабинетов, с застывшим взглядом на своем круглом лице, ел в одиночестве, уходил на долгие прогулки, и, тоже один, постоянно торчал в своей комнате после уроков, рано ложился спать, просыпался на рассвете.

Чем он занимался, было неизвестно. Когда студентов Брейкбиллс распределяли по специализациям в конце второго курса, Пенни остался без группы. Ходили слухи, что ему досталась такая тайная и необычная специализация, что не было возможности определить её в какие-либо традиционные рамки. Правда или нет, но около его имени в официальном списке студентов декан Фогг указал «самостоятельный». Пенни редко появлялся на уроках после случившегося, а когда приходил, то лишь тихо сидел за последней партой, засунув руки в карманы своего поношенного университетского пиджака. Он никогда не задавал вопросов, никогда ничего не записывал. У него был вид человека, которому известно больше, чем остальным. Иногда его видели с профессором Ван дер Вег, ходили слухи, что она направляла его самостоятельные исследования.

Комната старост стала важным приютом для Квентина и Элис, потому что их прежнее убежище, коттедж, перестало быть священным. Квентин серьёзно об этом не задумывался, но был шанс, что с прошлого года никто не присоединился к физкидам, учитывая близость их общины. Но подобное не могло длиться вечно. И в конце прошедшего полугодия не менее четырёх учеников были распределены на отделение физической магии, и сейчас, каким бы неправильным происходившее не казалось, у новичков было больше прав на коттедж, чем у Квентина и Элис.

Они старались радоваться тому, что происходило. В первый день они терпеливо ждали в библиотеке, когда новые физкиды исполнят ритуал и окажутся в Коттедже. Они долго и серьёзно спорили, что подать новеньким, когда они зайдут, и остановились на хорошем шампанском и, не желая быть эгоистичными, даже если им этого хотелось, неприлично дорогие устрицы и бутерброды с икрой и крем-фреш.

— Круто, — сказали новые физкиды один за другим, когда зашли внутрь. Они хохотали над тем, что коттедж больше, чем кажется. Они изучили старинное пианино и комнату с палочками, стоящими в алфавитном порядке. Новенькие выглядели очень маленькими. Квентин и Элис немного поговорили с ними, стараясь быть остроумными и пытаясь повторить манеру общения физкидов, когда они с Элис сами оказались в коттедже в первый раз.

Третьекурсники сидели в ряд на диване, смущённо поёживаясь, и пили шампанское слишком быстро, как дети, которые не могут дождаться, когда их уже отпустят с урока. Они вежливо задавали вопросы о картинах и библиотеке в коттедже. А книги можно выносить за пределы здания? У вас правда есть первое издание «Первичных основ магических знаний», написанное Псевдо-Дионисием от руки? Правда. А когда коттедж был построен? Правда? Ого. Он такой старый. Прямо древний.

А потом, через некоторое время, все отправились в бильярдную. Новички не выказывали желания, чтобы за ними приглядывали, а у Квентина и Элис не было желания снова видеть новичков, поэтому они остались сидеть на месте. В течение вечера было слышно, как у новеньких завязываются дружеские отношения. А Квентин и Элис поняли, что они вдвоём стали пережитками прошлого. Круг замкнулся. Они снова были изгоями.

— Я чувствую себя пожилым доцентом, — сказал Квентин.

— А я уже не помню их имён, — сказала Элис. — Они все похожи, как две капли воды.

— Может, раздать им номера? Скажем, что это такая традиция.

— Да, а потом можем путать номера. Чтобы они понервничали. Или вообще можем называть их всех одним именем, Альфред, например.

— Даже девочек?

— Особенно девочек.

Они неспешно потягивали остатки шампанского. Кажется, они напивались, но Квентину было всё равно. Из соседней комнаты послышался звук разбитого стекла — кажется, кто-то разбил бокал из-под шампанского, а буквально через пару секунд раздался скрип, и кого-то начало тошнить, и Квентин надеялся, что они не забыли открыть окно.

— Проблема взросления в том, — сказал Квентин, — что когда ты вырастаешь, люди, которые ещё не выросли, уже не такие забавные.

— Нам надо было сжечь здесь всё к чертям, — протянула Элис. Они явно напились. — Мы были бы последними, кто отсюда вышел, бросили бы факел и всё здесь спалили.

— А потом ушли, и позади нас всё бы горело, прямо как в фильме.

— Да. Конец эры. Конец эпохи. Что лучше? Эра или эпоха? В чём разница?

Квентин не знал. Им придётся найти что-нибудь ещё. Что-то новое. Они просто не могли здесь больше оставаться. Пути назад не было. Только вперёд.

— Как думаешь, мы тоже были такими? — спросил Квентин. — Как эти ребята?

— Скорее всего. Думаю, даже хуже. Не знаю, как остальные нас терпели.

— Точно. Ты права, — вздохнул Квентин. — Господи, они были гораздо добрее, чем мы.

В ту зиму Квентин не поехал домой на праздники. На Рождество — обычное, нормальное Рождество — он, как и всегда, поговорил с родителями о необычном расписании в Брейкбиллс, о котором ему каждый год приходилось им напоминать, стоя в старой телефонной будке под лестницей и подпирая ногой деревянную дверь. А к тому времени, когда в Брейкбиллс наступило Рождество, в реальном мире был уже март, так что в этом уже не было никакого смысла. Если бы они попросили его приехать, если хотя бы намекнули на то, что хотят его увидеть, или на то, что они расстроены, что он не приехал, он бы, возможно, попытался выбраться. Он бы точно это сделал. Но его родители были счастливы, блаженны и бесчувственны, как и всегда. Так что Квентин сообщил им, что он очень благодарен за приглашение, но у него уже были другие планы.

Вместо того, чтобы поехать домой, Квентин поехал к Элис. На самом деле, это была её затея, но чем ближе были каникулы, тем более неловкой она казалась, так что Квентин не понимал, зачем она вообще его позвала.

— Не знаю я, не знаю! — сказала Элис, когда он спросил её об этом. — Мне просто показалось, что это именно то, что делают люди, которые встречаются!

— Да ладно, мне ведь совсем необязательно ехать. Я останусь здесь. Просто скажи им, что у меня осталось незаконченное эссе или ещё что-нибудь. Увидимся в январе.

— Ты не хочешь ехать?

— Конечно, хочу. Я хочу узнать о твоей семье. Я хочу, чтобы твои родители знали обо мне. И, Бог свидетель, к своим родителям я тебя не потащу.

— Ладно, — спокойнее она не стала. — Обещаешь мне ненавидеть моих родителей так же сильно, как и я?

— Естественно, — сказал Квентин. — Может, даже сильнее.

Открытие порталов для отправления домой было сложной процедурой, неизбежно приводившей к тому, что на улице собирались огромные толпы студентов, стоявших со своим багажом в длиннющих очередях, а профессор Ван дер Вег отвечала за пункты назначения учеников. Все радовались тому, что экзамены были позади, так что парк был заполнен звуками смеха, повизгиваний и заклинаний. Квентин и Элис молча стояли в этой толпе, плечом к плечу, держа при себе свои вещи. Квентин пытался выглядеть более чем достойно. У него больше не осталось почти ни одной вещи, на которой бы не было эмблемы Брейкбиллс.

