Вера Колочкова

Леди Макбет Маркелова переулка

Ты меня больше не любишь! Все ясно.

Выйду на улицу. Черен мой плащ.

Люди, вам женщина эта опасна,

Ибо она не вмещается в плач.

Олеся Николаева, «В черном плаще»

© Колочкова В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть 1

Эта картина потом так и останется в Катиной памяти. Навсегда. Если чужим глазом смотреть – волшебная картина…

Мать сидит у зеркала на фоне льющегося из окна солнечного света. И что интересно – не мать как таковая запомнилась, а именно эта совокупность – женщина, зеркало, солнечный свет. Еще можно добавить в картинку розовый пеньюар матери с оторочкой из лебяжьего пуха, фривольную позу нога на ногу и атласную домашнюю туфельку, из последних сил цепляющуюся за маленькую ступню. Мать занята важным делом – завивает щипцами высветленные до состояния неестественности волосы. Лицо ее особо сосредоточено в тот момент, когда прядь высвобождается из раскаленных тисков, падает аккуратной спиралькой на плечо, смешиваясь с другими спиральками. Много, много спиралек. Наверное, мать считает, что это красиво. Наверное, от самоудовлетворения томно перекидывает ногу на ногу, и туфелька падает со стуком на пол.

Стасечка, иначе не скажешь. В чистом виде Стасечка. Это мать сама себя так называет – Стасечка. Уменьшительное от полного имени Станислава. И в данном случае мать тоже уверена, что имя звучит страшно красиво. Хотя никакая она не Станислава на самом деле, а Зинаида по паспорту. Просто Зинка. Так бабушка ее и называла, пока жива была. Еще и добавляла к «Зинке» нехорошее выраженьице тихим отчаянным тенорком – шалава, бляха-муха…

Катя еще раз покосилась в ее сторону, вздохнула. Нет, мать на шалаву не похожа. На Стасечку похожа, а на шалаву – не тянет. Слишком фактурка для шалавы сладкая. Нет ничего такого, соответствующего образу – вдрызг пропитого или прокуренного. Наоборот… Нежная Стасечка, нежная масечка, поросячье розовое мясцо. Тьфу! Аж морозит от избытка пошлости. Лучше бы шалавой была. С шалавой бы и разговаривать не пришлось, можно послать подальше со спокойной совестью, и все дела. А так…

– Заму-у-у-уж? Вот, значит, ка-а-ак? – насмешливо пропела Стасечка, не отрываясь от важного дела. И тут же скользнула по ее лицу гримаска ужаса – очередная спираль выскочила из щипцов слегка подпорченной, выбилась из общего фона. О да, ужас, конечно. О, ужас-ужас.

Катя подумала грустно – зря она этот разговор затеяла. Можно было потом Стасечку перед фактом поставить – так, мол, и так, замуж вышла. По крайней мере, не пришлось бы пробиваться через ее равнодушную насмешливость и свою же собственную обиду, будь она неладна. Да, обиду! Сколько ни делай скидку на «Стасечку», а все равно обидно! Ей же важнее, чтобы качественная спиралька получилась, а не новость о дочернем замужестве!

– Надо же, замуж… И что, прямо по-настоящему? И штамп в паспорте будет, и фамилию сменишь? – тем же глумливым тоном пропела Стасечка, снова наматывая неудавшуюся прядь на щипцы.

– Да, конечно… И штамп в паспорте, и фамилию… – нервно пожала плечами Катя.

– А не жалко?

– Чего не жалко? Паспорта? Или фамилии?

– Да, ты права, наверное. Жалеть нечего. Фамилия у нас с тобой самая простецкая – Петровы. Из серии Иванов, Петров, Сидоров. Да, согласна, фамилию не жалко. А какая у тебя после замужества будет?

– Романова.

– Что ж… Все лучше, чем Петрова. Но тоже не подарок… Зато имя! Имя у тебя какое, а? Екатерина Львовна! Единственное, что тебе от папашки твоего досталось, – шикарное отчество! Хотя я не хотела Львовной записывать… Он же, поганец, сразу слинял, когда я ему о своем интересном положении объявила…

– Не надо подробностей, а? Пожалуйста. Мне все это не интересно.

– Да ладно… Не ври. Сама же меня про отца в детстве спрашивала.

– Ну, спрашивала, и что? Когда это было? Не беспокойся, больше не буду. И без того понятно, что нет у меня никакого отца.

– Не хами. Я не заслужила. Я ж все-таки тебя родила, аборт не сделала.

– Тебе бабушка не разрешила!

– Да кто бы стал спрашивать твою бабушку, ос-с-спади! Я тебя родила, я тебя Екатериной Львовной записала! Правда, на свою фамилию…

– Бабушка говорила, что ты даже фамилию этого Левы не знала.

– Слушай, чего ты привязалась ко мне, а? С мысли сбила… Я о чем-то хорошем сказать хотела… Забыла. О чем я, а?

– Что имя у меня особенное.

– А! Точно! Я ведь поначалу и не поняла, что с именем-то! Это уж потом до меня дошло… Екатерина Львовна! Леди Макбет Мценского уезда! Лесков! Хотя… Чего это я бисер мечу? Ты же книг не читаешь, дружок. Вот если бы я тебя воспитывала… А с моей несчастной матушки какой спрос? Что получилось из тебя, то и получилось.

– Можно подумать, ты у нас вся из себя читательница! Все свободное время в библиотеке проводишь, да?

– Конечно, дорогая моя. Я женщина начитанная, интеллигентная. Со мной есть о чем поговорить.

– Ага. Очень интеллигентная. К тому же дурных привычек не имеешь – не пьешь, не куришь, не работаешь…

– Да. Совершенно верно. Ни дня в своей жизни не работала, тем и горжусь. Не всякой женщине так удается, между прочим. Лишь той, которую мужчины любят баловать бездельем. А меня – любят. Хотя моя женская природа и на любителя, но…

Ох, с каким достоинством Стасечка произнесла последнюю фразу! Чуть откинув плечи назад, с прищуром вглядываясь в свое зеркальное отображение. Судя по тому, как дрогнули губы в полуулыбке, осталась «женской природой» весьма довольна.

Катя хмыкнула, вздохнула тихо. Понятно, Стасечка в своем репертуаре. Нет, как можно про себя так сказать – я на любителя? Наверное, только Стасечка способна устроить подобные пляски эмоций вокруг жалкого достоинства содержанки… Не понимая, что на сегодняшний день это все лишь обманная фанаберия стареющего, но пока не утратившего былую аппетитность розового тела. Глупая, странная энергия самодовольства. Всепобеждающая уверенность в своей сексуальности. Другая б на ее месте «со стыда сгорела», как любила говорить бабушка, а этой… Этой толстой стрекозе все равно. Даже гордится тем, что перетекала розовым тельцем из рук в руки, прыгала из постели в постель, а в перерывах между руками и постелями жила в ожидании нового «любителя». То есть его кошелька. У нее даже своя философия на эту тему была – мол, состоятельные мужчины предпочитают полных женщин. И хорошо, что ожидание очередного «любителя» на долгий срок не затягивалось, и домашним присутствием Стасечка их никогда не обременяла. На нервы не действовала, и на том спасибо. Хотя – какое уж там спасибо, если по большому счету… Бабушка хоть и горевала свое материнское горе, но в себе его не прятала. И в выражениях не стеснялась. Выскакивали в сторону Стасечки и «проститутка», и «шлюха», и «шалава» с «бляхой-мухой». Бывало, вместо «бляхи-мухи» и покрепче словцо выскакивало.

Катя с бабушкой жили вдвоем. Как говорила бабушка – бедно, но чистенько. Чистенько – это потому, что бабушка у матери на Катино содержание-воспитание «грязных» денег не брала. Ни копеечки. Да и мать заходила к ним не часто. Примерно раз в полгода. На Катин день рождения и на Новый год. Правда, в сам день рождения никогда не попадала, забывала дату, наверное. Но плюс-минус неделю как-то угадывала. И про подарок тоже забывала. Вплывала вальяжно в квартиру, садилась на диван, глядела на Катю насмешливо, как на диковинного зверька. Даже беседовать пыталась, но бабушка не давала, наперед отвергая все Стасечкины вопросы. А потом Стасечка небрежным жестом открывала модную сумочку, молча протягивала бабушке несколько купюр. Бабушка фыркала, отказываясь. Стасечка тем же небрежным жестом опускала купюры обратно, пожимала плечами, вздыхала трагически. И так – из раза в раз, как некое ритуальное действо. Мое, мол, дело предложить, ваше – отказаться. Засим спасибо, до свидания, будьте здоровы, до новых встреч…

Когда Стасечка уходила, бабушка открывала все окна, чтобы выветрить запах сладких духов. Потом, выставив на дверь палец и зверея лицом, шипела сердито:

– Вот, вот! Ты видела это, Катерина? Видела? Никогда не будь такой… Позор, позор на нашу с тобой голову… Лучше в бедности да в честности жить, чем вот так… Учись, Катерина, изо всех сил, становись умной и гордой бабой! И крепкой! Чтобы обрабатывать саму себя да жить достойно, никогда ни от кого не зависеть. Учись, профессию хорошую получай, старайся изо всех сил.

Катя старалась и училась именно так, «изо всех сил». На одни пятерки. А бабушка умерла в тот день, когда она сдала последний экзамен в школе, будто подгадала. Катя получила свою последнюю пятерку, бежала домой, как на крыльях. Прямо с порога закричала про эту пятерку, а бабушка не ответила… Лежала на диване, тихая вся, спокойная. Из кухни несло горьким хлебным духом – в духовке догорал пирог с капустой. Ее с экзамена ждала, хотела отпраздновать. Видно, прилегла на минутку и заснула… И умерла во сне. Самая легкая смерть… Как сказала соседка через слезу, когда бабушку хоронили, – заслужила наша Татьяна Сергеевна. Вон, даже даты на памятнике прозрачно смотрятся – год рождения тысяча девятьсот десятый, год смерти – тысяча девятьсот восьмидесятый. Значит, так надо было…

Бабушку хоронила Стасечка. На свои «грязные» деньги. Даже всплакнула на кладбище, красиво утирая слезу кружевным платочком. А Катя решила на выпускной не ходить, проявляя тем самым некую солидарность бабушке против Стасечки. По крайней мере, ей так казалось, что она солидарность проявляет. Хотя Стасечка на выпускном настаивала, даже сама собиралась с ней пойти, и даже платье себе новое купила… Глянув на это платье, Катя с еще большей решительностью замотала головой – не пойду, и все тут! Что это за платье – вся грудь наружу! Позорище!

После похорон Стасечка переехала в их с бабушкой квартиру со всеми платьями, пудреницами, халатиками, туфельками и духами. Как выяснилось, она давно уже у приятельницы жила. Наверное, очередного любителя на тот момент не сыскалось… Упал спрос на розовое мясцо, не так молода была Стасечка. Еще каких-то три года, и вдарит сороковник неумолимый.

Катя смирилась. А что было делать? Квартира и ее тоже была, Стасечкина. Она в ней родилась, выросла. Опять же прописана была… Никуда не денешься, пришлось терпеть. Приспосабливаться как-то к вражескому присутствию.

В то лето Катя поступила в медицинский. И сама удивилась, что поступила, все экзамены на пятерки сдала. Наверное, потому, что бабушка мечтала про медицинский. Хотела видеть внучку врачом в качестве компенсации за легкомыслие дочери. Еще бы – такая серьезная профессия! Серьезнее некуда! Конкурс был огромный, но она все равно поступила.

Правда, обрадовать хорошей новостью было некого. Особо близких подруг у нее не образовалось, не умела она дружить. Все время подвоха ждала, не верила никому. Тем более, все одноклассницы были в курсе про «Стасечкину жизнь»… Стасечка, Стасечка! Всю картину жизни портила ей Стасечка. И в тот день, когда увидела свою фамилию в списках зачисленных и вернулась домой, Стасечка так же сидела перед зеркалом, накручивала волосы на щипцы. Тогда они были не белые, а ярко-рыжие. Стасечка на Пугачеву равнялась. Выслушала Катины новости, пропела, как обычно, удивленно-насмешливо:

– В институ-у-у-ут? В медицински-и-и-ий? Врачом будешь, да-а-а-а?

Катя вздохнула, сжала зубы – ну вот что с нее взять, как с ней разговаривать?.. Не получалось у нее привыкнуть к этой тональности, к этой уничижительной снисходительности в голосе, которая вгрызалась обидой в нутро, разрывала на части. Это ведь еще уметь надо – ввинтить в голос такую фишку обидно-насмешливую, от которой горло перехватывало желчным спазмом. Еще и взгляд прибавить Стасечкин хитренький, востренький, и губки бантиком, и подрисованную бровку дугою на взлете. Фу…

Да, лучше не вспоминать об их совместном со Стасечкой проживании. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», – хорошо сказал классик. Тем более, если трепетная лань заняла собою почти все квартирное пространство. Даже на кухню нельзя было лишний раз войти – насквозь пропахла сладкими Стасечкиными духами. В чай она себе их добавляет, что ли?

Катя старалась как можно меньше бывать дома. Устроилась на ночную работу – сторожихой в детский сад. Место хорошее, сиди себе в тепле, зубри анатомию. Бабушка так хотела, чтобы она стала врачом! Уважаемым человеком! Хотя уже на первом курсе Катя поняла – явно ошиблась с выбором профессии. Какой она, к черту, врач, уважаемый человек? От вида крови тошнит, в анатомичке в обморок падает… Но обратного пути все равно не было – поздно метаться с выбором. Надо получать заветный диплом и отправляться куда-нибудь по распределению, подальше от Стасечки… Тем более, та вовсю пыталась использовать квартиру как плацдарм для устройства привычного «содержания».

В то время в «содержателях» Стасечки числился некто Вениамин, плотный моложавый дядечка неопределенного возраста с хитрыми глазками. Когда знакомился с Катей, почему-то представился – Веник. И добавил снисходительно – не смущайся, мол, это вполне уместно… Я добр, чертовски умен и в меру легкомыслен для Веника. А еще лучше – Венички…

Ну, Веник так Веник. Пусть даже и Веничка. Ей, собственно, все равно было. Лишь бы не лез. Пришел к Стасечке – общайся со Стасечкой. Телефон в квартире есть, звони, обговаривай заранее время своих похотливых визитов. Но ведь нет же! Пришла однажды из института домой – а там Веник… Зачем, спрашивается, приходить, когда Стасечка где-то шляется? Ах, вот оно что… Оказывается, его добрая Стасечка ключами от квартиры снабдила. Ну, это уж ни в какие ворота! И как тут не вспомнишь мысленно все бабушкины слова, направленные в адрес непутевой дочери?

– …Да не хмурься, Катенька, тебе не идет… Давай лучше чаю выпьем. Я принес отличный английский чай, даже заварить успел.

– Не хочу я вашего чаю…

– Ой, как невежливо! Или ты решила, что чашка чаю из моих рук тебя к чему-то обяжет?

– Ага, только попробуйте! Обяжет! Щас! Не на ту напали!

– Да у меня и в мыслях нет, Катенька! Я к вам в квартиру просто забрел… Шел себе по улице, страдая от душевной тоски, от созерцания грубости мироустройства… Дай, думаю, зайду.

– Ну да. У нас же тут проходной двор. Все мимо идут и все заходят, кто от тоски страдает. А еще тут все грубости мироустройства чудесным образом превращаются в нежности мироустройства.

– Не сердись, Катенька. Лучше побеседуй со мной. Просто так, просто за чашкой чаю.

– Пусть Стасечка с вами беседует, а мне недосуг. У меня сессия на носу.

– Ну, чашка хорошего чаю в любом случае тебе не повредит. Я и пирожные принес. Картошку. Свежайшие, между прочим. Ты любишь пирожные, надеюсь?

– Ладно, черт с вами, давайте… Но только без единого движения в мою сторону! Я закричу, соседи сразу прибегут!

– Катенька, Катенька… Неужели я похож на идиота-насильника? Не снижай мне самооценку, я в последнее время и без того достаточно рефлексирую. Возраст, знаешь ли, магнитные бури… Тебе чаю покрепче сделать?

– Да. Спасибо.

Первые пять минут совместного чаепития прошли в молчании. Катя, наслаждаясь пирожным, смотрела в окно. Веник смотрел на Катю. Никакой неловкости от его разглядывания Катя не чувствовала – ей все равно было. Кто он такой вообще? Всего лишь Стасечкин содержатель… Одно это уже опускало мужчину на самую нижайшую ступень человеческого развития в Катином понимании.

– У тебя очень, очень интересное лицо, Катенька. Я бы даже сказал, не само лицо, а положение пропорций интересное.

– А у лица бывает положение пропорций? Первый раз слышу про такое.

– Да что ты! Это же самое главное! Притягательность женского лица вовсе не предполагает идеальных пропорций в чертах! Тут, знаешь, другое… Тут уж как природа распорядится с обаятельным наличием либо отсутствием всяких пропорций… Бывает, смотришь на иную женщину и поражаешься – казалось бы, черты лица правильные, даже классически правильные, и профиль греческий, и кожа нежна, как бархат… А фишки-изюминки нет. Не хватает чего-то. Взгляд не притягивает, дыхание не останавливается. Не лицо, а холодная бесталанная поделка, хоть и качественная. Нет, красота женского лица – тайна великая есть… Тайна природы положения… Вот как твое лицо, например!

– Хм… По-моему, обыкновенное лицо. Я знаю, что некрасивое, но меня вполне устраивает.

– Некрасивое, говоришь? А вот и ошибаешься! – чуть подался корпусом вперед Веник, снисходительно улыбаясь. – Да, если следовать стереотипам, ты права. Оно и впрямь некрасивое. Глазки у тебя близко друг к другу посажены и круглые, как у тараньки, носик неровный, рот совсем плохо обозначен, кожа тонкая и бледная, с серым оттенком, как туалетная бумага самого низкого качества…

– Но-но! Я бы попросила вообще-то! Сами вы – туалетная бумага, понятно?

– Да погоди гневаться, Катенька! Я же как раз хочу о природе пропорций растолковать! Ну да, цвет лица бледно-серый, но другой цвет тебе и не нужен. Этот аккурат в яблочко… Ведь что у нас получается? Получается, что и цвет лица, и все некрасивости эти, на одном лице так удачно совмещенные, как раз красоту и делают! Притягивают магнитом странного обаяния, идущего, как все самое интересное и талантливое, от противного… Абсурд, но так оно и есть, ни убавить, ни прибавить! Вот погоди, погоди! Пройдет еще лет десять, и такие лица станут украшением всех модных глянцевых журналов! Потому что парадокс! Потому что цепляет неразрешимой загадкой – как так? Вроде некрасиво, а на самом деле – глаз не оторвешь… Запомни, Катенька, самое красивое всегда сидит в неправильном! Эх, жаль, что сейчас на дворе тысяча девятьсот восемьдесят седьмой… Через время не перешагнешь. Не повезло тебе со временем, Катенька, никто твоей особенности сегодня не увидит и не оценит, сегодня кукольные личики в моде. Но если уж разглядит какой мужичок, я думаю, в ту же минуту пропадет. Это ж такая фишка… Чего так на меня смотришь? Не веришь, да?

– Не-а. Не верю. Бред несете. Красивое, оно и есть красивое, при чем тут фишки какие-то?

– Ну и зря. Надо в саму себя верить, Катенька. И ценить саму себя.

– Да я себя нормально ценю, не беспокойтесь. А можно, я еще одно пирожное съем? Очень вкусно…

– Ешь, ешь! Ради бога! Кстати, это тоже твое природное преимущество – ты никогда не будешь толстой. Потому и походка у тебя такая… Идешь, будто никого кругом не замечаешь, будто ты одна на этой земле, совсем одна…

– Хм… А вот с этим вы в точку попали. Действительно, одна. Даже опереться не на кого.

– А хотелось бы?

– Не то слово.

– Что, замуж хочется?

– Хм… Хочется – это не про меня. Мне замуж надо, как бы это сказать… Во что бы то ни стало. Я ж ординатуру заканчиваю, скоро по распределению ехать. Жду не дождусь этого момента, давно лелею мечту от Стасечки убежать. А по распределению лучше с мужем ехать, это же очевидно.

– Да, я тебя понимаю… И мой тебе совет, Катенька. Если вдруг откроется достойному пареньку твоя фишка – хватай его сразу. Потому что это – как вспышка! Увидел – ослеп! Пока он моргает да протирает глаза, глядишь, уже и клеймо в паспорте шлепнуто…

Катя удивленно подняла брови – надо же, как ловко Веник в самую точку попал. Озвучил ее тайные мысли. Никогда она не мечтала о романтических ухаживаниях, о цветах под луной и конфетах. Всегда хотела только мужа – конкретного, осязательного, своего собственного. Чтобы на плечо опереться, чтобы всегда рядом был. Устала уж одна маяться… Да, и чтобы муж был настоящий, со штампом в паспорте, как доказательством принадлежности этого самого мужа только ей одной, законной жене! А как иначе? Другие варианты взаимоотношений с мужчинами она и не рассматривала. Да, вот бы случилось, как Веник сейчас говорит… Чтобы без романтических промежутков… Увидел и ослеп, и чтобы сразу штамп в паспорте!

Вздохнула, задумалась, глядя на Веника. А вдруг примерно такой Веник «ослепнет»? Ой, не приведи господь… И губы у него толстые, противные… Как его Стасечка терпит? С ним же целоваться надо! Кстати, он спрашивает чего-то…

– …А ты вообще готова, Катенька, вот так… С ходу правильно сориентироваться, чтобы мужчину к себе привязать?

– Вы что сейчас имеете в виду? Секс, что ли?

– Тс-с-с, Катенька… Как недавно выяснилось, у нас в стране секса нет и быть не может… Видела тот легендарный телемост с Америкой?

– Не видела, но слышала… Смешно, да.

– Ну… Так и что у тебя в этой области, есть какой-никакой опыт?

– Опять же – к чему это вы? Никак, своим опытом делиться собрались?

– А чего ты смеешься? Зря, между прочим… Я многое умею, детка. Кстати, вполне искренне себя предлагаю, не пошлой мужицкой корысти ради.

– Ой, я вас умоляю, Вениамин… Приберегите для Стасечки свои умения, а мне без надобности.

– Так уж и без надобности? Ты уверена?

– Абсолютно!

– Тогда должен тебя огорчить – ты глубоко ошибаешься, детка. Чтобы построить крепкую семью, женщина должна многое уметь.

– Странный вы человек, Вениамин… Неужели вы думаете, что я, несколько лет прожив бок о бок со своей матерью… Да и в детстве наслушавшись про ее разгульную жизнь… Неужели вы думаете, что свою семью я начну строить именно с этого? Нет уж! Я считаю, что в семье это как раз не главное.

– А что главное?

– Главное? Ну… Главное – это добрые отношения между мужем и женой… Хорошее жилье, достаток, дети… Уважение людей, в конце концов…

– …И никакого секса?

– Да что вы пристали ко мне с этим дурацким сексом! Не все же кругом так им озабочены, как вы, как Стасечка!

– Но ведь ты собираешься любить мужа, детка?

– Конечно, собираюсь! Безусловно! Но я буду любить его совсем не так… Как вы имеете в виду! То есть… Не только так… Не ваше дело, в общем, как я буду любить своего мужа.

– У-у-у… Как все запущено. Значит, семью собираешься заводить, а секса тебе не надо. То есть хочешь начать строить дом, но не с фундамента, а сразу с крыши. Забавно, забавно. Но, к сожалению, должен тебя огорчить… Так не бывает, милая. Не получится из твоих фантазий ничего хорошего.

– При чем здесь фантазии? Все у меня получится! И муж у меня будет хороший. И дом.

– Ага, ага. Называется – нарисуем, будем жить. Только не всегда нарисованное в голове в жизнь проецируется. Зря ты не хочешь учиться, зря.

– Это у вас со Стасечкой надо учиться, что ли? Не смешите!

– Да, да… Я понимаю, конечно, мать для тебя далеко не авторитет, скорее наоборот, но… Как же ты, моя девочка, жить-то будешь? Жалко мне тебя, несчастная фантазерка… Эх ты, нарисуем – будем жить… Так и будешь всю жизнь рисовать, рисовать…

Веник протянул через стол руки, осторожно огладил Катю по плечам, заглянул в глаза. Она отшатнулась, брезгливо сбрасывая с плеч его ладони:

– Но, но! Аккуратнее, пожалуйста! Я Стасечке все скажу!

– Давай, скажи… Вместе посмеемся.

– Да пошел ты… Козел. А говорил, и в мыслях нет…

– Если, Катенька, я и козел, то козел очень добрый и сочувствующий. Ты подумай над моим искренним предложением. Это тебе больше нужно, чем мне.

– О господи! Нет, все-таки не понимаю и никогда не пойму… Что вы со Стасечкой за люди такие, а? По копеечкам себя и свою жизнь меняете, еще и гордитесь этим… Надо стыдиться, а вы гордитесь…

– А ты, значит, по копеечкам не меняешься? С полным рублем жить будешь? С одним-единственным, чтоб никогда-никому? Погоди, как это… Умри, но не отдай поцелуя без любви?

– Да! Я с рублем! И с поцелуем! Именно так, и никак иначе!

– Ну-ну… Бог тебе в помощь, Катенька. И что, есть уже на примете такой рубль-поцелуй, один-единственный?

– Есть. Не беспокойтесь. Все у меня есть…

На самом деле не было у нее никого. И даже перспективы мало-мальских серьезных отношений на горизонте не высвечивалось. А от «несерьезных» она шарахалась, как от чумы. Чтобы как Стасечка – да ни боже мой! Да никогда в жизни! Иногда, правда, с тоскливым страхом думала о своей девственности – стыдно, наверное, в таком возрасте. А с другой стороны… Пусть уж лучше так! Если не мужу законному – вообще никому! Да и без мужа можно прожить в принципе. Не судьба, значит.

Но, как оказалось, все-таки судьба. Капризная вещь эта судьба, сама собой вдруг разворачивается, когда и не ждешь от нее подарков. Да уж, не было ни копья, да вдруг алтын.

Судьба повернулась к ней в лице Паши Романова. И не просто так Паши Романова, а самого Паши Романова! Недоступного красавца Паши Романова, мечты всех девчонок с их потока! Уж какие интриги вокруг Паши не плелись, какие узелки не завязывались…

Паша ни на кого не смотрел. Паша учился. Истово, как молодой Ломоносов. Никто и не удивился, когда он выбрал специализацию. Конечно же, хирургия, а как иначе? Все преподаватели в один голос твердили, что Романов – это особый случай таланта, один на тысячу. Самородок. Он и внешне на Ломоносова был похож, такой же высокий, светловолосый, косая сажень в плечах.

Так получилось, что они вместе попали в ординатуру. Паша – к хирургам, Катя – к терапевтам. Больничка была небольшая, но считалась очень хорошей. И коллектив был более-менее дружный, не злой, не спившийся. К ординаторам был вполне благосклонен, дедовщину в любом ее проявлении не приветствовал. И на стихийном застолье в честь женского праздника Восьмого марта все расселись не по регалиям, а как бог на душу положит. Катя оказалась напротив Паши по другую сторону стола. Он хлебнул из стакана, отхватил зубами полбутерброда, поднял на нее глаза… И вдруг перестал жевать. Смотрел, не отрываясь, удивленно-испуганно, будто видел впервые. А может, и впрямь впервые. Раньше просто скользил по ее лицу равнодушно, бросал при встрече торопливое «привет», сопровождающееся такой же равнодушной полуулыбкой, а тут… Глаз не мог оторвать. Глупо звучит, но Веничка таки прав оказался… Смешно, но факт. Даже свой внезапный ступор Паша пытался объяснить так же, как Веничка, – какая она якобы особенная в своей красоте. Непохожая на других. Штучная. Неповторимая. Хорошо, хоть про «фишку» ничего не сказал, а то бы уж совсем тютелька в тютельку… В общем, увидел – и все. И любовь. Навсегда и навеки.

Она поначалу не поверила своему счастью. Сам Паша Романов, надо же! Потом обрадовалась, даже кокетничать не стала, строить из себя гордячку неприступную. Честно ему про себя все выложила, как есть, – и про «чистенькое, но бедненькое» детство с бабушкой, и про Стасечку, и о том, как ей замуж хочется. Чтобы фамилию сменить, судьбу сменить, уехать от матери подальше, чтобы никогда, никогда больше…

– …Понимаешь, Паш, ужасно тяжело плавать в ее насмешливом небрежении. Когда постоянно в нем плаваешь, начинаешь верить, что весь мир вокруг тебя – одно сплошное насмешливое небрежение. А всяческая там серьезность, семья, любовь, счастье как таковые напрочь отсутствуют, растворились в нем, как в серной кислоте…

– Понимаю, Кать. Понимаю. Да, семья – это такая жизненная необходимость… Это как тыл. Как опора. Я ведь тоже без родителей, у тетки вырос… Она умерла, когда я на втором курсе учился. Теперь у меня, кроме тебя, никого нет.

– И у меня – никого…

– Ты выйдешь за меня замуж, Кать?

– Ой… Ой! Это ты серьезно?

– Серьезнее некуда. Я вообще парень серьезный.

– Ну конечно же, Паш… Да, да, конечно! Я согласна, да…

Она отдалась ему с легкостью на скрипучей железной коечке в общежитии, под аккомпанемент гитарного перезвона из соседней комнаты и Пашиного многократно повторяемого – ты моя жена, Кать… Теперь ты моя жена… Это он так, стало быть, к факту ее девственности отнесся, с перепугу и про любовь не сказал ни словечка. Все жена да жена. И без того понятно, что жена!

У Паши было большое красивое тело. Не нарочито мускулистое, но крепкое. И теплая гладкая кожа. Она с удовольствием прижималась к нему, водила ладонью по плечам, по груди. Теперь это было ее тело. Потому что это ее муж, неприкосновенная собственность. И чувство безграничного владения собственностью волновало ужасно… Даже то, что между ними произошло, не так ее заботило. Ну, произошло и произошло, подумаешь. В медицине это вообще называется достаточно грубым словом – дефлорация. Немного больно было, потом боль прошла. Не стоила сама по себе дефлорация того, чтобы всякие эмоциональные пляски вокруг наплясывать и поэтические хороводы хороводить. Да и не почувствовала она ничего такого, о чем пытался ей толковать Веник. И потом, когда это еще раз произошло, и еще… Тоже не почувствовала. Да и не старалась, в общем. То есть не зацикливалась по этому поводу. Даже нарочито избегала возможности уплыть в незнакомые ощущения. Зачем? Нет уж! Надо всегда держать голову трезвой! Пусть Паша за двоих ощущает и чувствует, а она свою порцию ощущений и чувствований, положенных природой на это дело, ему презентует. Ей хватит того, что она – владелица… И тела Пашиного, и души. Сладкое, сладкое чувство владения и контроля! Паша не владеет собой в момент близости, а она – наоборот! Она и должна себя в рамках держать, она ведь ему жена… Кстати, само слово «жена» – тоже сладкое. Прекрасное, чудное слово, звучит, как музыка. Екатерина Львовна Романова, жена Павла Романова. Умного, красивого, талантливого хирурга с большими перспективами. Да, жена! Не какая-нибудь Стасечка…

– Замуж, значит, выходишь? Ух ты-ы-ы… Надо же-е-е…

Катя вздрогнула, снова перенеслась в диалог со Стасечкой. Да, Стасечка, вот она. Солнечный свет из окна, зеркало, щипцы, спиральки. Много спиралек. Плюс томительно замедленное перекидывание ноги на ногу.

– Да, выхожу.

– И что же дальше? К мужу уедешь?

– Не к мужу, а за мужем. Мы распределились уже. В Васильевскую районную больницу.

– Это где же такое? Что за тьмутаракань? Это город или деревня?

– Если больница районная, значит, город. Васильевск, стало быть.

– Да где, где это?

– Не знаю. Паша говорит, на Урале. Или за Уралом… Не помню. Да мне без разницы по большому счету… Главное, там жилье дают. Благоустроенное. И от тебя далеко.

– Хм… Что ж. Счастливо тебе, дорогая. Надо же, вра-а-ач… Жена-а-а-а…

Стасечкина тягучая насмешливость толкнулась в грудь, и Катю снова слегка передернуло. Страшно захотелось бросить в ответ что-нибудь грубое, отвести душу… Но вместо этого произнесла тихо, с металлической ноткой в голосе:

– Я уеду и больше никогда не вернусь. Ни-ког-да.

– Ой, испугала! Да езжай на здоровье в свою тьмутаракань, жалко, что ли? Нашла чем удивить…

– Я тебя не удивляю. Я тебя ставлю в известность. Только и всего.

– Да поняла я, поняла… Ты уезжаешь и больше никогда не вернешься. А может, из квартиры тоже выпишешься? Если уж никогда, как ты говоришь, то и прописка тебе ни к чему!

– Да пожалуйста. Завтра же схожу и выпишусь.

– Ой, правда? Премного обяжешь, дружок… А я, знаешь, Веника пропишу, он давно спрашивал о такой возможности. С твоей-то пропиской этого нельзя было, там по каким-то нормам квадратных метров не получается. Нет, как хорошо все устраивается, правда, дружок? Может, и я свою жизнь устрою… И тоже замуж выйду…

– За Веника?

– Нет, Веник женат…

– А зачем тогда его прописывать? А впрочем, это уже не мое дело. Поступай, как знаешь.

– Да, я подумаю. Вообще, я бы замуж хотела, да… И чем черт не шутит! Хоть раз в жизни надо попробовать, что это такое.

Стасечка живо развернулась от зеркала, с интересом оглядела Катю, будто пыталась прицениться к ее новостям. Потом снова стянула пухлые губы в привычной насмешливой гримаске, хохотнула коротко:

– Жена, надо же… Кто бы мог подумать… Такая бука неуклюжая, и чья-то жена…

* * *

Свадьбы у них с Пашей не было. И расписались тоже быстро, почти бегом. На поезд опаздывали. Специально так подгадали – чтобы расписаться и в тот же день уехать по распределению. Нет, никто бы от свадьбы не отказался, конечно, какой же девушке не хочется фату и белое платье? И чтобы на нее все любовались в этот день, и желали всяких милых глупостей? Но… Откуда у них деньги на свадьбу? Даже на самую скромную свадьбу деньги нужны… Ни у нее, ни у Паши денег не было. Совсем.

Единственное, что смогли себе позволить, – билеты в СВ. Паша расстарался, несколько ночей подряд халтурил на разгрузке вагонов. И вот он, результат, купе на двоих с мягкими диванами, небывалая роскошь.

В купе открыли шампанское, выпили за новую жизнь. Сказали сами себе «горько», поцеловались. Когда оторвались друг от друга, поезд уже тронулся, поплыл мимо вокзальный перрон. По перрону шли люди, улыбались. Чьи-то провожающие. Их с Пашей никто не провожал, конечно же. И хорошо! И не надо! Все получилось, как она хотела! Главное – Стасечку с глаз долой, из сердца вон… Хотя из какого сердца, ее и не было там никогда!

У Кати слегка закружилась голова. И от счастья, и от того, что беременная была. Залетела с первого раза, с того самого, на коечке в общежитии. Молодому мужу только предстояло узнать радостную новость.

Паша, конечно же, новостью был счастлив. Она и не сомневалась в его реакции, другой просто быть не могло. Такая вот у них свадьба странная получилась – два счастливых дорожных дня в мягком вагоне. Можно сказать, и свадьба, и свадебное путешествие в одном флаконе. Два дня любви и объятий по пути в заветную тьмутаракань, где им посулили благоустроенное жилье…

Тьмутаракань оказалась ничего себе городком, довольно славным. Улочки разбросаны на холмах, много зелени, церковка белокаменная стоит, со всех сторон ее видно. Пока ехали на такси до больницы, слышен был малиновый звон колоколов. Таксист оказался дядькой приветливым, болтал без умолку, нахваливал родной городок Васильевск, будто они заранее сомневались в его достоинствах. Ну, Васильевск и Васильевск, подумаешь. Какая им разница. Главное, у них семья. Главное, жилье дадут. И работа будет. И зарплата. И все, все будет… Не может не быть!

Само больничное здание тоже смотрелось достойно, слава богу, не развалюха. И внутри хорошо, видно, что ремонт свежий. И главврач оказался на месте, только-только пришел с утренней оперативки. Обрадовался им, как родным…

– А! Наконец-то! Молодые специалисты. Долгожданные. Ну, давайте знакомиться. Я Маркелов Иван Григорьевич, главный врач… А ты, значит, Павел Романов, да?

– Да… Я Павел Романов, – немного растерянно подтвердил Паша, видимо, удивившись фамильярному «ты».

– Вот ты какой, Павел Романов… Молодец… Сразу видно, серьезный хлопец. Не зря, не зря мне тебя рекомендовали!

– Кто рекомендовал? – еще больше удивился Паша.

– Да однокашник мой, Борька Светлов! Ты у него в ординаторах был.

– Борис Михайлович?

– Да, да… Борис Михайлович. Хвалил он тебя шибко. Говорил, даже остаться после ординатуры предлагал, да у них при больнице ни жилья, ни общежития нет… А тебе, я так полагаю, жилье нужно, ведь так?

– Да, нужно. Вот, я с женой… Она тоже к вам распределена, мы вместе…

– Понял, понял! Петрова Екатерина Львовна? – с улыбкой глянул на Катю главврач.

– Да, я Екатерина Львовна. Только не Петрова, а Романова.

– А! Ну, конечно же! Прошу прощения. Правда, ставки терапевтов заняты все… Есть одна, но на сельском приеме. У нас в районе фельдшерские пункты не во всех селах есть, поэтому ставку терапевта на сельский прием специально в области выбивали. Аккурат для вас получилось… Не ахти, конечно, но что могу…

Катя чуть разочарованно пожала плечами. Звучало действительно не ахти – терапевт на сельском приеме. Но выбирать не приходилось, учитывая ее интересное положение. Тем более, главврач Маркелов, судя по всему, ее разочарования не заметил – снова заговорил с Павлом:

– А вот хирург нам просто позарез нужен! Хозяйство-то не маленькое – и поликлиника, и стационар. И отделений много. Терапия, инфекция, неврология, педиатрия, хирургия опять же. Раньше были еще наркология и психиатрия, но пришлось закрыть, денег не дали. Говорят, жирно для вас. Теперь в область направления даем…

– А хирургия на сколько коек? Большая? Сколько операционных? Сколько хирургов? – заторопился с вопросами Паша.

– Погоди, не спеши… Сам все увидишь, – усмехнулся Маркелов, глядя на него одобрительно. – Я ведь почему тебя жду-то, как из печи пирога! В общем, будешь хирургическим отделением заведовать. Да, вот так! Сразу в бой! И оперировать будешь сам! Некому, брат, некому… Такие вот дела… Беда у нас с хирургией. Зашиваемся.

– Что, ни одного хирурга?

– Нет, почему… Есть у нас Лидия Васильевна, но ей давно на пенсию пора, жалуется, что ручонки дрожать начали… Да и не хирург она по большому счету, только и делов, что аппендициты ковырять насобачилась. Ну, еще грыжонку какую несложную… Так что давай, хирург Павел Романов, ныряй в работу резко и с ходу, времени на адаптацию у тебя нет. Даю тебе полный карт-бланш, практически на амбразуру кидаю! Не подведи!

Катя почувствовала, как Паша напрягся. Коротко вдохнул, решительно выдохнул, проникшись лозунгами Маркелова. И не удивилась даже, когда, пружинисто подскочив со стула, твердым шагом направился к двери. Лицо Маркелова удивленно вытянулось:

– Эй, погоди… Ты куда?

Паша обернулся от двери, глянул на него в упор:

– Так в хирургию, куда же еще… Сами сказали, времени у меня нет… Я готов, Иван Григорьевич.

– Тю! – еще больше удивился Маркелов. – Ишь ты, какой прыткий! Встал и пошел! Ты хоть поселись для начала, вещи в дом отнеси, погляди, где жить станешь! Иль молодая жена на своем горбу котомки попрет?

Паша смутился, улыбнулся неловко. Пожал плечами, глянул на нее растерянно, будто сейчас только обнаружил, что прибыл сюда с котомками и женой в придачу. Катя вдруг подумала – а что, и впрямь, наверное… Если б не эти досадные обстоятельства в виде котомок и жены, с удовольствием бы убежал бросаться грудью на амбразуру. А с другой стороны… Ужасно было приятно наблюдать, с каким одобрением смотрит на ее мужа Маркелов! С восхищением даже. Да, вот такой у нее муж… Умный, большой, надежный. Такому хоть что можно доверить. Красавец-мужик! Причем в самом достойном понимании этого слова.

– Ладно, идите, чего там… – резко махнул рукой Маркелов, дергая на себя ящик стола. – Вот, я и ключи от дома заранее приготовил, у себя держу… Бери ключи, Павел Романов. Устраивайся. Дом хороший, надеюсь, понравится. Будешь там жить с молодой женой, кум королю и сват министру! Держи!

Паша шагнул к столу, осторожно взял два ключика, соединенные кольцом, снова улыбнулся неловко:

– Спасибо, Иван Григорьевич.

– Идите, идите… Там, в доме, кое-какая мебелишка казенная есть, я распорядился, чтобы на первое время… Потом сами себе все купите.

– Спасибо…

– Да ладно, пустяки. Завтра с утра жду вас обоих, представлю коллективу. А пока – устраивайтесь. Или вам больше времени на устройство надо?

– Нет, нет! Нам хватит. Спасибо! – торопливо отказался Павел, пятясь к двери.

Но неугомонный главврач Маркелов на этом не успокоился. Глянув в окно, вдруг резво подскочил с места, открыл фрамугу и закричал кому-то на улицу:

– Надя! Надя, погоди-ка! Ты не домой идешь, случаем?

– Домой, Иван Григорьевич… – послышался с улицы немного виноватый женский голос. – Заболела, давление поднялось… Мне бы отлежаться пару деньков. А Татьяна Петровна меня подменит, я договорилась.

– Ладно, иди…

– А вы чего хотели-то, Иван Григорьевич?

– Да тут молодые специалисты приехали, ваши с Леней новые соседи, кстати. Надь, ты их захвати с собой, а? Заодно и познакомитесь. Вам теперь жить вместе! Покажи им все, растолкуй, что да как… Ну, по возможности…

– Да с удовольствием, Иван Григорьевич! А где они?

– У меня. Сейчас выйдут. Подожди.