Он знал, что Элис из Иллинойса, и он знал, что Иллинойс находится на Среднем Западе, но он не смог бы указать расположение этого штата с точностью до тысячи миль. Помимо европейских каникул в средней школе, он едва ли когда-нибудь покидал Восточное побережье, а его брейкбиллское образование совсем не расширило его знания географии Америки. И так вышло, что он всё равно почти не увидел Иллинойс, по крайней мере, его улицы.

Профессор Ван дер Вег настроила портал так, чтобы он открылся непосредственно в прихожей дома родителей Элис. Каменные стены, мозаичные полы, двери с почтовыми отверстиями в каждой стене. Это было точное воссоздание римской буржуазной резиденции. Звуки разносились эхом, как в церкви. Чувство было, как в музее, будто ты прошёл мимо красной вельветовой веревки-ограды. Магия, как правило, передавалась в семьях из поколения в поколение; Квентин был исключением в этом отношении, а вот у Элис оба родителя были магами. Ей никогда не приходилось действовать у них за спиной, как Квентину со своими родителями.

— Добро пожаловать в дом, о котором забыло время, — угрюмо сказала Элис, бросив сумки в угол. Она повела Квентина за руку вдоль тревожно длинного тёмного коридора, вниз по ступенькам, в гостиную с подушками и жёсткими диванами в римском стиле, расставленными вокруг под небрежными углами, и скудно плещущим фонтаном посередине.

— Папа регулярно меняет обстановку, — объяснила она. — У него лучше всего получается архитектурная магия. Когда я была маленькой, всё было в стиле барокко, на всём были золотые ручки. Это было почти мило. Но потом были японские бумажные перегородки — и было слышно каждый звук. Потом был дом над водопадом Фрэнка Ллойда Райта, до тех пор, пока маме почему-то надоело жить на ферме по производству плесени. А затем на какое-то время всё это стало длинным домом племени Ирокезов с земляным полом. Без стен. Это было весело. Нам пришлось уговаривать его сделать настоящую ванную комнату. Я думаю, он серьёзно полагал, что мы будем смотреть, как он испражняется в яму. Я сомневаюсь, что даже индейцы это делали.

С этими словами она тяжело опустилась на жёсткий кожаный диван в римском стиле, открыла книгу и погрузилась в своё каникулярное чтение.

Квентин понимал, что иногда лучше переждать мрачные периоды Элис, чем пытаться вытянуть её из них. У каждого своя реакция на дом детства. Так что он провёл следующий час, бродя по чему-то, очень напоминавшему Помпейский дом, который мог бы принадлежать семейству из средней буржуазии, увешанный порнографическими фресками. Все было до одержимости аутентично, кроме ванных комнат — очевидная уступка комфорту. Даже ужин был исторически точный: телячьи мозги, языки попугаев, жареная мурена, все перчённые до непригодности к пище, как если бы они не были несъедобными до этого. Подавался он оживлёнными деревянными марионетками трехфутовой высоты[9] , которые издавали при ходьбе лёгкое постукивание. К счастью, на столе было вдоволь вина.

Они дошли до третьего блюда — жареной фаршированной свиноматки — когда в дверях внезапно появился полный, низкорослый и круглолицый человек. Он был одет в поношенную тогу из серых нестираных простыней. Он явно не брился несколько дней, и его тёмная щетина тянулась вниз по шее, а остатки волос не мешало бы подстричь.

— Ave atque vales![10] — сказал он. Он отдал продуманный салют в якобы римском стиле, который на деле был точно таким же, как нацистское приветствие. — Добро пожаловать в домус Дэнилус!

Он состроил мину, которая подразумевала, что не его вина в том, что шутка несмешная.

— Привет, пап, — сказала Элис. — Папа, это мой друг Квентин.

— Привет, — Квентин поднялся. Он пытался есть полулёжа, как римлянин, что было сложнее, чем кажется, и у него кололо в боку. Отец Элис пожал протянутую руку. На вид казалось, что в процессе рукопожатия он забыл, что делает, а затем с удивлением обнаружил мясистую инопланетную конечность прямо в своих руках.

— Вы правда это едите? Я поел пиццу из «Доминос» час назад.

— Мы не знали, что есть что-нибудь ещё. Где мама?

— Кто знает? — ответил отец Элис. Он закатил глаза, будто была задана глупая загадка. — Последний раз, когда я её видел, она работала над одной из своих композиций внизу.

Он сбежал по ступенькам в комнату, прошлёпал сандалиями по каменным плитам, и плеснул себе вина из графина.

— И когда это было? В ноябре?

— Не задавай вопросов. Я попусту трачу своё время в этой дыре.

— Не мог бы ты разместить здесь пару окон, папочка? Здесь так темно.

— Окон? — Он снова вытаращил глаза; это выражение лица стало его коронным. — Вы говорите о какой-то варварской магии, о которой мы, благородные римляне, не имеем ни малейшего представления!

— Вы проделали здесь потрясающую работу, — пропищал Квентин как само раболепие. — Получилось очень достоверно.

— Спасибо! — Отец Элис осушил кубок и налил себе ещё, потом тяжело опустился на диван, оставляя фиолетовый след вина на своей тоге. У него были бледные, цвета слоновой кости, пухлые икры, покрытые вздыбленными чёрными волосками. Квентина удивляло, как его несравненная Элис могла разделять одну общую пару генетической информации с этим человеком.

— Я потратил три года, чтобы всё организовать, — сказал он. — Три года. И знаете что? Я устал уже после двух месяцев. Я не могу есть, на моей тоге потёртости, и я заработал подошвенный фасцит от хождения по этим каменным полам. В чем смысл моей жизни? — Он яростно посмотрел на Квентина, будто на самом деле ждал ответа, будто Квентин скрывал ответ от него. — Кто-нибудь может ответить? Потому что я понятия не имею! Никакого!

Элис посмотрела на отца, как если бы он только что убил её питомца. Квентин замер, словно отец Элис, как динозавр, не смог бы его видеть. Все трое сидели в неловком молчании в течение какого-то времени. Затем отец Элис встал.

— Gratias[11] , и — спокойной ночи!

Он бросил шлейф тоги через плечо и вышел из комнаты. Послышалось щёлканье ног марионеток, которые вытирали пролитое им вино.

— Это мой папа! — громко сказала Элис, закатив глаза, как будто ждала, что кто-то будет подшучивать над ней. Никто и не стал.

В разгар этого семейного застоя Элис и Квентин создали приемлемый, даже удобный для себя распорядок дня, как оккупанты отметили себе безопасную территорию глубоко во вражеском стане. Было странное ощущение свободы в нахождении в самой гуще чужих семейных проблем — Квентин мог заметить негативную эмоциональную энергию, излучающуюся во всех направлениях, разрушающую всё на своём пути своими ядовитыми частицами, хотя через него она проходила без особого ущерба, как нейтрино. Он чувствовал себя Суперменом, будто он был с другой планеты, и это сделало его устойчивым к любому местному злу. Но он видел, как это сказывается на Элис, и пытался защитить её, как мог. Он инстинктивно знал правила, что значило иметь родителей, которые не замечают тебя. Разница была лишь в том, что его родители делали это потому, что они любили друг друга, а родители Элис — потому что ненавидели.