– Ага, жду…

Отойдя от окна, Маркелов пояснил им быстрым и сиплым шепотом:

– Это Надежда Лесникова, соседка ваша нынешняя. Она у нас тут сестра-хозяйка. А муж ее, Леня Лесников, уролог. Хороший парень, тихий такой… И специалист отличный. Так что повезло вам с соседями, дом-то на две семьи рассчитан. Входы отдельные, а двор общий. Такой уж проект был… Но можно со временем забором отгородиться, если захотите. Ну, идите, идите, Надежда вас проводит, покажет все…

Высокая полная женщина ждала их около крыльца, разглядывала с доброжелательным любопытством.

– Это вы, значит, молодые специалисты? Здравствуйте. То есть добро пожаловать, конечно. Меня Надеждой зовут.

– А меня – Катей… А это мой муж Павел.

– Хирург?

– Да, хирург.

– Что ж, очень хорошо… У нас хирурга давно нет. Пойдемте, тут недалеко. Это что, все ваши вещи, да? – с удивлением оглядела Надежда два их жалких чемоданишка и рюкзак у Паши за плечами.

– Да, все.

– Ну, это не страшно… Если чего не хватит, я дам на первое время. Там ведь даже посуды нет…

Дальше они пошли гуськом – впереди Катя с Надеждой, сзади Павел с чемоданами и рюкзаком. Надя ступала тяжело, основательно и не торопясь несла крепкое полное тело. Катя нервничала немного, все время оборачивалась, покушаясь взять у Павла один чемодан, но тот лишь сердито мотал головой, отказываясь. Даже взглядывал на нее недоуменно – чего, мол, совсем уже? Какие могут быть чемоданы – в твоем-то положении?

За поворотом глазу открылась довольно странная улочка – вся выстроенная из новых домов, совершенно однотипных. Большие хорошие дома, аккуратно облицованные рейкой в елочку. Дома-пряники. Заборы у домов тоже были одинаковые, сколоченные из новых досок, еще не успевших почернеть под дождем и снегом.

– Ну вот, знакомьтесь, это и есть наш Маркелов переулок… – с гордостью произнесла Надя, махнув рукой вдаль.

– Маркелов? А почему Маркелов? – удивленно переспросила Катя. – Вон на том доме написано: переулок Лесной…

– Ну да, если официально, то переулок Лесной. Но мы все его называем Маркеловым переулком, стихийно как-то сложилось.

– Это что… В честь главного врача, что ли? Ивана Григорьевича Маркелова?

– Ага. Правильно догадались.

– А почему?

– Ну как почему? Не подхалимства же ради… Просто этот переулок – полная заслуга Ивана Григорьевича. Он и средства на строительство выбивал много лет, и само строительство проталкивал… Успел еще до плохих времен, сейчас ведь шиш кто чего даст. Лечиться все хотят, а чтоб о жилье медикам позаботиться да о зарплате – это извините-подвиньтесь. Наверное, уж и не придут никогда такие времена, когда о медицинской зарплате кто-то наверху задумается… А когда и придут, так мы уж старые будем. Если вообще доживем. Ой, заболтала я вас… Пойдемте, пойдемте! Вон наш дом, последний в правом ряду!

– А что, в переулке одни медики живут?

– Конечно! Иван Григорьевич строго за этим следит! Вон, до вас жила семья врачей… Тоже молодые специалисты. Сами решили уехать, а в дом родителей привезли. Это при том, что у родителей в городе квартира есть, а дом вроде как под дачу хотели. Иван Григорьевич специально в администрацию ходил, скандалил, чтобы их не прописывали! Нет, оно соблазнительно, конечно, места здесь красивые, и участок при доме полагается… Но ведь для медиков строилось! Вот вы бы приехали сейчас, а жить негде! Каково?

– А мы бы и не поехали, если бы жилье не обещали… – тихо проговорила Катя, глянув на Пашу.

– Так я о том и толкую! – поддержала ее Надя, останавливаясь. – Ну вот, мы и пришли… Сейчас я калитку открою, там замок хитрый…

Дом был абсолютно такой же, как и все дома в Маркеловом переулке. Дом-пряник, аккуратно облицованный рейкой. С каждого бока – по высокому крыльцу. Во дворе – травка зеленая, похожая на городской газон. И две тропинки от калитки, посыпанные мелким гравием. Справа у забора небольшое сооружение, напоминающее беседку – небольшой навес, под ним скамья с дощатым столом.

– Да, двор общий… – поймав ее взгляд, пояснила Надя. – Можно разгородиться, конечно, это уж как вы сами решите. А нам с Леней и так нормально… Кстати, вечером шашлыки можно пожарить, когда Леня придет. Мы там обычно отдыхаем, видите скамью под навесом? У нас и мангал имеется…

– Спасибо, Надя. Только нам бы устроиться для начала.

– Да, конечно, идите, осматривайтесь. А я пока ревизию наведу, какие у меня излишки посудные в хозяйстве есть…

Квартира Кате понравилась. Даже не ожидала такого великолепия. Кухня большая, светлая, на два окна, и гостиная большая, и еще две комнаты… В одной из комнат кровати стоят, рядышком сдвинуты. Видно, что больничные. И тумбочки рядом с ними больничные. Подсуетился Маркелов с казенной мебелью, заботу проявил. Приятно, конечно. Видно, что ждали их здесь. Вернее, Пашу ждали…

Вдруг ожил телефонный аппарат, примостившийся на тумбочке у кровати. Катя вздрогнула, глянула на Пашу:

– Это нам звонят, что ли?

Паша пожал плечами, осторожно снял трубку. И улыбнулся широко, благодарно:

– Да, Иван Григорьевич, да, отличное жилье, все понравилось… И хозяйке понравилось, да… Что? Еще мебель? Да не надо, наверное…

– Надо! Конечно, надо! – тихо прошелестела Катя, сердито замахав ладошками. – Тут ведь даже стола нет…

Вздохнула, потом повторила уже громче, чтобы слышно было в трубку:

– Паш, здесь даже стола нет! Хотя бы на кухню! И стулья, хотя бы два…

– Да, Иван Григорьевич, спасибо… Только неудобно как-то… Спасибо, спасибо!

Положив трубку, Паша глянул на нее с легким укором:

– Неловко как-то людей напрягать, Катюш… Сейчас еще мебель привезут…

– Почему неловко? По-моему, нормально. Надо сразу себя ставить пупом земли, Паш! Если себя сразу не поставишь, так и останешься навсегда молодым специалистом.

– Ты это серьезно, Кать? Про пуп земли?

– Конечно. Тебя же тут ждали? Ждали. Ты же не из милости к ним на хлеба напросился. Вот и пусть стараются, если ждали! И ты не сбавляй себе цену! Потому что и без тебя найдутся те, кто ее собьет до минимума. Кстати, надо было зарплату сразу оговорить, ты же будешь хирургией заведовать…

Она не договорила – оборвала свою речь, наткнувшись на удивленный Пашин взгляд. И улыбнулась испуганно:

– Ты чего так смотришь? Я что-то не то сказала?

– Ну почему же… Все правильно. Просто у тебя тон менторский какой-то. Таким тоном глупая воспитательница в садике с детишками разговаривает. Или раздраженный начальник отчитывает нерадивого подчиненного.

– Нет, что ты! Тебе показалось, Паш… Наверное, я просто устала…

С ней и впрямь, она вдруг почувствовала, происходило что-то неладное. Странное было внутри ощущение. Такое бывает, когда заканчивается ожидание чего-то хорошего. Ждешь его, ждешь, волнуешься, летишь предвкушением… И вот оно, хорошее, явилось наконец. Вот оно все, как по нотам. Прекрасный муж Паша с потенциальной карьерой, прекрасное жилье, и даже от Стасечки уехала далеко-далеко… Все, больше ждать нечего. Начинай жить новой счастливой жизнью. Но – ожидания жалко… Нет прежнего подъема и прежнего душевного трепета.

– Прости, Катюш! Идиот я… Совсем забыл про твое состояние… Может, прилечь хочешь? У нас где-то кружка железная есть, можно чаю заварить…

– Нет, не хочу я прилечь. Вон, посмотри в окно, к нам Надя уже идет…

Надя, как и обещала, снабдила на первое время молодую семью всем необходимым. В ее хозяйстве после проведенной ревизии нашлись и кастрюлька, и сковородка, и чашки с тарелками. И половичок домотканый, и портьеры на окна не новые, но чистенькие и отглаженные.

– Не побрезгуете, Катя? – ласково взглядывая исподлобья, спросила Надя.

– Нет, что вы, спасибо… Только давай на «ты», по-соседски. Так проще, по-моему.

– Ой, да конечно! – радостно улыбнулась Надя. – Давай, я тебе помогу окна помыть. А постельное белье у тебя есть?

– Не-а. Потом купим, с первой зарплаты.

– Хм… А спать на чем будете? Нет, что ты, это не дело… Давай-ка мы так с тобой поступим. У меня на подотчете есть несколько новых комплектов казенного белья, больничного, я принесу тебе парочку…

– А можно? Тебе ничего за это не будет?

– Да ну… Спишу потом как испорченное, и все дела. Так окна мыть будем? И пол бы надо помыть… Погоди, я ведро принесу! И швабру! Сейчас, Катюш, такой порядок наведем – любо-дорого посмотреть… Сама люблю, когда в доме чисто, чтоб все отмыто было до блеска! Мой Леня даже ругает меня – мол, на чистоте помешана. А чем плохо, правда?

– Спасибо, Надя. Но у тебя же давление…

– Да ничего! Когда хорошее дело делаешь, все болезни как рукой снимает! Давай начнем…

Так и началась ее новая жизнь – с уборки. Полнейшая проза. Правда, когда повесили портьеры на окна, когда расставили привезенную дополнительную мебель и постелили в гостиной домотканые Надины дорожки, немного веселее стало. Дом стал похож на дом. Ее – дом. Вернее, дом ее семьи…

А со следующего дня потянулись рабочие будни. Первый рабочий месяц перешел в следующий, июль плавно перетек в август… Пашу она практически не видела – как убегал с утра, так и пропадал до позднего вечера в своей хирургии. Про нее будто забыл. Нет, он был внимателен и заботлив, конечно, но… Не принадлежал ей всецело. И домой приходил уставший, выжатый как лимон. Что немного раздражало, конечно. Сначала немного, потом все больше и больше. И все время хотелось сказать ему что-то обидное, вроде того – заставь дурака богу молиться…

Нет, в самом деле! Чего уж так отдаваться всецело работе! А семья? А она, молодая жена? Почему она должна какие-то усилия предпринимать, чтобы хоть как-то обозначиться в его жизни? Еще и сказать ему ничего нельзя… Потому что ответить не соизволит, будет молчать в недоумении. Или выдавит из себя что-нибудь такое… Вроде как ситуацию объясняющее:

– Тебе сейчас вредно нервничать, Кать… Ты уж постарайся себя в руках держать, витамины попей…

Ага. Какой, мол, с тебя спрос, с беременной. Лучше бы спросил, каково ей приходится на этом дурацком сельском приеме… Когда надо пухлые бабьи животы ощупывать да слушать эти бесконечно фольклорные «пресекло», «скрутило» и «обнесло». Или «в бок садануло». И пахнет от них навозом и коровами… Фу!

Хотя Паша бы этих разговоров не понял. Опять бы молчал и глядел на нее в недоумении. Хорошо, что у нее приятельница новая появилась, заведующая лабораторией Ольга Никитина. Как-то они сразу сошлись, хоть и немного странной была новая приятельница.

Да, Ольга была типаж особенный, такой в каждом коллективе отыщется обязательно. Женщина, которая все и про всех знает. Неоценимый типаж для новеньких, потому что адаптируется в новой среде мгновенно.

У Ольги для каждого коллеги припасена была короткая, но емкая характеристика. Например – «хороший парень, но пьет». Или – «с этой не связывайся, в долг возьмет, но отдать не подумает». Или уж совсем хлесткие характеристики были – «бабник», например, или «садистка». Или сквозь зубы брошенное – «жлобиха». Грубовато, конечно, звучало, но, как впоследствии выяснялось, было довольно близко к правде. Так что Катя в коллективе быстро освоилась и знала, с кем и на какой ноте можно общаться. И вообще, с Ольгой ей было комфортно. По крайней мере, можно было раздражение свое обнажить без страха, что не так поймут…

– …Я прямо ненавижу этих деревенских баб с животами, Оль… И дядек этих, с махорочным запахом! К концу приема мне вообще кажется, что кругом одни свиные рыла… Так раздражает все! Фу! Фу!

– А ты не беременная, часом, а? Что-то симптомчики сами за себя говорят…

– Да, Оль… Уже три месяца.

– Ну, тогда все понятно. Я сразу так и подумала. Ишь, как вы дружно с соседкой-то, надо же! Будто сговорились!

– С какой соседкой?

– Да с Надькой Лесниковой! С соседкой твоей по дому! Она ж тоже беременная, только скрывает пока!

– Да-а-а? А ты откуда знаешь?

– Ну, знаю и знаю. Я всегда все про всех знаю. У них с Леней ребенок долгожданный, вот они в тайне и держат, чтобы не сглазить.

– Надо же, Надя тоже ребенка ждет… Никогда бы не догадалась… Она такая спокойная, флегматичная. Даже завидую, если честно. Вон со мной гормоны какие штуки выкидывают, вся на раздражение исхожу! Даже на мужа иногда смотреть не могу, ужасно стал раздражать…

– Не любишь, что ли?

– Ой, да при чем здесь любовь! Я ж говорю – это из-за беременности! Смотрю на него, и тошнит…

– Ничего, это часто бывает. Родишь – пройдет.

– А ты откуда знаешь? Ты ж не рожала!

Ольга вдруг подобралась вся, нервно оплела пальцами чайную чашку, глянула на нее коротко, с острым прищуром. Катя поняла – задела больную тему… И засуетилась неловкими жестами, не находя нужных слов. Впрочем, страдала она недолго – Ольга тут же отряхнулась от мимолетной обиды, произнесла с вызовом:

– Какие мои годы, рожу еще! Мне всего тридцать два! Подумаешь!

– Так замуж еще надо успеть…

– А вот это вовсе не обязательно! В этом деле, дорогая моя, не факт замужества как таковой роль играет, а хорошая генетика… И поскольку хорошая мужская генетика давно по рукам разобрана, надо ее для этого дела на время экспроприировать, всего и делов-то! Если аккуратно да умеючи!

– Не поняла… Что значит – экспроприировать? От женатого родить, что ли?

– А где я тебе возьму с хорошими генами и неженатого?

– Да ну…

– И ничего не «да ну»! Выберу кого получше, чтоб гены, знаешь, невооруженным глазом видны были. Чтоб ядреные такие, чтоб не ошибиться!

– Ага… Можешь еще и анализы у потенциальных претендентов взять, чтобы у себя в лаборатории на ядреность исследовать…

– А что? Действительно! Спасибо, что подсказала! Составлю список и буду вычеркивать, кто не годен!

– Только моего Пашу в этот список не включай, ладно?

– А если даже и включу, то чего? Ну что, что ты сможешь мне сделать, а? Ну что, скажи?

Они и сами не поняли, в какой момент их диалог перестал быть шуточным. Как зацепились друг за друга злобные нотки, сплелись в тугой клубок. Ольгина обида выплеснулась маслом в Катино раздражение, и без того раскалившееся добела.

В носу у нее вдруг защипало, дрожащий туман поплыл перед глазами. Перегнувшись через стол и опрокинув чашку с недопитым чаем, прошипела Ольге в лицо:

– Запомни… Запомни раз и навсегда, слышишь? То, что принадлежит мне, это принадлежит мне, и больше никому принадлежать не будет… Никогда… Только попробуй, поняла?! Даже в шутку, даже в мыслях… Если узнаю – убью…

Ольга ничего не ответила. Смотрела на Катю во все глаза. Потом с трудом сглотнула, переспросила осипшим голосом:

– Что?!

– Что слышала. Убью, даже глазом не моргну.

– Ни… Ничего себе… Ну, ты даешь, подруга! Не ожидала такой реакции… Леди Макбет ты наша… Мценского уезда…

– Хм… Хм! – Нервно хохотнула Катя, удивленно глядя на Ольгу. – Между прочим, так меня мать называла – леди Макбет Мценского уезда. Но она только от имени моего плясала – Екатерина Львовна. А ты…

– А я, значит, в самую точку попала? Надо же! Видимо, талант у меня такой – все время в точку с определениями попадать. Способности природные. Что ж, вот и для тебя определение найдено! Будешь у нас теперь называться леди Макбет Мцен… Ой, нет! Не Мценского уезда, а Маркелова переулка! А что, звучит! Леди Макбет Маркелова переулка!

– Да брось, какая из меня леди Макбет…

– Нет уж, не скажи… Эта злая тетенька точно в тебе сидит, на своей шкуре сейчас испытала! Вообще-то меня трудно испугать, но то, что я увидела… Да ты, похоже, и сама себя не знаешь, дорогуша! Такой темперамент! Чистая леди Макбет, ни убавить, ни прибавить! В общем, держись, Маркелов переулок… Ой, держись… Леди Макбет себя еще покажет, да, Кать?

Ольга рассмеялась так, будто и ее пригласила посмеяться. Но Катя лишь улыбнулась коротко, почти равнодушно. После приступа странной гневливости образовалась внутри пустота и усталость, и звон тягучий, и что-то вроде недовольства собой. Неприязни даже. Рассвирепела, как баба дремучая, как одна из тех, что приезжают к ней на сельский прием… Еще и «черную метку» получила. Леди Макбет Маркелова переулка. Хотя… Неплохо звучит, ладно. Лучше так, не то Ольга со временем что-то более обидное придумает.

С Ольгой они потом помирились. Но послевкусие осталось. Впрочем, оно не помешало их относительно легкому общению, которое к настоящей дружбе не имеет никакого отношения. Потому что настоящая дружба – это ж обременение по большому счету. Надо все время что-то от себя отдавать в этот костерок, душеньку раскрывать, пускать туда ревизоров, чтобы убедились в твоей искренности… Нет, Катя не умела дружить вот так, с обременениями. А с Ольгой было дружить легко. Ольга всегда была свободна. Отработала положенное время в своей лаборатории – иди на все четыре стороны. А поскольку идти Ольге особо некуда было, она много времени проводила в доме у Кати, разбавляла ее замужнее одиночество. Паша-то все время в больнице пропадал… Почти поселился в своей хирургии, домой приходил набегами. Катя раздраженно шутила по этому поводу – у тебя, мол, Паша, дом ассоциируется с тремя буквами «п» – поесть, помыться и поспать… Больше ни одной ассоциации не осталось. Паша лишь плечами пожимал и глядел на нее то ли удивленно, то ли виновато. Скорее всего, удивленно. Вроде того – а как иначе, так и должно быть! Что делать, такая работа…

Поначалу Ольга деликатничала – ждала, когда Катя ей позвонит, позовет скоротать вечер. А потом ничего, быстро освоилась, влетала в дом уже без звонка. И любопытство свое бабье не сдерживала, могла сунуть нос туда, куда и не следовало. Да, Ольгино любопытство было неприятным, конечно, иногда навязчиво агрессивным, иногда болезненным, а порой вообще доходило до абсурда… Но Катя почему-то не раздражалась. Наоборот, была спокойно-снисходительна, наблюдая за Ольгой. Даже оправдывала ее по-своему. Нет у женщины своей семейной жизни, вот на чужую и любопытничает в качестве компенсации! Может, и завидует втихаря. И пусть завидует. Мелочь, а приятно. Если твоей жизни кто-то завидует, значит, есть чему завидовать? Значит, не так уж плохо складывается твоя семейная жизнь?

Надя тоже часто заходила к ней по-соседски. Вроде и поговорить им было о чем – обе на сносях, вот-вот рожать приспичит… А не получалось, чтоб для души. Чем-то Надя ее раздражала сильно. С Ольгой было интереснее, живее как-то. Что – Надя? Клуша скучнейшая, флегма флегмой. Только и разговоров, как дом в чистоте держать. Все время что-то моет, что-то стирает… Уже пузо на лоб лезет, а она опять портьеры с окон поснимала, весь двор мокрыми тряпочками завесила! И муж у нее, Леня, такой же скучный и флегматичный, хотя и очень добрый. Ольга говорила, пациенты на нем ездят почем зря. Специалист прекрасный, но ни уважения, ни авторитета себе не заработал. В общем, подходящая парочка, гусь да гагарочка.

Родили они с Надей с разницей в неделю. Сначала Катя – мальчика, потом Надя – девочку. Назвали Никитой и Таней. Вот тут они по-настоящему и подружились – в совместной, получается, суете. В кормлениях, пеленках, постирушках. В разговорах о детских болячках. Караулили по очереди две коляски, стоящие рядышком во дворе. Пока Катя караулит, Надя успевает с домашними делами похлопотать, потом Надя на смену Кате из дома выскакивает. А когда у Нади через пять месяцев молоко пропало, Катя взялась Танюшу докармливать. У нее молока было много, хватало на двоих… Получалось, и породнились немного.

Со стороны, конечно, обычная жизнь. Семейная, счастливая, соседская. И застолья на все праздники общие, и Паша с Леней тоже вроде как в дружбе плечом к плечу встали. Живи, как говорится, да радуйся. И все бы ничего, если б не Катина обида на Пашу… Во время таких застолий Катя смотрела на счастливые соседские лица – завидовала. Вот у них действительно все хорошо, это да. Сразу видно – живут на одной волне. И недовольство душу не гложет. И Леня Надю по-своему любит, молчаливо и тихо, без пафоса. Но ведь Павел ее тоже любит, иначе бы не женился! Тогда откуда оно в ней взялось, это недовольство, тяжелое, как булыжник? Куда прежняя радость делась? Ведь была, была радость-то, она это ощущение хорошо помнила…

Уговаривала себя, конечно, старалась не раздражаться. Причины всякие находила, даже иногда получалось уговорить себя. Вроде того – у всех так… Семья – это не радость, семья – это забота, надо привыкать к обыденности. Но все равно, ужасно было жаль того чувства – очарования глупой гордости от замужества… Ушло очарование. И ожидание невероятного счастья ушло. Какое такое счастье? Ну, вот он, муж, с дежурства пришел. Усталый, голодный, глаза слипаются. Так и должно быть. А чего она хотела? Семья, дом, ребенок! Все связалось в естественный комок бытовухи с мытьем посуды, пеленками, стиркой, уборкой…

Надо смириться, не придумывать себе недовольства. Правильно Ольга ей все объяснила про комплексы ребенка, который не в полной семье вырос. Вернее, в полном отсутствии всякой семьи. Стасечка, что ли, семья, с ее вечными «любителями»? Так что… Это всего лишь комплексы. Устаканится ее недовольство со временем, утрясется. А Паша уж пусть потерпит выплески ее раздражения, ничего с ним не случится! И Надя пусть не смотрит жалостливыми глазами!

– …Кать! Чего опять на Пашу ругалась-то? Слышно было через стенку…

– А ты не слушай, Надь. Настроение плохое было, вот и ругалась.

– Ох, Катя, Катя… Вроде все у вас есть для счастья, и работа, и дом хороший, и ребеночка родили, а живете, как чужие. Чего ты на него голос повышаешь все время?

– Не знаю, Надь. Устала, наверное. Тебе хорошо, твой Леня, вон, каждую свободную минуту домой бежит, чтобы тебе помочь… А я… Я все время одна да одна… Такое чувство, что мой Паша на работе женат, а не на мне. Иногда, знаешь, руки опускаются, ничего делать не хочется.

– Ой, так давай я тебе помогу! У меня Леня дома, за ребенком присмотрит. Что надо сделать, Кать? Давай полы помою, а? Или шторы постираю?

Катя лишь вздохнула, вяло подняв глаза на соседку. Дались ей эти полы и шторы! Такое чувство, будто удовольствие страшное испытывает, наводя чистоту! И ведь не остановишь в порыве услужливой помощи! Видимо, Надя таким странным способом сочувствие проявляет. Значит, плохи ее дела, если дошло до сочувствия.

Иногда Кате вообще казалось, что она не владеет собой. Вроде и день прошел хорошо, и не устала особо, и Пашу с работы ждала с радостью, и над ужином колдовала с приподнятым настроением. Придет, мол, Паша, сядем за стол, посидим спокойно, поговорим нормально… А Паша ступил на порог – и радость как рукой сняло. Ужасно обидно. Парадокс какой-то. Будто мельница недовольства начинала внутри крутиться с ужасным скрипом, перемалывала благие намерения. Она только ужасалась – откуда это взялось? И не могла уже остановиться, лезла и лезла на рожон…

– …Я же тебя просила за картошкой сходить. Ты же обещал.

– Я не успел, Кать. Извини.

– Как это – не успел? У тебя же дежурство до шести.

– Да, но… В пять часов тяжелого больного привезли. Завтра утром оперировать буду.

– Как завтра? Завтра же у тебя выходной! Пусть Прохоров оперирует!

– Нет, Кать. Там случай тяжелый. А Прохоров только-только после ординатуры, ты же знаешь.

– А ты, можно подумать, давным-давно после ординатуры! Ты опытный хирург, большой специалист! Нет, я не понимаю, тебе больше всех надо, что ли? В конце концов, это даже смешно… Тебя никто не просит, а ты с таким рвением… Лоб не расшиби, Паша! Да над тобой, если хочешь знать, в больнице уже смеются!

– Кто? Кто надо мной смеется? – поднял он усталые удивленные глаза.

Катя фыркнула, отвернулась, принялась нервно переворачивать котлеты на сковородке. Паузу взяла. Потому что ответить на конкретный вопрос не могла. Нечем было. Никто над ее мужем в больнице не смеялся, это она так, в запале придумала. Наоборот, Пашу уважали. Как хирурга уважали. Как заведующего отделением. Но ведь у хирурга и заведующего отделением, каким бы он ни был распрекрасным специалистом, еще и семья есть! Жена Катя есть! Тоже, между прочим, врач, а не глупая клуша-домохозяйка!

Выдохнув, проговорила упрямо:

– И все равно, как ни старайся, хорошим для всех не станешь, уж поверь мне… Да, сейчас ты из кожи вон лезешь, а потом… Только до первой ошибки…

– Ну, зачем заранее предполагать ошибки? Надо работать так, чтоб их не было. Нет, не надо мне никаких ошибок!

– Может, тебе тогда и семьи не надо?

– Да при чем тут…

– Да! Да, Паш! Именно так и получается! Семья для тебя ни при чем! Я ни при чем! Никитка ни при чем! Мешаем мы тебе, Паш, да?

– Кать, перестань… Сама же знаешь, что ерунду говоришь. Никакой логики в твоих словах нет.

– Ерунду? Логики, говоришь, нет? А, ну да, конечно… У тебя, значит, работа, врачебный долг, а у меня так, ерунда! Я для тебя никто и звать никак! Вот и ужинай один, если так…

Повернулась, чтобы уйти, но Паша успел подхватить за локоть, притянул к себе. Глянул в глаза, спросил тихо:

– Что с тобой, Кать? Я тебя не узнаю совсем… Давай я Наталью Сергеевну попрошу, чтоб завтра зашла? Она хороший невропатолог…

– Ты мне еще к психиатру в область направление выпиши! – нервно дернулась она в его руках. – Давай, объяви свою жену сумасшедшей! Пусти!

Паша опустил руки, медленно осел на стул. И странно втянул голову в плечи. Сидел, покачиваясь, зажав ладони меж колен. Думал о чем-то.

Она в такие минуты пугалась. Нет, о чем он так напряженно думает? Страдает, что женой ошибся? Мол, прозрел, да поздно уже? Или… как тогда Веник сказал про ее «тайную» красоту? Если, мол, какой паренек разглядит твою фишку… Ослепнет от счастья… А пока он моргает и протирает глаза, глядишь, уже и клеймо в паспорте шлепнуто… Может, Паша уже… того? Проморгался, глаза протер? И увидел, что она вовсе никакая не красавица? Василиса Премудрая превратилась обратно в лягушку?

Это ужасно, если так. Да, иногда он очень пристально на нее смотрел. И лицо у него бывало обескураженное, как после пощечины. И поза эта – втянутая голова в плечи… Раньше ее не было. И тихого отчаяния в глазах не было. И недоумения. Будто перед ним и впрямь чудище болотное, а не жена.

Нет, она понимала, конечно, что сама виновата. Но легче от этого не было. Как-то само собой понеслось, и остановиться трудно… И плакала по ночам в подушку, когда Паша пропадал на ночных дежурствах. А утром злилась еще больше. Даже не злилась – злорадствовала. Ничего-ничего, дорогой Пашенька… Никуда не денешься, клеймо в паспорте шлепнуто, Веник, по большому счету, прав. Увязли коготки, птичке конец. Тем более, ребенок в семье! Его тоже со счетов не сбросишь! Твой ребенок, Пашенька! От него-то уж точно никуда не денешься, как бы там ни было!

Хотя, надо отдать должное, Паша Никитку без ума любил. Когда брал на руки, лицо такое делалось… трогательное. Красивое очень. Мягкое. Глаза счастьем светились. А она… Она опять злилась! Вот кто бы спросил – зачем, Катя, ты это делаешь? Откуда берется эта злоба неуправляемая? Нет, она и сама не знала и не ответила бы… Подходила, выхватывала из Пашиных рук ребенка. Паша молчал, глядел на нее грустно. С тихим отчаянием в глазах. И недоумением.

А однажды не смолчал. Поссорились. Хотя, казалось бы, абсолютно на ровном месте.

У нее каша на плите подгорала, и шестимесячный Никитка проснулся, заплакал. Паша подхватил его на руки, заглянул на кухню:

– Кать, его кормить пора…

– Да знаю, сейчас!

Через две минуты снова настойчивый голос Паши:

– Кать! Иди, корми ребенка! Давай я сам все сделаю, что там у тебя?

– Я же сказала, скоро покормлю!

– Но он же кричит…

– И что? Я должна у него на поводу идти?

– Не понял?.. У кого на поводу? У шестимесячного ребенка? Ты о чем сейчас, Кать?

– Да что ты ко мне привязался! Подумаешь, покричит немного! Зато будет знать, что мать не может все бросить и бежать к нему сломя голову! Пусть учится терпеть голод, это полезный навык!

Паша вдруг пребольно схватил ее за предплечье, развернул к себе. И прошептал тихо, едва сдерживаясь:

– Терпеть? Шестимесячный ребенок должен терпеть? Ты себя слышишь? Ты вообще думаешь, о чем говоришь?

– Да иду уже, иду… Помешай кашу еще пять минут, потом убери с плиты. Прямо убить готов, аж глаза побелели…

Когда накормленный и переодетый в чистые ползунки Никитка лежал в своей кроватке, весело дрыгая ножками, Паша вошел в комнату, сел на стул, нервно потер колени ладонями. Потом, будто решившись, проговорил сухо, почти зло:

– Кать, я поговорить с тобой хочу. Объяснить тебе, если сама не понимаешь. Спросить у тебя, в конце концов… Ведь ты неглупый человек, Катя! У тебя медицинское образование! Как, как ты можешь допускать такие вещи, а?

– Какие вещи, Паш? Это ты про кормление, что ли? Да подумаешь, и потерпел бы…

– Кто? Кто потерпел? Шестимесячный ребенок бы потерпел? У тебя что, совсем здравый смысл отсутствует, я уж не говорю о положенном природой материнском инстинкте?

– Ах, так я уж и мать плохая! Ничего себе! Нашел за что зацепиться!

– Послушай… Послушай меня пожалуйста, Кать. Извини, если я тебя обидел. Давай я тебе как-то по-другому объясню… Вот представь, что ты находишься на месте Никитки. Ты лежишь голодная и беспомощная, тебе есть не дают. Но ты-то как раз знаешь, что рано или поздно все равно дадут… А он! Он-то не знает! Для него это страх, ужас, вопрос жизни и смерти! Страх погибнуть, причем очень скоро!

– Ну уж… Не преувеличивай. Надо же, куда тебя понесло.

– Нет, Катя, не понесло. Я просто хочу до тебя достучаться, хочу, чтобы ты поняла… Хоть что-то… Это очень большой для ребенка страх – остаться без еды. Знаешь, я на первом курсе психиатрией увлекался… И читал учебник одного детского психиатра, доктора Беттельгейма. Он, оказывается, через Дахау прошел, через Бухенвальд… О голоде знает не понаслышке. Именно в лагере он понял, что голод – это не просто издевательство зверей-эсэсовцев, а один из элементов стройной системы превращения человека в идеального заключенного. Даже самого маленького человека. Страх голода разрушает личность, разъедает ее, как ржавчина. Если уж взрослого человека до состояния шестимесячного ребенка можно довести…

– Все! Хватит! Замолчи! Ты что этим хочешь сказать, не понимаю? Что я мать-эсэсовка?

– Да бог с тобой, Кать… Нет, что ты. Просто… Просто я хочу, чтобы ты Никитку любила… Чтобы ты его чувствовала…

– А я не люблю, по-твоему? Не чувствую?

– Почему же, любишь. Но… Как-то не так. Я не знаю… Я не могу объяснить…

– А ты сам-то как его любишь? Да ты его не видишь почти! Тебя же все время дома нет! Еще и меня учить взялся…

– Да не учу я тебя! Не учу! Я просто тебя прошу! Я иногда совсем тебя не понимаю, Кать! Ты… Мы совсем, совсем не слышим друг друга…

– Да, конечно. Ты же всех слышишь, кроме меня. Совершенно чужих людей слышишь, а меня нет. А может, мне заболеть, чтобы попасть к тебе на операционный стол? Может, и меня тогда услышишь? А что, хорошая идея…

Ей очень хотелось плакать в этот момент. Пришлось даже рассмеяться почти истерически, чтобы не заплакать. Паша глянул на нее дико, подскочил с дивана, быстро шагнул из комнаты. Повозился в прихожей, ушел, хлопнув дверью… А она осталась. Подошла к детской кроватке, долго смотрела на Никитку, шмыгая носом и смахивая слезы со щек. Нет, это ж надо в таком грехе обвинить… Что она ребенка своего не любит… Да что он за человек такой? За кого она замуж вышла?

Подняла глаза, увидела в окно, как по двору в сторону крыльца идет Ольга. И впервые не обрадовалась ее визиту. Ох, как не вовремя…

– Что у вас, Кать? – тревожно спросила Ольга, ступив на порог и пристально вглядываясь в ее лицо глазами-буравчиками. – Скандалите, что ли?

– Нет… С чего ты взяла?

– Да ладно… Я сейчас твоего Павла встретила. Бежит, дороги не видит. Не поздоровался даже. Чем ты его так достала?

– Ничем. Говорю же, нормально все.

– Ну, хорошо… Не хочешь, не рассказывай, я и не настаиваю. Наоборот, помочь хотела. А может, вы из-за денег ругаетесь, а? Если из-за денег, ты скажи, я дам взаймы. Отдашь, когда сможешь.

Катя мотнула головой – не надо, мол. Не поверила в проявление дружбы. И без того понятно, чем пахнет эта дружба. Завтра Ольга обязательно разнесет по больнице, что у Романовых проблемы в семье. Оно ей надо?

– Ладно, я поняла, денег не надо. Тогда хочешь, совет дам? Не засиживайся дома, Кать, закиснешь. Выходи на работу. Год отсидишь, и хватит, отдавай ребенка в ясли.

– Что ты, жалко же…

– Да нормально. Никитка у тебя крепенький, ничего.

– Паша будет против…

– Ну, тогда пусть сам сидит. И много он усидит, как думаешь? Не, Кать… Посмотри на себя – ты уже на неврастеничку похожа! Тебе на люди надо, в коллектив! Иначе точно закиснешь! И Романова изведешь! Да и деньги не лишние, времена-то нынче смутные пошли, ой смутные. Сама слышала, как сегодня пациентка в больничном коридоре про нарушение прав орала! И про демократию, и про свободу… Я так поняла, она призывала всех проклятых врачей на чистую воду вывести и зарплату у них отнять. Мол, не за что им зарплату платить, представляешь? Не, Кать… В такие смутные времена, да дома сидеть… Шикарно слишком, что ты…

– Ладно, я подумаю, Оль.

– Подумай, подумай…

Сказала Ольге это «подумаю», чтобы отмахнуться. Но мысль в голове засела. Да и с деньгами действительно было худо – Пашиной зарплаты едва хватало свести концы с концами. Когда Никитке исполнился год, объявила мужу решительно – отдаю в ясли… Думала, он спорить начнет, занудствовать, как всегда. Но Паша только посмотрел тем самым странным взглядом, будто в очередной раз увидел в ней что-то такое… А может, наоборот, не увидел того, что хотел увидеть. Ну и ладно. Действительно, надоело уже бояться и думать, чего он там разглядывает или не разглядывает. Его дело.

Она и предположить не могла, как это трудно на самом деле – когда и ребенок маленький, и работа! Лишнего часа не поспишь, носишься по одному кругу, как заведенная! Дом, ясли, сельский прием! Сельский прием, ясли, дом! А бумаг сколько написать надо, а отчетов! И нигде во всю силу не выложишься, и не успеешь ничего толком… Наверное, потому и пациента того проворонила. От усталости. По невнимательности. Вернее, не проворонила, а в помощи отказала. Пресловутую клятву Гиппократа нарушила, стало быть. Чтоб ей пусто было, клятве этой.

Его жена из Волчихино привезла, мужичка этого. Аккурат без пяти минут шесть в кабинет заглянула, когда она уже на выходе была, почти у двери.

– Можно, Екатерина Львовна? Я мужа привезла, весь день болью в животе мается…

– Нет, нельзя. У меня прием закончился. Я до шести сегодня принимаю.

– Так еще без пяти минут!

– Нет. Уже ровно шесть. Слышите, радио пикает?

– Екатерина Львовна…

– Нет, нет. Извините, но мне за ребенком. Я и без того опаздываю. Дайте пройти, мне двери кабинета закрыть надо.

– Но хоть гляньте, помрет же мужик…

«Мужик» и впрямь сидел на кушетке около двери весь бледно-зеленый. Но кто его знает, от чего он бледно-зеленый? Может, с перепою? Тем более, помнила она эту пациентку… И синяки на ее теле видела. Сама жаловалась, что муж часто руки распускает, когда выпьет…

– Дайте ему анальгин. И приходите завтра с утра. Я вас завтра без очереди приму.

– Так нам же из Волчихино ехать! Тридцать верст!

– Извините, но я опаздываю… – бросила уже на ходу. – Завтра с утра без очереди…

В ясли она бегом летела. Никитка уже последний остался, остальных всех разобрали. Стоял в кроватке, подхныкивал жалобно. Схватила его на руки… Какие тут мужички с болями в животе? Обойдутся!

А ночью того мужичка на «Скорой» привезли. С гнойным перитонитом. Паша аккурат дежурил, всю ночь над операционным столом простоял. Говорит, с того света вытащил… Потом домой пришел и все утро, пока она на работу собиралась, клеймил ее праведным гневом:

– Как? Как ты могла, Кать? Он же к тебе на прием приехал, с острой болью…

– Ага, давай, стыди меня, как же! Где ты вчера вечером был? В отделении пропадал? И не в свое дежурство? Я тебе звонила, чтоб ты Никитку забрал? Что ты мне ответил?

– У меня там послеоперационный больной в реанимации…

– И что? Тебе надо было его за руку подержать и посюсюкать? Он для тебя важнее твоего сына? Все же на мне, Паша, ты же давно от семьи самоустранился! Я жена, я мать, на мне дом и ребенок! Мне в ясли надо было за Никиткой бежать! И работа еще!

– Так не работай… Зачем тогда работать? Сиди дома с ребенком.

– О, как хорошо сказал!.. Не работай. А жить на что?

– Нам не на что жить? Мы голодаем? Чего нам не хватает, Кать?

– Нет, я не понимаю тебя, Паш… Иногда совсем не понимаю. Ты и впрямь какой-то блаженный. Люди, вон, к хорошей жизни как-то стремятся, машины покупают, в дом чего-то… А ты чего в дом принес? Как ты постарался семью обеспечить? Ведь у тебя семья, Паш! Жена, ребенок!

– Я всю зарплату тебе отдаю, ты же знаешь. А мзды я не беру. Это ты тоже знаешь.

– Ой, а чего не берешь-то? Все берут, а ты не берешь! За державу обидно, да?

– Ну, если хочешь, да, обидно.

– Да на кой ты сдался державе, хирург из тьмутаракани Павел Романов? Где держава, и где ты? А семья вот она, рядом…

– Значит, ты даже вины своей не чувствуешь, Кать?

– Почему же, чувствую. Но, надеюсь, рапорт о моей преступной халатности Маркелову не настрочишь? По блату? Я ж твоя жена все-таки… Кстати, не забудь за картошкой в магазин сходить. Прямо сейчас, а то потом точно забудешь. Иди, иди…

Паша ушел, хлопнув дверью. Она перевела дух, стоя перед зеркалом. И впрямь, ужасно получилось с этим мужичком. Хоть и бравировала сейчас напропалую, но вину свою вполне себе осознавала. Хотя кто его знает, чего в этом осознании больше присутствовало, вины или сермяжного страха. А если бы Паша этого мужичка с того света не вытащил?

И вздрогнула от стука в дверь. О, господи, Надя… Напугала.

– Доброе утро, Катюш… А я слышу, вы опять с Пашей с утра на повышенных тонах разговариваете. Чего вас мир не берет? Или случилось что?

– Нет, Надь, ничего не случилось. А…Что это с тобой? Что с руками?

Надя подняла к глазам ладони, осмотрела их равнодушно. И так же равнодушно произнесла:

– Экзема… Вчера целый день стирала. Порошок плохой, наверное.

– Надь! Ты скоро с ума сойдешь на этой стирке и уборке! У тебя уже мания чистоты развилась! Уже психиатрией попахивает, Наденька, дорогая!

– Так грязно же… Кругом одна грязь. Вон, и у тебя в доме грязно…

– У меня?! Грязно?

Катя, почитающая себя ужасно чистоплотной, задохнулась от обиды. Но Надя ее обиды, похоже, и не заметила. И бровью не повела.

– Да, Кать. Ужасно грязно. Хочешь, я у тебя полы помою? Давай, а?

– Надь… Ты что? Где ты грязь видишь? С ума сошла, Надь?

Спросила тихо, и вдруг пробежал внутри морозный холодок, добрался до горла, уколол спазмом. Глянула Наде в глаза… О господи. А вдруг она недалека от истины? Вдруг с Надей в этом смысле и впрямь беда? Хотя – какое ей дело… У Нади муж есть, пусть он беспокоится. А ей бы со своими психозами разобраться, и с мужем тоже…

В тот день Паша пришел домой поздно вечером. Пьяный. И без картошки. Сел за стол, сложил руки ковшиком, дыхнул спиртовым перегаром.