По крайней мере, в доме было тихо и было достаточно запасов римского вина, сладкого, но идеального для питья. К тому же, здесь было достаточно уединённо: они с Элис могли находиться в спальне без её вездесущих родителей. И здесь были ванны: отец Элис вырыл огромные, глубокие, подземные римские бани, которые были полностью в их распоряжении, огромные продолговатые бассейны с водой, вырытые в тундре Среднего Запада. Каждое утро они могли потратить целый час на попытки бросить друг друга в обжигающий кальдарий[12] и ледяной фригидарий[13] , которые были в равной степени невыносимы, а затем отмокать голыми в тепидарии[14] .

В течение двух недель Квентин видел мать Элис один раз, да и то мельком. Во всяком случае, она была ещё меньше похожа на Элис, чем её отец: она была худая и высокая, выше, чем её муж, с длинным, узким, оживленным лицом, и ничем не примечательным пучком светло-русых волос. Она серьёзно поговорила с ним о своём исследовании по музыке, которая, как она объяснила, была написана для маленьких колокольчиков и была не слышна человеку. Она около часа донимала Квентина, не спрашивая, кто он, и что он делает в её доме. В определённый момент одна её грудь выскочила из незастёгнутого кардигана, который она носила без нижнего белья. Она прикрыла её без малейшего стеснения. Квентину казалось, что прошло много времени с тех пор, как он с кем-либо говорил.

— Я немного переживаю за твоих родителей, — сказал Квентин однажды в полдень. — Я думаю, они могут быть сумасшедшими.

Они вернулись в комнату Элис, где в халатах легли рядышком на огромную кровать и стали смотреть на мозаику на потолке: Орфей, поющий барану, антилопа, и несколько внимательных птичек.

— Думаешь?

— Элис, я думаю, что ты знаешь, что они немного странные.

— Ну, да. Я имею в виду, я ненавижу их, но они мои родители. Я не воспринимаю их как сумасшедших, я считаю, что они здоровы, но ведут себя так, чтобы помучить меня. Когда ты говоришь, что они психически нездоровы, ты позволяешь им выпутаться из ситуации. Ты помогаешь им ускользнуть от обвинений.

— Как бы то ни было, я думала, они будут тебе интересны, — сказала Элис. — Знаю, что ты становишься взволнованным, когда встречаешь что-то магическое. Ну, вуаля, к твоей радости, два практикующих мага.

Он подумал: которые из родителей были хуже? Родители Элис были настоящими монстрами, но, по крайней мере, это было видно. Его собственные родители больше походили на вампиров или оборотней, но считались людьми. Он мог бы рассказать об их зверствах все, что хотел, он знал, что сельчане никогда не поверят ему, пока не станет слишком поздно.

— Во всяком случае, теперь я вижу, откуда у тебя такие навыки общения, — сказал Квентин.

— Ты просто не представляешь, что значит расти в семье магов.

— Ну, я не знал, что тебе нужно носить тогу.

— Носить тогу необязательно. В этом-то и проблема, Квентин. Тебе ничего не надо делать. Ты никак не можешь этого понять! Ты не знаешь никого из старших магов, кроме наших профессоров. Везде пустота. Вне этого места. Ты можешь ничего не делать, а можешь делать всё, и это ничего не будет значить. Тебе нужно найти что-то, о чём ты будешь заботиться, что не позволит тебе слететь с катушек. Многие маги так никогда и не находят этого.

Её голос был настойчивым, почти сердитым. Он пытался понять её.

— Значит, ты говоришь, что твои родители не нашли этого «чего-то»?

— Да, несмотря на то, что у них двое детей, из-за чего у них, как минимум, два хороших варианта. Думаю, они заботились о Чарли, но когда потеряли его, совсем потерялись. И вот как всё получилось.

— А что насчет твоей мамы и её волшебного оркестра? Она вроде серьёзно о нём говорила.

— Просто чтобы позлить папу. Я даже не знаю, существует ли он.

Внезапно Элис перевернула его, положив руки ему на плечи и прижав его. Её волосы свисали, создавая мерцающий занавес, щекоча его лицо, и она казалась богиней, спустившейся с небес.

— Квентин, ты должен пообещать мне, что мы никогда не будем такими, — они почти касались друг друга носами. Тело девушки возбуждало, но лицо было серьёзным и злым. — Знаю, ты думаешь, что будут разные квесты, драконы, борьба со злом, и прочее, как в Филлори. Именно так ты и думаешь, я знаю. Но всё будет не так. Ты просто пока не понимаешь. Там ничего нет. Так что ты должен мне пообещать, Квентин. Давай не будем теми, на чьи дурацкие хобби всем плевать. Не будем просто весь день заниматься бессмыслицей, при этом ненавидя друг друга и желая умереть.

— Ну, ты не пойдешь на уступки, — произнес он. — Но хорошо. Обещаю.

— Я серьёзно, Квентин. Будет нелегко. Вообще-то намного сложнее, чем тебе кажется. Они даже не знают, Квентин. Они думаю, что счастливы. Это самое худшее.

Она развязала шнурок на его пижамных штанах и потянула их вниз, по-прежнему глядя в глаза Квентину. Её халат уже был расстегнут до талии, а под ним ничего не было. Он знал, что Элис говорила о чём-то важном, но не вслушивался. Он засунул руку ей под халат, касаясь гладкой кожи её спины, а затем изгиба её талии. Её тяжелая грудь коснулась его груди. У них всегда будет магия. Всегда. Так что?..

— Может, они и счастливы, — проговорил Квентин. — Возможно, всё именно так.

— Нет, Квентин. Они несчастны, — она провела рукой по его волосам и схватила их так, что ему стало больно. — Господи, иногда ты такой ребёнок.

Теперь они двигались вместе, тяжело дыша. Квентин был внутри неё, и они больше не могли говорить. Элис только повторяла:

— Обещай мне, Кью. Обещай мне. Просто обещай.

Она повторяла это снова и снова, сердито и настойчиво, будто он с ней не соглашался, будто в тот момент он ни на что бы не согласился.

ГЛАВА 14.

ВЫПУСКНОЙ

В некотором роде у Квентина и Элис выдались ужасные каникулы. Они практически не выходили на улицу, только ради небольших прогулок (осуществляемых быстрым шагом) по высушенному пригороду Эрбаны, такому плоскому и пустому, что бесконечное белое небо, казалось, вот-вот поглотит их. Но с другой стороны, всё было идеально. Элис и Квентин сблизились ещё больше. Квентин понял, почему она такая, какая есть. Они ни разу не ссорились — если что-то и случалось, то они тут же вспоминали о печальном примере родителей Элис, и снова чувствовали себя молодыми и полными романтики. А после первой же недели они закончили домашнюю работу и могли свободно валяться и лентяйничать. Через две недели подобные занятия им осточертели, и они уже не могли дождаться последнего учебного полугодия в Брейкбиллс.