– Значит, так, Катя… Больше мы не ругаемся. Вернее, я с тобой не ругаюсь. Делай что хочешь. Можешь говорить мне все, что хочешь. Я буду молчать. Поняла? И в дела мои не лезь! Я болею потом, когда ты… Лезешь! Отныне у тебя свое, у меня свое. А зарплату, как прежде, обязуюсь отдавать всю до копейки… Поняла?

Она тихо стояла, закутавшись в платок, слушала его с испугом. Каждое слово било словно молотком по голове. Никогда его пьяным не видела… И таким злым – никогда…

* * *

Паша сдержал «пьяное» слово. Нет, не то чтобы перестал ее замечать, но будто стеклянной стеной отгородился. В поле зрения присутствовал, но в «самого себя» дверцу захлопнул. Хотя – какая там дверца? Он и раньше не особо ее распахивал.

Как ни странно, но ей стало легче. Раздражение ушло. Наверное, потому, что захлопнутая дверца ни к чему не обязывает. Ни к пониманию, ни к сочувствию, ни к душевному родству. Да, так лучше. Обид меньше. И претензий друг к другу меньше. Все выравнивается в плоскость бытовой семейной жизни. Такой, какая у всех происходит за глухими портьерами, задернутыми с наступлением темноты, – кухня, ужин, телевизор, постель…

В постели Паша тоже стал другим. Казалось, будто исполнял супружеский долг с ноткой безысходности. Мол, что с природой поделаешь? Ее ж не отменишь, когда рядом женщина. И женщину полагается целовать и обнимать, чтобы получить доступ к плоти, чтобы утолить собственную глупую плоть. Потому что от собственной глупой плоти стеклянной стеной не отгородишься.

Ее эта нотка безысходности не обижала нисколько. Наоборот, вызывала в душе странное чувство – что-то вроде веселого злорадства: да, мол, я женщина, у меня власть. Потому что ты не плоти в конечном итоге подчиняешься, а мне, женщине. Жене. Ничего-ничего, дорогой муж, изволь принять ситуацию. Хоть с безысходностью, хоть с другими рефлексиями, это уж твое дело, а мне, по большому счету, все равно. Я в наших семейных отношениях главная, хоть ты этого и не понимаешь. Спрятался за стеклянной стеной, ага… Напугал, можно подумать…

Зато с Никиткой Паша возился каждую свободную минуту, с рук не спускал. Растекался мягкой патокой от его лепета, прижимался губами к белобрысой макушке, замирал надолго, будто дыхание перехватывало от приступа нежности. Катя в такие моменты испытывала то же самое чувство, сродни веселому злорадству – эка тебя отцовство-то прихватило, Пашенька… Намертво прихватило, не отодрать. Тут уж ни за какой стеной не спрячешься, милый. Ты отец, а я мать. Как бы ни сложилось, а мы – семья. Какая получилась, такая получилась, в такой и жить будем.

Да, она действительно начала жить на полную катушку… Расправила крылышки. Собой занялась. Гардероб новыми вещицами обновила. Из вещиц много чего стало интересного появляться, времена такие начались, голодные и безденежные, но соблазнительные. А «свой» врач во все времена нужным людям необходим, и владелицам коммерческих магазинчиков, и модным парикмахерам. Так хорошо стала выглядеть – сама себе в зеркале нравилась. И выражение лица было довольным, горделиво-спокойным. Наверное, это и было то самое утерянное «положение пропорций», о котором с такой страстью толковал Веник. Давно. Еще в прошлой жизни…

А в этой у нее и без «положения пропорций» все сложилось. Нормальная семья. Ну, не без компромисса, конечно. А какая семья нынче без компромисса обходится? Жизнь есть жизнь, перебегаешь ее изо дня в день, на ходу исполняя святые женские обязанности. Чтоб чисто в доме было, чтоб обед в холодильнике, чтоб ребенок здоров и ухожен… И вкрапления праздников бывают, яркие точки в череде семейных будней, а как без них? К Восьмому марта – жидкий букетик мимозы, на дни рождения – застолье с гостями и скромные подарки. Паша ей – духи из универмага, «Пани Валевская» в синем флаконе, она ему – рубашку или галстук. Никаких заморочек, никаких обид. Рубашка износится, а «Пани Валевская» тоже пригодится, кому-нибудь передарить можно. Жизнь есть жизнь. Такая же, как у всех, бежит и бежит без катаклизмов. Четыре года пронеслось, как и не было.

И вот он, здрасьте, не ждали. Катаклизм. А иначе это явление и назвать нельзя. Явление по имени Стасечка. Нет, кто бы мог подумать, что она обнаглеет до такой степени? Явилась приветом из прошлой жизни! И ведь не предвещало ничего подобной беды, только-только Паша Никитку спать уложил, ужинать сели на кухне…

– …Кого там принесло на ночь глядя? – пробурчала Катерина, оборачиваясь на стук в дверь. – Открой, Паш…

– Да там открыто. Входите, открыто! – крикнул в сторону двери.

Катя обернулась, чтобы глянуть на вошедшего… И не поверила глазам. Потому что не могло этого быть. Кто угодно мог стоять на пороге, только не Стасечка. И первая пугливая мысль в голове – нет, это ошибка какая-то. Галлюцинация. Надо моргнуть, и тут же исчезнет.

Моргнула. Стасечка не исчезла. Снова моргнула. Паша переводил удивленный взгляд с нее на Стасечку. Та упорно стояла в дверях улыбчивым изваянием. Не исчезала.

– Как… Как ты меня нашла? – спросила, хрипло и нервно прокашлявшись.

– Во-первых, здравствуй, доченька! А во-вторых… Этот красивый мужчина, я полагаю, твой муж, да? Может, ты меня представишь для начала?

И, не дожидаясь ее реакции, шагнула к столу, элегантно пристроила тяжелый располневший зад на хлипком табурете. Катя вдруг услышала рядом с собой ее сиплое дыхание… Никогда Стасечка не страдала одышкой. Болеет, что ли? И лицо постаревшее, щечки обрюзгли. Хотя напудрены основательно, как прежде. И помада на губах яркая, с оттенком бешеной фуксии.

– Меня зовут Станислава. Я Катюшина мама, очень приятно с вами познакомиться, – жеманно протянула она Паше ладошку лодочкой. И тут же улыбнулась кокетливо: – Ой, чего я так официально?.. Можете называть меня просто Стася. А впрочем, как вам будет удобно, молодой человек.

– Очень приятно, а я Павел… А по отчеству вас?..

– Что вы, какое отчество! Мы же родственники. Ах, какой вы красавец, Павлик! Просто чудо! Рада, рада за Катеньку… Надо же…

– Спасибо. И все-таки, как вас по отчеству, Станислава?..

– Да не напрягайся, Паш. Никакая она не Станислава, она обыкновенная Зинаида! – нервным смешком вклинилась в этот диалог Катя. И, повернувшись к Стасечке, уже громче повторила свой вопрос: – Как, как ты меня нашла? Мы же с тобой вроде обговорили все… Я из квартиры выписываюсь, а ты… Зачем ты сюда притащилась?!

Очень зло прозвучало. С едва сдерживаемым раздражением. И с досадой, конечно же. Стасечка подняла выщипанные в ниточку бровки, дернула плечиком, улыбнулась миролюбиво. Будто не приняла на свой адрес ни досады, ни раздражения. Пояснила деловито:

– Ты спрашиваешь, Катюш, как я тебя нашла?.. Да обыкновенно, как! Просто запомнила название городка, ты ж мне говорила… Очень запоминающееся название – Васильевск! Купила билет на поезд, села, приехала вот… Потом пришла в больницу, спросила, где живет Екатерина Романова… Твою новую фамилию я тоже запомнила, у меня память отличная, слава богу! Кстати, очень уж далеко ехать на поезде… И так утомительно, знаешь! Никак не могла заснуть… И эта пища ресторанная, такой ужас! Я ничего не ела практически… Мне бы поужинать поскорее да спать лечь, Катенька. Еще бы ванну принять, конечно… Надеюсь, у вас в доме есть ванна?

– Есть, у нас все есть! – засуетился с гостеприимством Павел, глянув в хмурое Катино лицо. – Да вы снимайте плащ, поужинаем сейчас… Вот котлеты домашние, салат, пожалуйста… А руки помыть можно здесь, на кухне. Там полотенце чистое.

– Спасибо, дорогой! – кокетливо улыбнулась ему Стасечка, элегантно высвобождаясь из плаща. – Как приятно иметь дело с воспитанным интеллигентным мужчиной! Надеюсь, нам и потом… будет о чем поговорить… Где, я не поняла, можно помыть руки?

– Да, я сейчас покажу… И плащ давайте, я его в шкаф…

Пока Стасечка мыла руки, Катя сидела за столом безучастно. Паша вернулся, сел за стол, глянул на нее так, будто помощи попросил – выручай, мол, чего молчишь. Это к тебе мать приехала, а я отдуваюсь гостеприимством. Неловко получается одному-то.

Катя длинно вздохнула, побарабанила пальцами по столу, потом запоздало кивнула головой – поняла, мол. И выручила мужа по-своему, то есть произнесла громко, почти с вызовом:

– Паш, у тебя завтра с утра операция, шел бы ты спать пораньше. Тем более, нам тут надо… Поговорить…

– Да, да, конечно, – быстро согласился Паша, вставая из-за стола. – Да, мне действительно следует выспаться. Я пойду… Извините, Станислава…

– Она Зинаида, – с тихой дрожью в голосе проговорила Катя, подняв на мужа злые глаза. – Еще раз повторяю – она Зинаида, а не Станислава! Здесь мой дом, здесь никакого вранья не будет. Иди, Паш, иди от греха… Я дальше сама…

– Катенька, ну что ты, в самом деле! – жалко хихикнула Стасечка, садясь за стол. – Не дала нам с Павликом поговорить… Спокойной ночи, дорогой Павлик, приятных снов! Ах, какой милый мужчина… Одно сплошное очарование… Ну, мы потом ближе познакомимся, надеюсь.

Паша ушел так резво, будто бежал от комплиментов сломя голову. Катя глянула ему вслед, усмехнулась тихо. Да, мол, а ты как думал? Это все не так просто, это же Стасечка, мать твою… Хотя не твою, а мою, конечно. Мать…

Стасечка тем временем живенько наполнила едой тарелку, принялась уписывать за обе щеки салат и котлеты. Кате показалось, даже мурлыкала от удовольствия, собирая хлебушком салатную жижицу. Волна раздражения снова ударила Кате в голову…

– Ты зачем сюда заявилась, а? – прошелестела тихо, подавшись корпусом вперед.

– Хм… Что значит – заявилась? – с трудом оторвавшись от процесса, подняла на нее глаза Стасечка. – Мать к дочери приехала – это значит заявилась, да? Выбирай выражения, Катюш! Где твоя вежливость, где гостеприимство? Я уж не говорю о дочернем долге, хотя могла бы!

– Ладно. Я ставлю вопрос по-другому, более конкретно. Говори, чего тебе от меня надо? Не просто же так сюда притащилась! Ну? Говори, не молчи!

– Катенька, что ты… Почему ты… Не надо со мной так…

Стасечка вдруг подняла ручки к лицу, изобразив отчаянный испуг. Бровки надломились, губы задрожали, потекли уголками вниз. И пальчики заплясали в лихорадке, будто не зная, куда правильно приспособиться, чтобы красиво и жалобно получилось. То ли виски сжимать в отчаянии, то ли слезы из уголков глаз утирать. Все-таки на висках остановились. Ну-ну, так жальче получается. Ах, обидела Стасечку неблагодарная дочь-сволочуга.

– Давай только без индийского кино обойдемся, ладно? – холодно проговорила Катя. – Ты же знаешь, на меня это не действует. Говори все, как есть. Я ж не зверь, я тебе не отказываю. Помогу по возможности, чем смогу. Денег, что ли, надо?

– Нет, нет… Деньги у меня есть… Немного, но есть. Дело в другом, Катенька. Мне… Мне просто жить негде…

– В смысле? Как это – жить негде? А квартира где?

– Я ее продала, Катенька…

– Зачем? А впрочем, это твое дело. Ну, продала и продала. Стало быть, новую купить можешь.

– Нет, не могу. В том-то и дело, что не могу. Меня жестоко обманули, доченька… Предали… Понимаешь?

– Нет. Совсем не понимаю. Давай подробнее. И без эмоций, все четко и по делу.

– Да, конечно. Я сейчас все, все тебе расскажу… Понимаешь ли, Катенька, я встретила очень хорошего и надежного человека… То есть мне показалось, что он хороший и надежный…

– Это Веник твой, что ли?

– Нет, нет! Веник давно уже в прошлом… А этот… Он мне предложил в Америку с ним уехать. Сейчас ведь многие уезжают… И квартиру продать… А потом вдруг выяснилось, что он взял мои деньги, вырученные от продажи… И уехал один, без меня… Нет, это невозможно, невозможно, Катенька! Ты даже не представляешь, что я пережила!

– Ну, почему же не представляю? Очень даже хорошо… Погоди! Погоди, погоди… Это что же значит? Это ты сюда заявилась, чтобы… Навеки поселиться, что ли?

– А куда мне еще, Катенька? Мне некуда… Никому я не нужна…

– Ты что… действительно у меня жить собираешься?! На полном серьезе?

– Ну да… Вон какой дом у тебя большой, неужели не найдется уголка для родной матери?

– Ты… Ты с ума сошла, что ли? Какой уголок? Нет, погоди… Нет, это в принципе невозможно, я не смогу с тобой жить… Как ты вообще это себе представляешь? Я оставила тебе квартиру, я думала, рассталась с тобой навсегда… Мы с тобой чужие люди, ты всю жизнь меня снисходительно презирала. Я была тебе не нужна. А сейчас, значит… я должна с тобой… под одной крышей жить?! Нет, Стасечка, нет!

– Я прошу тебя, не зови меня Стасечкой…

– А как? Мамочкой, что ли?

– Но ведь я и есть твоя мать… Неужели ты мать выгонишь на улицу?

– Ма-а-ать? Ты сказала – ма-а-ать? Ух ты, вспомнила, когда приспичило! Надо же – ма-а-а-ть…

Катя вдруг услышала свою голосовую интонацию будто издалека. Да, насмешливо получилось. Уничижительно и насмешливо, как у Стасечки когда-то. Когда она сидела перед зеркалом и тянула с такой же интонацией: «Заму-у-уж? Ух ты-ы-ы-ы… Надо же-е-е…»

Отомстила, выходит. Нечаянно. Тютелька в тютельку та же интонация уничижительная получилась. И проговорила уже без интонации, довольно резко:

– Да какая ты мать, Стасечка! Самой не смешно, а? В общем, жить мы вместе не можем. Это тебе понятно, надеюсь. Поищи себе другую крышу над головой. Кинь клич среди бывших любителей, авось, найдутся, поддержат по старой памяти. Ну, не мне тебя подобным делам учить…

– Катя, Катя! Что ты говоришь! Опомнись! – захлебнулась отчаянным шепотком Стасечка, прижав пальцы к вискам. – Ты представляешь, что ты сейчас творишь? Ты родную мать выгоняешь на улицу… Опомнись, Катя! Сама себе не простишь!

– Я еще раз повторяю, ты мне не мать. Ты Стасечка. И давай на этом закончим… Чего зря воздух колыхать? Иди, принимай ванну… А завтра обратно уедешь. Я тебе на ночь в гостиной на диване постелю… И тихо, пожалуйста, Паша с Никиткой спят. Ванная там, по коридору направо. А гостиная налево… Найдешь, в общем.

Стасечка молча поднялась с места, поплелась в указанном направлении, как сомнамбула. Даже не спросила, кто такой Никитка. Вскоре послышался из ванной шум льющейся воды…

Паша ушел рано утром, Стасечка еще спала. Даже завтракать не стал, заторопился. Катя, оставив у двери уже одетого Никитку, вошла в гостиную, тронула Стасечку за плечо, проговорила тихо:

– Я на работу пошла… Когда будешь уходить, просто захлопни дверь. Завтрак я на столе оставила. Ты меня слышишь, нет?

– Да. Слышу…

Стасечка прогундосила слезно, но головы не повернула. Только спина под одеялом дернулась, будто опасалась удара. Вот еще раз дернулась. Катя вздохнула тяжко – артистка, блин…

– Ладно, у меня времени уже нет. В общем, договорились. Дверь захлопнешь. Я там тебе денег еще оставила. Вдруг на билет не хватит… Всё, убегаю, опаздываю!

Весь день потом сидела как на иголках. После обеда позвонила домой – трубку никто не взял. Всё. Уехала, значит. С глаз долой, из сердца вон. А впрочем, из какого сердца опять же! Никогда Стасечка там не бывала… И не хотела, и не стремилась. Так что… Нормально всё.

Паша, как она и предполагала, возмутился ее поступком. Пришлось принимать, выставлять спешную оборону. Давно он с такой страстью на нее не нападал.

– Я все слышал ночью, весь разговор… Как ты могла, Кать? Неужели в тебе нет ни грамма жалости? Она же мать твоя!

– Она мне не мать! Я ее с детства ненавижу! Я от нее ни грамма любви не видела, чтобы у меня ответные граммы жалости появились.

– Да какие граммы, о чем ты?.. Она ведь живой человек… Нет, не представляю себе, как так можно?

– Да. Ты не представляешь. Ты просто Стасечку не знаешь, потому и не представляешь. А я как раз очень даже хорошо представляю, что будет, если она здесь вдруг поселится. Она всем жизнь испортит, и тебе, и мне, и Никитке! Да я же через неделю на раздражение, на ненависть изойду… Я на стены полезу! Я же буду смотреть и помнить про эти несчастные граммы, вернее, про их отсутствие…

– Не знаю, может, и так. Тебе виднее. Но выгнать – еще хуже! Как ты этого не понимаешь? Неужели тебя совесть не замучит? Кровь не вода, Кать… Или у тебя и впрямь холодная вода в жилах течет?

– Нет, Паш, нет… Ты просто услышь меня, ты пойми… Ну, постарайся хотя бы…

– Да слышу я тебя, слышу! Но не понимаю, хоть убей! В этом все дело – давно уже не понимаю.

– Да что тут понимать? Я же тебе объясняю – не смогу жить с ней под одной крышей! Это невозможно! Не-воз-мож-но! Как, как тебе еще объяснить?

– Нет, все равно в голове не укладывается… Чтобы так ненавидеть свою мать… Да какая бы она ни была, она все равно остается твоей матерью! Объясни мне, дураку, как такое в принципе может быть? Ну, я не знаю… Какие-то природные инстинкты должны работать…

Катя лишь усмехнулась грустно. Да, хорошо Паша сказал – инстинкты… Конечно, они работать должны, никто и не спорит. Должны, но не обязаны. Вот у нее как раз тот случай, когда не обязаны. Как говорится, вы к нам с приветом, мы к вам с ответом. Что посеете, то и пожнете. Или еще про камни в таких случаях говорят, которые сначала легко разбрасываются, потом тяжело собираются. Да мало ли…

– Знаешь, Паш… Если говорить про инстинкты… Я ведь и впрямь ее любила, когда маленькая была. Наверное, для каждого ребенка мама – это мама, и любовь к ней на уровне инстинктов безусловна. Я все время, помню, ее ждала… А она приходила к нам с бабушкой, такая красивая, пахнущая духами… Мне казалось, она прекрасная заколдованная принцесса из сказки. И бабушка ее зря ругает. А еще я все время ждала, что она бросится ко мне, прижмет к груди, приласкает… Или хотя бы посмотрит в мою сторону нормально, без иронии, без усмешки. Ну, хотя бы с интересом… Нет, Паш. Она, знаешь, так обидно умела смотреть… И слова умела произносить в такой тональности… Нет, не могу объяснить. Тем более, бесполезно тебе что-то объяснять, ты все равно не слышишь. Тебе меня осудить легче, чем услышать. Тебе так понятнее.

– Да я тебя не сужу, Кать. Какой из меня судья? Просто… Мне страшно за тебя, понимаешь? Нет, даже не так… Мне страшно с тобой находиться рядом изо дня в день. Жить с тобой страшно… Прости меня, Кать, если обидно сказал. Но это правда.

– Да ладно, поняла я… У каждого своя правда, Паш. Тебе страшно со мной, а мне страшно со Стасечкой. И неизвестно, чей страх страшнее. Да и выяснять бесполезно. Если бы ты хоть попытался… А впрочем, неважно. Забудь, Паш. Так будет лучше. Не было никакой Стасечки. Не бы-ло… Показалось, приснилось…

– Что ж, хорошо. Не было так не было. Как скажешь.

Какой у него голос пустой. Равнодушный. И взгляд в окно тоже равнодушный.

– Иди спать, Паш. Ты устал. Я знаю, у тебя день был трудный.

– Да, иду…

Катя проводила его в спину глазами, едва сдерживая подступающие слезы обиды. Ну почему, почему?.. Стасечку пожалел, а для нее ни одного доброго слова не нашлось? Надо же, страшно ему… А ей не страшно?

Правильно Ольга говорит – надо давать иногда волю слезам. Жалеть себя, по головке гладить. Всякие нужные слова говорить. Потому что никто больше не пожалеет, никто не прочувствует до конца, как тебе холодно и одиноко. Потому что каждый только своим личным холодом озабочен, у каждого свои претензии к жизни, к судьбе. Человек сам себя лучше знает, потому и жалеет больше, и плачет горше. Моя жалость жальче всех, получается. Да, глупо звучит, это понятно. Но иногда можно себе и глупость позволить…

Наплакалась, легче стало. Посидела еще немного, глядя в темное окно. Потом умылась, тихо приоткрыла дверь спальни… Паша спал, уткнувшись носом в подушку. Вот и хорошо. И утряслось все. И впрямь забудется со временем. Подумаешь, большая беда – Стасечка приехала…

Действительно, забылось и утряслось, и не стал никакой бедой Стасечкин приезд, ни большой, ни маленькой. Настоящая беда подкралась неожиданно, вернее, ворвалась в дом вместе с вихрем проклятых непредсказуемых девяностых. Тогда этот вихрь многое снес на своем пути…

Больница совсем пропадала. Маркелов с ног сбивался, ничего понять не мог – вроде и надо выживать в новых условиях, а как? Откуда просить финансирования? Полная анархия наступила с приходом дикого капитализма, государство про медицину забыло, а людей лечить все равно надо. Когда человек болен, его государственные промахи не волнуют. Как бы там ни было, но жить-выживать надо, и Маркелов засобирался в Москву на какой-то важный семинар. Он возлагал на поездку большие надежды – может, хоть там что толковое скажут. Засобирался, да заболел, слег с гипертоническим кризом. Отправил на семинар Пашу, аж на целых три недели. Катя собрала чемодан, список написала, чего из Москвы привезти… Проводила мужа, просила звонить по возможности.

Паша не позвонил домой ни разу. Она не особо волновалась – значит, возможности не было, если не позвонил. Очень занят, наверное. Или в гостиничном номере телефона нет. Да мало ли… Вернется, расскажет.

Он приехал рано утром, тихо открыл ключом дверь. Никитка первый услышал, помчался в прихожую с криком – папа, папа приехал! Ур-р-ра! Ему тогда уже четыре годика было, уже хорошо говорил, только вот букву «р» еще не выговаривал.

Катя тоже вышла в прихожую – сонная, в длинной ночной рубашке. Стояла, смотрела, как обнимаются отец с сыном, даже позыв к умилительной нежности в душе ворохнулся. Еще подумала – надо почаще Паше из дома уезжать… Чтоб вот так… Стоять, смотреть, умиляться… Она ж не знала тогда, какая это на самом деле глупая мысль. Можно сказать, подсознательно издевательская.

А тогда утро потекло праздником, конечно. Все вместе дружно позавтракали, бегло осмотрели московские подарки, потому как времени уже не оставалось, вместе вышли из дома. Вышагивали по Маркелову переулку, держали Никитку за руки, здоровались с соседями, улыбались направо и налево. И опять в ней вдруг ворохнулось – вот оно, то самое… Не совсем чтобы счастье, но близко по ощущению. Да, они вместе идут, и все у них отлично, смотрите, завидуйте! И пусть это всего лишь ощущение, суррогат… Или выплеск желанных амбиций, из разряда «нарисуем – будем жить», как насмешничал когда-то Веник. Неважно. Для нее тогда было – счастье. Вернее, картинка счастья. Не суть, в какой форме ты это счастье испытываешь, пусть и в картинке!

Проводили Никитку до садика, вместе пришли в больницу. Паша пошел к Маркелову с докладом, у нее оставалось десять минут до начала приема. Заглянула к Ольге на минутку, просто поздороваться…

– Зайди, зайди, Кать! Разговор срочный есть!

– Да ну… Давай потом, а?

– Ну, не знаю… Вообще-то мне тут такое сейчас сообщили… Умереть не встать! Напрямую тебя касается.

– Кто сообщил? От чего умереть не встать?

– Да садись, Кать, садись… Такие новости надо сидя выслушивать. Ой, не могу, даже выговорить страшно… Ты не в курсе, конечно же…

– Да что такое, Оль? Ты меня пугаешь. Говори быстрее. Не тяни.

– Ладно… В общем, загулял в Москве твой Романов, Кать. Причем капитально загулял, по самые уши. Нет, кто бы мог подумать!.. Уж Романов! Который в сторону баб вообще не смотрит. Виданное ли дело, что с Романовым такое приключилось!

– Да с чего ты взяла?! Не сочиняй, Оль! Ты была там, что ли? Свечку держала?

– Нет, не была. А вот Лида Меркулова была. Это главврач из Дубровской больницы, ее тоже на этот семинар посылали. А она моя однокашница, между прочим. Только что мне звонила, посплетничала про твоего Романова… А что делать, Кать? Такие новости быстрее телеграммы идут, их не удержишь. Так что… Такие дела, Кать…

– Да ну, ерунда. Не верю.

– Что ж, твое право. И вообще, это хорошая позиция, согласна. Не знаю, не верю, не слышала… Нет, каков Романов-то, а? Святоша наш, образчик честности и верности долгу? Ладно бы среди своих любовницу нашел, не так бы обидно было! А то сразу раз – и в дамки! Лида говорит, она, эта москвичка, из нынешних… Из богатеньких…

– В… каком смысле?

– Ну, она им какую-то лекцию читала, что ли… Про платную медицину. Получается, по своему профилю. Лида говорит, у нее клиника своя, собственная, одна из первых в Москве. Вот она опытом и делилась. Согласись – дико звучит, ага? Частная клиника… А что делать, скоро и к такому привыкнем…

– Оль, прекрати… Я не верю. Я все равно тебе не верю. Ерунда все это, бабьи выдумки. Не верю, не верю…

– Да что ты заладила – не верю, не верю! Говорю ж, твое дело, хочешь, верь, а хочешь, не верь. А еще лучше, сама у Лиды спроси. Телефончик дать? Она сейчас на месте…

– Нет. Не надо мне телефончика. Я пойду, у меня прием…

– Да не расстраивайся ты так, Кать! Ну, подумаешь, загулял… Это ж в Москве было! Считай, что и не было. Где мы и где Москва, сама подумай. Не расстраивайся.

– А я и не расстраиваюсь. Вот еще.

– И правильно! И молодец! Приходи потом, чаю попьем… Мне тут одна пациентка коробку импортного шоколада подогнала… Ну, хочешь, про твоего Романова больше ни словом не вспомним, а? Все-таки расстроилась, да?

– Ничуть. Я же сказала – ерунда все это. Бабьи сплетни.

– Ну-ну… Я уж вижу, как ты не расстроилась. Вон, сразу колючками обросла, того и гляди, набросишься. А может, яду подсунешь, как леди Макбет? Или как там она с врагами расправлялась?

– А ты что, мне враг, Оль?

– Да нет… Но говорят – доносчику первый кнут…

– А я думала, ты мне подруга. А ты доносчик.

– Так одно другого не исключает. Я ж как лучше хотела. То есть я в хорошем смысле доносчик! Лучше ведь знать, чем не знать.

– Ага. Заодно можно и добрую порцию злорадства словить от этого знания, правда?

– Ну, зачем ты так, Катюш… Вот уже и набрасываешься…

– Да больно надо. Ладно, пошла я. А чай без меня пей, поняла?

Весь день она провела, будто в температурном ознобе. Из рук все валилось, хотя сознание изо всех сил отторгало полученную информацию. Может, потому ни ревности, ни обиды не ощущала. Даже злости на Пашу не было. Злость была к той, которая осмелилась посягнуть… Бесполезная на данный момент злость, от проблемы отвлекающая. Вспыхивала в сознании, как редкие искры на обугленном костровище. И смыкались до боли зубы – ах ты, шлюха московская, Стасечка очередная да окаянная… Понравился тебе мой муж, да? Ах-х-х, ты… Убила бы, если б встретила…

Потом, позже, пришла растерянность. А вместе с ней – тревожная лихорадка. Что делать? Что? Что? У Паши требовать правду? А вдруг он скажет прямо в глаза – да, так и есть, мол… С него станется, с правдолюба. Нет, выяснение правды – это не выход. Надо успокоиться и все взвесить самой, разложить по полочкам. Выход из ситуации надо искать, а не саму правду! С правдой – это потом… А сейчас – только голый расчет. Расписать все по пунктам. Скалькулировать спасение своей семьи, пусть и в страшный ущерб гордыне. За горло ее, гордыню, придушить к чертовой матери! Надо спокойно подумать, надо вычислить, где самое слабое место…

И, как подсказка, всплыло в испуганной памяти ухмыляющееся лицо Веника – бедная, бедная моя девочка… Как ты, милая, семью строить собираешься? Нарисуем, будем жить, да? Нет, девочка, нет…

Потрясла головой, отогнала наваждение. А впрочем… Не отгонять его надо, а принять за шпаргалку от подсознания. Да, да, Веник был прав… Секса в их семейной жизни мало, вот что. Здесь ее ошибка. Веник прав, одним рисованием счастливой картинки не обойдешься. Да, надо бы срочно подсуетиться с интимной жизнью.

И передернулась внутренне – фу, как звучит пошло. Выходит, ей тоже надо на время «Стасечкой» заделаться. То есть рассчитать все нужные в этом направлении телодвижения. Получается, тоже голый расчет. А впрочем… Что вы хотите от леди Макбет? Да, голый расчет! Леди Макбет надо извлечь из него пользу для себя! Леди Макбет не хочет своего мужа просто так отдавать, за здорово живешь! И только попробуйте…

Весь вечер она готовилась. Отвела Никитку к соседям с ночевкой, приготовила сытный ужин, обрядилась в красивое белье. Пожалела, что не купила себе розовый пеньюар, который видела недавно в коммерческом магазинчике. Денег пожалела, идиотка. Еще и про Стасечку вспомнила некстати – у нее тоже розовый пеньюар был. И не купила. Да если б знала тогда…

Паша пришел поздно. И, как всегда, уставший. Сел за стол, начал есть, даже не заметив, что стол накрыт празднично, не как всегда. Она и свечи не успела зажечь. Кольнуло обидой, но сдержалась. Просто Паша не привык… Она ж никогда таких романтических вечеров не устраивала. Чаще недовольством его встречала, бухала с раздражением тарелку с едой под нос. Вот же, век живи, век учись! И подсказать некому было! Хотя, если бы кто и начал «подсказывать»… Разве послушала бы? Нет, конечно. Фыркнула бы насмешливо, припомнив последние годы жизни со Стасечкой, когда ей из-за таких вот «романтических ужинов» приходилось из дому уходить в непогоду, под снег да под дождь, на ночь глядя…

– Вкусно? – спросила она с улыбкой, присаживаясь напротив.

– Да. Вкусно, – коротко ответил Павел, поднимая глаза от тарелки.

– А чего ты такой грустный? Устал?

– Нет. Не устал. Просто мы с Маркеловым долго сидели… Представляешь, он на пенсию собрался. Все, говорит, не могу больше, укатали Сивку крутые горки, здоровье уже не то. Хочет, чтобы я занял его место…

– Да?! И что ты решил?

– Да я не знаю, Кать… Не знаю, как быть… Дело в том, что…

Паша осторожно положил на тарелку вилку и нож, и они звякнули тихо. Внутри у нее тоже что-то звякнуло, побежало морозным импульсом по натянутым нервам. И от испуга заговорила горячо, быстро, пытаясь поймать его взгляд:

– Паш, да ты что?! Как это, не знаешь, как быть? Да это же твое место, Паш! А кому еще главврачом быть, если не тебе? Сколько ты сил отдал больнице? Да Маркелов давно уже на тебе едет и ножки свесил! Нет, это твое место, законное, ты его заработал! Никаких сомнений не может быть! Ты справишься!

– Да, Кать, наверное. Да, справлюсь, конечно. Но дело не в этом…

– А ты не думай пока, дай себе паузу. Тем более, ты устал, голова толком не соображает. Ложись, отдыхай… Утро вечера мудренее, Паш. Иди, иди, ложись! Я сейчас приду…

В открытую дверь она видела, как Паша растянулся на кровати, застеленной новым бельем. Проходя по коридору, глянула на себя в зеркало и медленно вошла в спальню, расстегивая пуговки на халатике. Раз – и застыла перед ним в новом белье. Смешно, наверное, у нее все это получилось. Нарочито слишком. Потом шагнула к выключателю, обернулась, выгнув по-кошачьи спину, медленно улыбнулась… Паша смотрел удивленно и несколько настороженно. Понятно, не ждал от нее таких игрищ. Выключила свет, скользнула к нему под одеяло…

Все произошло как обычно. Хотя она очень старалась, нашептывала ему на ухо всякие страстные глупости. А он молча над ней трудился. Молча и будто с неловкостью. Будто разгадал суть ее сексуальной сверхстарательности. Наверное, переиграла она со страстью. Особенно в конце, когда… Да, точно, переиграла. Эх…

Потом лежала в темноте, слушала сонное Пашино дыхание, тихо утирала слезы со щек. Нехорошо все это было, неправильно. И за себя обидно. И поздно уже стараться, наверное, потому что Паша принимает ее такой, какая она есть, несчастной леди Макбет со своими комплексами-колючками и нарисованными картинками счастливой семейной жизни. Жалко себя, ужасно жалко.

А впрочем, нельзя верить жалости. Увлечешься и не выкарабкаешься потом. Жалость – плохой помощник. Ей сильной сейчас надо быть, сексуальной, где-то стервозной даже. Ничего, Пашенька, следующей ночью продолжим… Учтем все ошибки. Ты еще будешь, будешь плясать под мою дудку, Пашенька. Расчет – дело хорошее, особенно если он правильно сделан. А с обидами да с жалостью к себе потом разберемся. Потом, потом… Не до рефлексий сейчас, надо семью спасать!

* * *

…А вот это был подарок. Самый настоящий подарок в ее непростой жизненной ситуации. Зоя Петровна, гинеколог, даже и предположить не могла, какие бесценные слова сейчас произносит…

– …Уже пять недель, Кать, не меньше. А может, все шесть. Да, где-то так… Чего молчишь-то? Расстроилась, что ли?

– Нет, Зоя Петровна, я не расстроилась. Наоборот… Я думала, просто задержка… А тут новости такие!

– Рожать, значит, будешь?

– Буду, Зоя Петровна! Конечно, буду!

– Ага, молодец… Самое время для второго ребеночка, и разница хорошая. Ну, вставай, одевайся, сейчас карту оформлять будем… К Ольге в лабораторию завтра с утра наведайся, пусть анализы сделает. Да пусть сама делает, не доверяет никому! А результаты я у нее заберу…

– Хорошо, я поняла, спасибо!

Руки дрожали, пока натягивала колготки. Зацепила ногтем, быстрая стрелка побежала от колена вниз…

– Ой! Ну что же это… Вот зараза какая!

– Что случилось, Кать?

– Да ничего. Колготки порвала.

– А… Я решила, что ты передумала. А что, бывало в моей практике и такое. В первую минуту говорят – да, да, буду рожать, а потом сами же своих слов пугаются и начинают рыдать, как невменяемые.

– Нет, Зоя Петровна! Я пугаться и рыдать не буду! Я очень, очень рада!

– Ну и молодец… Значит, сегодня осчастливишь Романова?

– Да. Да! Уже вечером и осчастливлю, как домой придет.

– Слушай, Кать… А правда, что он вместо Маркелова главврачом будет?

– Не знаю. Маркелов, конечно, хочет, чтобы Паша его место занял, но… Ничего еще неизвестно. Паша пока думает.

– Ой, да чего тут думать? Кому еще главврачом быть, если не ему? Да хотя бы ради карьеры. И зарплата опять же у главврача – с нашей не сравнишь. Деньги-то семье не помешают, если ты со вторым ребенком дома засядешь, правда?

– Ну… Вообще-то да. Это уже веская причина. Теперь, я думаю, Паша уже точно согласится. Только вы пока никому…

– Что ты, могила! А за Пашу твоего я рада. Стоящий мужик, из него отличный главврач будет, не хуже нашего Ивана Григорьевича! Смотри, как все хорошо складывается у вас, правда? И место у мужа новое, и второй ребеночек… Счастливая ты, Катерина! Ты уж подобрее с ним будь… А то всякое про тебя говорят…

– Это какое же всякое, не поняла?

– Ну, будто ты наскакиваешь на него все время, ржавой пилой пилишь…

– А вы не слушайте никого, Зоя Петровна. Неправда это. А тот, кто такие сплетни распускает, просто мне завидует! Потому что все у меня в семье хорошо!

– Ну и слава богу, что ты… Не нервничай, успокойся. Это же я так, к слову…

– А можно, я пойду, Зоя Петровна? Карту и без меня сможете оформить, вы ведь все про меня знаете! И даже больше, чем я сама про себя знаю, как выясняется!

– Ладно уж, иди… Торопыга… Да не обижайся на меня, я ведь не со зла спрашиваю.

– Да я и не думала обижаться…

– Ну и ладно. Как себя чувствуешь-то? Признаков токсикоза нет?

– Пока не знала о новостях, ничего не было. А сейчас вроде подташнивает. И голова кружится.

– Ну, голова – это от счастья, должно быть.

– Ага, от счастья…

– Молочного больше ешь! И морковный сок себе делай!

– Ладно, ладно… Я побегу, в садик за Никиткой опаздываю.

– Под ноги смотри, бегунья…

Все-таки хорошая она тетка, Зоя Петровна. Грубоватая, но добрая. И специалист отличный. Давно уже на пенсии, но с работой расстаться не может. И трех дочерей без мужа сумела вырастить и в люди вывести… Да, повезло тем дочерям с матерью, ничего не скажешь. Наверное, Зоя Петровна очень их любит. Эх, ей бы немного такой любви, самую капельку! Это ж ничего не страшно, когда у тебя такая мамка есть… И почему судьба несправедлива бывает? Кому-то Зою Петровну в матери дает, а кому-то Стасечку издевательски подсовывает. Обидно, однако.

Так и шла торопливо, плавая в своих мыслях. Пока не услышала сзади Надин голос:

– Катя! Кать, погоди! Что ж ты идешь так быстро, я за тобой бегу, бегу… Постой, вместе пойдем… Фу, дай отдышаться-то…

Надя догнала, отерла мокрый лоб тыльной стороной ладони, пошла рядом. Потом глянула на нее сбоку:

– Ты сейчас куда, Кать? В садик, за Никиткой?

– Ага…

– Ну, тем более нам по пути. Я тоже за Танюшкой в садик иду. Вчера с воспитательницей разговаривала, так она говорит, что Никитка твой Танюшку мою как родную сестренку опекает! И за столиком с ней рядом норовит сесть, и кроватки у них рядом стоят… Все время они за руки держатся, не разомкнешь!

– Что ж, хорошо…

– Кать? А правда, твой Паша главврачом будет?

– Правда. Теперь уже точно правда.

– Ой, хорошо как… Может, хоть он меня послушает! А то говорю Маркелову, говорю… Надо еще пару уборщиц взять, в больнице грязь просто ужасная! Чтобы полы мыть не утром и вечером, а хотя бы четыре раза в день! Ужас, какая грязь! Невыносимая! Неужели никто, кроме меня, не замечает?

– Надь, ну ты… Одно и то же каждый раз… Надоело, честное слово. Постарайся на что-нибудь отвлекаться, что ли. Нельзя одну только грязь кругом видеть. Да и нет в больнице никакой грязи… Везде чистота…

– Кать! А чего ты бледная такая? Заболела, да?

– Нет… Просто подташнивает слегка. И голова кружится.

– Так я и говорю – заболела! Инфекцию наверняка подхватила! Говорю же, грязь кругом!

– Надь, я не…

– Точно, точно инфекция!

– Ладно. Пусть будет инфекция. Разве тебя в твоих дурацких фобиях переспоришь?

– Кать… Так, может, сразу домой пойдешь? А я Никитку из садика вместе с Танюшкой заберу. Хочешь?

– Что ж, давай… Спасибо тебе, Надь.

– Да не за что. Твой Романов уже дома, наверное. Я видела, как он из больницы уходил.

– Давно?

– Часа два назад… Иди, иди, он точно дома!

Дома Паши не было. На кухонном столе, прижатая сахарницей, лежала записка. Издалека видно – всего одна строчка. Надо подойти, прочесть…

Сил нет. Страшно. Заставила себя сделать три шага, рухнула на кухонный табурет, притянула по столу записку к себе. «Катя, я срочно уехал в Москву». Все. Ничего больше. Вот так. В Москву, значит. Не позвонил даже… Короткой запиской обошелся… Будто сбежал. А может, и впрямь сбежал, а?

Встала, неверными шагами подошла к тумбочке, где стоял телефон. Набрала номер Маркелова, и он ответил сразу, гаркнув радостно в ухо:

– Да! Слушаю! Маркелов!

– Иван Григорьевич, это я, Катя Романова.

– А, Катерина, привет… Чего голос такой убитый? Случилось что-нибудь?

– Нет… Вернее, я у вас хотела спросить, что случилось… Почему Павел так срочно в Москву уехал? Это вы его отправили, да?

– Нет… Ну, то есть… Он сам сказал, что ему надо. Попросил отпуск на неделю… А ты что, не в курсе?

– В курсе чего?

– Ну, что он отпуск оформил? Или… Погоди, погоди! Как это сказать-то, господи? Он тебя это… В известность не поставил, что ли?

– Нет. Не поставил.

– Да? Ну, я не знаю тогда, что тебе сказать… Извини, Кать. А может, у него и впрямь что-то срочное? Может, взяло да образовалось какое-то неотложное дельце, бывает же? Вообще-то он очень торопился… Вот и забыл тебя предупредить. Или не успел.

– Да. Наверное, и впрямь дельце образовалось. Наверное, забыл и не успел. Спасибо, Иван Григорьевич.

– Да ты не переживай, Катерина! Вернется, все объяснит…

– Да, конечно. До свидания, Иван Григорьевич.

– До свидания, Кать…

Положив трубку, она села у окна, не снимая плаща. Мысли в голове текли вялые, серенькие. Такие же, как сентябрьские сумерки за окном. Опять ни обиды, ни злости, одна пришибленная растерянность внутри шевелится, как жухлая трава под ветром. Нет, Паша не посмеет, не посмеет… Он же Никитку без ума любит. У него здесь дом, работа, семья. Да, семья, какая уж есть… И второй ребенок будет…

Скрипнула калитка – вошла Надя, ведя за руки Никитку с Танюшкой. Наклонилась, что-то сказала детям, те дружно закивали головами в шапочках. У Никитки шапочка голубая, у Танюшки – розовая с белым помпоном. Вот Танюшка взяла Никитку за руку, вместе пошли к крыльцу, поднялись, толкнули ручонками дверь…

– Тетя Катя! А тетя Катя! – звонко заговорила от порога Танюшка. – А можно, Никитка со мной поиграет?

– Да, Танюш, можно.

– Мам, а папа дома? – спросил Никитка, глядя на нее исподлобья.

– Нет, папы дома нет.

– А где папа? На работе? Он скоро придет?

– Папа уехал.

– А когда приедет?

– Не знаю. Наверное, когда ты букву «р» научишься выговаривать.

– Тетя Катя, он уже скоро научится! Я же умею, и он научится! Я ему помогу, хотите? – заступилась за Никитку Танюшка.

– Да, помоги…

– Ладно. А моя мама сказала, чтобы мы ужинать шли! Она кашу разогревает! Гречневую! С тушенкой! Вкусно! Можно Никитке тоже кашу?

– Можно, конечно.

– Тогда мы пойдем?

– Идите…

Развернулись, дружно спустились с крыльца, по-прежнему держась за руки. Танюшка болтала без умолку, Никитка слушал сосредоточенно. Какая, однако, эта Танюшка болтунья растет… А говорить и правда лучше Никитки научилась. И манеры такие бойкие, не в мать и не в отца. Нет, Надино что-то есть – такое же лицо, грубовато сработанное. Совсем невзрачная получилась. Мышка серенькая. Хотя – чего она сейчас про Танюшку… Не к месту, не ко времени…

А что тогда к месту и ко времени? Записка эта? Что, что надо делать? Начать бегать по дому, рыдать, волосы на себе рвать? Или, может, на станцию кинуться, побежать вслед ушедшему поезду? Нет уж, пусть все остается как есть. Пусть будет сумеречное окно, серый сентябрьский вечер. И отвратительный грязный закат на горизонте. И облетающие хилые топольки у калитки. Надо бы встать, плащ снять. Воды попить, в горле пересохло. Нет, неохота… Сил нет…

Она уже не понимала, сколько времени так сидит, созерцая унылую картинку. Недолго, наверное. Хотя показалось – очень долго. В какой-то момент почувствовала – нельзя больше. Испугалась, что перетечет в эту серость, растворится в ней навсегда.

И, чтоб как-то обозначить себя в пространстве, подняла к глазам ладони, глянула в окно сквозь пальцы. Долго глядела, пока не сменилась картинка. Зацепились глаза за странную суету… Что там происходит такое?

Вот Надя вышла во двор, ловкими движениями расстелила на траве клеенку, потом бросила на клеенку ковер. Небольшой коврик, что висит над Танюшкиной кроватью. Так, понятно… Скорее всего, очередное мытье начинается. Да, точно… Уже и шланг с водой тянет. Ага, выдала детям по щеточке… Господи, что она творит, эта Надя? Они же мокрые будут по уши! Никитка обязательно насморк получит… Или того хуже, ангину… Надо остановить это безобразие. Надо позвать Никитку домой… Надо встать, выйти во двор и позвать сына домой…

Не смогла встать, преодолеть ступор. Еще и затошнило вдобавок. Сидела, смотрела, как Никитка с удовольствием наяривает мыльной щеткой по ковру. И Танюшка тоже… Еще и успевает поглядывать на Никитку с восхищением. А Надя поливает ковер из шланга…

Сумасшествие явное, беспредельное. Почему Никитка участвует в этом сумасшествии? Ох, тошнит… Нет, как жить во всем этом, а? Что делать-то?!

* * *

Паша приехал в субботу утром, тихо открыл дверь своим ключом. Катя оттого и проснулась – от шороха ключа в замочной скважине. Сердце заколотилось то ли тревогой, то ли волнением – не ждала его так рано. Если считать, что отпуск оформлял на неделю, не раньше понедельника должен был появиться. Потому и врасплох застал.

И опять Никитка выскочил первым, рванул в прихожую, дробно стуча по половицам голыми пятками. Катя накинула халат, пригладила торопливо перед зеркалом волосы, вышла из спальни…

Паша улыбался, нежно прижимая к себе Никитку. Глянул на нее через эту улыбку и тут же отвел глаза. Потом вообще отвернулся, зашептал сыну что-то на ухо. Катя нервно прислушалась – что он там ему шепчет? Объясняет свое неожиданное отсутствие? Извиняется? Лучше бы ей объяснил да извинился… Хоть как-то объяснил. Или придумал бы удобоваримое что-нибудь. Ради приличия хотя бы. Она же, вон, вполне прилично себя ведет, не скандалит. А могла бы…

Хотя и понятно, что не скандалит от испуга. От состояния крайней подавленности, в которое Паша ее загнал. Вон, голос какой заискивающий получился, даже сама не ожидала. Заискивающий и по-детски писклявый:

– Паш, ты завтракать будешь? Я сейчас чайник поставлю, умоюсь да причешусь только. Никитка, пойдем умываться, что ты к папе прилип? Он же устал, наверное… Иди сюда, Никитка!

– Я с папой пойду умываться! Да, пап? Я по тебе так скучал! Прямо очень-очень!

– Да, сынок. Я тоже скучал… Очень…

Паша нехотя спустил Никитку с рук, слегка подтолкнул в спину – иди, мол, я сейчас… И глянул Кате в глаза. Робко и в то же время отчужденно-решительно. Сердце у нее сжалось от страха, а слова, заискивающие и писклявые, рвались наружу и дальше, будто она ими не управляла.

– Паш, а что тебе на завтрак приготовить? Омлет или яичницу? Чай или кофе? В холодильнике, кстати, борщ есть! Очень вкусный получился! Может, борща поешь, а? Я разогрею…

– Не надо, Кать. Я в поезде успел позавтракать. Сейчас переоденусь и в больницу пойду.

О-о-о… А голос-то у Паши все-таки виноватый! И такой же почти заискивающий! Неловко тебе, да, после всего домой заявляться? Сбежать сбежал, а возвращаться неловко?

– Паш, а зачем в больницу? Тебя там никто не ждет, ты же вроде как в отпуске… Я тоже думала, что ты раньше понедельника не приедешь… Или вообще… Ну, то есть…

Смешалась, прикусила губу. Совсем не то хотела сказать. И Паша молчит, смотрит на нее исподлобья. Вроде как подгоняет – ну же, договаривай! Ты думала, что я вообще домой не приеду, да?

Нет, не дождешься, дорогой. Не подарю я тебе такого подарка, сама на выяснение отношений нарываться не буду. Фигушки.

– Как съездил, Паш? Все хорошо? Устал, наверное? А Никитка и впрямь тебя ждал, ждал… Каждый день спрашивал – когда папа приедет, когда папа приедет! Надоел даже! Так ты не ответил – тебе чай или кофе, Паш? Или борща?

Крутилась по кухне, а сама думала почти злобно – смотри, смотри в мое улыбающееся лицо, ага! Слушай мою заискивающую болтовню. Чувствуй себя еще более виноватым. Вон как тебя от виноватости корежит, аж побледнел весь!

– Кать… Послушай меня, пожалуйста… Ты же умная, Кать, ты все понимаешь. Ну зачем ты…

Шагнул к ней решительно и уперся взглядом в Никитку, замершего в дверях гостиной.

– Пап… Пойдем, я тебе покажу что-то! У меня же пожарная машина есть, мне вчера мама в магазине купила! Пойдем…

– Иди… – тихо приказала Катя, не оборачиваясь от плиты. – Он так хотел тебе эту машину показать…

– Пожарная машина? – послушно шагнул Паша к Никитке. – Ух ты, здорово… Ну, пойдем, похвастаешь…

Ушли. Вскоре из детской послышались их глухие голоса – Никиткин, восторженно высокий, и Пашин, одобрительно бубукающий. Катя усмехнулась, вздохнула, сняла с плиты чайник. Пока они с игрушкой возятся, можно пойти умыться.

Из ванной услышала, как хлопнула входная дверь. Выскочила с зубной щеткой в руках, заглянула в детскую… Никитка самозабвенно возил по полу красную пожарную машину. Паши не было.

– А где папа, Никит?

– На работу ушел… Там же дяди и тети болеют, им плохо без папы… Он их полечит и обратно домой придет. И тогда будет со мной играть…

– Да? Понятно. Ну, ладно, что ж…

А хорошо, что ушел. По крайней мере, можно с духом собраться. Подумать. Сообразить, в каком виде свою главную новость преподнести. Свой главный подарок для тебя, Пашенька. Пиковый козырный туз.

Да, хочется более-менее достойно его преподнести, чтобы не просто так, с бухты-барахты и не обухом по голове, а чтобы красиво… Чтобы закрыть разом все вопросы, свести на нет ужасное положение, в которое они оба вляпались. Обнулить эту дурацкую Пашину измену, будто и не было ее никогда… И страх тоже обнулить, и подавленность… Но как, как это сделать, чтобы красиво и просто было, без напряжения? И получится ли – красиво и просто?

Неужели опять романтический вечер? Стол накрывать, хлопотать нижним бельем, дышать духами и туманами? Фу, как это неправильно все, глупо и пошло… И сколько можно кружить по гостиной, как раненая тигрица в клетке, и бороться с нервной тошнотой, подступающей к горлу… Что, что там, на кухне… А, про кашу забыла, каша сгорела… Надо новую варить Никитке на завтрак. Ох, нервы уже ни к черту… Довела сама себя до истерики. А кстати, молока нет! Надо к Наде сходить, у нее всегда можно молоком разжиться. Да, хоть по двору пройтись… И взять себя в руки, в конце концов! Ничего же страшного не случилось! И голову ломать нечего! Ну, пусть будет романтический вечер, подумаешь! Такая новость, которую она собирается преподнести мужу, и более дорогого стоит…

Не хочется к Наде идти. Никитка может и чаем с бутербродом на завтрак перебиться, не барчук. Вообще уже ничего не хочется.

Села на стул, глядя в окно. Какая суматоха внутри, не думать бы ни о чем… Не суетиться… Сидеть и смотреть в окно. И ждать, когда все само собой разрешится. Но ведь не бывает так, чтобы все само собой…

Вдруг захотелось выпить. Никогда не возникало такого странного желания, а тут… Хотя бы глоток вина! Туда его, в свою суматоху, чтобы разогнать ее по углам к чертовой матери!

Подскочила, распахнула створки верхнего шкафчика, где обычно хранилось спиртное. Так, что тут… Одни конфеты и коньяк. Почему благодарные пациенты дарят одни конфеты и коньяк? Почему на хорошее вино воображения не хватает? Ладно, пусть будет коньяк… Самый лучший, армянский, пять звездочек. Это Паше дарили. Вернее, его дома не было, когда пакет принесли. А она взяла. И Паше ничего не сказала. Он же благородный и честный, он бы не взял…

Ухватила бутылку за горлышко, ощущая, как нервно дрожат пальцы. Наверное, от ненависти. От собственной мерзко пугливой суеты. От страха и суматохи. От упадка духа. От неприязни к себе, в конце концов. Но больше всего – да, от ненависти к мужу, по вине которого она испытывает неприязнь к себе. Боже, как сложно все… И как просто на самом деле. Сейчас, сейчас мы эту суматоху построим по стойке «смирно»…

Открутила крышку на бутылке, плеснула в чайную чашку. Пока несла к губам, успела одуматься – нельзя же. Нет, чего выдумала? Нельзя! Ребенку же вредно! Что за блажь в голову пришла? Все, хватит, хватит… Так нельзя больше. Надо и впрямь себя в руки брать…

После обеда отвела Никитку к Наде. Танюшка выскочила из детской, запрыгала вокруг радостно:

– Ура, ура! Мы играть будем! Весь день и весь вечер! Ура!

– Надь… А ночевать Никитку оставишь?

– Конечно… Чего спрашиваешь? Сейчас обедом его накормлю, только полы домою…

– Да он обедал, борща поел…

– Ну и хорошо. А чего ты такая, Кать?

– Какая?

– Не знаю… Румяная вся. И глаза блестят лихорадкой. Не заболела, нет?

– Нет… Нормально у меня все.

– Кать, а что у вас сегодня? Праздник какой, что ли? Я видела, Паша приехал… Он где был-то?

– Да так… По делам ездил. Ну, я пойду, Надь?

– Иди, иди, не беспокойся! Я Никитку и накормлю, и спать уложу вовремя. Отдыхай! Встречай мужа!

– Только сладкого ему не давай…

– Да знаю я. У Танюшки, вон, тоже щечки красные. Иди, не беспокойся… А мне надо еще полы домыть…

Стол она все же накрыла. И свечи поставила. Прическу сделала, глаза подмазала. Открыла новый флакон с польскими духами «Может быть». Надо же, название какое… Дурацкое, как и весь этот вымученный романтизм. Одно хорошо – пока суетилась, нервы успокоились. Можно просто посидеть у окна, поглядеть в наплывающие сумерки. Что-то часто она стала застывать взглядом в сумерках. Не к добру. Так и навсегда застыть можно.

А Паша все не идет. Уже за окном темно стало, в переулке фонари зажглись. И в комнате темно, неуютно. Встала, шагнула к выключателю, свет люстры полоснул по глазам… Нет, так еще хуже. Лучше уж темнота. Можно прилечь на диван и смотреть, как плавают серые тени по потолку. Машина по переулку проехала – тени зашевелились, побежали за светом фар. Хлопнула калитка – сердце зашлось дробью… Паша идет? Да, его шаги по крыльцу… Замедленно-обреченные, будто на голгофу поднимается. Тихо зашелестел ключ в замочной скважине…

Вошел и чертыхнулся, неосторожно хлопнув дверью. Слышно, как снял плащ в прихожей. Тихо чмокнула дверца холодильника…

Ну все, хватит. Встала с дивана, включила свет, вышла на кухню. Паша обернулся на нее удивленно:

– Ой… А я думал, вы с Никиткой давно спите… В окнах темно…

– Никитка у соседей ночует, Паш.

– Почему?

– Да так… Ты ужинать будешь? Вообще-то я в гостиной накрыла. Пойдем!

Прозвучало почти приказом. Паша подчинился молча. Сел за стол, чуть отодвинул от себя тарелку, сложил руки ковшиком. Вздохнул тяжело. Еще раз вздохнул…

– Кать… Нам надо поговорить. Мне надо тебе сказать, Кать…

– И мне, Паш. Мне тоже тебе надо сказать. Прости, утром не решилась, хотела как-то, чтоб в праздничной обстановке… Я беременна, Паш. У нас будет ребенок. Я так рада, Паш… А ты? Ты рад?

Павел дернулся едва заметно, но она увидела. Будто его хлыстом по спине огрели. Замер на секунду, потом поднял на нее глаза…

Странные у него были глаза. Будто там, под пленкой нарочито потенциальной отцовской радости, застыли обида и боль. И улыбка получилась вымученная, совсем безрадостная. Маска, а не улыбка.

– Так ты рад?!.

– Да… Да, Кать. То есть… Не знаю…

Сглотнул, нервно дернув кадыком. Протянул руку, налил себе полный бокал коньяку. Выпил, шумно глотая. Последним глотком подавился, кашлял долго и натужно. Не умел Паша пить, хоть и хороший был коньяк. Армянский, пять звездочек.

– Значит, не рад… – проговорила она тихо, глядя поверх его головы. И сама на себя ругнулась – зачем акцентировать-то! Сидела бы уж, помалкивала!

– Я сказал – не знаю, Кать… Правда, не знаю. Я же… Да ладно, теперь уже неважно, в общем…

– Да, все неважно. Ты прав. Ребенок у нас будет – это действительно важно. Как ты думаешь, мальчик родится или девочка? Да ты ешь… Давай тарелку, я тебе мясо положу…

– Не надо, Кать. Не хочу. Можно, я лучше спать пойду, а? Я в поезде не спал совсем… Все думал, думал…

Катя, прикусив губу, кивала головой в такт его голосу. Ага, мол. Думал, значит. Не спал. Готовился к разговору, наверное. Мол, прости меня, дорогая жена, ухожу к другой женщине. Она в Москве живет, у нее своя клиника, мне с ней как-то сподручнее по жизни идти. А ты, дорогая жена, оставайся тут, живи как хочешь. Да, готовился к разговору, понятно… А тут раз, и другой поворот событий! Не ожидал, да? Ах, какая досада… Не ожидал…

Почему-то злорадство доставило ей удовольствие. Хоть и маленькая, но сатисфакция за страх, за подавленность. Противная такая сатисфакция, с оттенком горечи. Но лучше что-то, чем ничего.

Паша встал из-за стола, молча ушел в спальню. Она осталась сидеть за столом, глядела в пустую тарелку, пытаясь проглотить горькую слюну. Закрыла глаза…

Да, так лучше. С закрытыми глазами. Легче привести себя в чувство. Напомнить себе, что ты есть. Что не вышла фаршем из мясорубки. Даже руками себя можно ощупать. И взбодрить саму себя крепким словцом – ай да Катерина, ай да сукина дочь, ай да молодца, леди Макбет! Не отдала московской шлюхе своего мужа! Какой-никакой, а законный и свой собственный! Ну да, все это противно и унизительно, кто ж спорит… А что делать, если жизнь такая, судьба такая? Если все у этой судьбы зубами выгрызать надо?

Ничего, все зарастет, образуется со временем. Ничего…

Убрав со стола, тихо вошла в спальню. Паша лежал на боку, повернувшись спиной к ее половине кровати. Легла, прислушиваясь к его сонному дыханию. Ну и пусть спиной повернулся. За спиной тоже неплохо, кстати. Наоборот, хорошо – за спиной! За мужниной спиной, как за каменной стеной! Чего еще-то?! Да, пусть обманное ощущение, но другого на сегодняшний день не имеется…

Вскоре заснула, обхватив себя руками за живот. Спи, малыш… И спасибо тебе. Будем жить дальше…

* * *

А дальше потекли обычные дни. Жизнь как жизнь. Какая и раньше у нее была. Никаких видимых изменений. Если не считать нарастающего токсикоза, конечно. И нарастающей Пашиной изо дня в день угрюмости.

Он вообще жил как на автопилоте. Казалось, вообще ее не замечал. Только однажды, когда ее сильно тошнило, глянул с сочувствием. Но лучше бы не сочувствовал, потому что не надо ей было такого сочувствия. Потому что неправильное оно, это сочувствие, после всего того, что случилось – вымученное какое-то. И злило ее ужасно. Сочувствует он, видите ли…

Да, обида внутри начала поднимать голову. Никуда она не делась, конечно. И вообще, разве можно силой придушить обиду? Нет, нельзя. Можно усилием воли в угол загнать, а совсем уничтожить… Для этого другие жизненные обстоятельства нужны. Искренняя просьба о прощении, например. А если не было никакой просьбы, тем более, искренней…

Тем более, еще и Ольга принесла очередную сплетню – якобы Паша каждый день по телефону с Москвой разговаривает. Ему звонят, он звонит… Все кончилось тем, что главная бухгалтерша зазвала Катю к себе, принялась тыкать носом в какие-то бумаги:

– Вот! Посмотрите, посмотрите, Екатерина Львовна! Это распечатка междугородных вызовов за прошлую неделю! Вот, гляньте, с телефона заведующего хирургией сколько вызовов в Москву… Каждый день практически! И не по разу!

– И что? Я-то тут при чем?

– Ну… Вы скажите вашему мужу, а то мне неудобно. Говорят, он со следующего месяца главврачом будет, не хотелось бы отношения портить…

– Вот и не надо их портить.

– Да как же, Екатерина Львовна, как вы не понимаете. Я же не могу это пропустить, это же нецелевые расходы получаются! Мне же потом отчитываться за них надо будет! И вообще… Романов должен сам понимать, что такие счета за междугородку – это катастрофа, чистый ужас! Если учесть, что на эту статью расходов денег практически не выделяют. Да и не только на эту… Вот переведут скоро больницу на хозрасчет, тогда вообще романсы запоем… Скажите ему, а, Екатерина Львовна, голубушка?

– Хорошо. Я скажу.

– Ой, спасибо! Уж будьте добры, Екатерина Львовна…

Кате показалось, что бухгалтерша усмехнулась ехидно. Вроде того – знаем, знаем, кому Романов в Москву названивает… Уговаривала себя потом весь день – ерунда, мол. Действительно, показалось. Или Ольга успела растрезвонить по всей больнице? Но не должна вроде… Подруга все-таки.

Так, мучаясь подозрениями и новыми приступами тошноты, едва дождалась Павла вечером. И накинулась на него сразу, как ступил на порог:

– Ты бы мог меня хотя бы на людях не позорить, а? Ладно, дома ни во что не ставишь… Но хотя бы на людях можно не выпячиваться с адюльтером? Это же стыдно, Павел, стыдно! Мне за тебя стыдно, за себя стыдно! Да как ты можешь вообще, зная мое положение? Хоть капля совести у тебя осталась? Если уж мы решили…

– Мы ничего не решали, Кать.

– Что?! Что ты сказал?

– Кать, давай не при ребенке… Никитка же все слышит…

– Ах, Никитка слышит?! Да пусть слышит! Пусть знает, какой у него отец!

– Ну, и какой?

– А такой! Который все заранее рассчитал! Которому сын и не нужен вовсе! Ты же собирался меня бросить, Никитку бросить! Что, разве не так? Никитка услышит, надо же, испугал! Да пусть, пусть!

– Кать, прекрати истерику, я прошу тебя…

– А ты прекрати своей шлюхе в Москву звонить!

– Прекрати… Прекрати, я сказал… Слышишь?!

Она обернулась от плиты – Павел стоял в дверях кухни совсем белый. Она никогда не видела его таким… Со вздутыми на скулах желваками, с дрожащим от гнева лицом. И сникла, испугавшись. Проговорила тихо:

– Паш, ну правда… Я же не сочиняю ничего… И правда меня в бухгалтерию вызывали, в распечатку на междугородку носом тыкали…

Он ничего не ответил, шагнул к двери, начал надевать плащ, не попадая руками в рукава. Чертыхнулся, отбросил плащ в сторону, шагнул за дверь. В окно было видно, как он шел по двору, глядя под ноги и засунув ладони в карманы брюк. Ладони, сжатые в кулаки. Господи, чего ж она натворила-то? Не сдержалась… Но ведь и ее тоже можно понять! И еще как понять! Только понимать некому, вот беда. Нет в ее жизни такого понимающего. У Паши, выходит, есть, а у нее нет. Ох, глянуть бы на эту московскую понимающую… Душу бы из нее вынула и ногами бы растоптала! Сволочь какая, а?

О, Надю опять несет… Ну почему надо всегда сунуться со своим любопытством? Слышала, наверное, как они скандалят…

– Кать… Чего у вас опять? Ты так на Пашу кричала…

– Да ничего, Надь. Нормально все.

– А чем так пахнет, а?

– Котлеты сгорели.

– Жалко… Слушай, Кать, а может, мне Никитку забрать? Пусть у нас побудет, поиграет с Танюшкой, пока вы тут… Паша-то, я гляжу, раздетый выскочил, значит, вернется скоро.

– Да, Надь. Забери Никитку, если тебе не трудно. Что-то я не в себе… Голова совсем разболелась…

– Ага! Никитушка, ты где? – ласково крикнула Надя в глубь дома. – Пойдем, миленький, к нам в гости. Танюшке нынче новую книжку со сказками купили. Пойдем, дядя Леня вам почитает… Аккурат скоро и спать ложиться, пойдем… Я тебя в одной комнате с Танюшкой положу.

Проводив сына, Катя уселась на диван, поджав под себя ноги. На душе было смутно, хотелось чего-то… Непонятно, чего. Чтобы по голове погладили, как маленькую девочку, шепнули на ухо – не бойся, милая, все уладится…

Господи, глупости какие. Прихоти беременные. Некому ее по головке гладить. Да и нельзя быть слабой сейчас, наоборот, надо коготки показывать. Защищать то, что принадлежит тебе, держать на плаву свой маленький плот. Как в песне поется – сквозь бури, дождь и грозы… Ну почему так плохо, так маетно внутри? Будто и впрямь перед бурей…

Хлопнула входная дверь – Павел вернулся. Она почему-то сжалась, как от холода, обхватив себя руками. Сердце застучало часто-часто…

Павел вошел в комнату, шагнул к дивану, сел рядом с ней. Сложив руки на коленях, произнес буднично:

– Кать… Я все равно уйду. Я не могу с тобой жить, прости меня.

– Нет, Паш, не уйдешь. Ты не сможешь. И давай не будем об этом. Объясни мне лучше – чем она лучше меня? Она моложе меня, да? Красивее? Или богаче, уж прости за банальность?

– Нет, нет… Не в этом дело, Кать. То есть… Не в красоте и не возрасте, и уж тем более не в богатстве. Вообще не в ней дело. Хотя чего я говорю? И в ней тоже, конечно. В ней и во мне. И в нас с тобой… Я не могу больше с тобой жить, прости. Ни дня больше не могу. Можешь меня считать подлецом, дерьмом, сволочью… Я под всем заранее подпишусь. Ну не могу больше, прости меня!

– Не говори ерунды, Паш… Ты не подлец, не дерьмо и не сволочь. Есть какие-то границы подлости и сволочизма, через которые ты переступить не сможешь.

– Смогу. Иначе я сдохну. Я знаю, что сдохну.

– А я знаю, что ни дня без тебя прожить не смогу.

– Сможешь, Кать.

– Как? Одна, с ребенком? Беременная? О чем ты…

– Кать! Послушай меня, Кать… Я все, что буду зарабатывать, буду отсылать тебе… Все, до копейки. Я буду очень много зарабатывать. Я бы и Никитку забрал, но ты же…

– Конечно. Даже и не думай об этом. Исключено. И денег я от тебя не возьму. Ни копейки. Ты будешь там жить и знать, что твои дети прозябают в нищете, Павел.

– Кать, ну зачем же так… А впрочем, в этом ты вся и есть, чему я удивляюсь?

– Действительно. Чему удивляться? Да, в этом я вся и есть. И потому ты никуда не уйдешь.

– Я уйду. Я не могу больше с тобой жить. Не мо-гу. Я, наверное, прямо сейчас уйду.

– А я у двери лягу. Что, перешагнешь через меня, через беременную? И как жить потом будешь? Нормально?

Спустила ноги с дивана, поднялась, пошла в прихожую. От двери обернулась, схватившись рукой за косяк – голову вдруг повело.

– Паш, мне прямо сейчас у порога ложиться? Вообще-то у меня голова страшно кружится… Дай мне водички, а?

Сглотнула с трудом, обхватив шею ладонью, сползла спиной по косяку, села на корточки:

– Да что же ты со мной делаешь, Паш… Мне плохо… Пожалей хотя бы…

Он смотрел на нее довольно холодно. Так смотрит врач на истеричного больного, прикидывая, как лучше купировать приступ. Верить в подлинность истерики или нет. Видимо, решил поверить.

– Кать, ложись в постель… Тебе лечь надо. А я тебе горячего чаю принесу, хочешь? Вставай, вставай… Давай, я тебе помогу…

Он довел ее до кровати, помог раздеться, заботливо подоткнул сбоку одеяло. Хотел уйти, но она выпростала ладонь, уцепилась за его запястье:

– Полежи со мной рядом, Паш!

– А чай? Тебе нужен горячий чай!

– Нет, не хочу. Ну же, ляг, пожалуйста…

Паша послушно лег рядом, она тут же ухватилась пальцами за верхнюю пуговицу на его рубашке. Пуговица не поддалась, слишком пальцы дрожали. Паша с силой ухватил ее ладонь, отвел в сторону:

– Не надо, Кать…

– Но я все равно тебя не пущу. Да ты и сам не сможешь так сделать, я знаю. Потерпи, Паш. Все уладится со временем. В каждой семье такое бывает…

– У нас нет семьи, Катя. И не было никогда.

– Что ты говоришь?! Да как ты… Что, и Никитки у нас нет? И этого, второго… Ты же сейчас ножом по нему режешь! Он же слышит все! Каково ему сейчас, как думаешь?

– Прекрати… Прекрати, Кать. Это жестоко, в конце концов.

– Нет, это ты жестокий, Паша, не я… Ты не сможешь, не сможешь… Не сможешь…

Так и уснула с этим «не сможешь», будто в черную дыру провалилась. Организм включил рычажок стоп-крана, отправил в сохранный сон. Когда открыла глаза, увидела серое утреннее окно. Еще очень раннее утро, наверное. Потом глаз выхватил Пашину спину, склонившуюся над раскрытым чемоданом. Так и смотрела на нее сквозь ресницы, не шевелясь. Шевелиться совсем не хотелось. Странное состояние было в голове, во всем теле, будто плавала в невесомости. Состояние равнодушного созерцания и смирения. Потом щелкнуло внутри ясно и четко – он все равно уйдет…

Вот Паша деловито застегнул молнию на чемодане, надел пиджак. Освободил от чемодана стул, подтянул его к кровати с ее стороны. Сел, вздохнул тяжело. Лицо его было решительным, сосредоточенным. Протянул руку, тронул ее за плечо…

– Да я не сплю, Паш. Давно не сплю. Что, собрался, да?

– Кать, по-другому все равно не получится, прости. Может… все-таки отпустишь со мной Никитку? Я всю ночь думал… Можно же найти какой-то компромисс… Чтобы он и с тобой, и со мной…

– Нет. Я же сказала. Забудь, что у тебя есть дети. Ты не увидишь Никитку больше никогда, запомни это. Тем более, второго ребенка не увидишь.

– Катя, Катя… Что же ты… И что ты им скажешь? Что я умер, да?

– Нет, зачем же. Я скажу им правду. Что ты их бросил.

– Может, лучше умер?

– Это я умерла, Паш. Я мертвая, а ты предатель. Бедные, бедные дети… Вот и живи с этим дальше, Паш. Если сможешь.

Он застонал глухо, схватился за голову. Потом резко встал, пошел к двери. Так же резко обернулся, проговорил быстро, отрывисто:

– Я там, в гостиной, деньги на столе оставил… Там много, я в долг у Маркелова взял… Хватит вам на первое время. Потом еще вышлю…

Ее как током ударило, и невесомый туман рассеялся, брызнув ледяными осколками в голову. Скользнула кошкой из одеяла – откуда силы взялись! – рванула в гостиную, оттолкнув Пашу с пути. Да, денег и впрямь было много, целая пачка, перетянутая желтой аптекарской резинкой. Схватила ее, сунула Паше в лицо:

– Забери! Забери сейчас же, или я на весь переулок истерику закачу! Буду бежать за тобой в ночной рубахе и голосить, понял? И деньги разбрасывать! Или порву их на глазах у всех! Ты этого хочешь, да?

– Катя, пожалуйста…

– Я же сказала – ничего от тебя не возьму! Ты будешь жить и знать, что никогда! От тебя! Ничего! Не возьму! Что дети тебя тоже проклинают! Ты будешь жить и знать! Жить и знать, понял?

Она уже не кричала, а шипела злобно, запихивая ему деньги в карман пиджака. Пальцы не слушались, но запихала-таки. Обошла сзади, толкнула в спину:

– А теперь иди, сволочь… И помни – никогда и ничем не откупишься. Потому что ты переступил черту, которую не имел права переступить. Но ты переступил… Переступил… Переступил! Иди, иди, не оглядывайся…

Все, сил больше не осталось. Кое-как пришла в спальню, рухнула на кровать. За окном успело взойти настоящее утро, светлое, погожее. Истошно пели птицы… Наверное, по-настоящему они пели очень красиво, но лучше бы молчали сейчас. Или, например, утро бы оделось в траурную вуаль дождя. Это было бы справедливо. А так – чистой воды издевательство.

Хотя – пусть птицы поют. Бог с ними. Все равно жизнь кончена, что с птицами, что без птиц. А провалиться в дремотную пустоту можно и под райское пение. Она нынче для нее как спасение – эта дремотная пустота. Как невесомость и бездна. Скорая помощь, анестезия. Спасибо дорогому инстинкту самосохранения, иначе бы на себе эту боль не вынесла.

Последней мыслью было, как последним вскриком – это не со мной произошло. Это с какой-то другой женщиной. Со мной – не могло.

Ее разбудили Надя с Никиткой. Наверное, совсем немного она спала. Но провалилась в свою невесомость, видать, основательно, потому что лица у Никитки с Надей были испуганные.

– О господи, Кать… Что с тобой? Я тебя бужу, а ты не просыпаешься… Что случилось-то, а?

– Уйди, Надь, а? Я еще посплю… Я не могу…

– Ага, ага… А чего ты утром кричала-то, Кать?

– Я разве кричала?

– Да… Страшно так… А куда Паша пошел, я в окно видела? С чемоданом…

– Да, да… Паша ушел. С чемоданом. Он ушел, Надь…

– В каком смысле?

– Да, хороший вопрос. В каком смысле Паша ушел. В каком же смысле, правда, а? Нет, правда, в каком смысле? Кто, кто мне объяснит, в конце концов, в каком же все-таки смысле?!

Ее вдруг подбросило на кровати, села, резко откинув одеяло, ухватила Никитку, притянула к себе. Начала целовать истово, приговаривая, как в лихорадке:

– Сиротинушка ты моя… Папа бросил тебя, бросил! Не плачь! Мама здесь, с тобой, и всегда будет с тобой! А папа бросил, не плачь!

Никитка и не плакал, только голову в плечи втянул и сжался в комок. Глядел на Надю так, будто она должна была немедленно ему объяснить – что это с мамой такое происходит? Не дождавшись объяснений, расплакался громко, отчаянно, пытаясь вырваться из цепких материнских рук. Но Катя его не отпускала, наоборот, прижимала к себе сильнее. И тоже плакала в голос.

Надя стояла, онемев. Потом закудахтала междометиями, и впрямь всплескивая руками, как курица. Когда запас междометий кончился, проговорила вдруг испуганно:

– Да отпусти, отпусти его, Кать! Задушишь ведь! Ой, да что же это такое… Я сейчас Леню позову, господи…

Но Леня уже сам вошел в спальню, деловито высвободил из Катиных цепких пальцев перепуганного зареванного Никитку. Толкнул его к Наде:

– Веди его к нам… Успокой… Скажи, там мультики по телевизору показывают, «Ну, погоди»…

– А с Катериной-то что, Лень?

– Сама не видишь? Истерика у нее.

– Она говорит, Паша ушел… А я думаю, куда это он, с чемоданом!

– Иди, Надь. И возвращайся сразу. Мне одному не справиться, похоже…

Зря Леня так думал. Она и сама вдруг успокоилась. Вздохнула, и снова неумолимо потянуло в сон… Упала в подушки, как мертвая. Даже не почувствовала, как Леня торопливо поправляет на ней одеяло, закрывая неприлично голые ноги. И снова – спасительная пустота. Черная дыра, невесомость. Лети, не хочу…

Когда открыла глаза, опять увидела Надю. На фоне голого сумеречного окна. Ужасно неуютное это окно. А шторы где? Надо бы шторы задернуть…

– Ой, проснулась, слава богу! Весь день проспала. Как ты себя чувствуешь, Катюш?

– Надь… А почему окно голое? Шторы где?

– Ой, так я их постирала… Наверное, высохли уже, сейчас поглажу. И это еще, Кать… Я ковер со стены завтра хочу снять, его тоже постирать надо. Обязательно. Очень уж грязный.

– Что?! О чем ты, Надь? Какие шторы, какой ковер…

Ей вдруг стало смешно до отчаяния. Надо же – шторы, ковер! Самое главное – это постирать шторы и ковер! Нет, смешно же… Ужасно смешно. Аж грудь давит. Больно давит…

Сначала смех вырвался коротким хохотком, которым сама же и захлебнулась. Проглотила торопливо, вдохнула воздуху, а на выдохе уже не смогла удержаться – смех выходил из нее тугими волнами, сотрясал диафрагму, сжимал горло в кольцо. Нет, это ж надо – шторы, ковер! Ковер и шторы! Грязные! Их непременно надо стирать! Именно сейчас! Стирать сию секунду!

Надя вяло махнула ладонями, попятилась к двери, шепча одними губами:

– Я сейчас, Кать… Погоди, я сейчас Лене скажу… Он сделает что-нибудь… Погоди…

Повернулась, быстро вышла из спальни. И вскоре вернулась, присела перед ней на корточки, огладила по плечам:

– Тихо, Кать, тихо… Ну все, все, успокойся… Леня сказал, укол сделает…

Ее и впрямь немного отпустило. Вытерла набежавшие от смеха слезы, спросила испуганно:

– У меня что, опять истерика, Надь? То рыдаю, то хохочу… Нет, как дальше-то жить, а? Как мне дальше жить, Надя?

– Да ничего, Катюш… Все образуется, я думаю. И Паша обязательно одумается и вернется. Ну, поругались, поссорились, с кем не бывает…

– Нет, Надь. Он не вернется. Если он от меня, от беременной… Нет, не вернется. Понимаешь, он уже переступил… Если это смог…

– Погоди, погоди, я не поняла… Ты что, в положении?!

– Ну да, я ж говорю…

– О-о-ой… Да как же это, Кать… Да как он мог-то! Жену беременную оставить! Нет, у меня в голове не укладывается… Чтобы Паша?! И такое сотворил? Нет, нет…

– Да, Надя, да. Вот тебе и Паша. И как мне, что мне теперь…

– Нет, Кать, не понимаю, хоть убей! Чего не жилось-то ему? Ребенок растет, дом хороший… Если еще и окна помыть, то совсем хорошо… Я завтра окна тебе помою, Кать. И крыльцо, крыльцо надо отскоблить, оно у вас грязное…

Катя дернулась слегка, глянула сбоку на Надю. Нет, она и впрямь сумасшедшая. Это ж надо – все об одном… Шторы, ковер, окна! Да она точно сумасшедшая, это же ясно, как божий день!

И почему-то пришло с этой мыслью странное облегчение. Будто плюнула своей болью в Надю. Да, от меня муж ушел, зато ты – сумасшедшая! Ага, будешь меня тут жалеть! Это же я – нормальная, а ты – сумасшедшая. Надо Лене сказать, что он живет с безумной женой. Какие они смешные оба! Шторы, ковер, окна! Ковер, шторы, крыльцо! Нет, это же невозможно смешно… Нет сил терпеть, как смешно…

Задыхаясь, она увидела, как Леня входит в спальню, держа меж пальцами вытянутой руки шприц. Надя спросила тихо:

– Что это, Лень?

– Пантопон… Чтобы ночью спала…

– Нет, нет, Лень, ей нельзя, что ты! Она в положении, Лень!

– Да?! Вот это да… Ну что ж, и впрямь нельзя. Значит, сама должна себя за волосы вытаскивать… Слышишь, Катерина, чего говорю? Сама должна! Все, все, успокаивайся давай, дыши ровнее… Вот так, молодец… Если спать пока не хочешь, так и не спи. А мы никуда не уйдем, рядом будем. По очереди… Сейчас Надя детей уложит, а я пока с тобой посижу… Тихо, родная, все хорошо, все хорошо…

Леня сидел на стуле возле кровати, оглаживал ее по плечам. Ей вдруг подумалось неприязненно – какие у него ладони маленькие, похожи на куриные лапки. А у Паши ладони были большие, основательные, всегда теплые…

Вот именно – были. Больше не будет. Леня в одном прав – надо вытаскивать себя за волосы. Хотя бы назло Паше с его теплыми ладонями…

* * *

– …Кать! Да не падай духом, чего ты! Я понимаю, конечно, как тебе тяжело, но…

Ольга вздохнула, как показалось Кате, немного притворно. Хотя чего там – немного. Ясно же, свое бабье торжество празднует. А сочувствия в голос поддала, так это чтобы настоящее ликование скрыть. Ишь, поет соловьем, ага, ага…

– Но все равно надо как-то держаться, Кать. Надо, понимаешь?

– А я что, не держусь? На пол падаю? Я даже на больничный не ушла, между прочим. А могла бы.

– Не-не, не надо тебе на больничный! Дома, одна, совсем захиреешь!

– Я не одна. Я с Никиткой. И Надя с Леней все время рядом.

– Ну, Надя с Леней… Это пока – Надя с Леней. Не будут же они все время около тебя сидеть, у них своя семейная жизнь в разгаре. Ой, прости…

– Да ладно.

– Говорят, надо первый месяц как-то пережить, Кать. Числа в календаре зачеркивать. А второй месяц уже шустрее побежит. А там и третий… А дальше само пойдет, время все вылечит.

– Я знаю, Оль. Знаю. Если бы можно было еще и через людское любопытство перешагнуть… Знаю, как подобные новости в любом коллективе со смаком жуются. Тем более, коллектив у нас женский в основном и безмужний. Ты же сама и раззвонишь, как за эту дверь выйдешь…

– Я?!

Ольга поперхнулась чаем, распахнула тяжелые от французской туши ресницы, повела головой обиженно.

– Конечно, ты. Я ж сама про себя сплетничать не буду.

– Ну… Ну, ты даешь, Кать… Не ожидала от тебя… А впрочем, я не обижаюсь. Я понимаю, как тебе сейчас хреново и оторваться на ком-нибудь хочется. Ладно, давай на мне, чего ради подруги не стерпишь.

В дверь деликатно постучали, и тут же просунулось в проем востренькое лицо рыжей лаборантки Риточки:

– Ольга Васильна, вас там к телефону… Из инфекционного отделения… Сказали, срочно!

– Да, да… Скажи, иду. Спасибо, Риточка!

Ольга встала, оправила на бедрах белоснежный халатик, глянула Кате в лицо. Переступив на каблуках, вздохнула, строго погрозила пальцем:

– Не кисни, слышишь? Не нравишься ты мне, Катерина, ой не нравишься! Совсем взгляд мертвый!

– Ладно. Иди уже. Взгляд ей не нравится, надо же… Откуда ему живому-то взяться, интересно?