С прошлого лета они практически ничего не слышали от физкидов. Квентин другого и не ожидал. Конечно, ему было интересно, что происходит за стенами университета, но он был уверен, что Элиот, Джош и Джэнет вознеслись на недоступный уровень крутости, выше Брейкбиллс, как Брейкбиллс был выше Бруклина или Честертона, и он бы расстроился, если бы у ребят всё ещё было бы время и желание с ним общаться.

Пока что из их отрывочных писем он смог узнать, что бывшие физкиды живут все вместе в квартире в центре Манхэттена. Писала им исключительно Джэнет: раз в пару недель она отправляла им самую смазливую открытку с надписью «Я У Нью-Йорк», которую только могла найти. Она писала исключительно большими буквами и не ставила знаков препинания:

ДОРОГИЕ КЬЮ И ЭЙ

В ОБЩЕМ МЫ 3 ПОПЁРЛИСЬ В ЧАЙНАТАУН ЗА ТРАВАМИ ЭЛИОТ КУПИЛ МОНГОЛЬСКУЮ КНИГУ ОНА НА МОНГОЛЬСКОМ АГА НО ОН УТВЕРЖДАЕТ ЧТО МОЖЕТ ЕЁ ПРОЧИТАТЬ Я ДУМАЮ ЧТО ТАМ ПРОСТО МОНГОЛЬСКОЕ ПОРЕВО ДЖОШ КУПИЛ ЗЕЛЁНОГО ЧЕРЕПАШОНКА ЕГО ЗОВУТ ГАМЕРА В ЧЕСТЬ МОНСТРА ОН ОТРАЩИВАЕТ БОРОДУ ДЖОШ А НЕ ГАМЕРА РЕБЯТА ВЫ [дальше всё было написано мелким неразборчивым почерком, который частично перекрывал графу для адреса] ДОЛЖНЫ СЮДА ПРИЕХАТЬ БРЕЙКБИЛЛС МАЛЕНЬКИЙ МАЛЕНЬКИЙ ПРУД А НЬЮ-ЙОРК ОКЕАН И ЭЛИОТ ПЬЕТ КАК РЫБА ЗАКАНЧИВАЙ УЖЕ ЭЛИОТ ХВАТИТ А ТО Я ПРИБЬЮ ТЕБЯ Я ПРИБЬЮ ТЕБЯ 1000 РАЗ….

С ЛЮБОВЬЮ

ДЖЕЙ

Несмотря на всеобщее сопротивление, а может быть, и благодаря ему, декан Фогг отправил Брейкбиллс на международный турнир по велтерс, и Квентин в первый раз в жизни отправился в зарубежные школы магии, хоть и не выходил за пределы поля для велтерс и, изредка, обеденных залов. Они играли в изумрудно-зелёном внутреннем дворике средневековой башни в туманных Карпатах и на площадке, расчищенной прямо посреди кажущихся бесконечными Аргентинских Пампасов. На острове Рисири, на северном берегу Хоккайдо, они играли на самом красивом поле для велтерс, которое Квентин когда-либо видел. Песчаные клетки были выжжены добела, и были идеально выкопаны и сглажены. Травяные клетки были лаймово-зелеными и постриженными до высоты в 12 миллиметров. От водяных клеток в морозном воздухе поднимался тёмный пар. Хмурые и невероятно похожие на людей обезьяны наблюдали за игрой, зацепившись за волнистые ёлки; их голые розовые лица сияли из-за белоснежной шерсти, окружающей их.

Но мировое турне Квентина было прервано, когда, к сильному недовольству профессора Фогга, команда Брейкбиллс потеряла все шесть из шести набранных очков и вылетела из соревнования. Их умопомрачительный проигрыш запомнили надолго, когда они были разгромлены дома в первом раунде-реванше панъевропейской командой, капитаном которой была миниатюрная, жгучая, кудрявая девушка из Люксембурга, на которую запал Квентин, как и каждый парень, и некоторые девушки из команды Брейкбиллс.

В последний день марта закончился сезон велтерс, и Квентин неожиданно поймал себя на мысли, что его беспокоит выпуск из Брейкбиллс, который опасно проглядывается сквозь тонкую щель двух оставшихся месяцев. Складывалось ощущение, что он бредёт через огромный сверкающий город, плутая зигзагами по улицам на окраине, между зданиями, преследуя пассажи де Кирико и маленькие скрытые площади. Он всё время думал, что ознакомился лишь с малой толикой города и увидел лишь крошечную часть окрестностей. Он повернул за угол, и оказалось, что он пересёк весь город, оказавшийся целиком позади него, и всё, что осталось, было единственной крохотной улицей, ведущей из города. Теперь самые незначительные вещи, которые Квентин совершал, привносили в жизнь важное, но предостерегающее чувство ностальгии. Торопясь на занятия, он проходил мимо окна в задней части Дома, когда его взгляд уловил еле заметное движение: неуловимая фигура в форме Брейкбиллс скользнула сквозь Море, или это был неуклюже подстриженный фламинго, суетливо опрокинувший снег на свою зелёную голову. И он внезапно осознал, что больше не увидит точно такое же действие, а если это и произойдет, то в будущем, когда он будет совершенно другим человеком.

Бывали моменты, когда Квентину чертовски надоедал Брейкбиллс и всё, что связывало его с ним. Такие случаи наступали, когда он чувствовал себя парализованным человеком, страдающим клаустрофобией — запертый в тюремной камере без возможности спасения. За четыре года он едва ли ступил за ворота Брейкбиллс. Боже, он носил школьную форму. Если подумать, он пробыл четыре лишних года в старшей школе! У студентов Брейкбиллс была определенная манера общения: жеманное, чрезмерно чёткое, псевдо-британское произношение, которому послужили все вокальные упражнения, будто они только недавно окончили обучение Родса и хотели, чтобы все об этом знали. Такое поведение наталкивало Квентина на мысли о самоубийстве при помощи холодного оружия. А ещё у них была некая одержимость называнием предметов. Во всех комнатах были одинаковые широкие чёрные столы из массива вишни, которые наверняка были заказаны в период второй половины XIX века. В них было полно маленьких ящичков, укромных местечек и ячеек, и каждый имел своё собственное ценное имя. Каждый раз, как Квентин слышал, что кто-то упоминал «Чернильную скважину» или «Ухо старого декана», он сразу же переводил взгляд на Элис. О господи, они серьёзно? Мы должны свалить из этого места.

Но куда именно он собирался отправиться? Не было похоже, что Квентин поддался панике или даже был просто обеспокоен насчёт окончания, но всё, что касалось жизни после Брейкбиллс, выглядело опасным и немыслимым. Призраки родителей Элис, испачканные и скучающие, преследовали его. Что он будет делать дальше? А ведь и вправду, что дальше? Все желания, которые когда-то мелькали в его голове, были исполнены в тот день, когда его приняли в Брейкбиллс, и он изо всех сил старался придумать что-нибудь полезное, чем смог бы заняться. Наш мир, конечно, не Филлори, где для путешественников всегда найдется волшебная война. Нет Хранительницы времени, от которой нужно избавиться, нет великого зла, которое следует победить, а без всего этого жизнь кажется такой обыденной и ничтожной. Никто об этом открыто не говорит, но экология магического мира испытывает серьёзный дисбаланс: слишком много волшебников и слишком мало монстров.

А самое печальное, что, кажется, он был единственным, кого это беспокоило. Многие студенты уже попали в сети различных магических организаций. Сурендра рассказывал всем, кому только можно, о консорциуме волшебников, из которого Сурендре пока что не ответили, но он был уверен, что после окончания колледжа его обязательно возьмут на стажировку. А там он будет, находясь на суборбитальной высоте, следить за блуждающими астероидами, необычными солнечными вспышками и другими возможными бедствиями планетарного масштаба. Многие студенты решили заняться наукой. Элис подумывала над возможностью аспирантуры в Глазго, но идея о расставании не нравилась им обоим, так же, как и перспектива Квентину плестись за ней в Шотландию.

Для волшебников считалось почётным проникнуть под прикрытием в правительственные и неправительственные организации, аналитические центры или даже к военным, чтобы получив определённое влияние, оказывать магическое воздействие на дела реального мира. Люди посвящали этому годы жизни. Но были и более экзотические варианты. Несколько магов, если быть конкретными — иллюзионистов, организовали один масштабный арт-проект: манипулируя северным сиянием и другими явлениями подобного рода, они годами накладывали заклинания ради, возможно, одного единственного счастливчика, который бы заметил их творение. Была ещё обширная сеть любителей повоевать, которые организовывали ежегодные глобальные военные конфликты ради своего же веселья. Волшебники против волшебников. Игра в командах и на выживание. Они играли без всяких защитных заклинаний, и все прекрасно понимали, что раз в сто лет кого-нибудь могут убить. Но ведь главное — острые ощущения.

Вариантов было полно, и каждый из них казался ужасно правдоподобным. Любой из тысячи вариантов не просто обещал, а даже гарантировал безбедное будущее, полное ярких эмоций и острых ощущений. Так почему же Квентин так отчаянно стремился найти иной выход? Почему же он всё сидит и ждёт невероятных приключений, которые должны настичь его? Он тонул, но почему он отказывался ухватиться за протянутую руку помощи? Преподаватели, с которыми он обсуждал свою проблему, не понимали его. Они даже не поняли, что его беспокоит. И что же ему делать? А почему бы не всё, что он захочет!

Тем временем, Квентин и Элис с неуклонно убывающим энтузиазмом корпели над своими выпускными научными проектами. Элис пыталась отделить фотон и заставить его замереть на одном месте в попытке воспрепятствовать движению скорости света. Она соорудила для него мудрёную ловушку из дерева и стекла, хитро переплетавшуюся с запутанным клубком магии цвета индиго. Но, в конце концов, никто из них не был уверен, попал фотон в неё или нет, и не мог понять, каким образом в этом удостовериться. Элис украдкой призналась Квентину, что и сама не совсем уверена, и искренне надеялась, что преподаватели так или иначе с этим разберутся, так как она начала сходить с ума. После недели бурных споров, которые так и не привели ни к какому результату, было решено поставить Элис самый низкий проходной балл и покончить с этим.

Для своего проекта Квентин запланировал полет на луну и обратно. Весьма дальновидно он рассчитал, что доберётся до неё за пару дней прямым маршрутом, а после приключения в Антарктиде он ни капли не сомневался в своих тепловых заклинаниях. (Несмотря на то, что и они не были его специализацией. Он решил на неё забить). Да и сама задумка носила особенный романтический, лирический оттенок. Ясным влажным весенним утром он взмыл в небо у Моря, провожаемый Элис, Грэтхен и ещё парочкой физкидов-подлиз. Защитные чары образовали вокруг него прозрачный пузырь. Звуки исказились, а зелёная лужайка и улыбающиеся лица его доброжелателей вытянулись в сюрреалистично-линзообразном изгибе. Земля, по мере его отдаления от неё, постепенно из бескрайней матовой равнины превращалась в уменьшающуюся светящуюся голубую сферу. Свет проплывавших мимо звёзд вместо мерцавшего приобретал холодный стальной оттенок.

Спустя шесть часов пути невидимой рукой ему неожиданно сжало горло, а в уши будто вонзили стальные когти. Глаза были готовы выскочить из орбит. Он задремал, и его самодельный космический пузырь начал разрушаться. Квентин как безумный дирижер размахивал руками в темпе престиссимо, и воздух начал сгущаться и нагреваться снова, но затем веселье прекратилось. Приступы дрожи, хрипов и нервного смеха завладели им, и он никак не мог остановиться. Господи, думал он, неужели не нашлось менее рискованного занятия? Одному Богу известно, сколько космической радиации поглотило его тело на тот момент. Космос был полон мелких болезнетворных частиц.

Он изменил курс. Решил отсидеться где-нибудь, притворившись, будто совершил свой полёт на луну. Быть может, ему бы удалось стрясти с Лавлэди немного лунной пыли, предъявив её в качестве доказательства. Воздух снова разогрелся. Небо посветлело. Квентин расслабился, ведь его наполнила смесь облегчения и стыда. Внизу снова простирался привычный ему мир: детально обозначенное побережье, вода, по текстуре напоминающая чеканный металл, манящий коготь Кейп-Кода.

Тяжелее всего было прийти тем вечером, на два дня раньше срока, в зал с натянутой робкой ухмылкой в духе «да-да, я облажался» на его обгоревшем докрасна лице. После ужина он взял у Элис ключи и уединился в общей гостиной старост, где выпил огромное количество хереса. Потягивая его в полном одиночестве напротив окна, за которым сгустилась темнота, он, наблюдая в нём лишь своё собственное отражение, рисовал в воображении ленивое течение 1 удзона и холодный весенний дождь, питавший его. Элис занималась в своей комнате. Все остальные спали, за исключением одной закрытой вечеринки, отчаянно шумевшей в каком-то крыле, от которой время от времени отделялись пьяные парочки и группки студентов. Окончательно добитый алкоголем и жалостью к себе, в предрассветный час Квентин осторожно направился в свою комнату, взбираясь по спиральным ступенькам мимо бывшей комнаты Элиота. Слегка покачиваясь, он отхлебнул прямо из бутылки хереса, которую прихватил на обратном пути.

Он ощущал опьянение, уже переходящее в похмелье, ту вызывающую тошноту неврологическую алхимию, что обычно случается во время сна. Его желудок был переполненным, вздутым из-за гниющих внутренностей. Образы людей, которых он предал, покинули его сознание и сейчас стояли перед ним. Его родители. Джеймс. Джулия. Профессор Марч. Аманда Орлофф. Даже мертвый старенький мистер Как-его-там, который должен был провести с ним собеседование на приём в Принстон. Они все смотрели на него с равнодушием. Ему было некуда падать ниже.