– Я вечером к тебе домой заскочу, поговорим еще… Все, я побежала!

– Давай…

Конечно, Ольга разнесла новость по всей больнице. Можно было, конечно, и не рассказывать ей… Уехал, мол, Паша по своим делам, скоро вернется. Но разве от жадного бабьего любопытства что-то утаить можно? Бабье любопытство, тем более любопытство коллективно усиленное, все нюансы острым собачьим носом за версту чует. Нет, ничего не утаишь… Любопытные быстро проведут расследование не хуже самого Шерлока Холмса вместе с доктором Ватсоном, свяжут в один узелок и анализ, и синтез, и выводы соответствующие сделают. А в процессе еще и такую кучу подробностей присовокупят, каких и близко не могло быть. Бабы, они везде бабы. Хоть медики, хоть учителя, хоть дорожные работницы в оранжевых телогрейках. Так что уж лучше сразу – всю правду в лоб…

А насчет первого месяца Ольга оказалась права. Он самый трудный. Катя продиралась через него, как через терновый кустарник. Через шепотки за спиной, через любопытное молчаливое сочувствие, через жалость, иногда вполне себе искреннюю, но оттого почему-то еще более противную. И через бабье злорадство, куда ж без него. Но все это было сущей ерундой по сравнению с собственной болью, ни на секунду не проходящей, даже во сне…

Однажды ее вызвал к себе Маркелов. Вошла, села на край стула, как школьница, сложила руки на коленях, глянула на него грустно. Он, конечно же, глаза отвел. Потом вздохнул, пробубнил виновато:

– Я про Павла хотел спросить, Катюш… Может, новости какие есть? Может, передумал да вернется скоро, а? Как думаешь?

– Он не вернется, Иван Григорьевич. И не спрашивайте меня больше, пожалуйста. Я и без того на честном слове держусь.

– Да, понимаю… Прости Катюш.

– Ладно. Можно, я пойду, Иван Григорьевич?

– Да, подвел он меня… – будто не услышал ее просьбы Маркелов, глядя в окно и с болезненной гримасой хватаясь за правый бок. – А я уж совсем на покой собрался, ага… Как говорят, на заслуженный отдых. Видать, не заслужил я его, отдыха-то. Придется и дальше пахать…

– Да отчего же, Иван Григорьевич? Вон, оглянитесь на дверь – полно желающих занять ваше место. Только объявите вакансию – столпотворение будет, по головам пойдут.

Катя и сама удивилась, как насмешливо, даже немного зло, у нее это прозвучало. А впрочем, так ему, Маркелову, и надо! Нашел, с кем о своем заслуженном отдыхе рассуждать! При чем тут его драгоценное место, когда… Когда у нее самой…

– По головам – это точно, это ты правильно подметила, Катерина… – не заметив ее смятения, грустно кивнул Маркелов. – Вот именно, что по головам… А Пашка – он другой был. Его деньгами да карьерой не купишь. Для него главное, чтоб дело свое хорошо делать. Сейчас уж мало таких людей осталось, а вскорости и вовсе не будет. Поверь мне, старику, вовсе не будет! Не медики будут, а эти, как их… Слово такое модное… Менеджеры, во как! А Пашка – нет, он настоящий!

– Ну… Что тут сказать… Поставьте ему памятник во дворе…

– Что говоришь, не понял?

– Памятник во дворе, говорю, поставьте! Можно прямо у больничного крыльца, чтоб всем видно было. Изваяйте в мраморе, а лучше в бронзе… Хотите, фотографию дам? Вам в полный рост найти или по пояс, чтобы для бюста хватило?

Маркелов хмыкнул, сдернул с носа очки, глянул слегка обиженно. Потом еще раз хмыкнул, улыбнулся виновато:

– Прости… Прости меня, Кать, старого дурака, забылся немного. Тебе ж наоборот хочется, чтобы я его ругал по-черному. Прости, Кать, не могу я его ругать… Хотя и тебя прекрасно понимаю, что ж. Хочешь, внеплановую премию выпишу?

– Не надо, Иван Григорьевич. Я за тридцать сребреников не продаюсь.

– Ишь ты… Гордая, значит. Я слышал, ты в положении?

– Да.

– И…что думаешь делать?

– Ничего. Абсолютно ничего. Пусть все идет, как идет.

– Что ж, тоже вариант… Твой выбор, тебе решать. Дети – это замечательно, знаешь, в любых обстоятельствах… Ладно, надоел я тебе своим брюзжанием, понимаю.

– Можно, я пойду, Иван Григорьевич?

– Иди. Да и мне работать надо. Не заслужил я отдыха, не заслужил… Эх, а как бы славно было… Я на пенсию, Паша на мое место… Ладно, еще раз прости меня, Кать. Иди…

Слезы она при Маркелове сдержала, зато потом плакала долго, закрывшись в кабинете. И по улице шла с опухшим красным лицом.

Вечером Леня привел Никитку, сел на кухне, глядя на нее внимательно.

– Опять плакала, да?

– Не надо, Лень… Чаю хочешь? У меня свежий кекс с изюмом есть.

– Давай…

Он улыбнулся, снова поднял на нее грустные глаза рыцаря Дон Кихота. Катя отвернулась – зачем он так внимательно смотрит? Не дай бог, собирается в душу залезть…

Нет, Леня очень хороший, конечно. Тихий и добрый человек. Но… Это ж не мужчина в конечном итоге, это серая тень мужчины. Бледный, худой, некрасивый… На таких мужчин женщины никогда не обращают внимания. Острая на язычок Ольга метко его назвала – Дон Кихот… Рыцарь печального образа. Точнее и не скажешь. Особенно если в Дульсинеях представить его блаженную Надю.

– Лень… Давно хочу с тобой на одну щекотливую тему поговорить, да все как-то… Не соберусь. Может, мне смелости не хватает…

– Это ты о Наде, наверное? То есть о ее странностях?

– Ну, в общем… А ты тоже заметил, да? Это болезненное стремление к чистоте… Похоже на манию, Лень. Надо что-то с этим делать, по-моему.

– А что с этим сделаешь? Уже ничего не сделаешь, Кать…

– В смысле? Чего ты так, а?

– Как?

– Ну… Очень уж пессимистично настроен!

– Я не настроен. Я давно уже все знаю. Только я не думал, что проблема уже в глаза бросается. Да, это очень плохо, если бросается… Это просто ужасно, Кать… Я думал, есть еще время…

Катя села на стул, глянула Лене в глаза.

– Она что… Она и впрямь больна, да?

– Да, Кать, больна. Я год назад возил ее в область, показывал психиатрам.

– И… что?

– Да ничего хорошего. Сказали, ничем помочь не могут, это необратимый процесс. А дальше будет еще хуже. Сказали, надо приспосабливаться как-то.

– Нет, что значит приспосабливаться? Странные какие! А госпитализировать? А лечить?

– Да бесполезно, Кать. Объясняю же, это лечению не поддается, можно только хуже сделать. Такая форма расстройства особенная, медленно прогрессирующая. Да ты не бойся, Надя не опасна в социальном смысле и никогда опасной не будет… Просто… А в общем, не бери в голову. Это уж мой крест, мне его нести. А ты не говори никому, ладно? Никто ведь в больнице еще не заметил… Пусть она пока работает. Это уж потом, когда нельзя будет скрыть…

– Нет, нет, Леня, я никому не скажу!

– Спасибо, Кать… Да, пусть пока будет все как есть. Пока Танюшка маленькая. А то ведь знаешь, какие сейчас дети… В школу пойдет, а там засмеют. Клеймо поставят – мать сумасшедшая.

– Лень… А потом-то что? Ну, когда…

– Да ничего. Говорю же, мой крест. Будем жить, как получится. Я сильный, я и тебе буду помогать, чем смогу… Так, по-соседски, и выживем, и детей поднимем. Ничего, Кать, прорвемся… Ты мне чаю-то нальешь, нет? Что-то в горле совсем пересохло…

– Да, Лень, сейчас, сейчас… Конечно… Конечно, мы прорвемся, Лень…

Они молча пили чай, глядели в окно. Было слышно, как тихо возится в своей комнате Никитка. Подул ветер, бросил в окно тополиные листья, не успевшие дозреть до сентябрьского благородства, жухлые от первых заморозков. Какая-то неправильная выпала нынче осень, совсем не праздничная. Что у людей, что у природы. Холодная, неуютная.

– К тебе гости, Кать… – мотнул головой в сторону окна Леня, указывая на идущую по двору Ольгу. – Ладно, я пойду… Не буду мешать.

– Ты нам не помешаешь, Лень.

– Ну, все равно… Так мы договорились, да? Ты пока никому… Тем более, Ольге…

– Конечно! Можешь даже не думать, Лень!

– Спасибо…

Леня вышел, вежливо придержал дверь для Ольги. Та улыбнулась ему снисходительно. А глядя в окно в его печальную спину, проговорила вдруг с раздражением:

– Смотреть противно, мямля, а не мужик! И чего этот несчастный к тебе повадился, Кать? Неужели от Надьки по-тихому отделаться хочет?

– Оль, прекрати. У тебя, как всегда, больная фантазия.

– Не скажи… У этих с виду смиренных о-го-го какие черти в тихих омутах наплясывают. Я знаю, что говорю.

– Все-то ты знаешь…

– Да, я все знаю. И даже про твое интересное положение знаю, между прочим. Чего сама-то мне не сказала? Я аж обалдела, когда узнала…

– А чего обалдела-то? Подумаешь, обыкновенное бабье положение!

– Ну, это смотря для кого… Для тебя, например, совсем не обыкновенное. Неужели рожать будешь?

– Буду.

– Назло Романову, что ли?

– Да. Назло Романову. Пусть так – назло…

– Тогда ты полная идиотка, Кать. Просто полнейшая. Ну что ты ему докажешь, что?

– Ничего я не собираюсь доказывать. Просто… Пусть знает и пусть мучается.

– А, вон в чем дело… Я об твою дверь насмерть разобьюсь, пусть тебе хуже будет, да? Нет, все– таки странная ты, Кать… Ну, разобьешься ты, ну, помрешь. А ему все равно. И что ты доказала? Нет, не понимаю тебя, хоть убей. Тем более, ты его и не любила вроде…

– Да откуда ты знаешь, любила я его или нет?!

– Потому что так не любят, как ты. Потому что он для тебя не любимым мужчиной был, а просто стеной. В твоем воображении выстроенной стеной. Я его слепила из того, что было, ага? Что построила, то и присвоила? Нет, Кать… Романов не может быть просто стеной, он из другого теста сделан. Ему надо все время ощущать себя живым и любимым организмом… Любимым, понимаешь?

– А ты и про Павла все знаешь, да? Может, ты профессией ошиблась, Оль, и тебе не эритроциты в крови надо считать, а человеческую душеньку в микроскоп рассматривать? Чего ты лезешь вечно со своими дурацкими выводами?

– Они не дурацкие, Кать. В том-то и дело, что они не дурацкие.

– Да? А ты откуда знаешь? Ты ведь, насколько я понимаю, ни с кем и никогда рядом не жила. Ты даже не знаешь, каково это, жить с мужчиной рядом изо дня в день. Не знаешь, а меня учишь! Ты сама-то любила кого-нибудь, а? Умная какая! Да любовь в семейной жизни вообще дело десятое, к твоему сведению!

– Да-а-а? – насмешливо подняла брови Ольга. – Ты и впрямь так считаешь?

– Да! Я так считаю! Семейная жизнь – это прежде всего долг… Мужчина обязан понимать свой долг перед семьей, перед детьми… Его основная задача – посвятить себя семье, чтобы его женщина была уверена в будущем. А когда женщина уверена, тогда и семья есть.

– Значит, мужчина должен как бы самоуничтожиться, что ли? И служить женщине? То есть служить ее неколебимой в нем уверенности?

– Да, именно так. Тогда он настоящий мужчина, честный и порядочный. Он не может принести женщине горя. Априори не может.

– У-у-у… Я и не подозревала, какая ты в этом смысле дура дремучая, Кать… Ну, а если мужика угораздило в другую влюбиться, тогда что?

– А ничего! Перетерпеть должен. Пересилить себя должен. На нем же ответственность лежит за жену, которая от него зависит! При чем здесь влюбился или не влюбился?

– Да с какой стати?! Каждый человек имеет право на любовь и счастье, никто ничего никому не должен!

– Да? Ну, конечно, как же… Конечно, со стороны хорошо рассуждать на тему чужой беды… – снисходительно глянула на Ольгу Катя. – А посмотрела бы я на тебя, если б ты на моем месте оказалась! Если бы с тобой так… И вообще, уходи, Оль. Не хочу с тобой больше разговаривать. И дружить не хочу. Что это за дружба, когда побольнее ударить норовят… Уходи, мне надо Никитку спать укладывать.

– Кать, да я же как лучше хотела… Чтобы ты очнулась, наконец.

– Все, я очнулась. Уходи.

– Зря ты так… Пожалеешь ведь.

– Да, наверняка пожалею. А сейчас уходи, плохо мне…

Ольга ушла, хлопнув дверью. Катя опустила лицо в ковшик ладоней, снова расплакалась, уже в который раз за день. Могла бы не плакать, конечно, но после слез было легче жить. Будто передышка наступала… Хоть маленькая, но передышка в этой новой и, казалось, абсолютно невыносимой жизни.

В начале второго месяца новой жизни пришел перевод от Павла. На довольно приличную сумму. Она долго разглядывала серенький бланк извещения, потом сложила его аккуратно пополам, провела несколько раз подушечками пальцев по сгибу… И почти бегом направилась в почтовое отделение – не терпелось отправить деньги обратно. Пока шла, представляла себе лицо Павла в момент, когда он получит уведомление о возврате… Было, было внутри ощущение душевного подъема, обманчивого, конечно же, как мыльный пузырь. Но все равно – было…

– …Простите, но я не могу отправить деньги обратно! Мне некуда их отправлять! – огорошила ее девушка за стойкой. – Видите, здесь обратного адреса нет?

– А это уже не мое дело! Перевод пришел на мое имя, и я имею полное право от него отказаться! А как уж вы деньги обратно отправителю переправите, меня не касается!

– Ну, я не знаю… – растерянно пожала плечами девушка. – Давайте тогда оформим всю сумму до востребования на имя отправителя… А вы ему при случае сообщите, чтобы сходил с паспортом на Главпочтамт…

– Делайте что хотите. Я все равно эти деньги получать не буду!

Повернулась, ушла. И поплелась домой, неся в себе разочарование и мыльную пустоту лопнувшего пузыря. Казалось, даже во рту остался тошнотворный мыльный вкус.

Павел приехал неожиданно, перед самым Новым годом. Может, она бы и не узнала о его приезде… Но случилось так, что узнала. Сидела дома с простуженным Никиткой, когда зазвонил телефон…

– Екатерина Львовна, добрый день… Это Люда… Воспитательница из детского сада. Вы меня узнали?

– Да, Людочка, конечно… А в чем дело?

– Ой, Екатерина Львовна… Тут такое… Тут же ваш муж приходил…

– Кто? Вы ничего не путаете, Людочка?

– Да нет, что вы! Он прямо после завтрака и заявился, про Никитку спросил… Ну, а я ему в ответ – так, мол, и так, болеет Никита Романов. Он огорчился, конечно… Ушел… А я решила вам позвонить, предупредить, так сказать… Я из окна видела, что он в вашу сторону направился!

– Когда? Когда он от вас ушел?

– Да минут пять назад! А я сразу к телефону, Екатерина Львовна, вам звонить! Он к вам сейчас идет, наверное!

– Да… Да, Людочка, спасибо…

Положила трубку, руки затряслись. Метнулась туда-сюда по комнате, на миг остановилась у зеркала, глядя на выпуклый живот… И накинула шаль на плечи. И тут же ее сняла. Почему она должна живот прятать? Нет, пусть видит… Уже очень видно. Наверное, крупный ребенок будет. Господи, чего она сейчас о ребенке… Что делать, что делать? Явился, как снег на голову! Или ничего не делать? Нет, надо Никитку к соседям унести. Пусть Павел его не увидит. Хотел увидеть, но не увидит!

Никитка спал, сопел в подушку простуженным носиком. Потянулась к нему, чтобы поднять на руки… Нет, он тяжелый. Нельзя. Опасно.

Накинула на плечи пальто, выскочила на крыльцо, заголосила испуганно:

– Леня! Надя! Вы дома кто-нибудь? Леня! Надя! Скорее, скорее сюда!

Леня выскочил из дверей в линялых тренировочных штанах с вытянутыми коленями, голый по пояс, помчался через очищенный от снега двор, ничего не спрашивая. Взлетел на крыльцо…

– Что, Кать?! Что случилось?

– Лень, пожалуйста, возьми Никитку, надо его к вам отнести! Пойдем, я его в одеяло заверну… Давай быстрее, надо успеть…

– Да что случилось-то, Кать? Куда успеть?

– Там Павел приехал!

– И что?

– Я… Я не хочу, Лень!

– Кать, да не сходи ты с ума… Пусть он сына увидит.

– Леня, я тебя прошу! Пожалуйста… Ну, для меня… Не вмешивайся сейчас, не давай советов, сделай, как я прошу! А советы я потом выслушаю, ладно? Пожалуйста…

– Ладно, ладно, как скажешь… Пойдем, унесу я Никитку, только не волнуйся, ради бога. Смори, как тебя лихорадит… Нельзя тебе волноваться, Кать! И пальто на груди застегни, простынешь! Сама ж понимать должна!

– Ты только Павла к себе не пускай, ладно? Дверь закрой, сиди, будто тебя дома нет… К окну не подходи! Главное, чтобы Никитка не проснулся… Осторожно… Надо успеть… Сделай, как я тебя прошу, Леня…

Она успела. И даже причесаться успела, и юбку с блузкой вместо халата надеть. Блузку заправила в юбку – так живот больше заметно. А пусть смотрит… Надо же, к Никитке он приехал! В детском саду его решил повидать и сразу, значит, обратно уехать! А про второго ребенка и знать не желает…

Когда раздался робкий стук в дверь, ноги стали ватными, присела быстро на диван, собираясь с силами. Вот – снова стучит… Надо идти открывать.

Павел стоял за дверью, как изваяние Командора, старательно неприступный и в то же время жалкий какой-то. И глянул на нее с искательной улыбкой:

– Здравствуй, Кать… Можно, я пройду? Мне сказали, Никитка дома, что он болен… Можно мне его повидать?

– Зачем?

– Я очень соскучился, Кать. Невмоготу уже.

– Ах невмоготу?.. Надо же… Как-то не вяжется одно с другим…

– Можно, я пройду, Кать?

– Ну, пройди… – отступила она в глубь прихожей, пожав плечами.

Павел вошел, быстро снял куртку, скинул с ног ботинки, пошел на цыпочках по коридору в сторону Никиткиной комнаты. Она тихо проговорила ему вслед:

– Никитки там нет, Павел…

– А где он? В спальне? В гостиной?

– Его вообще дома нет.

– А… где? Он же болеет…

– Неважно. Ты его не увидишь, Павел. Никогда. Я же тебя предупреждала.

– Он… в больнице?

– Нет. Не в больнице. И не спрашивай больше, все равно ничего не скажу. Зря ты приехал, все равно сына не увидишь.

Павел долго, внимательно глядел на нее. Так и стояли в коридоре, разглядывали друг друга, будто видели впервые. Как абсолютно чужие люди. Как враги. Наконец, она сдвинулась с места, прошла в гостиную. Он двинулся за ней убитой сомнамбулой. Она села на диван, он в кресло. Вздохнув, проговорил тихо:

– Катя, Катя…

– Что – Катя? А ты как думал? Ударишь меня по правой щеке, я тебе левую подставлю, да?

– Я тебя не ударил.

– Да? А что ты сделал?

– Давай не будем, Кать… Все уже давно сказано.

– Хорошо. Давай не будем. Уходи тогда, если нам поговорить не о чем.

– Нет, отчего же не о чем… Как ты себя чувствуешь, Катя? Ну, в смысле…

– В смысле моего положения? А как я должна себя чувствовать, по-твоему? Летать на крыльях счастливого беззаботного ожидания? Зачем задавать глупые вопросы, Павел?

– Прости меня, Кать. Хотя… О чем я… Конечно же, ты меня никогда не простишь. И не поймешь.

– Да где мне… Я же не добрая фея, я леди Макбет Маркелова переулка. Я…

Она хотела еще что-то сказать, да вдруг остановилась, выпучив глаза. И схватилась ладонью за живот. И ойкнула тихо.

Впервые в ней шевельнулся ребенок. Надо же, будто ждал, когда отец рядом будет… Вот он, отец, сидит, тоже глядит на живот испуганно.

– Надо же… Впервые зашевелился, будто тебя ждал… – озвучила она свои грустные ощущения. И улыбнулась тоже грустно.

– Кать… Я не знаю, как быть… Если б я мог… Если бы знал хоть какой-то выход… Но ведь ты даже обсуждать не хочешь! У меня, конечно, есть право через суд добиваться свиданий с ребенком, но и этого я не могу! Это значит, надо тебя травмировать! А я и без того… В общем, не вижу я никакого выхода!

– Выход всегда есть, Павел. Просто надо жить так, как ты должен жить. Вот и все. Ради своих детей жить, а не только ради своих удовольствий. Надо искать выход, чтобы сохранить семью, а не наоборот…

Она вдруг почувствовала – это был последний брошенный ею мостик. Не в том смысле, что сил на «бросание мостиков» больше не оставалось, а в том, что бросать их некуда было. Потому что не было другого берега. Берег уплывал все дальше и дальше в молчаливой паузе. Наконец, Павел проговорил тихо, разглядывая свои ладони:

– Нет, Кать, так жить нельзя. Да и не могу я. Если бы мог, то жил бы. Но – не могу. Прости…

Резко поднялся из кресла, развел руки в стороны. Шагнул было к выходу, но она его остановила:

– Погоди… Совсем забыла сказать. Ты деньги на Главпочтамте получи, пожалуйста, когда в Москву приедешь.

– Какие деньги?

– Те самые, что ты мне переводом отправлял. Я их отказалась получать, их обратно отправили, до востребования, кажется. В общем, зайди на нашу почту, уточни все обстоятельства.

– Кать, но как же так…

– Я же тебе говорила – денег от тебя не возьму, ни копейки. И детей тоже не увидишь. Все так и будет, Паш, как я сказала. Надо отвечать за свои поступки.

– Кать, я же действительно могу через суд добиться, чтобы у меня была возможность Никитку видеть…

– Только Никитку?

– Нет… Нет, конечно. Обоих детей…

– Что ж, добивайся. А только ничего у тебя не получится.

– Почему?

– Да потому, что плевала я на все твои суды, вместе взятые. Ты беременную жену бросил, какой судья вынесет решение в твою пользу, сам подумай? Нет, Паш, про детей забудь… Живи с этой мыслью, что они без тебя будут расти. Никитка скоро лицо твое забудет, а второй ребенок тебя и не увидит никогда. Ты сам это выбрал, Пашенька, никто тебя не заставлял. Сам и отвечать будешь. Все, иди… Иди, не оглядывайся.

– Я скоро еще приеду, Кать…

– Зачем? Нет. Хватит с меня. Уходи, уходи быстрее… Иди, не бойся, в спину не прокляну. На проклятия тоже силы нужны, а у меня их совсем не осталось. Иди…

В начале апреля она родила мальчика, слабого, недоношенного. Ей и самой роды дались тяжело. Из больницы ее забирали Надя с Леней, привели в чистый, до блеска отдраенный дом… Надя расстаралась. Стояла посреди гостиной, глядела на нее преданно.

– Смотри, как чисто, Кать… Живи не хочу! Скоро лето, колясочку во двор выкатим, на воздухе малыш окрепнет… Как назовешь-то, решила уже?

– Нет, Надь…

– А давай Гришенькой назовем! А что, звучит… Григорий Павлович Романов! Ты ведь его Павловичем запишешь?

– Конечно… А как еще? У него Павел биологический отец.

– Значит, Гришенька?

– Ну, пусть будет Гришенька. А что, и правда хорошее имя. Да, пусть будет Гришенька…

Согласилась, чтобы отвязаться от Нади. Не то чтобы ей все равно было, но… Радости особой тоже не ощущалось. Усталость была, вялость, апатия к дальнейшей жизни. Желание крепко заснуть и не проснуться. Но – какое там «не проснуться», если даже крепко заснуть не удавалось! Гришенька часто плакал по ночам, и она кружила по комнатам до изнеможения, укачивая его на руках. Никитка почти поселился у соседей, ел там и спал, играл с Таней. Если бы он однажды назвал Надю мамой, Катя бы не удивилась…

Так пробежал декретный год, как один долгий хлопотливый день. Гришенька окреп, хорошо развивался, быстро пошел ножками.

– Вот, с июня думаю в ясли отдать да на работу выйти… – поделилась как-то с Леней, глядя, как тот играет с малышом во дворе.

– Зачем так рано, Кать? Он же еще маленький…

– Я понимаю, Лень. А только ведь жить на что-то надо. Меня кормить некому, сам знаешь.

– Да знаю, знаю… А что, разве Павел не помогает?

– Нет, почему… С настырной регулярностью переводы шлет. Хорошие, между прочим, деньги… А только мне от него ни хороших, ни плохих не надо. Я не беру ни копейки, на почте их обратно отправляют.

– Ну и зря, Кать… Гордыня гордыней, а детей все равно поднимать надо. Посмотри, какие жуткие времена пришли. Все кругом деньги решают…

– Да, времена трудные, тут я с тобой соглашусь. Знаешь, я вчера по телевизору слышала, как один диктор фразу интересную произнес – в наши, мол, лихие девяностые… Правда, устрашающе звучит? Лихие девяностые! Это ж надо такое придумать!

– Да, Кать… Я тебе даже больше скажу. Я думаю, эти лихие девяностые еще боком нам всем выйдут, а в историю страны войдут как время ужасного хаоса. Если, к примеру, по нашей больнице судить… Вон, вчера пациента с огнестрельным ранением привезли, так возле двери операционной бритоголовые молодцы стояли, караулили, пока операция идет. От кого караулили, зачем? Превратили больницу в караван-сарай… Так что ты, Катюш, подумай насчет Пашиной помощи да своей гордыни, соотнести их к месту и ко времени, что для тебя сейчас важнее. Без денег нынче страшно остаться, да еще с двумя детьми на руках!

Она и сама понимала, что страшно. В очередной раз, достав из почтового ящика уведомление о переводе, долго сомневалась – взять, не взять? Уже и на почту пошла, но не смогла себя пересилить, вернулась домой. Жива, жива была гордыня внутри, не хотела сдаваться. Наверное, и она была ею жива. Цеплялась за нее, как утопающий за соломинку. А за что было еще цепляться? Да, за детей, это понятно… Но дети тоже были частью гордыни, если уж честной быть перед самой собой. Грубо звучит, но перед собой-то можно не лицемерить. Да, если подлою правдою мысль облечь, именно так и получается.

Почему-то ей в последнее время часто приходило в голову это странное выражение, где-то вычитанное, – если подлою правдою мысль облечь. Наверное, потому, что научилась давать своим поступкам и мыслям жесткую оценку. Вполне реальную. Злые были мысли, обиженные на жизнь. И поступки такие же. Да и то – каких надо ждать мыслей и поступков от леди Макбет? Добрых и сердечных, что ли? Откуда ж они возьмутся?

С июня отдала Гришеньку в ясли, сама вышла на работу. Первое время трудно было, жизнь опять завертелась прежними дорожками – меж домом и работой, меж Никиткиным садиком и Гришенькиными яслями… Туда-сюда, туда-сюда. Уже и не леди Макбет, а белка в колесе. Время быстро бежит, шуршит минутами, часами, сутками. Бывает, явью слышишь этот подлый шорох над ухом. Так еще год пробежал…

Паша приехал, когда Гришеньке третий год пошел, а Никитке аккурат семь исполнилось. Она бы и не узнала о его приезде, да Танюшка проболталась.

Второго сентября это было. Решил, значит, папаша, что должен сына в первый класс проводить… Первого сентября не осмелился на глаза показаться, испугался, что она его к сыну не подпустит, скандал в светлый праздник устроит. Решил на следующий день его у школы подкараулить. Думал, она не узнает. А Танюшка взяла да и проболталась! Сначала долго хвасталась, как они с Никиткой за одну парту сели, как портфели со страху перепутали, а потом вдруг – про дядю Пашу… Сказала и ойкнула, зажав пухлой ладошкой рот. И залепетала под ее настойчивым взглядом испуганно:

– Теть Кать, вы только Никитке меня не выдавайте, ладно? Я ему обещала…

– Что ты ему обещала?

– Что вам ничего не скажу… То есть про дядю Пашу не скажу, как он Никитку у школы встретил, как на руки схватил… Не говорите Никитке про меня, ладно? А то он со мной дружить не будет.

Ее словно кипятком ошпарило. Повернулась, фурией вошла в дом, устроила сыну допрос с пристрастием. Никитка сначала потерялся было, потом смело ответил на все ее вопросы. Катю даже покоробило слегка от сыновней смелости. Ответы звучали как вызов. Да, папа приезжал! Да, встретил после школы! Да, на руки сразу схватил, к себе прижимал долго-долго…

Ей очень хотелось на Никитку закричать, едва сдержалась. Может, потому и сдержалась, что учуяла сыновнюю смелость. Хватило ума не закричать, иначе как бы она выглядела в его глазах? Папа, мол, не забыл, папа приехал, папа добрый? А она, выходит, злая? Да еще Никитка смотрел на нее Пашиными васильковыми глазами! А в глазах через отчаяние твердость мужицкая проглядывает. Пытай, мол, меня, сколько хочешь, я все выдержу.

И потом, сам рассказ Никитки не вызвал у нее никакого гнева. Наоборот, принес что-то вроде облегчения. Надо признаться, мучила ее в последнее время опасливая досадная мыслишка, что Паша про детей забыл… Она от его помощи отказалась, а он принял это как факт и смирился, и забыл… Нет, не забыл, голубчик. Примчался как миленький. Страдает, значит. Мучается разлукой. Что ж, поделом… Вполне себе съедобное злорадство получилось, вкусное даже. Можно самой себе в этом честно признаться, то есть подлою правдою мысль облечь…

– …Никит, а про Гришу папа спрашивал?

– Да. Мы с ним потом в Гришкин садик ходили. Я папу сам проводил.

– Да?!

– Да, мам. Таньку домой отправили, потом сразу в садик… Он через забор долго на Гришку смотрел.

– И… что говорил?

– Да ничего не говорил. Просто смотрел. Очень долго, мам… Я потом потянул его за руку, а рука такая горячая была… И мокрая…

– Почему мокрая?

– Так он ее все время к лицу подносил. Еще носом шмыгал, как маленький.

– А, понятно… Да, это хорошо, Никитка, это очень даже хорошо…

– А почему это хорошо?

– Потому хорошо, что папа плакал. Если ладонь мокрая была, как ты говоришь.

– А разве хорошо, когда мужчины плачут?

– Нет, в принципе, нехорошо, конечно. Мужчинам плакать не полагается. Но иногда, когда очень плохо… Когда очень в чем-то виноват… В общем, хватит философствовать. Давай уж по правде говорить, ты ведь большой мальчик. Папа твой плакал, потому что ему стыдно! Потому что он тебя бросил и Гришеньку бросил! Да я тебе объясняла уже…

– А он сказал, что все равно меня любит! И Гришку тоже любит! И всегда будет любить. И еще сказал… Когда мы с Гришкой вырастем… Когда сами сможем к нему приехать…

– Ах, сволочь! – вырвалось у нее досадливо. – Вот же сволочь, а?

– Он не сволочь, мам… Не ругайся…

– Ладно, не буду ругаться. Но и ты тоже… Не особо ему верь…

– Ты думаешь, он обманывает, да? Нет, мам, нет… Он не обманывает! Вот, он мне даже адрес оставил… И телефон, чтобы я ему в Москву звонил… Это очень легко, надо только после восьмерки внимательно слушать, чтобы в трубке тихо было! Папа мне все объяснил…

– Надо же, объяснил… А сам он тебе, значит, звонить не может?

– Почему же… Как раз и может…

– Он что, звонит тебе?! А почему я не слышу?

– Так ты когда на работе…

– А, понятно… Нет, надо же! Исподтишка… Ну, ладно, я ему устрою тайную вечерю…

– Мам, не надо, пожалуйста! – испуганно прохныкал Никитка, глядя на нее с ужасом. – Не надо папу ругать… Лучше ты меня ругай, мам! Ну, пожалуйста!

– Защищаешь его, да? Он от тебя в Москву уехал, а ты его защищаешь!

– Все равно он меня любит! Любит! И я его люблю!

– Когда отцы любят детей, они их не бросают!

– Ма-а-ам…

Никитка уже трясся в плаче, прижав кулачки к подбородку. Из глаз катились по бледным щекам крупные горошины слез, падали на фланелевый воротничок рубашки. Она уже потянула было руки, чтобы утереть ему слезы, обнять, приласкать… Но что-то повернулось внутри, жестокий какой-то рычажок, выскочивший из ее собственной женской обиды. Произнесла тихо, твердо:

– Не надо мне твоих слез, Никита. Не о чем тебе реветь, понял? Мне и без того трудно одной, пойми… Меня ж никто не жалеет. И я тебя не буду жалеть, потому что ты большой, ты за мужчину в доме остался. Это ты меня должен жалеть, а не я тебя! Тем более, я перед тобой ни в чем не провинилась! Я тебя не бросала и никогда не брошу! Я всегда буду с тобой, слышишь? Всегда! И в горе, и в радости! Ты понял меня, сынок?

Никитка закивал в ответ часто-часто, изо всех сил пытаясь унять слезное дрожание. Прижал ладошки ко рту, икнул…

Она и сама не удержалась, тоже всхлипнула. Кинулась к нему, обняла, прижала к себе, истово принялась целовать его мокрые щеки:

– Ну все, все, мой родной… Поплакал, и будет… Не надо больше плакать, ладно? Или давай вместе с тобой поплачем… Но в первый и последний раз, договорились? Нельзя нам плакать, нам надо сильными быть! Ну все, все, успокаивайся… Иди лучше, во дворе погуляй, там тебя Танюшка заждалась уже… А бумажку с папиным адресом и телефоном дай мне, я ее приберу. Может, пригодится еще. Иди, иди, гуляй…

Когда Никитка ушел, Катя подошла к телефону, держа в ладони треклятую бумажку. Надо, надо ему позвонить… Сказать, чтобы не смел больше. Пусть оставит в покое. Пусть не подличает вот так, исподтишка. Несколько раз брала в руки трубку и снова опускала ее на рычаг. Наконец, приняла спасительное решение – нет, не сегодня… Сегодня она слишком слаба после слез. А надо, наоборот, весь обиженный дух в кучку собрать, чтобы выстрелить больнее. Да, пусть ему будет больнее! Да, ей этого хочется! Если подлою правдою мысль облечь!

Несколько дней она собиралась с духом. Даже насмешливый голос репетировала. Но когда набрала номер и услышала, как полились в ухо длинные гудки соединения, струсила вдруг…

Трубку на том конце провода взяла женщина:

– Да, слушаю вас…

Голос приятный, глубокий, обволакивающий. Весьма приветливый, без единой раздраженной нотки. Нет, на такой голос ее злого духа не хватит, пожалуй. Но все равно уж теперь… Если ответили, то говорить надо.

– Здравствуйте… А можно мне Павла пригласить к телефону?

– Извините, но его нет дома. Может, что-то ему передать?

– Да. Передайте, конечно. Скажите, Катя звонила. Это его жена из Васильевска.

– Ах, Катя… Да, конечно, я передам… А вы не могли бы со мной немного поговорить, Катя?

– С вами? О чем?

– А по-моему, есть о чем… Меня Марьяной зовут, кстати.

– А я считаю, нам с вами совершенно не о чем говорить. Или вы хотите, чтобы я пожелала вам счастья в личной жизни и успехов в труде? Так вы вроде и без моих пожеланий все это имеете…

– Не то, Катя, не то. Я вовсе не хочу обмениваться колкостями. Согласитесь, смешно в нашем положении… Мы же с вами интеллигентные женщины, правда?

– Значит, вы считаете себя интеллигентной женщиной? А мужа моего вы тоже соблазняли интеллигентно? В театр его водили, классическую литературу вместе почитывали, да? Или как?

– Ой, погодите… Наш разговор не в то русло пошел, мне кажется. Я как-то не умею в таком тоне… Катя, давайте я лучше самое главное спрошу? Сразу в лоб?

– Ну, спросите в лоб. И что же самое главное для вас, интересно?

– Катя, отчего вы с таким упорством отказываетесь от денег? Я не понимаю мотивов, простите.

– Ну, это совсем просто. Потому что мне от вас ничего не нужно, вот и все.

– А детям?

– А вам что за дело до моих детей?

– Самое прямое дело. Нет, хоть убейте, не понимаю вашей гордыни! Обиду могу понять, да. Но чтобы вот так, за счет детей, свою гордыню лелеять…

– Давайте я сама со своей гордыней разберусь, хорошо?

– Кать, да вы поймите меня правильно, прошу вас! Я не хочу с вами пикироваться! Поверьте, нам с вами такие пикировки только вредны. Знаете, время все расставит по своим местам… Время и раны лечит, и гордыня, кстати, тоже временем вылечивается. Все равно нам придется научиться жить так, чтобы всем было комфортно. Ну, хотя бы в материальном смысле. Поверьте, мне вполне по силам устроить вам и вашим детям этот материальный комфорт… Я много работаю, преподаю, у меня своя клиника…

– Это вы что, Павла у меня таким образом выкупить хотите?

– Выкупить?! Хм… Он не вещь, чтобы его выкупать…

– А чего тогда так стараетесь? Наоборот, вы же радоваться должны, что он вам бесплатно достается.

– Катя, Катя… Я прошу вас, умоляю, не мучайте его! Он очень переживает разлуку с детьми, просто больно смотреть…

– А зачем вам на него смотреть? Я так понимаю, вы же для других целей его к себе приспособили, у детей отняли? Все у вас в этой жизни есть, только мужика в постели не хватало, да? Только не обвиняйте меня сейчас в хамстве и пошлости, хорошо? Потому что это правда.

– Да бог с вами, какие обвинения… Вы можете говорить мне все, что сочтете нужным. Но… Если бы все было так просто – про постель и мужика… Нет, Катя, все сложнее. Я люблю Павла. Я очень его люблю. И он меня любит. Так уж нам было судьбой определено, так бывает… Иногда люди, предназначенные друг другу, все-таки встречаются. И если уж встретились, то с этим ничего поделать нельзя. Они должны, просто обязаны быть вместе. Да и не могут не вместе, в общем…

– Скажите… Как вас там, забыла?

– Марьяна.

– Скажите, Марьяна… Вы молодая и красивая, да?

– Нет. Я некрасива и не так уж молода. Я старше Павла на семь лет. И если данное обстоятельство хоть как-то вас утешит…

– А вы не хамите мне, Марьяна!

– Нет, что вы. Я ж наоборот… Я вообще не знаю, как с вами разговаривать, если честно. И поступков ваших не понимаю. Ну почему, почему вы отказываетесь от денег? Что плохого в том, если у детей будет все необходимое? Если и вы тоже не будете ни в чем нуждаться? Я совершенно искренне хочу, чтобы всем было хорошо… Или хоть как-то приемлемо…

– А всем хорошо априори быть не может. Если кому-то где-то хорошо, то другому где-то обязательно должно быть плохо. На данный момент времени плохо мне. Зато вам хорошо. И вообще, я не для того позвонила… Я хотела Павлу сказать, чтобы он больше не приезжал. Никогда больше, слышите? Так ему и передайте!

– Не в ваших силах приказать Павлу разлюбить детей, Катя. Вы же сами это прекрасно понимаете. Он отец, он имеет право видеть своих детей. И мне бы очень хотелось, Катя, чтобы вы как-то договорились на этот счет со своей обидой…

Ее страшно раздражал спокойный тон невидимой собеседницы. Будто настоящая правда была на стороне этой Марьяны, а она – никто, всего лишь обиженная судьбой дурочка. Даже ладонь, в которой была трубка, вспотела от раздражения.

– А мне бы очень хотелось, Марьяна, чтобы вы пошли к черту с вашими хотениями, уж простите за тавтологию! Я еще раз вам повторяю – пусть больше не приезжает! Иначе я детей против него так настрою… На всю оставшуюся жизнь хватит, честно вам говорю. И денег ваших я не возьму. И закончим на этом наш разговор.

– Катя, погодите… Мне очень жаль, что мы с вами не договорились.

– А я и не собиралась ни о чем договариваться. Кто вы такая, чтобы я с вами договаривалась? Еще и судьбу детей с вами обсуждала? Не берите на себя слишком много, Марьяна, знайте свое место.

– Я его прекрасно осознаю, Катя. Но все-таки, я бы на вашем месте…

– А не надо вам на мое место. У каждого в этой жизни свое место. И обиды свои, и гордыня своя. И жизни меня учить тоже не надо. Неужели вы думаете, что в данных обстоятельствах вправе меня чему-то учить? Где вы видели, чтобы яйца учили курицу, а разлучница учила жизни брошенную жену? Единственное, что вы можете, – это извиниться предо мной. Да и то – не надо. Все равно я ваших извинений не приму.

– Знаете, а я не ощущаю себя виноватой… Я, наоборот, хотела как-то решить нашу проблему…

– Деньгами, что ли?

– Деньги – всего лишь средство, Катя. А проблемы решаются разумом, спокойствием и мудростью.

– Значит, у меня нет мудрости. Есть только обида и раненая гордыня.

– Выходит, что так… А жаль…

– Все, прощайте, Марьяна! И желаю вам никогда не оказаться на моем месте. Ничего не знать ни про обиду, ни про гордыню. Живите дальше в своем разуме и мудрости. Это же очень легко – жить в радости и любви, когда вас пока не предали… Прощайте!

Бухнула трубку на рычаг, провела тыльной стороной ладони по щеке, выдохнула. Почувствовала, как мелко дрожит все тело. И страшно пить хотелось. И душа была жалкой и выпотрошенной… И пресловутая гордыня превратилась вдруг в маленькую замызганную тряпицу. Даже ухватиться не за что.