Он лёг на кровать, оставив свет включённым. Существовало ли заклинание, способное сделать тебя счастливым? Должен же был кто-то его изобрести. Как он мог пропустить это мимо ушей? Можно ли было отыскать его в библиотеке, в одной из летающих книг, что парили вне зоны досягаемости и бились своими крылышками в стёкла высоких окон? Он чувствовал, как кровать соскальзывает вниз и в сторону, вниз и в сторону, прямо как в фильме, где пикирующий боевой самолет, исполняя петлю, резко уходил вниз, снова и снова атакуя. Он был так молод, когда только попал сюда. Он думал о том морозном ноябрьском дне, в который он взял книгу у милой девушки-врача, и записке, которую унесло порывом ветра в сухой, заросший, замёрзший сад, и за которой так беспечно ринулся вслед. Сейчас ему уже никогда не узнать, о чём в ней говорилось. Несла ли она в себе перечень всех богатств, всех приятных ощущений, которых ему всё ещё недоставало, даже после кучи свалившегося на него добра? Было ли это тайным откровением Мартина Чатвина, мальчика, который сбежал в Филлори и так и не вернулся, чтобы познать все невзгоды жизни в этом мире? Из-за того, что он был пьян, он подумал о матери, и как она однажды держала его, когда он был маленьким и уронил фигурку в водосток. Он прижался своим пылающим, болезненным лицом к прохладной поверхности подушки и всхлипнул так, как если бы его сердце было разбито.

К тому времени оставалось всего две недели до выпуска. Занятия закончились. Лабиринт был подобен ярко-зелёному, покрытому листвой узлу, в воздухе кружились маленькие пылинки, издающие звуки сирены прогулочные суда дрейфовали вниз по реке мимо лодочного домика, нагруженные ничего не замечающими загорающими. Только и было разговоров о том, как будет здорово, когда они смогут закатывать вечеринки, спать дольше обычного и экспериментировать с запрещёнными заклинаниями. Они продолжали смотреть друг на друга и смеяться, и хлопать друг дружку по спине, и качать головами. Карусель замедлялась. Музыка почти прекратила играть.

Были организованы розыгрыши. По общежитиям пронёсся упадочный, словно в последние дни Помпеи, дух. Кто-то придумал новую игру, включающую в себя кости и слегка заколдованное зеркало, которая, по существу, была магической версией стрип-покера. Отчаянно, вопреки здравому смыслу, предпринимались попытки переспать с теми, с кем всё это время тайно, безнадежно хотелось переспать.

Церемония вручения дипломов началась в шесть часов вечера, когда небо всё ещё утопало в меркнувшем золотом свете. Фуршет, состоящий из одиннадцати блюд, был накрыт в обеденном зале. Девятнадцать выпускников-пятикурсников с трепетом взирали друг на друга, чувствуя себя потерянными, сидя за длинным пустым обеденным столом. Из бутылок без этикеток подавалось красное вино; оно было сделано, как им поведал Фогг, из винограда, который произрастал в небольшом винограднике Брейкбиллс, на который Квентин наткнулся осенью, во время первого года пребывания здесь. По традиции, всё, что удавалось получить из виноградника, выпивалось старшекурсниками на выпускном ужине — без остатка, как подчеркнул Фогг, мрачно намекая, что случится, если хоть одна бутылка останется нетронутой. То был Каберне Совиньон, разбавленный и кислый, но они всё равно с вожделением пили его большими глотками. Квентин воздал длительную похвалу тому мимолётному чувству, возникающему благодаря уникальному терруару Брейкбиллс.

Поднимали тосты в память об Аманде Орлофф, а после бросали стаканы в камин, чтобы знать наверняка, что из них больше никто и ни за что не выпьет. Когда подул ветер, свечи замерцали и уронили несколько капель расплавленного пчелиного воска на свежую белоснежную скатерть.

Помимо сырных закусок каждый из них получил серебряный значок в виде пчелы, точно такой же, как у старост (Квентин не имел ни малейшего понятия, в какой ситуации их будет хоть немного уместно надеть), и увесистый чёрный стальной ключ с двумя зубцами, который позволил бы им вернуться в Брейкбиллс, если им это когда-нибудь понадобится. Были спеты школьные песни, и Чемберс подал виски, который Квентин ещё никогда не пробовал. Он легонько покачал свой бокал из стороны в сторону, наблюдая за тем, как искры света кружатся в глубине этой таинственной янтарной жидкости. Удивительно, как нечто жидкое может одновременно сочетать в себе вкус дыма и огня.

Он наклонился к Джорджии и начал было растолковывать ей такой удивительный парадокс, но не успел он и слова сказать, как Фогг, необычайно серьёзный, отстранил Чемберса, встал во главе стола и попросил пятикурсников проследовать за ним вниз.

Это было неожиданно. В данном случае «вниз» означало «в подвал», в котором Квентин почти никогда не бывал за всё время своего пребывания в Брейкбиллс — только раз или два, чтобы умыкнуть одну весьма желанную бутылку из винного погреба, или когда они с Элис особенно нуждались в личном пространстве. А теперь профессор Фогг вёл их буйное, время от времени затягивающее песню и подтрунивающее друг над другом стадо сквозь кухню, затем через маленькую невзрачную дверь в чулан и, наконец, вниз по стёртым пыльным деревянным ступенькам, которые в середине лестничного марша вдруг сменились каменными. Они очутились в тёмном, низком подвале.

Место явно не подходило для проведения вечеринок, подумал Квентин, да и праздничная атмосфера здесь определённо не царила. Внизу было холодно и неожиданно тихо. Пол был грязным, потолки низкими, а голые стены выглядели неровными. Они поглощали все звуки. Хор, исполнявший традиционную песню Брейкбиллс — полное искусных намёков произведение «Недостаток старосты» — затихал голос за голосом. В воздухе висел тяжёлый запах сырой почвы, который, однако, не казался отталкивающим.

Фогг остановился около крышки люка, вмурованной в грязный пол. Она была отлита из меди и густо покрыта каллиграфическими письменами. Как ни странно, выглядела она блестящей и новой, будто только что отчеканенная монета. Декан взял тяжёлый инструмент для открытия люков и не без труда приподнял медный диск толщиной в пять сантиметров. Трое пятикурсников отодвинули его в сторону.

— После вас, — произнёс декан, отдышавшись. Он величественно указал на чернильно-чёрную дыру.

Онемевшими от виски ногами Квентин пытался вслепую нащупать что-нибудь, пока не наткнулся на железную ступеньку. Он словно погружался в тёплый мазут. Лестница привела его и остальных выпускников прямо вниз, в круглое помещение, достаточно большое, чтобы все девятнадцать человек встали в круг, что они и сделали. Фогг подошёл последним; было слышно, как он закрывает за всеми люк. Затем он тоже спустился и с лязгом отправил лестницу обратно наверх, словно пожарную. Сразу после этого наступила абсолютная тишина.

— Нет смысла терять наш настрой, — произнёс Фогг. Он зажёг свечу и бодро достал откуда-то две бутылки бурбона, раздав их в противоположных направлениях по кругу. Что-то в его действиях беспокоило Квентина. Существовало определённое количество алкоголя, которое можно было употреблять в Брейкбиллс — довольно большое, на самом деле — но сейчас было уже чересчур. В этом было что-то вынужденное.

Да, у них был выпускной. Они больше не были студентами. Они стали взрослыми. Ровесниками, которые пили вместе. В секретном подземелье посреди ночи. Квентин сделал глоток и передал дальше.

Декан Фогг зажёг ещё несколько свечей в подсвечниках, которые создавали в их большом круге круг поменьше. Они не могли находиться ниже пятидесяти ярдов[15] под землей, но казалось, что над ними больше мили[16] , что они похоронены заживо и забыты всем миром.