Взгляд упал на бумажку с записанным рукой Павла московским телефоном. Первым движением было – порвать ее на мелкие клочки, выбросить с глаз долой! Но рука остановилась на полпути…

Она еще долго смотрела на эту бумажку. Потом взяла ее в руки, расправила бережно. Шагнув к секретеру, открыла ящик, где хранились все документы, сунула среди бумаг. Пусть лежит, каши не просит. Мало ли, как жизнь повернется…

Придя на кухню, жадно выпила стакан воды, села у окна, стала глядеть, как Надя развешивает на веревке очередную порцию своих постирушек. Надино лицо было сосредоточено на процессе, простыни и пододеяльники сверкали на солнце идеальной белизной. Невдалеке, на скамеечке, сидели Танюша с Никиткой. Никитка низко опустил голову, Танюша говорила ему что-то очень эмоционально. Потом склонилась, пытаясь заглянуть Никитке в глаза, схватила его крепко за руку… Да, они постоянно держатся за руки. Такая вот получилась дружба, не разлей вода. Не успеешь и оглянуться, как…

Часть 2

…Как быстро пролетело время! Только по детям и замечаешь, как быстро оно летит. Все школьные Никиткины годы – как один день… Еще недавно первоклассником был, а уже красавец мужик вымахал, по утрам бороду бреет. Хотя – какая там борода, в семнадцать лет?..

Катя вздохнула, глянув в окно. Странный сегодня день, с утра поселился грустными мыслями в голове. Да, время уходит, сыплется минутами, как песок сквозь пальцы… Только картинка жизни со временем не меняется, вот она, в окне. Вся как на ладони. Тот же двор, заросший аптечной ромашкой. Та же скамья у забора. На скамье парочка сидит, за руки держится. Никитка с Танюшкой… Уже и детьми не назовешь, язык не поворачивается. Последний школьный экзамен сдали… Нет, почему они все время за руки держатся? Цепляются за детскую привычку? Ладно Танюша, это у нее девчачье романтическое, но Никита! Надо ему сказать потом… Смешно со стороны выглядит.

А, вот и смена картинки в окне. Надя из дома вышла, встала на крыльце, озирается, теребит руками воротник фланелевого халата. Пальцы быстрые, нервные, лицо бледное, смятое безумной тревогой.

Танюша, увидев мать, подскочила, засуетилась… Принесла табурет, бухнула на него тазик с водой, бросила в траву ворох тряпок. Ишь, ловкая какая. И движения уже привычные, будто так и надо. Хотя, если со стороны посмотреть… Нет, лучше не надо со стороны. Лучше уж принимать эту картинку как должное. Давно пора привыкнуть.

Да, бедная Надя… Жалко ее. Но Леню еще жальче, кстати. Это сколько же времени бедный Леня живет в плену, барахтается в необратимом процессе Надиного тихого помешательства? Это ужас, сколько времени! А еще ужаснее, что ничего сделать нельзя. Можно только приспособиться. Вот Леня с Танюшей и приспособились довольно странным образом. Интересно, кому из них такой метод приспособления в голову пришел? Кажется, года три назад Леня соорудил эту конструкцию, то есть прибил к забору несколько белых пластиковых панелей в человеческий рост. Получилось что-то вроде вытянутого в длину экрана, довольно большого по размеру. Теперь Надя целыми днями этот экран намывает. Леня с Танюшей с утра его быстренько чем-нибудь перепачкают, а Надя проснется ближе к обеду и намывает, успевай только воду с тряпочками вовремя поднести. Сначала одной водой намывает, потом другой, потом третьей… Потом протирает насухо. Пластик в нескольких местах уже стерся от Надиных старательных рук. Интересно, чем они сегодня свое приспособление угваздали, сплошные черные разводы?.. Углем, что ли?

Пристроив мать к делу, Танюша вернулась на скамью, с разбегу обняла Никиту, прижалась губами к его щеке. И замерла. Сидит, будто прилипла… И у Никиты лицо ужасно довольное…

Катя хмыкнула, отвернулась от окна. Нет, что за вольности девчонка себе позволяет? Хоть бы подумала – а вдруг мать Никиты из окна смотрит? Тем более, у этой матери с головой все в порядке, никаких необратимых процессов не наблюдается. Нет, она не ханжа, конечно, но надо же меру приличий чувствовать! Любовь у них, надо же! Смешно! Какая любовь? Всего лишь детская привычка быть изо дня в день вместе. Придумали себе!

Хотя – чем черт не шутит? Танюшка в красивую девицу выросла. Личико милое, с ямочками, и волосы богатые, и фигурка, и талия… И откуда чего взялось, если в девчонках совсем неказистая была? Да и Никитка вымахал красавец, весь в отца. И школу с приличными оценками закончил. До медали не дотянул, конечно… А может, и дотянул бы, если бы Танюша его не отвлекала. Танюша, липучка с поцелуями.

Катя как-то спросила у него напрямую – что, мол, у тебя с ней? А он на полном серьезе ответил – у меня любовь, мам… Она тогда лишь рассмеялась громко – господи боже мой, любовь! Молоко на губах не обсохло, зато про любовь уже все знаем… С Танюшей – любовь! Это ж надо…

Катя перевернула котлеты на сковороде, снова подошла к окну, плавая в своих мыслях. Ага, все еще сидят, обнимаются. Как взрослые. Как жених с невестой.

И вдруг дернулось испугом сердце – как кто?! Как жених с невестой? А если… и правда до этого дойдет? Вдруг они и впрямь решили, что у них любовь неземная? Это что же тогда? Жениться будут, что ли? О господи, ужас какой!..

В голове зазвенело страхом, и мысли побежали одна за другой перепуганные, торопливые. Так, так… Танюшка мать, конечно, не бросит. В таких обстоятельствах она навсегда к ней привязана. Потому что физическое здоровье у Нади – о-го-го… Крепкая тетка, на ней в поле вместо коня пахать можно, так и будет годами намывать свой забор. А Леня… Леня в последние годы начал сдавать, здоровье совсем никакое. Не дай бог, тоже на шею Танюшке сядет… И что? Никитке придется во всем этом принимать самое прямое участие? Лелеять сумасшедшую тещу? Шаг вправо, шаг влево – расстрел, объявление подлецом и предателем? Ничего себе, куда судьба у сына катится… А она, родная мать, на все это безобразие будет из окна смотреть?! Ну уж нет… Одной столько лет сына растить, чтобы… Вот так, за здорово живешь…

– Гриша! Гриша, иди сюда! Где ты, сынок? – заголосила так испуганно, что сама себе удивилась. – Гриша! Иди сюда!

– Иду, мам… Ты чего?

Обернулась – стоит в дверях кухни сынок Гришенька. Тощий нескладный подросток с покорным и в то же время слегка упрямым выражением на лице. Футболка болтается на острых плечах, как на вешалке. Светлые волосы вихорками. Глаза серые, с грустинкой. Спокойный ребенок, молчун, весь в себе… Иногда и не догадываешься, что у него в голове происходит.

– Гришенька, срочно беги во двор, зови Никитку обедать! Только без Тани, ладно? Ее не зови. Скажи, у мамы очень голова болит…

– А у тебя правда голова болит?

– Ой, да какая разница! Не в моей голове дело! Я ж тебе объясняю – надо сказать так, чтобы Таня осталась, а Никитка домой шел обедать! Мне с ним поговорить надо.

– Так я и скажу, что тебе с Никитой поговорить надо… Чтоб он один приходил, без Таньки… – пожал плечами Гриша.

– Нет, нет! Это же неудобно, сам не понимаешь, что ли? Нельзя быть таким простым, сынок.

– Хм… А зачем лишние сложности городить, если можно не городить? Зачем про больную голову придумывать?

– Сложности всегда нужны, Гриша. Лучше сложности городить, чем простотой обходиться. Простота – это для дураков, а сложности придуманы для умных, понял? Надо всегда уметь сказать так, чтобы человек не обиделся, но сделал именно то, что тебе от него нужно.

– Ага. А все вместе это называется лицемерие, да?

– Сынок, ты чего?.. Неужели мама тебя лицемерию учит? Думай, что говоришь. Да и нет тут никакого лицемерия. Что плохого в том, если схитрить немного, тем более для пользы дела?

– А в чем польза, не понял?

– Ну… Чтобы Таня не подумала чего… Чтобы не обиделась…

– А чего Таньке вдруг обижаться? Она вроде нормальная девчонка.

– Ой, ладно, хватит рассуждать! Какой же ты зануда вырос, однако. Совсем с толку сбил! Что, трудно сделать так, как мать просит? Тоже, нашелся правдоискатель! Иди давай, зови Никиту!

Гриша снова дернул плечом, будто стряхнул с себя недовольство. Вроде того – все равно я прав. Повернулся, вышел, слегка хлопнув дверью.

Понятно, что ж… В этом доме все умные да честные правдоискатели, одна мать дура. Надо же, выросло какое чудо, весь повадками в отца. Хоть и не видел его никогда, но гены, гены! Куда от них денешься?

Катя хмыкнула, принялась резать хлеб. Рука дрогнула, порезала палец. Видно, глубоко порезала, кровь так и хлынула. Господи, да что ж это такое?! Совсем нервы сдают! Устала, в отпуск пора… О, кровищи-то, кровищи…

Через пять минут, возвращаясь из гостиной на кухню с перебинтованным пальцем, вдруг остановилась в коридоре у зеркала, глянула на себя. Какая она все-таки страшненькая… Бледная. Худая. Испуганная. Серые глазки как две глубокие дырки. Две поперечные морщинки на переносице. И волосы тусклые. Еще и палец перебинтованный. А внутри сирена тревоги звучит, от которой дребезжит сердце. Тревога за сына, за его судьбу. Да уж, материнские тревоги красоты не добавляют…

А впрочем, неважно. Красота – дело наживное. Если выспаться хорошенько, да лицо подкрасить, да прическу навертеть… Ничего еще. Только-только сороковник разменяла, какие годы для женщины? Как говорил Аркадий Райкин – если меня в тихом месте прислонить к теплой стенке…

И заставила себя улыбнуться – ничего, поживем еще. Будут еще тихие места и теплые стенки! Вон, старшего сына, считай, уже вырастила… Главное, его в обиду судьбе не дать!

Никита и Гриша уже сидели за кухонным столом.

– Мам, ты что, порезалась? – уставился на ее палец Никита.

– Да, так получилось… На сегодня я инвалид, пальчик болит. Давайте, мальчики, ухаживайте за мной. Вон в той кастрюльке борщ, в сковородке котлеты. Вперед, мальчики!

– Да, мам, конечно… – засуетились оба, вставая из-за стола.

– Никит… – тихо проговорила Катя, улыбнувшись. – Нам надо с тобой день спланировать, когда поедем документы в институтскую приемную комиссию подавать…

– Не понял?.. – глянул на нее удивленно Никита. – Ты что, со мной хочешь поехать?

– Да. А что?

– Но… Зачем, мам? Что я, один не справлюсь? Тем более, мы с Танюхой уже договорились…

– О чем вы договорились?

– Так мы же вместе поступать будем! Вместе и документы подавать поедем.

– А она что, тоже в политехнический собралась?!

– Ну да…

– И тоже на радиофак?

– Ну да…

– Так у нее же тройка по математике! И по физике! Куда ее понесло, она же чистый гуманитарий! Ей одна дорога – в педагогический. Может, хоть туда на бюджетное место попадет. Кто ее на платном учить-то будет? И без того на Ленину зарплату живут, у Нади пенсия по инвалидности совсем смешная. Нет, какая глупая девчонка, ничего не соображает! А Леня знает, кстати, что она за тобой хвостом потянулась? Надо ему сказать…

– Мам! Давай мы сами разберемся, ладно?

– Ой, да чего вы там разберетесь? Ясно же, что она на радиофак не поступит.

– Поступит. Я ей помогу. Вытяну как-нибудь.

– В смысле – вытянешь? Это каким же образом?

– Ну… И свое задание успею решить, и ее. Главное, нам надо попасть в одну аудиторию.

– А если тебя поймают?

– Не поймают.

– Никита, что ты говоришь, господи! Зачем так рисковать? Нет, этого еще не хватало!

– Да мы разберемся, мам, не волнуйся… Нам самое главное, чтобы вместе. А там уж как получится. Мы по отдельности существовать не можем.

– Ты что ее, так сильно любишь?

– Мам, ты спрашивала уже.

– И все-таки?

– Да, люблю. Очень сильно люблю. И она меня любит. А чего ты на меня так смотришь, будто только сейчас об этом узнала? Мы же с рождения с Танькой вместе…

– Но это еще не значит, что у вас любовь, Никита! Ну, вместе, и что? Мы вон тоже с Таниным отцом все время вместе. И на работе вместе, и в одном дворе годами толчемся, и что? Мне тоже в него влюбиться надо, так по твоей логике выходит?

– Мам, ну чего ты ерунду говоришь… Это ж совсем другое… И вообще, я не понимаю, чего ты сердишься? Тебе Таня не нравится, да? Но ты же ее с рождения знаешь! Она всегда тебе нравилась, а тут вдруг разонравилась. Так же не бывает, мам!

– Нет, Никит. Нравится, не нравится, не в этом дело.

– А в чем?

– Но Таня же… Как бы это тебе сказать…

Хотела сказать напрямую, да быстро передумала. Потому что не услышит Никита ее доводов, не поймет по молодости, по горячности, по влюбленности. Еще и обидится и в черствости заклеймит. Ему же сейчас все будущие житейские проблемы ерундой кажутся, морем по колено на фоне влюбленности-то! Нет, тут надо хитрее быть, жестче… Надо придумать что-то такое, необычное… Причем срочно придумать, сию секунду принять решение!

Хотя – чего его принимать?.. Вот оно, созрело уже в подсознании, само наружу просится. А что делать – на данный момент другого выхода нет, надо сына спасать.

– Мам, ты чего замолчала? Ты же хотела что-то про Таню сказать?

– Про Таню? Да, про Таню… А что я хотела? Не помню уже… И вообще, Таня так Таня, тебе виднее. Я вовсе не против Тани. Но послушай меня, сынок… Знаешь, мне в последнее время одна мысль покою не дает… А что, если… Если я тебя в Москву учиться отправлю? К отцу? Ты как? Поедешь?

В наступившей звонкой тишине было слышно, как во дворе шлепает о пластик мокрая Надина тряпка. Никита замер, смотрел на нее с ужасом. Борщ лился из ложки, не донесенной до рта.

Она и сама испугалась только что ею произнесенного. Надо же, как все легко выскочило, будто щелкнул в голове рычажок… А было, было опасение, что ни за что не сможет произнести эти слова. Но вот, произнесла, и гром небесный не грянул, земля под ногами не разверзлась. И что теперь с этими словами делать? Если уже вылетели? Улыбнуться да пойти на попятную?

– Да ладно, не пугайся раньше времени, сынок. Сама не знаю, чего вдруг в голову пришло. Хотя… Если как вариант рассматривать? А почему бы нет, Никитушка? Если подумать… Давай я подумаю, и ты тоже подумаешь, хорошо? Время еще есть…

Всю ночь потом ворочалась без сна, прислушиваясь к своим ощущениям. Домысливала ситуацию задним числом, одновременно опасаясь, что проснется прежняя боль-обида…

Странно, но боли не было. И обиды тоже. Зря опасалась. Видимо, боль и обида развеялись с годами… Начали уходить тогда еще, когда Павел перезвонил сразу после того памятного разговора с Марьяной. Голос в трубке был решительным, но слегка сбивающимся на волнение:

– …Если ты настаиваешь, я согласен, Кать. Я больше не приеду. Только прошу тебя, пожалуйста, не отказывайся от денег! Давай так и договоримся – меня в жизни детей нет, но деньги от меня ты получаешь исправно. Пусть они ни в чем не нуждаются. Можешь им про материальную сторону вообще не рассказывать, если хочешь.

– Хорошо. Я согласна.

– Спасибо и на этом. И помни, Кать, пожалуйста… Я всегда на связи, в любое время. И я буду ждать – вдруг ты передумаешь, вдруг поменяешь свое решение и разрешишь мне… Я всегда готов…

– Хорошо. Пусть будет так.

– И еще… Не говори детям ничего плохого про меня, ладно?

– Слишком много условий, Павел. Но я постараюсь. Извини, уж как получится. Жизнь сама рассудит, кто из нас хороший, а кто плохой.

– Конечно, конечно, Кать. Помни – я всегда жду звонка…

Катя вздохнула, перевернулась на другой бок, поправила под головой подушку. Надо спать. Сколько можно ворочаться, завтра голова будет болеть. Ах да, завтра же воскресенье, можно отоспаться… И все-таки, что делать с Никитой? Может, и правда его к отцу отправить? Взять и позвонить Павлу с утра, совершить материнский подвиг… А что, и впрямь… Что-то героическое в этом есть…

С мыслью о «подвиге» она и заснула. Под утро вздрогнула от странного звука – что-то брякнуло-упало на кухне. И следом донесся испуганный Никитин шепоток:

– Тише ты, Гришка… Аккуратнее нельзя? Маму разбудишь!

– Эй… Что там у вас происходит? – подняла сонную тяжелую голову от подушки.

– Да мы на рыбалку собираемся, мам… Извини… Мы уже уходим…

Вскоре тихо щелкнула замком входная дверь. Скрипнули доски крыльца под сыновними шагами. Послышался звонкий хохоток Танюши во дворе… А, ну конечно. Куда же без Танюши-то! Вот липучка какая, а? И даже на рыбалку за Никитой увязалась! Нет, это уже ни в какие рамки…

Разозлилась, и сон как рукой сняло. Лежала, смотрела в утреннее окно. Медленно, со скрипом вызревало внутри решение… Да что она, не мать своему сыну? Если для сына надо, к черту остатки гордыни, обиды и боли, или чего там еще, вместе взятого? К черту, к черту!

Подскочила с постели, пошла в гостиную, соображая, где может быть та самая бумажка с номером телефона. Кажется, в папке с документами… Да, вот она. Сохранилась, родненькая. В какой кармашек засунула десять лет назад, там и лежит.

Уже слушая льющиеся в ухо гудки соединения, сообразила вдруг – разница с Москвой два часа! Если здесь восемь утра, у них только шесть! Но трубку уже сняли…

– Да, слушаю вас. Говорите…

– Марьяна?

– Да…

– Здравствуйте, Марьяна, это Катя. Из Васильевска. Извините за ранний звонок, я не сообразила…

– Ох, Катя! Здравствуйте! Ради бога, не извиняйтесь, что вы! Я рада вам, Катя.

– А Павел дома?

– Нет, к сожалению… Он сейчас в Дрездене, на симпозиуме хирургов…

– Жаль. А я хотела с ним переговорить насчет Никиты. Это его старший сын, если вы не в курсе.

– Да как же я не в курсе, Катя, что вы такое говорите… А что с Никитой? Он здоров?

– Да. Здоров. Школу закончил. Хочу его к вам учиться отправить. Ну, в смысле, в какой-нибудь московский институт…

– Правда? Ой, так это же замечательно, Катя… Ой, как Павел будет счастлив, наконец-то… Катя, я вам обещаю, я все сделаю! То есть мы с Павлом все для Никиты сделаем… Я буду очень стараться! Ой, как же вы меня обрадовали, Катя! Я Никиту встречу, как родного! Хотя что я говорю… Вам неприятно, наверное…

– Да ладно, какое уж там неприятно, если сама звоню и прошу. А у вас что, общих детей с Павлом нет?

– Нет… У меня вообще детей нет. А когда? Когда Никита приедет?

– Не знаю… А можно, я сама с ним приеду? Ну, чтобы на месте осмотреться… Я вас не сильно обременю?

– Ой, да конечно! Приезжайте. Даже без лишних разговоров! А когда вы приедете?

– Не знаю… А Павел когда будет дома?

– Через неделю.

– Ну, значит, и мы через неделю приедем.

– Вот и замечательно! Будем ждать. Вы только дайте знать, чтобы мы встретили.

– Да не надо встречать, что вы.

– Но как же…

– Говорю же, не надо! Сами доберемся!

– Катя, а адрес вы знаете?

– Да, знаю. Вот он, передо мной.

– А давайте сверим, на всякий случай! Извините, что я занудствую, но это я от радости… Павел так ждал, если бы вы знали! Столько лет… Надо же…

– Ладно, ладно, давайте адрес сверим! Станция метро «Полянка», улица Полянка, да… И номер дома тот же… И квартира шестнадцать… Все правильно, спасибо! До свидания, Марьяна, до встречи!

Вернувшийся с рыбалки Никита выслушал ее решение молча, не выдал ни одной внешней эмоции, только васильковые отцовские глаза вспыхнули скрытой радостью. Катя даже разочаровалась немного. Это что, та самая радость, которую перед матерью обнаружить нельзя? Значит, помнит отца, значит, всегда о нем думал и ждал встречи? Что ж… Не зря говорят, кровь не вода. В который уже раз это треклятое выраженьице вспоминается. Хоть бы для виду сынок заартачился! Сказал бы – нет, мама, никуда от тебя не уеду! Ты со мной все эти годы была, ты меня любила-воспитывала! Нет, ничего подобного, только головой слегка мотнул… Тоже отцовский жест, кстати. Да и порода вся отцовская, один в один…

– Хорошо, мам, я понял. Пойду, Танюхе скажу. А может, и она с нами поедет?

– А может, мы весь Васильевск с собой прихватим, сынок? Чтобы веселее было?

– Ну, мам…

– Нет. Таня с нами не поедет, это исключено. И не думай даже. У отца там жена, зачем ей твоя Танюша сдалась, сам подумай? Ладно, иди, не выводи меня из себя! Танюшу он с собой возьмет… Ну, насмешил…

Все последующие дни бедная Таня ходила с насквозь проплаканными глазами. Когда встречались во дворе, смотрела на нее, как овца, которую приговорили к закланию. А однажды Леня зашел вечером…

– Здравствуй, Кать.

– Заходи, Лень… Чаю хочешь?

– Давай… Я слышал, ты Никитку решила к Павлу в Москву отправить?

– Да, решила.

– А чего так?

– А почему нет, Лень? Парень хорошее образование получит, может, в Москве зацепится… Чем плохо, скажи?

– Ну да, ну да, все правильно, конечно… Простила, значит, Павла?

– Да не в этом дело, Лень… Просто поумнела с годами. Я мать, мне о сыне заботиться надо, какие тут могут быть обиды.

– А моя Танюха расстраивается… Любовь у них, Кать.

– Ну, любовь… Скажешь тоже. Чего они понимают в любви, дети еще. Кстати, я хотела тебе совет дать относительно Танюши… Посоветуй ей в гуманитарный институт поступать, не попадет она в политехнический. Тем более, она ведь туда вслед за Никитой рвалась… А теперь – чего уж. Пусть планы меняет. Все равно Никита в Москве будет учиться.

– Ладно, я посоветую, конечно. А только Танюша у нас девушка самостоятельная, ей много не насоветуешь. Если уж вобьет чего себе в голову…

– Да, вот этого я и боюсь… – тихо, себе под нос пробормотала Катя.

– Что ты говоришь, не слышу?

– Да так, ничего, Лень… Тебе чаю с сахаром или с медом? Вот, печенье еще… Как ты себя чувствуешь, кстати? Силы есть? Справляешься? Я знаю, ты болел сильно…

– Да потихоньку, Кать, потихоньку… Сама знаешь мои обстоятельства, какое тут здоровье выдержит.

– Что ж, Леня, держись. Я тебе предлагала Надю куда-нибудь пристроить, ты сам не захотел.

– А я и сейчас не хочу. Тем более, она много хлопот не доставляет. Надо только все время в поле зрения ее держать, контролировать. А так… Нормально, в общем…

– Да, понимаю. Но все равно – трудно. Это ж такое напряжение для психики… Изо дня в день жить рядом с таким человеком…

– Ну, это с чужим человеком трудно, наверное, а Надя мне не чужая, считай, вместе столько лет прожили. Я ее и сейчас люблю… Она ж моя жена, она мать Танюшкина. Что ты, Кать… Ничего, живы будем, не помрем… Павла в Москве увидишь – привет от меня передавай.

– Передам, Леня, передам. Обязательно передам…

Танюша притащилась на станцию – Никиту провожать. Поезд был проходящий, стоял всего пять минут, на перроне образовалась толкотня. Никита занес чемодан в купе, выскочил, и обнялись с Танюшей, как взрослые. Еще и целоваться начали, хоть бы ее постеснялись. Не выдержала, крикнула грубовато:

– Никита, хватит, заходи в вагон! Поезд сейчас отправится! Что мне тебя, силой затаскивать, что ли?

Танюша взвыла, прижав ладони к губам. Нет, что это такое, а? На войну, что ли, провожает?

– Тань, что ты, не надо… – задрожал губами Никита, ступая на подножку. – Я писать буду, звонить… Это ж не навсегда, Тань, что ты! Я приеду!

– Нет, Никит, я не смогу без тебя! Не смогу! Не смогу! Я не смогу, правда, Никита-а-а…

Катя, глядя на эту сцену, усмехнулась грустно. Куда ж ты денешься, глупая… Сможешь, никуда не денешься. Все могут, и ты сможешь. Ишь, какая роковуха нашлась. Люблю, не могу…

Поезд тронулся, Никита прилип к окну. Таня бежала по перрону, заглядывала, как собачонка. Оступилась, чуть не упала. Никита дернулся, застонал… Катя обняла его за плечи, почувствовала под рукой, какие они влажные и горячие. Эка как тебя разнесло, сынок. Впечатлительный ты мой. Разлучили Ромео с Джульеттой, батюшки…

– Мам… Скажи мне честно. Ты ведь меня от Таньки увозишь, да?

– Ой, не преувеличивай, я тебя умоляю! Тоже мне, трагедия, от Таньки я его увожу! Да кто она такая, твоя Танька? Обычная деваха, таких в базарный день – рубль ведро. Одно счастье, что соседка. Ты, сынок, просто привык, что она всегда рядом… Это всего лишь детская привязка, понимаешь? Не более того…

– Я прошу тебя, мама, пожалуйста! Не надо так о ней! Я люблю ее, люблю! Слышишь? Люблю!

– Да на здоровье, сын, что ты…

– И я бы ни за что не уехал, если бы… Не к отцу… Это же своего рода удар под дых, мам… Но к Таньке я все равно вернусь! Я люблю ее, люблю…

– Я поняла, сынок. Поняла. Хорошо, как скажешь…

Поезд набирал ход. Они по-прежнему стояли у окна в вагонном проходе. Катя осторожно глянула сбоку Никите в лицо, подумала про себя – вернешься ты, как же… Закружит тебя Москва, через неделю забудешь… Даже имени не вспомнишь девчонки-соседки. А мать что, мать всегда во всем виноватая… Ни подвига, ни заботы никогда не оценишь, сынок…

Подумала, но вслух произнесла бодренько:

– Ладно, ладно! Поживем, увидим! Давай для начала хоть до отца твоего доедем! Сходи-ка лучше, чаю у проводницы попроси, очень уж пить хочется…

* * *

У дверей квартиры на Полянке Никита вдруг оробел. Схватил мать за руку, когда та потянулась к кнопке звонка:

– Погоди, мам…

– В чем дело, сынок? – удивленно глянула на него Катя.

– Да чего-то колбасит меня… Не могу. Всегда этого хотел, а тут… Мне даже во сне много раз снилось, как я эту кнопку нажимаю…

– Да? А чего мне свои сны не рассказывал?

– Так обидеть боялся.

– Правда? Надо же… Спасибо, сынок.

Никита пожал плечами, странно глянув на мать. Она и сама почувствовала неуместность этого «спасибо», тем более теперь, когда они стояли перед этой дверью… И сгладила неловкость улыбкой:

– Не дрейфь, сынок! Мы ж не милостыню просить приехали! Пусть только эта Марьяна попробует нам не обрадоваться!

И с силой вдавила палец в кнопку звонка. Тряхнула головой, расправила плечи, отступила на шаг от двери, за которой уже слышалось легкое цоканье каблучков.

Открыла моложавая женщина почти кукольной внешности, полненькая блондинка с кудряшками, с голубыми глазками и застывшей приветливой улыбкой на губах. Слишком приветливой, чтобы быть по-настоящему искренней.

– Марьяна?! – удивленно произнесла Катя, от неожиданности забыв поздороваться.

– Нет, нет, что вы! – махнула перед собой пухлой ручкой женщина, не убирая улыбку с лица. – Марьяны Борисовны дома нет, она же целый день в клинике… А вы, наверное, Екатерина Львовна, да? А это ваш сын Никита?

– Да… А вы, собственно…

– А я домработница, меня Наташей зовут! Вообще-то я только по утрам прихожу, и то не каждый день… Это Марьяна Борисовна меня неделю назад попросила, чтобы я была в квартире неотлучно. Чтобы вас поджидала, стало быть. Она боялась, что вы приедете, а дома никого нет… И мне строго-настрого наказала – ни шагу из квартиры, даже в магазин не выходить! Вот я и сидела, караулила вас до позднего вечера, пока Марьяна Борисовна не придет… Слава богу, вы приехали! Освободили меня из неволи!

– Тогда, наверное, нам войти можно? – с улыбкой переждала ее торопливый монолог Катя.

– Ой, конечно, что это я… Болтаю много, да. Есть за мной такой грешок, вы не обращайте внимания. Входите, входите! Чувствуйте себя как дома! Я вам сейчас все покажу, расскажу, обедом накормлю… Ой, сначала Марьяне Борисовне позвоню, скажу, что вы приехали! Наконец-то…

Квартира сразила Катю наповал. Такое она только в кино видела. Простор, воздух, ненавязчивый комфорт продуманного до мелочей интерьера. Роскошь, которая не лезет в глаза, но предлагает себя услужливо, даже некоторым образом стыдливо – теплыми плитами пола, удобными диванными подушками, переливом оконного витража, причудливо рассекающим дневной свет на множество лазурно-малиновых искр. Катя села на диван, осмотрелась исподлобья, боясь выказать удивление. Ага, еще и лестница имеется, уходит куда-то вверх вольным изгибом. Наташа поймала ее взгляд, пояснила торопливо:

– Там у них второй уровень, там кабинет и спальни… Хозяева недавно квартиру выше этажом выкупили и ремонт сделали. И мне тоже работы прибавилось, это же хозяйство мыть-убирать надо! А с другой стороны – Марьяна Борисовна мне зарплату прибавила… Я, кстати, ей позвонила, сказала, что вы приехали. Она уже в дороге… Минут через сорок будет. Ну, осваивайтесь, а я на кухне с обедом похлопочу!

– Скажите… А Павел? Он все еще на симпозиуме?

– Так сегодня и ждем как раз! Вечером самолет! Марьяна Борисовна хотела сама в аэропорт ехать, а теперь уж не поедет, конечно. Водителя за ним отправит.

– М-м-м, понятно… Водителя, да…

– Ага, своего водителя, Володю. Марьяна Борисовна слишком устает в клинике, не хочет за руль садиться. Ей проще водителю зарплату платить. Она бы и за вами машину послала, если бы вы сообщили, когда приедете. Но вы же не сообщили… А Марьяна Борисовна так занята в своей клинике…

Катя отвернулась к окну, пряча невольную скептическую улыбку. Слишком уж спотыкалась Наташа восторженным придыханием на этом имени – Марьяна Борисовна… Захотелось даже в какой-то момент встать и уйти, пока не поздно. Потом глянула на бледного Никиту, нервно сжавшего пальцы в замок, и выплыло из памяти заплаканное лицо Танюши, бегущей по перрону… Нет, нет. Эти обиженные эмоции – такая зараза! Нет, надо стряхнуть их, расслабиться. В конце концов, она сюда не психовать приехала, а материнский подвиг совершать! Отрывать от себя сына с мясом и кровью ему же во благо! И потому надо держаться с достоинством, соответствовать, так сказать…

Когда в прихожей хлопнула дверь, она была абсолютно спокойна. Ни один мускул нигде не дрогнул. Наоборот, расправила плечи, надела приветливую улыбку на лицо. Да, вот она я, Екатерина Львовна Романова! Мать своего сына Никиты Романова! Радуйтесь, что осчастливила вашу роскошь своим присутствием!

Новая жена Павла оказалась и правда страшненькой, и далеко не молодой. Низкорослая, корявая, черная и длинноносая, как галка. Но… Но! Надо признать, было в ней что-то агрессивно-обаятельное, клубилось вокруг теплой энергией. Веселая природная живость какая-то. Напор. Интеллигентная нагловатость, если можно так выразиться. Высокого качества панибратство. Вошла, поздоровалась и сразу в оборот их взяла, будто они сто лет знакомы и гостят в этом царстве благополучия каждое воскресенье!

– …А вы что, не обедаете, меня ждете? Ой, как хорошо… А я голодна как черт! Наташенька замечательно готовит, совсем разбаловала меня, нигде есть не могу, только дома! Может, она какого-нибудь снадобья в еду подсыпает, не знаю! Травушку-муравушку заманиху. Ну же, Катя, Никита, идемте обедать… А потом отдохнете с дороги. Там, наверху, спальни для вас приготовлены.

За обедом Марьяна ловко разговорила Никиту – на предмет предстоящей сдачи экзаменов в институт. Оказалось, была озадачена проблемой довольно основательно и знала, где какой в этом году конкурс и куда нынче модно «ломиться». Наверное, успела информацию изучить.

– А ты в школе хорошо учился, Никита?

– Вообще-то у него в аттестате всего одна четверка, и то случайная… – хвастливо встряла в их диалог Катя, с гордостью глянув на сына.

– Ой, так это же отлично! Значит, будем выбирать лучшее из лучшего! В общем, подумаем, порешаем…

– Да, конечно. Спасибо вам, Марьяна.

– Да что вы, Катя! Я так рада, что вы… Наверное, потому и суечусь от радости, и болтаю без умолку! И на мальчика сразу напала, гоню во весь опор… Успеем еще все обговорить! Ой, Катя, а вы вина попробуйте! Это мне один грузин подарил! Оно очень вкусное! Произведение искусства, а не вино! Да, еще хочу с вами кое о чем посоветоваться… Что бы мне такое Гришеньке в подарок купить, а? Он чем увлекается?

– Да не надо никаких подарков, что вы, Марьяна. Зачем?

Прозвучало холодновато, конечно. Вроде того – не лезь туда, куда не просят. Но Марьяна и не обиделась, сморщила губы в улыбке, распахнула глаза:

– Ой, простите, Кать… Простите, понесло Остапа от радости. Совсем я заговорила вас, да? Вы устали в дороге, а я трещу и трещу без умолку. Ничего, сейчас отдохнете до вечера… А к ужину Павел должен прибыть. Я ему звонила, он уже регистрацию прошел.

Павла Катя не узнала. Совсем другой человек поднялся ей навстречу с дивана, когда она вечером спустилась по красивой лестнице вниз. И Павел, и не Павел. Будто меньше ростом стал, похудел, обмельчал внешне. Но с другой стороны, прибавилось в нем спокойной вальяжности, выражение глаз стало мягким, глубоким. И седина на висках ему очень шла.

– Ты похудел… – проговорила первое, что пришло в голову.

– Да, наверное. Очень работы много. А ты нисколько не изменилась, только красивее стала.

– Ну уж, скажешь тоже…

– Нет, правда. Ты из породы женщин, которым возраст к лицу.

– Что ж, спасибо… Надо же, ты научился говорить комплименты. А раньше вообще не умел. Знаешь, я…

Она вдруг поняла, что Павел ее не слышит. Смотрит поверх ее головы. Обернулась… По лестнице медленно спускался Никита. Было видно, как он волнуется, как не знает, что делать с руками. Наконец, просунул ладони в карманы джинсов и тут же вытащил их обратно, сжал в кулаки. Павел шагнул вперед, молча притянул его к себе, и обнялись скупо, будто им было страшно неловко обниматься перед ее взглядом. Катя вдруг увидела, как мелко трясутся у сына губы, как Павел прикрыл глаза и болезненно дернул кадыком, продолжая при этом вежливо улыбаться…

Потом так же неловко отпрянули друг от друга, будто получили некий сигнал – потом, все потом… Успеем еще и обняться, и наговориться. А сейчас – нельзя. Надо быть осторожными, а вдруг она передумает…

Павел потом за ужином с ней так и разговаривал – осторожно, взвешивая каждое слово. Под тем же лозунгом – а вдруг она передумает. Не знал, как угодить. Ухаживал, как за важной гостьей. Зато Марьяна опять болтала без умолку, смешивая все в кучу – и вопросы к Павлу про его симпозиум, и Никите про институт, и про погоду в Васильевске. Хотя, надо сказать, эта болтовня обстановку за столом спасала. Умная была женщина Марьяна. Наверняка в обычной жизни она не была такой болтуньей. Просто на этом фоне всем было удобнее.

А потом, уже за чаем, они остались с Марьяной одни – Павел увел Никиту к себе в кабинет, не утерпел-таки. Может, Марьяна устала от своей болтовни, потому и вопрос прозвучал неожиданно серьезно:

– Катя, простите меня за назойливость… Но все-таки, может, и Гришеньку тоже к нам, а? В хорошую школу…

– Нет.

– Но почему?..

– Это даже не обсуждается, Марьяна. Это Никита отца помнит, а Гриша его даже не знает. Не видел никогда. Я была ему и за отца, и за мать.

И опять прозвучало холодно, почти обвинением. И пауза побежала неловкая, мурашками по спине.

– Да, Катя, я понимаю… Я очень, очень виновата перед вами. И Павел виноват. Знаете, я тогда поговорила с ним, когда мы с вами по телефону… Помните? Я ему сказала – надо вернуться в семью. Ради детей. Мы ведь все, в общем-то, проживаем свою жизнь чего-то ради. Почему же не ради детей? Но тут, понимаете ли, такая штука… Просто он, Павел, очень цельный человек. Если бы мы не встретились, он бы и жил ради детей. Выбора у него не было бы. Но мы встретились, и все сложилось так, как сложилось. Он не смог иначе…

– Да. Вы это мне уже говорили. Думаете, второй раз то же самое слышать мне более приятно? Отнюдь.

– Простите меня, Катя. Я, собственно, к тому и веду – простите меня… Мне очень нужно, чтобы вы меня простили. И не думайте, что я бессердечная. Я очень хорошо себе представляю, каково вам было тогда, что вы пережили.

– Да ладно, Марьяна. К чему эти разговоры? Уж теперь-то… Когда все прошло, перегорело, быльем поросло. Нет у меня на вас обиды. И на Павла нет. Иначе бы я не набралась наглости и к вам сюда не заявилась.

– Ой, да отчего ж наглости-то? Нет, нет! Вы можете приезжать к нам в любое время. И за Никиту не беспокойтесь, я сделаю для него все, что могу, и даже больше!

– Да. Я поняла. Тогда у меня к вам небольшая просьба, Марьяна… Может, не просьба, может, предупреждение… Только прошу меня правильно понять…

– Говорите, говорите! Я все сделаю!

– Дело в том, что Никитушка нынче у нас влюблен… И это обстоятельство меня сильно беспокоит.

– Да? И чем же?

– Дело в том, что…

Вздохнув, Катя помолчала, глядя в чашку с недопитым чаем. Потом еще раз вздохнула и рассказала Марьяне все честно, как есть. И про больную Надю, и про настырную девушку Таню, и про свои материнские опасения. Потом замолчала, глянула на Марьяну с опасливой надеждой – правильно ли та ее поняла?

Марьяна смотрела на нее преданно, с благодарностью за доверие. А может, ей показалось, что с благодарностью. Хотя… Отчего ж нет, если виноватой себя чувствует? Вот и пусть вступает в их бабий сговор, доказывает подлинность интереса к судьбе чужого ребенка.

– Я вас поняла, Кать… Да, я вас прекрасно поняла. Не знаю, правда, как бы я поступила, оказавшись на вашем месте… Я ведь никогда не была матерью. Но еще раз повторяю – я вас поняла. То есть приняла все, что вы мне рассказали, как руководство к действию. Если эта девушка вдруг появится, я постараюсь Никиту от нее оградить. Насколько это будет в моих силах.

– Значит, не осуждаете меня?

– Нет. То есть вообще не берусь судить. Вы мать, вам виднее.

– Хм… А если окажется, что у моего сына с этой девочкой настоящая любовь? Которая судьбой определена, которой сопротивляться бесполезно? Такая любовь, как у вас с Павлом, если судить по вашим же объяснениям? Что тогда, а?

– Ну, Катя… Тогда я вас уже не понимаю…

– Да ладно, это я так… Небольшое лирически бесполезное отступление сделала. Будем считать, Остапа тоже немного понесло. Понятно, что Никитка ничего еще в этих делах не смыслит, какая там любовь… Игра юных гормонов, только и всего. Значит, мы в принципе с вами договорились, да? Если девочка Таня на горизонте появится, вы что-то придумаете, да? И мне обязательно сообщите?

– Да, Катя. Договорились. Я все сделаю, что смогу. И насчет учебы не волнуйтесь – все будет хорошо. Мы Никиту в лучший институт определим… А кстати, можно и в медицинский! У меня там связи найдутся! Как вы насчет медицинского?

– Да я-то как раз не против, но Никита не хочет. Не знаю, может, под влиянием Павла согласится… В общем, сами решайте, я в это уже вмешиваться не буду. Вы хотели, чтобы Павел увидел сына? Вот, Павел увидел сына. И даже более того – будет жить с ним бок о бок, наверстывать утерянные коммуникации. Теперь, простите, уже Павел ответственен за его судьбу. И вы, Марьяна, тоже. А я – что… Я умываю руки…

Через день Павел и Никита провожали Катю на вокзал. Павел был суетлив и предупредителен, заглядывал виновато в глаза, чуть только хвостом не вилял. И в то же время суетой будто отгораживал от нее сына, следил зорко, не предъявит ли она права, не передумает ли в последний момент…

– А чего ты на поезде, Кать? На самолете ж быстрее…

– Я боюсь летать, Павел. Мне еще жить надо. Сына Гришу вырастить, до ума довести. Вот тогда и полетаю.

– Да, Кать, я хотел насчет Гриши…

– Нет. Гришу не трогай. Ты прекрасно помнишь, при каких обстоятельствах он у меня появился. Не у тебя, а у меня. Нет, Гриша полностью мой, он всегда будет со мной. Даже и не думай, Павел. Не зли меня.

– Хорошо, хорошо… Но хотя бы увидеть я его могу? Может, на каникулы отпустишь?

– Нет. Никаких компромиссов, Паш. Даже не заикайся. Гриша мой сын, ты к нему не имеешь никакого отношения. Ну, если не считать биологического, конечно. Но мы его считать не будем, Паш. И все, и закроем навсегда эту тему. Хватит с тебя и Никиты.

Павел вздохнул, потом вдруг хлопнул себя по лбу, заговорил торопливо:

– Катя, я же совсем забыл тебе сказать! Я же маму твою видел!

– Кого видел? Стасечку?! Она что, в Москве?

– Да, она в Москве… Она очень, очень изменилась, Кать… Но я ее узнал. И она меня узнала. Поговорили немного, потом я ее до дому довез… И денег дал. Потом еще посылал по адресу… Она мне свой адрес оставила, да. Вот он, я специально для тебя записал… – начал он совать ей в руки свернутый вдвое листок из блокнота. – Возьми, Кать… Вдруг захочешь ей письмо написать?

– Письмо? Зачем?

– Ну, мало ли… Ей очень тяжело живется, Кать. И выглядит она ужасно постаревшей.

– А где, говоришь, она живет? У кого?

– Я так понял, у приятельницы какой-то, на птичьих правах, как приживалка. Бедствует, конечно. Говорила, даже пенсию не смогла оформить, только мизерное пособие.

– Ну да, откуда у нее пенсия?.. Она ж ни дня в своей жизни не работала.

– Но ты все равно возьми адрес… Вдруг понадобится.

– Ладно, давай.

Взяла бумажку, сунула в карман пиджака. Не до бумажки ей было – пора с сыном прощаться. Проводница уже требовала зайти в вагон. Катя хотела обнять Никиту, шагнула к нему, и вдруг… Показалось на секунду, что Никита дернулся в сторону отца, будто хотел избежать материнского объятия. Да, скорее всего, показалось! Ощущение такое было – обманчивое. Но все равно, сжалось от слезной обиды горло, и вместо того, чтобы обнять сына, подтолкнула его к Павлу, проговорила насмешливо:

– Ну что ж, Павел, бери сына, владей безраздельно… Не буду мешать ни тебе, ни ему. Третий тут лишний, получается. Так-то вот… Ну все, пока…

И отвернулась резко, схватилась за вагонный поручень. Уже поднявшись в тамбур, оглянулась…

Странный был у Никиты взгляд. Будто ему больно было. И неловко за мать. И будто он от этой неловкости вот-вот расплачется. Такой вроде родной и чужой совсем… Уже не ее сын. Сама, сама отдала…

Потом стояла у вагонного окна, смотрела, как они идут по перрону вслед за поездом. Одинаково машут руками. Одинаково улыбаются. Довольны, значит, что она уехала. Ну да, а как иначе? Она им – никто… И сыну теперь – никто. Сама, сама отдала!

Плакала почти всю дорогу. Хорошо, соседи попались деликатные, не спрашивали ничего, будто не замечали красного припухшего лица. Чем больше плакала, тем сильнее копошилась досада – может, зря так опрометчиво поступила? Тоже, самоотверженная мамаша нашлась! Тогда зачем все эти годы за гордыню цеплялась? Глупо… Глупо, смешно, бесславно со стороны выглядит. Хорошая мать, черт бы тебя побрал. Героиня.

А в ночном перестуке колес все равно слышалось успокаивающее – да, ты хорошая мать. Устроила судьбу сына, перешагнула через свою гордыню. Не каждая сможет, а ты – смогла. Как это сочетание слов убаюкивает – хо-ро-шая мать… Хо-ро-шая мать… Спи, хорошая мать. Довольствуйся этим баюканьем…

* * *

Ольга ворвалась в дом, едва она успела приехать, села деловито за кухонный стол:

– Чаю дашь? Пить хочу страшно. Как съездила, нормально?

– Нормально, да.

– Как там Романов поживает?

– Хорошо поживает.

– Значит, пристроила Никитку? Спасла от Нади с Танькой?

– Давай без комментариев, ладно? Это не твоего ума дело.

– Какая ты все-таки вежливая и разговорчивая, Кать, просто удивляюсь на тебя… Одно слово как по рецепту, в час по чайной ложке.

– Да настроения нет, Оль, извини…

– А у тебя всегда его нет. Хорошо, я к тебе привыкла, знаю все твои настроения и не обижаюсь. Но вообще могла бы. Развернулась бы сейчас и ушла. И ты бы не узнала последние новости.

– А что, есть новости? Вроде меня всего несколько дней дома не было.

– Есть, есть! Хочешь, расскажу?

– Ну, давай… За этим и пришла, правда? И что же у нас произошло такое значительное?

– Да ничего особенного. Просто новый хирург приехал.

– Подумаешь, новости. Прямо под стол сейчас упаду.

– Кать, он на твоего Романова похож…

– Романов давно не мой, Оль.

– Ну, это я так, просто оговорилась. А нового хирурга уже поставили хирургией заведовать. Как твоего Романова когда-то, сразу в оборот взяли.

– И что?

– Да ничего, в общем…

– Да ладно тебе! Просто так ты бы не стала копытом бить! А, поняла! Новый хирург тебе понравился, да? И потому глаза загорелись?

– Так он с женой приехал, Кать. Их в конце переулка поселили, в самом последнем доме.

– Жена тоже медик?

– Нет. Она вообще никто. И, по-моему, с большим приветом. Одевается странно, ходит, как тень. Но красивая, конечно… Да завтра сама увидишь. Она всегда Сашу встречает после дежурства, стоит у больничного крыльца, как преданная Лепорелла.

– Значит, хирурга Сашей зовут?

– Ага, Саша Данилов. А жена его – Лиза. А детей у них нет!

– Ой, Ольга… Чувствую, ты не в порядке. Влюбилась, что ли? Сама-то слышишь себя, с каким придыханием его имя произносишь? И с какой неприязнью – имя его жены? И про отсутствие детей – отдельной строкой. Ты что, все еще ищешь потенциального папашу так и не родившемуся ребеночку? Но вроде поздно уже, раньше надо было с поисками подсуетиться.

– Какая ты злая, Кать…

– Я не злая. Я тебе холодную воду на голову лью. Потому что вижу – влюбилась.

– Да брось! Завтра сама увидишь, что к чему. Кто такой Саша и какова его жена Лиза… Смотри, сама не влюбись!

– Я?! Ну, что ты… Я трезвый человек, не романтик. Мне эти ощущения вообще противопоказаны. Я же злая леди Макбет Маркелова переулка, забыла? Ну и насмешила ты меня…

– Ничего смешного. Злые леди тоже влюбляются иногда.

– Отвяжись со своей любовью, а? Вот уж не ожидала от тебя таких разговоров. Ты что, в свидетельство о рождении давно не заглядывала, Оль? А может, у тебя с гормонами нелады? Ты проверь себя на всякий случай.

– Давай, Кать, резвись, ага… Ничего больше тебе рассказывать не буду…

– И не надо. Лучше чай пей и отваливай, я спать хочу. Устала с дороги, у меня прием с утра.

Ольга глянула на нее странно, залпом выпила остывший чай. Потом спросила вдруг:

– Кать… А как я выгляжу, а?

– Обыкновенно выглядишь. Как женщина за сороковник, безмужняя, бездетная и от того лучше других ухоженная. Но лучше бы наоборот, конечно.

– В каком смысле? Чтобы плохо ухоженная, но с детьми и без мужа? Это как ты, да?

– Спасибо, подруга, на добром слове.

– Только в ответ на твою любезность, подруга…

И переглянулись, и хмыкнули в унисон. А что? Они давно привыкли друг перед другом в реверансах не приседать. Так уж с годами образовалось, вполне честные и удобные отношения. Правда, и сильно дружескими их не назовешь… Но какие уж есть, и на том спасибо.

А утром Катя увидела того самого Сашу Данилова – просто обратила внимание на новое лицо, когда проводили оперативку. И поняла Ольгу. А когда после оперативки Саша подошел к ней знакомиться да близко в глаза глянул… Еще больше Ольгу поняла. Впрочем, о самой Ольге она тогда не думала. В тот момент она вообще ни о чем думать не могла. Потому что поплыла. Да, взяла и поплыла – сразу и вдруг…

Ощущение было незнакомым, пугающим. Стояла и смотрела в его глаза, не шевелясь, улыбаясь по-дурацки. Наверное, это состояние продолжалось всего несколько секунд, а ей показалось – очень долго. Мучительно долго. Вдруг появился и задрожал в области солнечного сплетения сладко тревожный страшок, будто она балансировала на одной точке, с трудом удерживаясь под напором его обаяния. Еще немного, и все! Если не удержать баланса, можно сорваться, разбиться насмерть! Надо дышать, надо что-то делать… Что, что он ей говорит?..

– …Какое звучное у вас имя – Екатерина Львовна. Мою бабушку, кстати, тоже звали Екатериной Львовной.

– Кого? Бабушку?

– Да, бабушку. А почему вас это так удивило?

– Нет, ничего… Но вообще, вы можете называть меня просто Катя.

– А вы меня – Саша. И спасибо за предложенную фамильярность, мне действительно так легче. Память на имена у меня просто отвратительная. Иногда, знаете, записочки с именами пишу и в карман складываю. А потом достаю, как шпаргалку… Я ведь в коллективе человек новый, не освоился еще, на дискомфорте пока живу.

– Ну, это пройдет скоро.

– Надеюсь…

– А знаете что, Саша? А вы приходите ко мне в свободную минуту, я вас кофе угощу. У меня очень хороший кофе есть.

– Спасибо, Катя. Обязательно приду.

– У меня будет свободное время с двенадцати до двух…Приходите…

– Да, да, я понял. Я приду. Обязательно.

И отошел от нее торопливо, будто испугался настойчивого зова. А ей вдруг ужасно стыдно стало – вот привязалась с приглашением… Будто черт за язык дергал. А может, и не черт. Может, природа женская, наконец, взяла и проснулась. Или, как сейчас модно говорить – сексуальность, и тоже явно припозднившаяся с пробуждением. Но ведь никто никогда не знает, где эти сроки прописаны, на каких скрижалях бабьих незадачливых судеб…

Он и в самом деле заявился к ней в кабинет после приема, улыбнулся с порога:

– Катя, вы меня утром грозились кофе напоить, помните?

– Да, конечно… – встала Катя из-за стола на ватных ногах, двинулась к подоконнику, где за полосками вертикальных жалюзи пряталось чайно-кофейное хозяйство. – Да, я сейчас…

И спиной почувствовала, насыпая в чашку кофе, как Саша подходит к окну.

Вот встал в полушаге… Надо бы обернуться, сказать что-то. Нет, не получится. Сладкий страшок зашевелился, заметался внутри, горло перехватило параличом…

Наверное, Саша тоже ее состояние почувствовал. Наверное, оно, это состояние, к той области человеческих ощущений принадлежит, которая в простонародье обозначается пошлой поговоркой про кобеля и сучку. А иначе как объяснить то, что дальше меж ними произошло? Только этой пошлой поговоркой объяснить и можно… Хорошо еще, успела прохрипеть, задыхаясь в его сильных жадных руках:

– Дверь… Саша, дверь закрой…

А потом, как ни странно, они пили кофе. Сидели, глядели друг другу в глаза, улыбались понимающе. Мол, мы-то знаем, что пошлая поговорка к нам не имеет никакого отношения, у нас тут совсем другое народилось, еще и сами не знаем, что… Пусть так, пусть сразу. И такое бывает. Может, со временем разберемся…

Катя протянула ладонь, огладила Сашу по щеке, проговорила тихо:

– И откуда ты вдруг свалился на мою голову… Жила и жила себе, и не знала толком, каково это… И что мне теперь с этой внезапно открытой Америкой делать прикажешь?

– Как – что? И дальше Америку открывать. Стараться компенсировать то, что было упущено! – со смехом поймал он ее ладонь, прижал тыльной стороной к губам. – Ты ведь тоже не просто так свалилась мне на голову. Знаешь, я сразу это понял, когда увидел тебя там, на оперативке… Это необъяснимо, но факт остается фактом… В общем, я весь твой в любое удобное для тебя время.

– Так уж и в любое?

– Да, ты права, с любым временем я погорячился, конечно. Тут уж я себе и впрямь не хозяин, Кать…

Саша вздохнул, сделал большой глоток кофе. И попросил, с тихим стуком поставив чашку на стол:

– Подойди к окну, пожалуйста…

Катя послушно встала, подошла к окну.

– И что?

– Видишь там женщину, у крыльца, на скамье? У нее должны быть длинные волосы, распущенные по плечам, длинная красная юбка, яркая такая? И выражение лица подозрительно тревожное?

– Да. Вижу. Все точно как ты описал. А кто это?

– Это моя жена. Ее зовут Лиза.

– Понятно. А… Почему она здесь сидит?

– Потому что она почти все время здесь сидит. Ну, то есть неделю уже… С тех пор, как я начал работать в больнице. Она будет очень часто сидеть на этой скамье, Катя. Практически все время. Знаю по опыту.

– А она что?.. Как бы это выразиться… Немного не в себе, да?

– Хм… Немного не в себе… А ты знаешь хоть одного человека, который полностью в себе? Все мы немного не в себе, Кать, только ипостаси этого «не в себе» у всех разные. Лиза, например, очень зациклена на моем потенциальном предательстве. Пунктик у нее такой, понимаешь? Она считает меня своей собственностью, которую нужно охранять от посягательства. Она только этим и занимается, по сути. Это и есть ее жизнь.

– Ну, в общем, есть у нее на то основания…

– Не то, Кать, не то. Я вовсе не донжуан и не бабник. Нет, здесь другое. Понимаешь, моя жена Лиза… Она очень на этом зациклена. И да, ты права, не совсем здорова психически. Поначалу, когда мы только поженились, мне даже это нравилось. И даже льстило. Я – центр внимания, за мной моя женщина по пятам бегает! Везде меня отслеживает! Во как любит! Завидуйте все молча. И только потом я понял… Да, потом понял…

– Что ты понял?

– Что это мой крест, Катя. Она меня никогда не отпустит ни на минуту из поля зрения. А если я вдруг исчезну… Она просто погибнет, и все. Точки опоры не будет.

– Саш… А зачем ты мне все это говоришь?

– Потому что хочу быть честным. Сразу. Потому что меня к тебе потянуло так, что… Я не могу и не хочу этому сопротивляться. Но я никогда не смогу ее оставить, Кать.

– Ты такой благородный, да?

– Да при чем тут благородство! Хотя… Называй как хочешь. Нюансы значения не имеют. Главное, я тебя честно предупредил.

– Что ж, и на том спасибо. Значит, есть на свете мужчины, умеющие жить обязательствами… Повезло, значит, этой Лизе…

– Это ты о чем сейчас?

– Да о своем, о пережитом. Через меня переступили в свое время, не оглянулись даже.

– Муж переступил?

– А кто ж еще? Слушай, Саш… А может, она специально так придуривается, а? Вот, мол, смотри, какая я не в себе, чувствуй за меня ответственность?

– Нет, что ты. Это было бы как-то… Слишком. Да и зачем?

– Затем, что ей так удобно. Ты вообще предпринимал какие-то попытки ее адаптировать, на работу, например, устроить? Она что, официально на группе инвалидности сидит?

– Нет… Нет, конечно. Говорю же, я не понял ничего, когда мы десять лет назад поженились. Я думал, она меня так любит безумно. У нее ведь никого нет, кроме меня, никаких родственников… И вообще, давай не будем углублять эту тему. Все сложилось так, как сложилось.

– Да, все сложилось так, как сложилось. Очень удобное выражение, кстати. Я его не один раз в жизни слышала.

– Я пойду, Кать…

– Иди…

А ночью она проснулась от легкого стука в окно. Подскочила с кровати, отодвинула портьеру…

В свете луны увидела улыбающееся лицо Саши, засмеялась тихо, распахнула оконные сворки.

– С ума сошел?

– Ага… Правильно говоришь, так оно и есть.

– И это ты называешь любым удобным для меня временем?

– Помолчите, графиня, не задавайте лишних вопросов… Дайте мне проделать это бесшумно…

Саша лихо подтянулся на руках и, перемахнув через подоконник, оказался в комнате. Прижав ее к себе, проговорил быстро:

– Серенаду петь обязательно или не будем терять времени?

– Тихо, сына разбудишь… Обойдемся без серенады, но в другой раз обязательно захочу серенаду!

– Я клянусь вам, графиня… Я весь ваш…

Так начались их странные отношения. Хотя, наверное, ничего странного в них не было. Рядовые отношения женатого мужчины и свободной женщины. Все было понятно и вполне имело право присутствовать в жизни обоих. И для нее было понятно и просто, да не совсем…

Она влюбилась. По-настоящему, впервые в жизни. Окунулась в эти эмоции с головой. Те самые эмоции, которые все нормальные люди переживают смолоду. Когда ожидание встречи сначала несет на крыльях, потом наваливается тяжким телесным томлением, и минуты текут, как часы, и душа рвется болью… Болью, да, а что делать? Когда знаешь, что любовь твоя зависит от недремлющего ока бедной Лизы. Звучит почти классически – бедная Лиза. Да, ее пожалеть надо, наверное. Смириться. Но Катя почему-то «бедность» Лизы никак не чувствовала и чувствовать не хотела… А кто нынче не «бедная»? Она, что ль, в этом смысле богатая? Ага… С ней-то никто не носился, ни граммом благородства не одарил… А она почему должна?

Катя стала тщательно следить за собой. Похудела, похорошела, обновила гардероб. И еще – с лицом у нее начали происходить странные метаморфозы. Глядела на себя в зеркало – удивлялась. Это она, что ли, такая красивая? Да не может быть! Будто передвинулись какие-то пазлы, сложилась другая картинка… Та же самая, но другая. Парадокс. Или это природное свойство, о котором Стасечкин Веник ей толковал? То самое, что привлекло к ней когда-то Павла? То есть ее красота – это положение пропорций лица, способное сложиться в определенный момент по-другому? Или как там еще Веник говорил? Секрет обаяния, идущего от противного?

Может, и так. Павел тогда в это обаяние сильно влюбился. Но она ведь Павла не любила, теперь-то это можно признать. А Сашу – любит… И упускать свой шанс на счастье просто не имеет права! Ах, какое это было бы счастье – жить с ним вместе, просыпаться вместе, готовить ему завтрак, стирать рубашки… Невозможное счастье! Или… Возможное? Нет, ну почему, почему она должна зависеть от этой сумасшедшей Лизы с ее «бедностью»?!

А Ольга, как ни странно, никаких перемен в подруге не замечала. Это с ее-то прозорливостью! Может, потому, что и сама на Сашу охотилась? Причем открыто и откровенно охотилась. Да, странная складывалась у них ситуация… Странная и смешная. Кате приходилось лишь голову в плечи втягивать и глаза отводить, когда Ольга пускалась в свои откровения:

– Ты представляешь, он какой-то непробиваемый! Ну что за мужик, а? Я, можно сказать, и так перед ним, и этак, и сама себя уже предлагаю… Что я ему, девочка из подворотни, так нагло мной пренебрегать? А вчера еще и жена его меня подкараулила, представляешь? Она ж ненормальная, эта Лиза! Чуть с кулаками на меня не набросилась!

– Правда?

– А то! Знаешь, как я испугалась? Иду себе по улице, и вдруг сзади шаги… Обернулась – бежит эта Лиза, путается в длинной юбке, чуть не падает. Волосы развеваются, глаза дикие… Подбежала, зашипела мне в лицо – ах ты, мол, дрянь такая… Не лезь к моему мужу, иначе убью…

– Да ты что? Так и сказала – убью?

– Конечно, так и сказала. Что я, врать буду? Говорю же – она ненормальная! А ты чего на меня так смотришь? Это ж не тебя убивать собрались, а меня. Вот страсти шекспировские на старости лет, а? Дожила, называется!

– Но ведь ты сама ее провоцируешь, Оль… А впрочем, это не мое дело. И не рассказывай мне больше ничего, слушать неприятно.

– А, ну да… Я ж забыла, что ты у нас женщина честная и высокопорядочная. Без честности и порядочности никак не обойдешься, если десять лет без мужа живешь, правда? Это ж как медали, как ордена… А знаешь, чем отличаются порядочные женщины от непорядочных?

– Ну, и чем?

– Непорядочные – это те, кто нравится мужчинам. А все остальные – порядочные. Вот ты как раз к тем порядочным и относишься. С чем тебя и поздравляю, кстати.

Катя ей ничего не ответила. Наверное, надо было подыграть, выдать подобающую случаю обиженную эмоцию, да лень было. И неловко как-то. Будто над Ольгиными чувствами поглумилась, выслушивая ее откровения… Не хотела, а вышло, что поглумилась. Ну да ладно… Переморгается как-нибудь.

Встречи с Сашей были довольно частыми, хотя и носили пугливый пунктирный характер. Даже на разговоры времени не оставалось. Как-то все было не так, неправильно, и недовольство в душе росло… Хотелось уже какой-то определенности или хотя бы надежды на эту определенность. Да хоть поговорить по-человечески, не оглядываясь на закрытую дверь и не кося глазом на циферблат часов. И не делать вид, что ее все в этих отношениях устраивает. Что за мука мученическая ей досталась с этой любовью? Вот не было беды…

Но однажды им все-таки выпал случай. Целых три дня и три ночи провели вместе, в одном гостиничном номере. Сашу отправили на семинар хирургов в область, а она сорвалась и к нему приехала. Так уж получилось тогда, но бедная Лиза аккурат ногу подвернула, ходить не могла, и Саша ее на время своего отсутствия в больничную палату пристроил. А иначе бы точно за ним на семинар потащилась…

В общем, сложилось все трехдневным и полноценным счастьем. С вечерними красивыми посиделками в ресторане, с утренним пробуждением друг у друга в объятиях, с долгими разговорами… Особенно долго говорили в последнюю ночь. Катя на этот разговор возлагала большие надежды. Хотела затронуть деликатную тему своих обид, но Саша неожиданно с деликатной темой ее опередил.

– Кать… Мне нужно поговорить с тобой. Вернее, ты слушай, а я буду говорить. То есть сам себя в монологе убеждать буду.

– В чем ты будешь себя убеждать? – радостно подпрыгнуло внутри сердце.

– В чем? Да в чем же мне себя убедить?.. Скорее, не себя убедить, а разрушить стереотипы… Все люди страшно трусливы в этом отношении – в разрушении своих стереотипов, ты не находишь? И я тоже не исключение. В стереотипах жить удобнее, кажешься себе более значительным… И благородным, да… И честным до тошноты… Чего-то я наелся честностью и благородством, Кать, вот в чем дело. И обязательствами тоже наелся. Обыкновенного счастья хочу. Только ты молчи, ничего не говори пока, ладно?

– Да, конечно, как скажешь. Я молчу, Саш… Я слушаю…

– Понимаешь, есть люди, которые всю жизнь живут с обязательствами перед другими. Перед родителями, перед женой, перед детьми… Им смелости не дано из этого выскочить, да они и не помышляют, в общем… А есть люди, которые очень легко выскакивают из любых отношений, будто скорлупу с себя сбрасывают. Перешагивают через скорлупу и идут дальше, не останавливаясь. Главное – не останавливаться и не оглядываться, иначе скорлупа обратно притянет.

– Скорлупа?!

– Да, скорлупа. А почему ты переспросила? Тебя что-то покоробило?

– Нет, почему… Ты очень точно выразился, да… Именно так, скорлупа. Именно скорлупой себя и чувствуешь. Я помню, помню… Всеми силами хочешь обратно притянуть, всеми возможными способами…

– Да в том-то и дело, что нельзя притягивать! Невозможно натянуть на себя старую скорлупу и жить дальше, не получается. Отторжение даже на пресловутом биологическом уровне идет.

– А… Что тогда скорлупе делать? Саму себя собрать в кучку и на помойку вынести? Хотя – прости, я не то говорю… Да, ты прав, конечно. Извини, больше перебивать не буду. Говори, говори…

– Ты видела, что бывает с людьми, которые не решаются разбить свою скорлупу? У них уже нет сил жить вместе, а скорлупа становится с каждым годом все толще, толще… А потом превращается в панцирь. Люди живут в одном панцире и ненавидят друг друга. И тешат себя мыслями о благородстве, о честности… Какое там, к черту, благородство! Нет, всегда надо включать инстинкт самосохранения вовремя, надо бежать, бежать… Жизнь одна, нельзя ее прожить в панцире. Помнишь, ты в нашу первую встречу спросила у меня про Лизу? То есть принимал ли я какие-то попытки адаптировать ее к самостоятельной жизни? Помнишь?

– Ну да… Помню, конечно.

– И я помню. Знаешь, я тогда просто отмахнулся от твоего вопроса. А потом задумался, начал анализировать… И пришел к странному выводу, что мне нравится быть благородным, только и всего. Такие вот оттенки мазохизма… Вместо обыкновенного семейного счастья упиваюсь благородством! А на самом деле оно и не нужно никому, ни мне, ни Лизе… Ей для жизни нужно просто страдание в чистом виде, понимаешь? Она без него не может. И потому прекрасно справится с жизнью без меня. Допустим, возьмет и переключит свою необходимость в страдании с одного состояния на другое. На состояние скорлупы, например. А что? Здесь масса оттенков для страдания…

– Да, я знаю. Я хорошо помню это ощущение. Это очень страшно – быть скорлупой.

– Ну, мы все бываем скорлупой в тех или иных ситуациях. Но это преодолимое ощущение. Кто хочет, тот преодолеет. А кто не хочет, значит, ему эти ощущения зачем-то нужны. Для кого-то скорлупа – это спасительный стереотип, а для кого-то – всего лишь удобрение для новых ростков.

– А ты, значит, хочешь новых ростков?

– Да, хочу. Я хочу в новую нормальную жизнь – с тобой. А ты разве против?

– Нет, нет, что ты… Я тоже этого очень хочу. Давно хочу.

– Как ты думаешь, я прав? То есть… Я был убедителен в своих доводах?

– Конечно, был убедителен. И конечно, прав.

– Не слышу радости в голосе!

– Да я рада, Саш. Нет, я не просто рада, я счастлива! Только почему-то сил нет… Наверное, у меня шок. Счастье – это ведь еще больший стресс, чем горе… К горю я за свою жизнь привыкла, а к счастью – нет… Я ведь никогда не жила рядом с любимым человеком, ни одного дня в своей жизни! Да я даже думать об этом боюсь, если честно!

– Эй, Катюш… Ты что, плакать собралась? А ну, иди сюда…

Он обнял ее, с силой прижал к себе. Катя засмеялась сквозь слезы:

– Задушишь, Саш… Нет, правда, я не верю, что такое со мной в принципе возможно… Непривычно мне быть счастливой. Знаешь, иногда я будто вижу свою жизнь… Будто я бегу, бегу куда-то, или спасаюсь от кого… Перепрыгиваю с кочки на кочку, а иногда и вообще с одной льдины на другую… И очень редко выпадает случай отдохнуть, чтобы упасть в траву, чтобы на небо глянуть. Только упадешь, только глянешь, и снова надо вставать и бежать, прыгать по кочкам и льдинам. На минуту зазеваешься – в трясину попадешь или в ледяной воде утонешь. И все время надо держать оборонительную позицию…

– Да брось, Кать… Это все твои выдумки. Сама себе страх придумываешь и становишься жертвой страха. А социум жертву не любит. Социуму все равно, какие жизненные обстоятельства тебя привели к роли жертвы. Иногда надо просто заставлять себя быть счастливой! А ты не умеешь!

– Да, ты прав. Я не умею. Но я буду очень стараться, Саш…

– Мы вместе будем стараться.

– И все у нас получится?

– А как же! Обязательно получится!

– А… Лиза? Что будет с Лизой? Она уедет куда-то?

– Нет. Дело в том, что ей некуда ехать. В этом смысле я просто обязан о ней позаботиться. Дом, в котором мы с ней жили, мне от больницы дали, правда?

– Да…

– Значит, Лиза и будет в нем жить. А я буду жить с тобой, в твоем доме. Конечно, все это будет непросто, но другого выхода я пока не вижу…

– Она тебя не отпустит!

– Кать, прекрати. Главное, я сам для себя решил. А мне было нелегко, поверь. Остальное – уже детали. Ничего, Кать… Главное, первое сумбурное время пережить…

– Я боюсь, Саша.

– Ты? Боишься? Да не может быть! Ты же у меня леди Макбет! Все, начинаем жить вместе, бегство твое закончилось. Падай в траву, смотри в небо, сколько хочешь. Мы будем вместе в небо смотреть! Обними меня крепче, Кать… Крепче, еще крепче… Я очень, очень люблю тебя…

Обратно в Васильевск они вернулись уже вместе, не таясь. Вместе прошли по Маркелову переулку, держась за руки, обозначая таким нехитрым способом свое единение. Пусть все видят. И пусть осуждают, если хотят.

И утром на оперативку пришли вместе. По любопытно-насмешливым и злобно-осуждающим взглядам коллег догадались – все уже в курсе происходящего. Попало в поле зрения и лицо Ольги – на нем читалось совсем уж явное оскорбление. Наверное, до конца своих дней не простит ей такого. А впрочем… Простит, куда денется. Уж перед Ольгой она точно ни в чем не виновата. И перед Лизой не виновата – Саша так решил, а она всего лишь приняла готовое решение. А кто бы на ее месте не принял?

После оперативки Саша на виду у всех поцеловал ее в щеку, а сам пошел в палату к Лизе – ставить ее перед фактом случившегося. Как происходил этот разговор, Катя потом не спросила. Не решилась как-то. И Саша не рассказал. Пока Лиза была в больнице, собрал свои вещи, перенес к ней, развесил в шкафу.

Гришу тоже пришлось ставить перед фактом. Он выслушал молча, едва заметно кивнул головой, ушел к себе в комнату. Саша глянул на нее испуганно, спросил тихо:

– Он обиделся, да? Правда, как-то нехорошо получилось. Надо было его подготовить…

– Ничего, обойдется. Он привыкнет потом, Саш. Ничего, еще и папой называть будет. Я потом с ним поговорю…

– Я постараюсь найти с ним общий язык. Обещаю тебе, Кать. Вообще-то я с детьми не очень умею, опыта нет… Но я буду очень стараться!

– Я знаю. Спасибо, Саш. Я люблю тебя, это самое главное. А остальное само по себе устроится.

– И я тебя… Да, все как-то устроится, Кать. Надеюсь…

А через неделю к ней пришла Лиза. В тот вечер Саша был на дежурстве, и за окном неожиданно быстро стемнело, пошел дождь, началась жуткая гроза. После раската грома Катя вдруг услышала стук в дверь… Думала, Саша вернулся, может, забыл чего. Бросилась в прихожую, распахнула дверь… И отпрянула назад, испугавшись.

На Лизу было страшно смотреть. В свете полыхнувшей молнии лицо ее было мертвенно– бледным, с черными провалами под глазами. Да и сами глаза… Почти бешеные. И в то же время затравленные, как у больной собаки. Лицо в каплях дождя, мокрые волосы ползли по щекам жалкими змейками.

– Можно мне войти? – спросила Лиза, стуча зубами от холода.

– Да… Да, конечно. Проходите, садитесь… Хотите чаю? – глупо засуетилась Катя, отступая на кухню.

Лиза прошла, сильно прихрамывая, села на стул, очень прямо держа спину. Помолчала, потом заговорила простуженным хриплым голосом, очень быстро:

– Катя… Катя, я прошу вас… Откажитесь от него, Катя! Вы просто ничего не знаете, я сейчас вам все объясню! Дело в том, что я буду вынуждена умереть, если он меня бросит. Я не смогу, не смогу… Это невозможно для меня, в Саше вся моя жизнь… Вы не думайте, я не сумасшедшая! Просто я его очень люблю! Катя, пожалуйста, я вас очень прошу…

– Лиза! Лиза, успокойтесь! Вы дрожите вся. Я сейчас вам чаю горячего сделаю.

– Не надо чаю… Катя, я прошу вас, пожалуйста…

– Но поймите и меня тоже, Лиза! Я тоже хочу быть счастливой! Тем более, Саша сам принял это решение… Мы не можем ничего решать за него, Лиза!

– Катя, я прошу вас…

Лиза вдруг подалась вперед, шагнула к ней, бухнулась на колени. Катя отпрянула, замахала руками, проговорила сердито, с ноткой холодного металла в голосе:

– Прекратите, ради бога! Встаньте немедленно. Что вы за цирк в моем доме устраиваете? Еще чего не хватало! Встаньте, я кому говорю!

Видимо, ее сердитый тон отрезвил женщину. Снова усевшись на стул, она подняла руки, с силой отерла ладонями мокрое лицо. И повторила глухо:

– Я не смогу без него жить, Катя… Предупреждаю вас, не берите грех на душу…

– Да ладно, грех на душу! Подумаешь, какие страсти-мордасти! Успокойтесь, Лиза, и постарайтесь принять все как есть. Нельзя так манипулировать мужчиной, Лиза, поверьте мне. Конечно, он бы вас никогда не бросил, хотя бы из чувства долга. Но так случилось, что он полюбил другую женщину. Я тоже очень люблю Сашу, и ничуть не меньше, чем вы. Так уж нам с ним судьбой было определено… Все сложилось так, как сложилось, и с этим уже ничего не поделаешь. Надо принять.

Катя вдруг услышала себя со стороны – какие слова до боли знакомые сейчас произносит… Марьянины слова, когда-то прозвучавшие из телефонной трубки. Да, именно так Марьяной и было сказано – все сложилось, как сложилось, и надо это принять…

Замолчала, хмыкнула про себя – нет, а чего?.. Нормальные слова. Она же смогла их принять, переработать, переварить с годами. Вот пусть и Лиза их примет, хоть она и «бедная» и больная. Болезнью да бедностью вообще у жизни ничего выторговать нельзя. Тем более – любовь мужчины. Такова она, женская жизнь.

– …И все, Лиза, не о чем больше говорить! Идите лучше домой, переоденьтесь в сухое, иначе простынете. И начинайте как-то жить в новых обстоятельствах. Все, мне больше нечего вам сказать. Идите, Лиза… У меня времени нет, мне у сына уроки надо проверить…

Закрыв за Лизой дверь, прошла на кухню, без сил опустилась на стул. И вздрогнула, когда услышала голос Гриши в дверях:

– Мам… А тебе ее не жалко разве?

– Господи, ты еще тут со своими вопросами… Мал еще такие вопросы задавать, понятно? Не твоего ума дело! И вообще, нельзя подслушивать разговоры взрослых!

– Я не подслушивал. Вы просто говорили очень громко. Отправь меня тоже к отцу, мам…

– Что?! Что ты сказал? Куда тебя отправить, сынок, я не ослышалась?

– К отцу…

– Ах, к отцу? Это к какому же отцу? Который ни разу в жизни тебя не видел, что ли?

– Ну и что… Он же все равно есть… И Никита к нему уехал…

– Ну уж нет, сынок. Не-е-ет… Этого никогда не будет, запомни. Нет никакого отца, я тебя для себя родила, по своему единоличному решению. И ты всегда будешь рядом со мной, всю жизнь, запомни это. У тебя нет права меня предать, слышишь? Именно у тебя – нет права. И не смотри на меня так, я знаю, что говорю. Иди, иди к себе в комнату, дай мне в себя прийти.

Гриша ушел, а она задумалась. Нет, что у нее за жизнь, а? И без того женское счастье нелегко дается, еще и дети коленца выкидывают… А кстати, как там Никита в Москве? Совсем закрутилась с новой жизнью, о сыне забыла! Надо будет позвонить завтра Марьяне, узнать, что и как…

Марьяна позвонила сама, рано утром, Катя только успела встать с постели, чтобы встретить Сашу с дежурства. Он и трубку зазвонившего телефона взял, бормотал в нее устало:

– Да, доброе утро… Нет, я думаю, вы не ошиблись номером. Вам Катю, наверное? Сейчас я ее позову…

– Кто это в такую рань? – спросила она, подходя к телефону.

– Не знаю. Не представились.

– Да! Слушаю! – раздраженно бросила она в трубку. И тут же ойкнула испуганно, услышав знакомый голос. – Доброе утро, Марьяна…

– Катя, извините, я сразу к делу! – рапортовала жена Павла на том конце провода. – Помните, вы меня просили позвонить, если Никитина пассия на горизонте появится? Так вот, она появилась, Катя!

– Да вы что?! О, боже…

– Да, да, я видела ее своими собственными глазами! Никита целовался с ней у нас во дворе! Как будто другого места не нашли, правда? И да, кстати, она довольно хорошенькая. В точности как вы описали, та самая Таня и есть. Я думаю, что она и в квартире у нас побывала, пока мы с Павлом на работе были… А Наташа не каждый день убираться приходит, по средам и пятницам только. Что мне делать, Катя?

– Ой, не знаю… Погодите, с мыслями соберусь. Вот же настырная девица, а? Ее в дверь гонят, она в окно… Так, так… Что же мне делать-то?

– А что вы, собственно, можете в этой ситуации сделать? Из Васильевска все равно сына не проконтролируете.

– Вы хотите, чтобы я его забрала?

– Ой, да что вы! Я ж не к тому! Об этом и речи быть не может! Нет, нет, простите меня, Катя, если я вас ненароком обидела…

– Да я не обиделась. Я думаю, что мне предпринять. Просто голова кругом идет, то одно, то другое…

– Ладно, Катя, я вас поняла. Я сама что-нибудь придумаю.

– Что, например?

– Ну… Притворюсь больной хотя бы. Пусть Никитушка около меня целыми днями сидит. Не будет же эта девчонка в Москве долгое время торчать.

– Да, это было бы хорошо, Марьяна… Но у вас же работа!

– Да ничего, у меня заместитель хороший, справится. Имею я право, в конце концов, недельку просто так поваляться? Да ради Никитушки… Я, кстати, очень к нему привязаться успела. И планы на учебу у нас с ним появились наполеоновские…

– И какие же? – тихо спросила Катя, чувствуя, как нежно и коварно вонзилась иголка ревности в сердце.

– Ну, рано еще озвучивать, пока это еще наметки… Но вам скажу, конечно же. Мы с Павлом хотим Никитушку в Англию на учебу отправить.

– В Англию?! Ничего себе… Это же очень дорого…

– Да ничего страшного! Главное, до начала учебы документы успеть оформить, у него ведь даже загранпаспорта нет!

– А он что, один поедет учиться? И где он будет там жить?

– И это мы продумаем, Катя! И уже есть варианты… Например, дочка наших знакомых учится в Англии, в очень хорошем колледже в Брайтоне. Они ей там квартиру снимают, еще и бабушку туда же отправили. Ну, чтобы приглядывала за внучкой. Девочка хорошая, но на всякий случай, знаете… Береженого бог бережет. И правильно, я считаю. А съемная квартира довольно большая, там и Никитушке места хватит. И девочка очень, очень славная! Умненькая такая, деловая, рассудительная не по годам. Не хочу загадывать наперед, но… Наш Никитушка тоже очень достойный молодой человек… Так что дай бог, и впрямь все сложится правильно! А главное, ваша Таня его в Брайтоне уж никак не достанет!

– Да, конечно… Да, в Брайтоне не достанет…

– А вы что, не рады?

– Нет, почему же. Просто я растерялась, дух захватило от новостей. Надо же – Англия, Брайтон… Да я и не мечтала о таком для Никиты!

– Ладно, закроем тему, чтобы не сглазить! Кстати, а можно нескромный вопрос? У вас, Катя, личная жизнь налаживается, да? Я когда позвонила, в трубке мужской голос был… Если не хотите, не отвечайте, я не обижусь!

– Нет, почему же? Вы правильно поняли, в моей личной жизни есть изменения. Очень хорошие изменения. Вполне для меня счастливые.

– Ой, так это же замечательно, Катя! Я рада за вас!

– Спасибо, Марьяна.

– Да не за что… Устраивайте и дальше свою личную жизнь, Катя. А я буду вас в курсе держать, как у нас тут все складывается. И прямо сейчас начну болеть… На работу позвоню, отдам необходимые распоряжения и начну… Тем более, Никитушка уже проснулся, с Павлом завтракают внизу. Нет, я лучше подожду, когда Павел уйдет, иначе он в два счета меня раскусит и все испортит. С Павлом я потом, чуть позже, этот момент обговорю. В общем, соображу, как лучше сделать!

– Спасибо вам, Марьяна!

– Ну что вы, мы же договорились… А я человек слова, я всегда делаю то, что обещала. До свидания, Катя!

– До свидания…

Катя положила трубку, просунула ладони в карманы халата, сжала их в кулаки. Нервно прошлась по гостиной, сердито бормоча себе под нос:

– Нет, наглая какая девчонка… Да что она себе позволяет вообще…

– Кать, что случилось? – подал голос из кресла Саша, глядя на нее настороженно.

– Да ничего не случилось! Просто зло берет! Это ж надо, какие они все решительные нынче! Захотела – влюбилась! Захотела – в Москву потащилась! Что левая нога захочет, то и творят!

– Это ты о ком, Кать? Объясни, наконец, что происходит. А то я сижу, смотрю, как ты ходишь перед моим носом, нервничаешь, и чувствую себя полным идиотом.

– Да нет, Саш, ты тут вообще ни при чем… Просто Танюшка, наша соседка, укатила к Никите в Москву…

– Зачем?

– А вот это большой вопрос – зачем… Затем, что у них большая любовь случилась, как они оба считают. Они, оказывается, друг без друга жить не могут, вот в чем дело. Я его специально увезла, чтобы… А эта декабристка хренова… Все карты мне спутала…

– А зачем ты его увезла? А вдруг у них и в самом деле любовь?

– Не в этом дело, Саш. Понимаешь, это долго объяснять… В общем, я хочу счастья своему сыну. Не хочу, чтобы он… С этой Таней, с ее семьей… Ты же видел эту несчастную Надю, сам должен сообразить. Я как представила, что Никита… И так испугалась! И решила – нет, нет, никогда. Никогда он не свяжет судьбу с этой Таней!

– Кать, остановись, пожалуйста. Ты себя слышишь или нет? Какое ты имеешь право распоряжаться судьбой сына? Нельзя, Кать, нельзя так…

– Ой, да ладно! Не учи меня жить! И вообще, не вмешивайся. Мои дети – это мое дело. Уж разберусь, как умею.

Вдобавок еще и ладонью махнула, будто толкнула от себя волну раздражения в Сашину сторону. И тут же сама себя испугалась, прижала пальцы к губам. Подняв на него глаза, спросила виновато:

– Я тебя сейчас обидела, да?

Саша ничего не ответил, глядел на нее в упор. Ей отчего-то стало ужасно неуютно под его взглядом. И голос получился жалкий какой-то, с нотками испуганного заискивания:

– Не обижайся, Саш… Поверь, я знаю, что делаю. Я же мать… И вообще, ложись спать, ты устал после дежурства, вон, какие у тебя глаза красные. Ложись, милый, а мне к соседям надо сходить… А потом еще на прием не опоздать.