— Если вас интересует, почему мы здесь, — проговорил Фогг, — так это потому, что я хотел, чтобы мы оказались за пределами защитного барьера Брейкбиллс. Того магического оборонительного барьера, который простирается от Дома во всех направлениях. Покрытый надписями медный люк, через который мы сюда попали, и есть выход из защитного барьера.

Темнота поглотила его слова, как только он их произнёс.

— Немного пугает, да? Но это уместно, потому что вы, в отличие от меня, остаток жизни проведёте не здесь. В основном, студентов приводят сюда, чтобы запугать страшными историями о внешнем мире. Мне кажется, в случае с вами этого делать не нужно. Вы своими глазами видели разрушительную силу, которой обладают некоторые магические существа. Вряд ли вы ещё когда-либо увидите подобное тому, что случилось в день Зверя. Но помните, что то, что произошло тогда, не повторится снова. На тех, кто был тогда в аудитории, навечно останется отпечаток случившегося. Вы никогда не забудете Зверя и можете быть уверены, что он вас тоже никогда не забудет. Простите, если читаю вам лекцию, но это же мой последний шанс.

Квентин сидел в кругу напротив Фогга — все они заняли места на гладком каменном полу — и его спокойное, чисто выбритое лицо плавало в темноте, как привидение. До Квентина одновременно дошли обе бутылки виски, и он отпил из обеих, держа по одной в каждой руке, и передал их дальше.

— Иногда я задаюсь вопросом, суждено ли было человеку обнаружить магию, — сказал Фогг с чувством. — В этом же нет смысла. Слишком идеально, не думаете? Если и есть что-то, чему нас учит жизнь, так это тому, что желания не исполняются. Слова и мысли ничего не меняют. Язык и реальность совсем разные: реальность жестока, неустойчива, ей всё равно, что ты думаешь, чувствуешь или говоришь о ней. Ты сталкиваешься с ней и продолжаешь жить. Маленькие дети этого не знают. Магическое мышление, вот как назвал это Фрейд. Когда мы понимаем обратное, мы перестаём быть детьми. Разделение слова и действия — ключевой факт, на котором основана взрослая жизнь. Но где-то в пылу магии граница между словом и действием разрушается. Она ломается, и слово и действие перетекают одно в другое, сливаются и соединяются. Язык спутывается с миром, который описывает.

Иногда мне кажется, что мы нашли недостаток в системе, а что насчёт вас? Может, это короткое замыкание? Ошибка классификации? Странный виток эволюции? Возможно, магия — это знание, от которого нужно отказаться? Скажите мне вот что: разве может человек, способный произнести заклинание, повзрослеть?

Он сделал паузу. Никто не ответил. А что, чёрт возьми, им говорить? Немного поздно их бранить, потому что магическое образование они уже получили.

— У меня есть небольшая теория, которую я хотел бы озвучить, если можно. Как вы думаете, что делает вас волшебниками? — снова тишина. Фогг был хорош в риторических вопросах. Он заговорил мягче. — Вы волшебники, потому что умны? Потому что вы смелые и хорошие? Особенные? Может быть. Кто знает. Но я вам кое-что скажу: я думаю, что вы волшебники, потому что вы несчастны. Маг силён, потому что ему больно. Он чувствует разницу между тем, какой мир на самом деле, и каким он кажется. Или вы думали, что это чувство в груди — нечто другое? Волшебник силён, потому что ему больнее, чем другим. Его душевная боль — это его сила. Большинство людей несут эту боль в себе всю жизнь, пока не начинают убивать её чем-то другим, или пока не убьют сами себя. Но вы, друзья мои, вы нашли другой способ: способ использовать боль. Жечь её, как топливо, для света и тепла. Вы смогли сломать мир, который пытался сломать вас.

Внимание Квентина привлекали крошечные точки света на изогнутом потолке; он рассматривал созвездия, которые не узнавал, словно все были на другой планете и видели звезды под другим углом. Кто-то откашлялся.

Фогг продолжил.

— Но если этого недостаточно, каждый из вас сегодня покинет эту комнату с одной мерой безопасности — татуировкой пентаграммы на спине. Пятиконечная звезда, красиво декорированная, к тому же, она послужит местом пребывания демона, небольшого, но очень злобного паренька. Технически, какодемона. Это опасные маленькие забияки с кожей, прочной, как железо. Вообще-то, думаю, они на самом деле железные. Каждому из вас я дам пароль, который его освободит. Произнесете пароль, и выскочит какодемон и будет драться за вас, пока не умрёт сам или не умрёт тот, из-за кого у вас возникли проблемы.

Фогг хлопнул ладонями по коленям и посмотрел на студентов с таким видом, словно он только что сказал, что они весь год будут получать красивые и полезные канцелярские принадлежности Брейкбиллс.

— А… а выбор есть? Неужели только меня беспокоит мысль о том, что внутри меня будет, знаете ли, злобный демон?

— Если это тебя беспокоит, Джорджия, — коротко сказал Фогг, — Надо было идти в школу красоты. Не волнуйся, он будет чертовски, так сказать, рад, когда ты его освободишь. Какодемон годится только для одной битвы, так что выбирайте время внимательно. Именно поэтому мы здесь. Невозможно вызвать какодемона в пределах территории Брейкбиллс. А бурбон нам нужен, потому что будет чертовски больно. Кто будет первым? Или пойдём по алфавиту?

В 10 часов утра следующего дня состоялась более традиционная церемония в самом большом и величественном зале, на которую были допущены родители, поэтому под запретом было не только колдовство, но и любое упоминание о магии. У выпускников голова раскалывалась от похмелья, и их группка выглядела откровенно жалко. Почти так же, как и голова, болела спина от татуировки. Квентин чувствовал себя так, будто его спину кусают полчища мелких голодных насекомых, которые наткнулись на что-то невероятное вкусное, и кроме того, прекрасно понимал, что двенадцатью рядами дальше сидели его мама и папа.

Воспоминания о прошлой ночи были размытыми. Декан сам вызвал демонов, он нарисовал на полу белым мелом магические оккультные круги. Он рисовал двумя руками одновременно, быстро и уверенно. Для защитной татуировки юноши сняли рубашки и пиджаки, девушки тоже разделись, но с разной степенью скромности. Одни прижали скомканную одежду к груди, а эксгибиционистки гордо разделись догола.

В полумраке Квентин смог разглядеть только, как Фогг рисовал на их спинах чем-то тонким и светящимся. Узоры были искусными и сложными и все время менялись. Боль была невыносимой, будто декан сдирал с них кожу и вдобавок посыпал солью, но она была ничто по сравнению со страхом перед тем, что будет дальше, когда в их спины вживят настоящего демона. Когда все были готовы, Фогг сделал из маленьких мерцающих угольков низкий купол в центре магических кругов, в комнате стало жарко и влажно. В воздухе витал запах дыма, крови, пота и дикого возбуждения. Когда настала очередь первой по алфавиту девушки (Аслоп, Гретхен), Фогг надел железную рукавицу и начал рыться в углях, пока не схватил что-то.

Лицо декана озарило красное сияние снизу. Может, воспоминания Квентина были искажены количеством выпитого, но ему пришло на ум, что в лице Фогга было что-то жестокое, хмельное и даже нечеловеческое, чего Квентин не замечал с самого первого дня в Брейкбиллс. Когда декан схватил нечто, что он искал, он потянул это наверх, и из углей появился небольшой демон — разбрасывающий вокруг искры, взбешённый. Он продолжал вырываться, когда декан уверенными движениями вселил его в хрупкую спину Гретхен. Вышло не сразу, декану пришлось долго засовывать его торчащую и извивающуюся конечность, которая никак не хотела залезать в татуировку. Гретхен тяжело втянула воздух, её тело напряглось, словно струна, будто её окатили ледяной водой. Секунду спустя она выглядела озадаченно, её маленькая грудь с бледными сосками оказалась открыта взору остальных, о чём она забыла, пока пыталась разглядеть, что было у неё на спине. И Квентин понял, почему, когда настала его очередь, — он ничего не почувствовал.

Сейчас вчерашние события казались сном. С утра Квентин первым же делом подбежал к зеркалу, чтобы получше рассмотреть свою спину. Татуировка была на месте, большая пятиконечная звезда, изображенная толстой чёрной линией, с покрасневшей вокруг кожей. Центр был немного смещён влево, и Квентин предположил, что он должен располагаться ближе к сердцу.

Сегменты звезды были заполнены мелкими волнистыми надписями, звёздочками поменьше, полумесяцами, и другими, менее узнаваемыми знаками — и вся она была похожа не столько на татуировку, сколько на нотариальное заверение или штамп в паспорте. Усталый, больной и похмельный, он улыбнулся своему отражению в зеркале. В общем и целом вид создавался отвязный.

Когда всё закончилось, они высыпали из аудитории в старый холл. Если бы на них были шапки, они наверняка стали бы швырять их в воздух, но, увы. Вокруг царил негромкий гул многочисленных голосов, раздавались редкие восклицания, и теперь всё действительно было кончено. Хоть они и выпустились накануне ночью, по-настоящему прочувствовали они это только сейчас. Можно было идти куда угодно и делать всё, что взбредёт в голову. Это был он: их общий выпуск.

Элис и Квентин выскользнули в боковую дверь и, взявшись за руки, побрели к раскидистому дубу. Погода была безветреной, зато солнце светило вовсю. Голова Квентина пульсировала. Его родители были где-то поблизости, и совсем скоро ему нужно будет отправляться на их поиски. Конечно, если они сами не решат поискать его — хоть раз в жизни. Он подумал, что сегодня ночью все наверняка будут праздновать, но у него самого празднования уже сидели в печёнках. Ему не хотелось собирать вещи, не хотелось возвращаться в Честертон или Бруклин, или куда бы то ни было ещё. Оставаться не хотелось — но уезжать хотелось ещё меньше. Он бросил короткий взгляд на Элис. Она казалась совсем измождённой. Он попытался вспомнить ту любовь, которую так привык испытывать к ней, и вдруг понял, что больше не чувствует её. Единственное, чего ему хотелось сейчас — остаться в одиночестве, но как раз это ему не светило.

Эти мысли были отвратительны, но он не мог и не хотел остановить их поток, сдержать их излияние в мозг. Теперь он — настоящий волшебник, лицензированный, официально признанный и аккредитованный. Он научился заклинать, видел Зверя и сумел выжить, слетал в Антарктику на собственных крыльях и смог вернуться — голый, зато на одной только силе воли. Кто бы мог подумать, что он мог, и имел, и являлся стольким за раз, но при этом не был в состоянии почувствовать хоть что-нибудь? Чего же ему не хватает? Или дело в нём самом? Если даже здесь и сейчас он не мог быть счастлив, то, может, проблема внутри, а не снаружи? Стоило ему поверить, что он ухватил счастье за хвост, как оно таяло в его руках и возникало где-нибудь далеко. И Филлори, и всё хорошее в жизни никогда не длилось долго. Это знание было невыносимо.

«Я исполнил мечту всей своей жизни, и она стала источником моих проблем», — подумал он.

— У нас впереди целая жизнь, а мне хочется только одного — спать, — сообщила Элис.

Позади них раздался негромкий звук, словно хлопок от лопнувшего мыльного пузыря, короткий вдох или порыв ветра.

Квентин обернулся, и увидел их. Короткая блондинистая бородка Джоша ещё длиннее, чем раньше, и делала его похожим на добродушно улыбающегося аббата. Джэнет проколола нос и, вероятно, некоторые другие части тела. На Элиоте были солнечные очки, хотя он никогда не носил их в Брейкбиллс, и безупречная во всех отношениях рубашка. С ними был кто-то незнакомый: серьёзный мужчина постарше, высокий, мрачный, красивый — словно герой книги.

— Пакуйте чемоданы, — заявил Джош. Его улыбка стала ещё шире, и он раскинул руки, словно какой-то пророк, — Мы собираемся увезти вас отсюда.

Примечания

1

студенческое объединение — прим. пер.

2

Среднеанглийский язык — это существовавший в виде ряда диалектов язык, на котором говорили в средневековой Англии (а также, наряду с местными языками, в Шотландии и Ирландии) в XI—XIV веках приблизительно от битвы при Гастингсе (1066) до принятия стандарта королевской канцелярии (1470).

3

Палимпсест — рукопись на пергаменте (реже папирусе) поверх смытого или соскобленного текста.

4

Лагавулин - марка одного из извести ыхм шотландских односолодовых виски, производимого на одноименной вискикурнс.

5

Прекрасный Питер (Peter Perfect) — герой мультфильма «Wacky Races», отличающийся своей храбростью и успехом во всех делах.

6

Могущественный артефакт из одноименной книги Роджера Желязны.

7

Литургическая монодия римско-католической церкви.

8

На расстоянии в 800-5000 м.

9

91,44 см — прим. пер.

10

Славься и здравствуй — прим. пер.

11

благодарю — прим. пер.

12

самое горячее отделение римских терм — прим. пер.

13

помещение, в котором находились ванны с прохладной водой — прим. пер.

14

место купания и омовения — прим. пер.

15

46 метров — прим. пер.

16

1609 метров — прим. пер.

Content

Лев Гроссман
Волшебники. Книга 1

ГЛАВА 1. БРУКЛИН.

ГЛАВА 2. БРЭИКБИЛЛС

ГЛАВА 3. ЭЛИОТ

ГЛАВА 4. ВОЛШЕБСТВО

ГЛАВА 5. СНЕГ

ГЛАВА 6. ИСЧЕЗНУВШИЙ МАЛЬЧИК

ГЛАВА 7. ФИЗКИДЫ

ГЛАВА 8. ЗВЕРЬ

ГЛАВА 9. ЛОВЛЭДИ

ГЛАВА 10. ЗЕМЛЯ МЭРИ БЭРД

ГЛАВА 11. ЭЛИС

ГЛАВА 12. ЭМИЛИ ГРИНСТРИТ

ГЛАВА 13. ПЯТЫЙ КУРС

ГЛАВА 14. ВЫПУСКНОЙ

Примечания