Саша молча кивнул, встал с дивана, ушел в спальню. В окно она увидела, как Леня трудится над пластиковым экраном, забрасывая его каким-то черным порошком. Понятно, скоро Надя проснется, необходимого действа потребует. Катя на секунду представила на месте Лени своего сына Никиту, вздрогнула, быстро скользнула за дверь…

– Сосед, оторвись-ка от своего занятия на минуту. Поговорить надо, – крикнула издали, подходя по траве к Лене. Тот обернулся, глянул на нее удивленно:

– Доброе утро, Кать… Что-то случилось? У тебя голос такой сердитый.

– Скажи, Лень, а где Танюша? Что-то ее не видно давно.

– Так она уехала вступительные экзамены сдавать… Как ты и посоветовала, в педагогический.

– А где этот педагогический? Не в Москве, случайно?

– Да бог с тобой, в какой Москве! Нет… Она в наш, в областной документы подала…

– И ты, значит, уверен, что она сейчас в институт поступает, экзамены сдает?

– Да. Уверен.

– А если это не так? Если она тебе врет?

– Она никогда не врет, Кать. Не приучена.

– Да что ты? Ну-ну…

– А в чем дело, не понимаю? У тебя такой тон – злобно-раздраженный… Что-то я не пойму ничего, растерялся даже.

– Извини за тон, я не хотела, это во-первых. А во-вторых, надо следить за своей дочерью, Лень. Доверяй, но проверяй. Знаешь такую пословицу?

– И все-таки, что-то случилось, да, Кать? Ты какими-то загадками говоришь. Я чего-то не знаю, да?

– Ничего не случилось, Лень. Пока – не случилось. Извини, что оторвала тебя от важного дела. Продолжай на здоровье.

Развернулась, быстро пошла обратно к дому, втянув голову в плечи и поеживаясь. Утро выдалось прохладное, росное. Домашние тапочки намокли в траве, ногам было холодно. Вдруг Леня тихо ее окликнул:

– Погоди, Кать… Она что, к Никитке в Москву уехала, да?

Прозвучало весьма тоскливо. Догадался, наконец. Даже отвечать ему не хотелось. Да и чем он может помочь в принципе?

– Кать, не уходи, ответь мне…

– Не знаю ничего, Лень. Да и некогда мне, на прием опаздываю, извини.

Зайдя домой, тихо, на цыпочках, прокралась по коридору, заглянула в спальню. Саша лежал, уткнувшись лицом в подушку. Может, спал, а может, делал вид, что спит. Все-таки обиделся, наверное… Шагнула тихо вперед, стянула со спинки стула платье и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Ничего, все будет хорошо, вечером они обязательно помирятся. Все, все будет хорошо…

Ей и впрямь казалось, что все дальше пошло хорошо, перетекло в колею нормальной семейной жизни. По крайней мере, внешне не к чему было придраться. Семейные ужины, общая постель, общие разговоры о работе. Правда, наплывало на нее иногда довольно странное ощущение, что Саша смотрит на их семейную жизнь будто со стороны… Будто приглядывается задумчиво. Или замолкает посреди разговора, уходя в свои мысли. Все чаще она стала ловить на себе его задумчивый пустой взгляд и ежилась под ним неуютно. Еще и Гриша ей свинью подложил – замкнулся, не подпускал к себе Сашу дальше пуговиц, выставляя щитом упертую молчаливую вежливость. А с вежливостью приказным порядком ничего не сделаешь, это ж не хамство все-таки. С хамством было бы легче, поставила бы его на место, и все.

А она честно старалась, чтобы все было хорошо! Наводила в доме уют, пекла пироги по выходным, следила за собой тщательно. И ластилась к Саше, как умела. И любила, как могла. Иногда глядела на него, и сердце от любви замирало… Ну что, что еще ему нужно? Тем более, сам этого хотел…

Тот вечер она никогда не забудет. А главное, предчувствия никакого не было, все шло как обычно. Пришла вечером домой, никого не застала, ни Сашу, ни Гришу. Начала разгружать сумку с продуктами, соображая, что бы такое приготовить на ужин. Услышала шаги на крыльце, встрепенулась улыбкой… Нет, это не Саша. Это Гриша пришел.

– Ты где был? Опять в футбол играл?

– Да… А что?

– Ничего! Лучше бы почитал что-нибудь! Или в парикмахерскую сходил, постригся.

– Ладно, я завтра схожу.

– А чем опять недоволен?

– Я всем доволен, мам.

– Ну-ну… То-то из тебя каждое слово клещами вытягивать приходится. Или обиделся на меня за что-то? Ты запомни, сынок, тебе на меня нельзя обижаться. Ты мне слишком дорого достался, чтобы…

– Я знаю, мам. Сто раз уже слышал.

– А ты меня не перебивай! И сто первый раз послушай, ничего с тобой не сделается!

– Ладно, слушаю.

– Ох, вредный какой… Ты Сашу не видел, кстати?

– Нет, не видел. Он как проснулся после дежурства, сразу ушел. И больше не приходил.

– Да? Ну, хорошо… Почисти картошки, пожалуйста. Мне позвонить надо.

– Давай…

Не хотелось ей никуда звонить, разыскивая Сашу, но пересилила себя. В хирургии взяла трубку старшая медсестра, отчеканила, как ей показалось, с издевкой:

– Да, Екатерина Львовна, Александр Сергеевич приходил в обед, потом сразу ушел. А вы его потеряли, да? Ну, вы еще куда-нибудь позвоните, поищите его…

Катя бросила трубку, решив про себя, что никуда больше звонить не будет. Что это она, в самом деле… Не хватало еще слежкой заниматься, как ревнивая женушка. Лучше занять себя чем-нибудь, быстрее время ожидания пройдет. Придя на кухню, подошла к Грише, тронула за плечо:

– Ладно, сынок, не надо мне помогать, я сама все сделаю. Иди…

– Почему? Я ж не отказываюсь…

– Иди, говорю! Что, с первого раза так и не научился мать понимать?

Гриша глянул не так чтобы обиженно, а задумчиво как-то. С грустной и взрослой мудростью, которая Кате совсем не понравилась. Мал еще, чтобы так на мать глядеть. Да и в принципе нельзя так на мать глядеть!

Гриша ушел, она быстро принялась чистить картошку. Руки дрожали мелким бесом, беспокойство в душе росло. Еще и палец порезала, зараза… Кинулась к аптечке, капли крови разлетелись по полу красным веером. Прижала к ране тампон с йодом, подошла к окну…

По двору бежала Ольга. Не шла, а именно бежала, подавшись корпусом чуть вперед и неловко прижимая локти к бокам. У Кати упало сердце – какую-то дурную весть несет…

И застыла, держа щепоть с прижатым к пальцу тампоном на весу. Будто перекреститься собралась, да не успела. Лучше бы перекрестилась…

– Катя! Катя, ты дома? – ворвалась в дверь запыхавшаяся Ольга.

– Да, заходи. Случилось что-то?

– Кать, Лиза таблеток наглоталась! Я сейчас только узнала… О, боже, ужас какой…

– Она… жива?

– Да какое там! Соседи тревогу забили, что она долго из дому не выходит, дверь взломали… А она там два дня уже лежит, мертвая. Никто ведь не потерял…

– Саша сейчас там?

– Да, там. Его соседи вызвонили. И милиция тоже там…

– Понятно. Я пойду, Оль.

Катя двинулась к двери, начала сосредоточенно втискивать ноги в туфли, по-прежнему держа щепоть с тампоном на весу.

– Кать, да ты куда? Ты что, с ума сошла? Только тебя там не хватало! Не ходи, имей совесть!

– Я ему нужна…

– Ага, прям! Сама-то соображаешь, что говоришь? Не нужна ты ему нисколько, даже наоборот… Именно в эту минуту и не нужна!

– Я ему нужна, Оля!

– Да очнись! Хочешь быть дополнением к угрызениям совести? Сиди уж лучше дома! Жди, когда сам придет! Если вообще придет, конечно… Хочешь, я с тобой побуду?

– Нет, не хочу. Мне лучше одной…

– Ну, как хочешь. Я, в общем, другого ответа и не ожидала. Вся ты, Катя, в этом и есть…

– Уйди, Оль. Спасибо.

– Ладно, пойду… А ты валерьянки выпей. Или покрепче чего, коньяку или водки. Есть у тебя в доме водка?

– Есть.

– Вот и выпей.

– Хорошо, я выпью.

Не стала она пить водку. Показалось почему-то кощунством в такой ситуации водку пить. Уселась на диване в гостиной, замерла, слушая тишину. Да, в доме было очень, очень тихо… Даже из Гришиной комнаты не доносилось никаких шорохов.

Вдруг он сам появился в проеме двери, позвал тихо:

– Мам…

– Что, Гриша? – медленно повернула к нему голову.

– А эта тетенька, его жена… Она из-за тебя это сделала, да?

– Нет… Нет, конечно. Как тебе вообще это в голову пришло? Нет, я тут вообще ни при чем… Просто дядя Саша ее не любил, а меня полюбил… Ты, Гриша, мал еще, чтобы понимать эти вещи… Иди к себе, не мешай мне, ладно? Я дядю Сашу жду. Он скоро придет… Иди, спать ложись, поздно уже.

Саша пришел глубокой ночью. Она не спала, сидела на кухне, подперев щеку рукой. Он сел напротив нее за стол, она молча встала, налила ему полный стакан коньяку.

– Выпей, Саш… Надо выпить обязательно.

– Нет, не хочу. Собери мои вещи, пожалуйста. Я уйду.

– Нет, Саша, нет…

– Да, Катя.

Он поднял глаза. В круге кухонного светильника лицо его казалось почти черным. Губы дернулись нервно, будто он собрался улыбнуться.

– Саша, ну почему, почему… Мы же с тобой не виноваты ни в чем…

– Да. Ты, Кать, ни в чем не виновата. А я виноват.

– Да в чем ты виноват?! Ты же сам говорил… Про скорлупу, помнишь?

– Она меня любила, Кать. Она меня по-настоящему любила. Вся ее жизнь была в этом… В любви ко мне… А я не захотел нести за это ответственность. Понимаешь, мы должны нести ответственность, как бы ни сопротивлялись, какие бы оправдания себе не находили. А иначе как жить…

– Но ведь я тоже тебя люблю! А за мою любовь ты не хочешь нести ответственность?

Он замолчал, глядел на нее так, будто не понимал, о чем идет речь. Катя подвинула по столу стакан с коньяком, проговорила тихо:

– Выпей, Саш, пожалуйста… Тебя хоть немного отпустит, иначе заболеешь…

– Да я в полном порядке, не надо. Такие твари, как я, живучи, знаешь ли.

– Не называй себя так, пожалуйста! Ты ни в чем не виноват! Ты не лучше и не хуже других, пойми ты это! А я знаю, что говорю! Со мной когда-то так же поступили, как с твоей Лизой. Да, я тоже хотела отомстить, наказать как-то, но…

– Не сравнивай, Кать. Ты своего бывшего мужа не любила. У тебя другой случай был. Не сравнивай любовь и женскую ущемленную гордыню, это разные вещи.

– Да откуда ты знаешь, любила я его или не любила?

– Ты мне сама говорила.

– А может, я врала?

– Нет. Ты вообще любить не умеешь, Кать. В принципе.

– Что ты говоришь, Саша… Да как это…

– Да, ты такая. Я ошибся в тебе, Кать. Ни мужчину, ни детей ты любить не умеешь. У тебя свое представление о любви. Ты не сердцем любишь, а страхом. Именно страх диктует тебе, как правильно приспособить себя к жизни, поэтому ты пользуешься мужчиной и детьми как элементами адаптации в социуме. Нет, это не вина твоя, это беда… В твоем представлении это и есть любовь. И к детям ты так же относишься, то есть по-настоящему их не любишь.

– Нет, Саш, это неправда. Но, пожалуйста, давай сейчас не будем об этом… Давай потом поговорим…

– А «потом» уже не будет, Кать. Собери мои вещи, пожалуйста, я уйду.

– Ты меня совсем, совсем не любишь, да?

– Нет, почему же? Люблю. Я ведь и полюбил тебя именно такую. Я же не слепой. Наоборот, даже помочь тебе хотел. Взять за руку, вывести к солнцу… Не получилось, извини. Все-таки банальный постулат про построение счастья на чужом несчастье имеет под собой какой-то фундамент. Да и не имел я права быть для тебя спасителем-поводырем. Подлецы не могут быть поводырями, это неправильно. Вот и получается, что никому я счастья не принес, ни грамма…

– Неправда. Я была очень счастлива с тобой, Саша. Даже то короткое время, что мы были вместе.

– Что ж, спасибо и на этом. Да, кстати, еще про Гришу тебе сказать хочу… Ты его губишь, Катя. Практически уничтожаешь. Медленно, но верно уничтожаешь.

– Я?! Гришу?!

– Да. Не смотри на меня так, это правда. Ты его не любишь, Кать. Ты считаешь его своей безоговорочной собственностью.

– Саш, да ты что говоришь… Все матери своих детей собственностью считают, это же так естественно! Да, я согласна, иногда я перегибаю палку… Но я люблю сына, очень люблю! Может, и впрямь больше страхом, чем сердцем… Но все матери испытывают подобное чувство страха за ребенка!

– Нет. Твой страх по-другому называется. Не страх за ребенка, а страх быть некачественной матерью и не удержать право собственности. Только и всего. А Грише ничего от тебя самой не достается.

– Нет, это неправда!

– Правда, Кать, правда. Если честно, ты чудовище, Катя. Ты и сама не понимаешь, к сожалению, какое ты чудовище. Может, со временем и поймешь.

– Господи, Саш… Я уже ничего не понимаю. Я знаю, как тебе плохо сейчас, и только поэтому не обижаюсь. Давай ляжем спать, а завтра поговорим, а?

– Нет. Собери мне вещи, я уйду. А впрочем, чего я к тебе привязался с этими вещами? Вещи какие-то… При чем здесь вещи… Я не знаю, как мне жить дальше. Я уеду, наверное. Завтра похороню Лизу и уеду…

– Сбежишь, да?

– Называй как хочешь.

– От себя не сбежишь…

– Может быть. Но вместе мы с тобой точно не будем. Я не смогу, прости. Пойду я, Кать… Я завтра за вещами зайду, можно?

Он тихо ушел в ночь, аккуратно прикрыв за собой дверь. Катя встала со стула, кое-как добрела до гостиной, рухнула на диван, разрыдалась, не сдерживая себя и не думая, что может разбудить Гришу. Вскоре почувствовала его дрожащую ладонь на плече:

– Мам… Не надо, чего ты… Не плачь, мам…

– Господи, ты еще тут!.. – дернулась лихорадочно, сбрасывая с себя его ладонь. – Иди, спи! Уйди, ради бога, ну же?..

Проплакала остаток ночи, под утро забылась коротким сном. В половине восьмого, как обычно, заверещал будильник. Надо было вставать и начинать как-то жить, идти на работу.

С трудом подняла голову, усмехнулась горько. Видимо, не предусмотрено для нее женского счастья. Вообще никакого не предусмотрено, не прописано в планах судьбы. Зато долги есть. Материнские. Их пока никто не отменял. Да, долги, как бы там Саша ни рассуждал обидно в адрес ее материнства. И поэтому надо вставать и жить дальше. И надо обязательно Марьяне позвонить, узнать, как у Никиты все складывается. С этой липучкой Таней… И как с Англией…

– …Да все у нас получилось, Катя, не волнуйтесь! – весело рапортовала в трубку Марьяна. – Никита уже через неделю уезжает! А он разве вам не звонил?

– Нет…

– Странно. Наверное, закрутился совсем.

– Скажите, Марьяна… А Таня, девочка из Васильевска? Она еще там? Они встречаются или нет?

– Кать, я все силы прикладываю, как мы договорились. Никитушка неделю около меня сидел, правда. Но теперь-то уж чего бояться, если он уезжает? Не поедет же девочка Таня за ним в Англию, я полагаю?

– Нет, не поедет, конечно.

– И я так думаю. Значит, девочка скоро в родной Васильевск должна вернуться. Кстати, Никита совсем не приветствовал наши планы с отъездом в Англию… Сопротивлялся, как мог. Из-за нее, наверное. Еле уговорили. Паша особенно старался, ему очень хочется, чтобы сын приличное образование получил.

Катя прикрыла глаза, вяло усмехнувшись, – можно подумать, ей, родной матери, образования для сына не хочется. Марьяну послушать, так у Никитки всю жизнь только один родитель был… Хорошо, хоть вслух этого не сказала.

– Пусть хоть перед отъездом Никита позвонит, скажите ему. Совсем про мать забыл.

– Да вы не обижайтесь на него, Катя! Это всего лишь юношеское легкомыслие!

– Да я не обижаюсь. Просто, видимо, судьба у меня такая. Ладно, это уж мои беды-проблемы… До свидания, Марьяна, и спасибо вам за все.

– До свидания, Катя. Я скажу Никите, он обязательно вам позвонит.

– Да не надо, если сам не хочет… Не надо мне так, из-под палки…

– Не обижайтесь!

– Ладно, не буду. Не буду… Мне и без того дышать трудно.

– Что? Не поняла… Катя, вы плачете, или мне показалось?

– Да, показалось. Все, Марьяна, до свидания…

* * *

Сентябрь подступил непогодой, сизым набухшим небом и мелким дождем, стекающим по стеклу кривыми слезными дорожками. Тоска осенняя, тоска сердечная, душевная пустота. Жить не хочется, и каждое утро – как подвиг. Надо вставать, надо собираться на работу, надо провожать Гришу в школу. Из маленького телевизора на кухне юная певичка старательно выводит мотивчик старой песенки Пугачевой – «…за окном сентябрь провода качает…»

Нет, не получается у тебя, певичка. Не старайся даже. Все равно Пугачеву не перепоешь. «Этим летом я встретилась с печалью»… Нет, не верю я тебе. Ни черта ты с ней не встретилась. Если бы встретилась, не размахивала бы так яростно худыми ручонками да не лупила глазищи на камеру. Вот Пугачева – это да… Она, наверное, тоже это чувство пережила. Вот так же, ножом по сердцу – «…а любовь прошла стороной»…

Нажала на кнопку, певичка всхлипнула обиженно, экран погас. Все, надо идти.

– Гриша, я ушла. В школу не опоздай.

– Да, мам…

– На обед макароны с мясом. И за хлебом зайди, не забудь.

– Хорошо…

Вышла на крыльцо, глазу открылась привычная картинка. Надя стоит, наяривает мокрой тряпкой по белому пластику. Чем-то бордовым нынче измазали, марганцовкой, что ли? Ох, какой сюрреализм, куда там Сальвадору Дали до Нади! Вон как старается, тряпкой машет. Дождь идет, а она все равно наяривает…

А под навесом Леня стоит, глядит задумчиво, исподлобья. И вид у него совсем больной. Даже неловко стало за вспыхнувший некстати сарказм.

– Доброе утро, Катя.

– Доброе утро, Лень. Как здоровье?

– Да ничего… Все по-прежнему. А у меня для тебя новости есть, Кать… Уж не знаю, плохие или хорошие. Я и сам пока не знаю, что думать.

– В чем дело, Лень? Говори быстрее, я на прием опаздываю.

– Кать, у нас Танюшка беременная.

– Что?! Как… То есть… В каком это смысле?

– В самом прямом. Вчера ходила в женскую консультацию, там ей сказали. Уже девять недель, Кать.

– И… что?

– Да ничего. Девять недель, говорю. Это с июля, значит. В июле она в Москву ездила, к Никитке, стало быть. В общем, сама понимаешь. Что скажешь, Кать?

– А что я должна сказать? Каких слов ты от меня ждешь, Леня? Я не понимаю…

– Да все ты прекрасно понимаешь. Это же Никиткин ребенок, твой внук. Или внучка…

Он смотрел на нее, улыбался. Улыбка была застывшая, похожая на жалкую гримасу Гуинплена. И Катя тоже растерялась, не знала, что отвечать. Хотя понимала, что отвечать надо сразу и правильно. То есть собраться с силами и взять правильный тон. А иначе… Зачем тогда вся история с Москвой, с Павлом, с ее унижением, с дурацкой материнской жертвенностью? Вот так, за здорово живешь – и псу под хвост?

– Лень, да с чего ты взял? При чем тут Никита, не понимаю? Никита вообще сейчас в Англии… У него другая жизнь… Нет, Леня, нет. Не говори мне ничего больше, не надо. И вообще, я нынче судьбой сына не занимаюсь, теперь только Павел… Да Никита вообще не звонит мне, я тоже на него обижена, между прочим! Нет, все вопросы теперь только к Павлу, не ко мне!

– Тогда дай мне телефон Павла, я сам с ним поговорю.

– А не о чем говорить, Лень. Я ж тебе объясняю – Никита в Англии. Извини, мне надо идти, я опаздываю…

Сорвалась с места, быстро выскочила со двора. И до больницы шла быстро, боясь оглянуться. Все время казалось, будто Леня следом идет, шаг в шаг. Ворвалась в кабинет, закрыла дверь на ключ и тут же сама себя устыдилась – что за глупости! Ну да, растерялась, конечно… Неправильный тон взяла. Так и впрямь, растеряешься от таких новостей! Не знаешь, как реагировать адекватно!

Уф-ф-ф… Надо сесть, в себя прийти. До начала приема еще десять минут, можно успеть с Марьяной поговорить… Хотя – чем ей Марьяна поможет в данной ситуации? Да ничем! Но все равно хочется поговорить, остудить страх, приткнуть куда-то свою стыдливую панику… Пусть хоть в телефонную трубку.

– …Ой, Катя, здравствуй! А я как раз тебе хотела звонить! – зажурчал в трубке уверенный Марьянин голос. – А что, Никита тебе на днях не звонил, новостями не делился? Он мне обещал, что позвонит обязательно!

– Нет, не звонил…

Конечно, начало разговора сразу покоробило. Как это так – чужая тетка берет у сына обещание, что он родной матери позвонит? Но – что делать… Надо глотать, даже если коробит.

– Ну, наверное, не успел еще, закрутился… Не обижайся на него, Катя.

– А что за новости, Марьяна?

– Ой… Даже не знаю, как начать… Вроде у них там с Настей все складывается. Я и не думала, что так быстро все получится.

– С Настей?

– Ну да, с Настей. Это та самая девочка, с которой они вместе в Брайтоне квартиру снимают. Она славная, Кать, из очень приличной и обеспеченной семьи. И очень правильная такая, целеустремленная… И Никита наш ей сразу понравился…

– Да? А вы откуда знаете? Она вам сама, что ли, сказала?

– Да нет, нет, конечно. Просто я маме Настиной звонила, она мне и посплетничала. В общем, там у ребят полная любовь и дружба на фоне английской осени. Это же замечательно, как вы полагаете, а?

– Я? Я не знаю, Марьяна… Не знаю даже, что и сказать… Слишком все быстро, аж дух захватывает. Никита же мальчишка совсем… Какая любовь, какая осень?

– Катя, да что вы! Они сейчас так рано взрослеют! А Настя – она замечательная девочка! Жена из нее получится – золото!

– Уже и жена?!

– Ну, об этом еще рано говорить, вы правы, конечно. Я тоже события не тороплю. Хотя, думаю, свадьба не за горами. Насте, как всякой девушке, не терпится белое платье примерить, да и по возрасту пора. Она ведь старше Никиты на семь лет…

– На семь?!

– Ой, да чего вы все время изумляетесь, Катя! Что в этом страшного? Не на семнадцать же! Да если даже и на семнадцать… Разве это так важно?

– Ну… Не знаю. Я теперь уже ничего не знаю… Да и кто меня спрашивает…

– Как это – кто спрашивает? Вот, я спрашиваю.

– Нет, вы не спрашиваете. Вы перед фактом ставите.

– Ну, это смотря перед каким фактом… Если это хороший факт, ему только радоваться надо. А за Настю я головой отвечаю, о такой невестке можно только мечтать. И за родителей ее головой отвечаю. Я бы в плохие руки Никиту не отдала, я же вам обещала… А кстати, Катя! Что с этой девочкой, которая к Никите в Москву приезжала? Кажется, ее Таней зовут, да?

– Да ничего. Вернулась домой, с ней все нормально. С родителями живет.

– Да? Ну что ж, и отлично. Выходит, зря мы тогда с вами панику подняли. В молодости ведь так и бывает… Одна неземная любовь плавно перетекает в другую неземную любовь, только не всякой неземной любви суждено завершиться браком.

– Да, наверное. Так и есть.

– А вы что же, не рады? Какой-то голос у вас грустный… Вы же так не хотели эту Таню!

– Нет, почему же. Да все так. Я рада, конечно же. Хорошая девочка Настя, колледж в Брайтоне… Как я могу быть не рада? Спасибо вам за все, Марьяна. Вы очень много сделали для моего сына. Извините, больше не могу говорить, у меня прием по времени начинается… До свидания, спасибо вам…

Всю осень она шмыгала по родному подворью, как хмурая мышь, от калитки до крыльца и обратно. Когда встречалась с Леней или Таней, опускала глаза в землю, здоровалась торопливо. В лица им никогда не заглядывала. И без того знала, что у Лени выражение лица оскорбленное, а у Тани – потерянное и в то же время чуточку горделивое. Мол, не хотите меня замечать, и не надо, сама про себя все знаю и вас ни о чем не спрошу. Если вы сами со мной так…

А к декабрю и пузо у Тани уже выкатилось. И у Нади сменился фронт работ – она теперь ежедневно чистила снег во дворе. Яростно скребла лопатой, наваливая у забора грязно-белые горы снега. Леня приглядывал за ней, сидя на скамье и щурясь на зимнее солнце. Щеки впалые, небритые, глаза больные, совсем стариковские. Катя иногда думала с неприязнью, наблюдая эту картину из окна, – не соседство, а филиал сумасшедшего дома… И еще думала о том, как Леня сдал за последние месяцы. Сгорел, как свечка. И без того здоровье у мужика не ахти, а тут еще плюсом домашняя психосоматика! Доконала его Надя. И Танюша сюрпризец преподнесла, как последний удар под дых…

Однажды он ее окликнул, когда шла по двору:

– Кать, остановись на минуту! Я только спрошу, и все, и можешь дальше идти!

Остановилась, обернулась нехотя.

– Ну чего тебе, Лень? Если ты про Никиту, то лучше не надо.

– Кать… Мне просто интересно… Сижу и думаю – как ты дальше-то жить собираешься?

– Это в каком смысле?

– Да в обыкновенном, в каком. Как ты будешь глядеть изо дня в день на внучка?.. Или внучку… И думать – как же так-то? Ведь ребеночек-то глаза проест! Или в совести твоей дырку сделает. Как жить-то будешь, Кать? Я думаю, тяжело тебе придется… Ой тяжело… Жалко мне тебя, Кать.

– Извини, Лень, но я без твоей жалости обойдусь, ладно? Уж проживу как-нибудь, извини. Танюшу ведь никто в Москву вслед за Никитой не гнал, сама поехала, и тебя не спросила. Так что… Извини, я знать ничего не знаю и знать не хочу. И жизнь портить своему сыну не буду. Что я, в Англию ему должна об этой новости сообщать? Да и вообще, у него свадьба скоро… В общем, нет Никиты, забудьте. Все, Леня, все… Прости, не могу иначе. Как сложилось, так сложилось, надо это принять. Я в своей жизни и не такое принимала. Да чего я тебе буду рассказывать, ты и сам все знаешь…

– Что ж, Катя, желаю тебе и дальше жить в душевном спокойствии, если так. А только помяни мое слово – однажды проснешься и обнаружишь, что нет его, душевного-то спокойствия. Кровь – не вода, запомни это. Она неожиданно закипает, разрешения не спрашивает. Придет и твой час, Катя. За все ответишь.

– Ой, Леня, не пугай, я тебя умоляю… Я такая пуганая, что давно изнутри железом обросла, ни на что уже не реагирую.

– Так тяжело, поди, с железом-то внутри ходить…

– Ничего, справляюсь, как видишь.

– Ну что же, каждому свое, Кать. А я как подумаю, что скоро дедом стану, так меня счастье внутри щекотать начинает! Вот знаю, что мало мне осталось, а все равно – счастье!

– Почему – мало? С чего ты взял? Живи дальше и радуйся!

– Да я бы конечно… Но не получится. Онкология у меня, четвертая стадия. Вчера снимки сам видел. Ну, чего ты на меня так смотришь? Иди, Кать, иди. Ты вроде по своим делам шла? Вот и иди…

Леня умер, так и не успев стать дедом. Сидел на скамье, как обычно, потом тихо завалился набок. Надя глянула на него, деловито смахнула пот со лба, снова начала долбить лопатой плотный мартовский снег у забора. Выскочила из дома Танюша, пошла к отцу осторожно, потом склонилась над ним, придерживая руками живот… И заголосила-завыла по-бабьи…

Хоронили Леню всей больницей, потому как адекватных родственников на сей грустный момент у семьи Лесниковых не отыскалось. Да и какая там после Лени семья – одни ошметки. Танюша звонила кому-то, но так и не дозвонилась. Шарахались родственники от Лени по причине Надиной болезни, никто не хотел быть сопричастным к его несчастью.

Танюша с животом стояла у гроба в траурной комнатке морга, смотрела на отца, казалось, с обидой – что ж ты, мол, меня одну в такой трудности оставил? Потом расквасилась оплывшим лицом, задрожала губами, но тут же посуровела, подобралась вся. Вспомнила, что нельзя ей плакать. И будто отстранилась от всего происходящего. Даже по Кате скользнула взглядом, будто не узнала. Распрямила спину, подхватила под руку стоящую столбом Надю, тревожно взирающую поверх голов, огладила ее по плечу. Бедная Надя так и не поняла, наверное, что произошло и зачем ее сюда привели.

А сразу после похорон Катя с удивлением обнаружила в их дворе новое лицо. Рыжий парняга с бритым затылком ходил, осматривался по-хозяйски. Довольно неприятный типчик. Или на скамье сидел, щурился на мартовское солнце. Даже ее соседскому глазу ужасно непривычно было глядеть на это безобразие – это ведь Ленина скамья, зачем он тут сидит, по какому праву! И Надя по-прежнему ковыряет лопатой остатки мартовского снега…

Вот Надя отставила лопату, разрешила крепышу подхватить себя под руку, пошла за ним в дом… Опять сюрреализм какой-то. Страшное дежавю. А как этот крепыш нежно и заботливо ведет ее, надо же! Как родную матушку! Интересно, кто это такой, откуда взялся? И не пойдешь ведь, не спросишь…

Но вскоре все само собой разъяснилось. Субботним днем глянула в окно, а там чудеса расчудесные… Там Танюша идет по двору в белом платье, с белым цветком в волосах, в накинутой на плечи белой шубке. Под складками платья живот выпирает горой. А рядом с ней – крепыш в черном костюме. И еще люди какие-то – с улыбками, с цветами… Стало быть, свадьба. Танюша замуж выходит! Вот это да, вот это новости…

– Нет, Кать, ты погляди только! Погляди, что делается, а? – всплеснула руками Ольга, забежавшая, как всегда, на пару минут и задержавшаяся на долгое чаепитие, – ей в роддом пора, а она белое платье напялила и замуж быстрей побежала! Хоть бы подождала, когда сорок дней пройдет! Хотя, наверное, это Валерка не захотел ждать… Он такой, с ним не забалуешь…

– А кто это – Валерка, Оль?

– Да я особо не в курсе… Но говорят, он бандит.

– Кто?!

– А чего ты так вскинулась? Да, обыкновенный бандит… И папа у него был бандит, недобиток из девяностых. Это у них семейное, наверное. Леня, пока жив был, этого Валерку и близко к Таньке не подпускал! А теперь чего, теперь можно.

– Да откуда он вообще взялся? Я никогда его раньше не видела…

– А ты никогда ничего не видишь и не знаешь. Ты ж у нас гордая. А этот Валерка, между прочим, давно по Таньке убивался, еще со школы. Даже с Никиткой твоим дрался.

– Правда? Надо же, а я и не знала. Никита мне не рассказывал…

– Так ты особо и не спрашивала, наверное.

– Да, ты права. Я не спрашивала, а он не рассказывал. Теперь и самой удивительно – почему… Как-то не сложилось у нас близости с сыном. Да, ты права…

– А Валерка, смотри-ка, молодец! Добился-таки своего счастья. Пусть и с чужим ребенком, а все честь по чести, в загс Таньку повел. Потом, глядишь, и ребенка на себя запишет… Знаешь, как моя бабка раньше говорила? Мол, пусть корова хоть с кем гулеванит, а теленочек-то все равно наш, к хозяйству приплод.

– Надо же, Оль… Бандит, а какой благородный!

– Ага… Знаешь, Кать, я вот не понимаю до конца подобных поступков… Это что, любовь такая сильная, что ли? Это ж как надо свое мужское самолюбие в трубочку свернуть, а?

– Да нет, Оль… Я думаю, здесь благородством и не пахнет. Я думаю, это такой способ мужского самоутверждения, что ли… Ты посмотри, посмотри на Танюшино выражение лица! Ни грамма счастья, только униженная благодарность и чувство вины. Нет, не верю я в благородную любовь, всегда за ней стоит какая-то мерзкая подоплека…

– А я верю! Верю, несмотря ни на что! Любовь – она ведь такая, зараза, безрассудная абсолютно. Любят ведь саму суть человека, его природу, даже если эта природа от другого беременная…

– Хм. Суть, говоришь? Природу? Не знаю, Оль… Вот и Марьяна мне так же примерно пыталась толковать… А только я все равно этого не понимаю, хоть убей. Видно, не дано мне. Обездоленная моя суть в этом плане. И природа тоже обездоленная.

– А я – наоборот… Я все эти дела в себе чувствую, Кать. Но у меня к судьбе другие обиды. Почему, к примеру, в мою суть и в мою природу никто ни разу в жизни не влюбился, а? Почему одним – все, а другим – ничего?

– Не знаю… Может, у тебя суть некачественная, а, Оль? Подпорченная, как и у меня?

– Да ладно, ты-то не прибедняйся! У тебя-то как раз все в жизни было. Вон, двух сыновей родила!

– Так родить – дело не хитрое. А толку что?

– Ой, не гневи Бога, услышит… Кстати, как там у Никитки дела? Давно ты не хвасталась.

– Никитка женился, Оль.

– Да ты что?! И ты молчала? А чего он так рано женился? И свадьба была?

– Нет. Они в Англии расписались, свадьбу решили потом делать, в Москве.

– Ух ты… Значит, невестку пока и в глаза не видела?

– Нет. Да успею еще… А если честно, и не особо хочется…

– Почему так?

– Не знаю. Сама не пойму. Как-то плохо мне, Оль. Апатия страшная, глаза на мир не смотрят, будто все мимо меня… Такое чувство в последнее время, будто жизнь свивается кольцом и душит, душит…

Сделав неожиданное признание, Катя сглотнула с трудом, отвернулась, пряча набежавшие на глаза слезы. Ольга помолчала, потом проговорила сердито:

– Это что еще за новости, а? Ты же медик, сама должна понимать свое состояние! Расквасилась, смотри-ка… Лучше витамины себе прокапай. И таблетки начинай пить, заместительные гормоны. Приходи завтра ко мне в лабораторию, я тебе все анализы сделаю.

– Да при чем тут анализы?.. Я ж не про то…

– А я как раз про то! Нет, а чего ты хочешь, милая? Вот ты мне все время советуешь, чтобы я в свидетельство о рождении почаще заглядывала, а сама? Сама-то когда в него последний раз глядела? Возраст, пора уже и к себе с нежной и трогательной любовью отнестись. Возраст, матушка, возраст! Отсюда и депрессия, и астения, и психозы…

– Ну, для старческих психозов мне рановато вроде! – неожиданно для себя рассмеялась Катя, ободренная Ольгиным уверенным голосом.

– А сейчас все болезни молодеют, Кать, сама знаешь. Вон, вчера тридцатидвухлетнюю бабу в неврологию с инсультом привезли, представляешь? Ну куда это годится, а? Ей еще стриптизить можно, в короткой юбке ноги задирать на танцполе, а тут – инсульт…

– Да уж… Наверное, у меня тоже инсульт, только душевный. Правда, мне сейчас очень плохо, Оль… И Леня мне говорил что-то такое, он меня предупреждал… Проснешься, говорил, однажды, а душевного спокойствия уже нет… А еще говорил, что кровь – не вода… Что я обязательно пожалею…

– Да ерунда, Кать! Мало ли, что Леня говорил. Жизнь гораздо более простая штука, чем мы себе придумываем. Нет, надо тебе обязательно витамины прокапать, и посмотришь на мир другими глазами!

– Я прокапаю, Оль. Спасибо тебе за поддержку. Пей чай, Оль…

Не помогли ей витамины. Какие тут витамины, когда за окном каждый день меняется картинка? Вот увезли Таню на «Скорой» в роддом… Вот появилась во дворе колясочка, аккурат под апрельское солнышко. Валера новую машину купил, загоняет во двор. И того не понимает, что нельзя этого! Ребенку бензиновыми парами дышать вредно. И музыка эта громкая из машины – тоже на весь двор… Тупая музыка, однообразная. Бум-бум. Бум-бум. Валера ходит по двору, дергает под этот ритм головой. И складки на мощном затылке тоже дергаются. Танюша тоже ходит по двору, как в воду опущенная. Все время глаза в землю. А какая раньше была веселушка и попрыгунья, если вспомнить!.. И Надя опять намывает свой белый экран… Соскучилась по нему за зиму.

Что ж, действительно сумасшедший дом, ни убавить, ни прибавить. Нет, не надо больше глядеть в окно. Сколько можно? Надо успокоиться, жизнь идет своим чередом, и все счастливы. Никита счастлив, Танюша счастлива… Муж Валера ее любит, ребеночка народившегося тоже любит. Валера даже безумную тещу любит. Вон как нежно табуреточку для нее тащит, как тазик с водой ставит и тряпочки приготавливает. Еще надо поискать такого мужа Валеру…

Ничего, Танюша, это жизнь, такая, какая есть. Что из нее получилось, то получилось, и это надо принять. Замечательные слова, золотые, хоть и сакраментальные. С одной стороны, в словах золото, с другой – оплеуха. Нет, а как без оплеухи, кому нынче легко? Некоторым, которые в окно за тобой наблюдают, недавно тоже в лицо пощечиной прилетело – любить, мол, не умеешь… Еще и чудовищем обозвали… Очень, между прочим, больно было.

Ничего, девочка. Справишься. И я справлюсь. Да, твой отец был прав, и кровь таки не вода, но я справлюсь. Я просто не буду больше смотреть в окно…

Часть 3

Да, Леня был прав, царствие ему небесное. Четыре года с его смерти прошло, и четыре года с того памятного разговора прошло. А будто вчера было. Кажется, даже голос Ленин журчит в голове теми же скорбными нотками, немного удивленными – «…как жить-то будешь, Кать?.. Глядеть будешь изо дня в день на ребеночка… Со стороны будешь глядеть… Жалко мне тебя, Кать…»

Да. Ей и саму себя теперь жалко. Можно, конечно, на внучку Марусю из окна глядеть, никто ей этого запретить не может. Но… Это ж настоящее издевательство над собой получается. И даже в болезненную привычку перешло – из окна на ребенка смотреть. Можно, конечно, к ней подойти с какой-нибудь конфеткой-пряником, посюсюкать по-соседски… Но ведь это и будет – по-соседски. Подойдешь, как к чужому ребенку. Нет, лучше не надо… Лучше вообще никак. Да и Татьяна этого не приветствует. Однажды она вот так подошла – Маруся еще крошкой была, в коляске лежала. А Татьяна сзади ей в спину как выстрелила:

– Не надо, Екатерина Львовна… Не подходите к Марусе, пожалуйста. Никогда.

– Почему? – обернулась она, виновато втянув голову в плечи.

– Потому что мне больно, Екатерина Львовна. Вы сами разве не понимаете? Я вас прошу. Не подходите. Пожалуйста.

Ее тогда особенно поразило это «Екатерина Львовна». Никогда она для Танюши Екатериной Львовной не была, всегда тетей Катей. А тут… Столько отчуждения в голосе. Прямо мороз по коже продрал.

С тех пор она стала опять шмыгать от крыльца к калитке, не поднимая глаз и здороваясь торопливо. И Грише наказала особо по двору не разгуливать. Была, конечно, мыслишка еще и забором разгородиться… Поставить его вдоль двора, отдельную калитку на улицу соорудить и не наблюдать грустных картин…

Да, хорошая мысль была. Но потом она ее отбросила. Потому что из-за забора и внучку Марусю не увидишь. Нет, лучше уж так…

Да, годы идут, все меняется. Недавно Маркелов умер. На поминках собрался старый костяк больницы, решили в администрацию города петицию написать – пусть, мол, Маркелову переулку официальный статус присвоят. Потому как все его называют Маркеловым, а на самом деле он переулок Лесной. Говорят, в администрации «добро» дали. Недавно Ольга пошутила – теперь, мол, и ты, Катя, вполне можешь числиться законной леди Макбет Маркелова переулка…

Хм. Смешно. Какая из нее леди Макбет – теперь-то? Нет, Ольга, теперь другие леди свои правила устанавливают, те, которые деловые, которые на дорогих иномарках ездят. И в Маркеловом переулке почти во всех домах жильцы поменялись, и большинство из них не имеет к больнице ни малейшего отношения. Владелец большого супермаркета, например, или сын милицейского начальника с семьей… Дома вверх полезли надстройками, заборы бетонные выросли, асфальт новый проложили, и даже тополя все до одного вырубили, будто они им мешали. Не узнать Маркелова переулка, одно название и осталось, словно в насмешку. Хоть оно теперь и официальное, а толк от него какой? И главврач в больнице нынче молодой да резвый. Не главврач, а бизнесмен. Когда оперативку проводит, так и кажется, будто в каждом глазу зеленая долларовая бумажка светится.

И Гриша как-то незаметно вырос. Был нескладный худой подросток, молчаливый и замкнутый, а в последнее лето вытянулся, окреп, возмужал… Уже не подросток, уже почти мужичок. Ничего, симпатичный получился. А характер такой и остался, молчаливый и замкнутый, слова лишнего из него не вытянешь. Все время приходится эту крепость штурмом брать, как сейчас, например:

– Гриш, а когда вас поведут на медкомиссию в военкомат? Вы ведь из школы пойдете, организованно, насколько я знаю?

– Ну да… А зачем тебе знать, мам? Когда пойдем, тогда и пойдем…

– Гриш! Ты что, совсем глупый? Я же должна подготовиться. Чтобы твоя медицинская карточка уже там была, в лучшем виде…

– Какая карточка? Зачем? Я ж вроде никогда и ничем не болел.

– Ага! В роде, числе и падеже! А я зачем к тебе пристаю с такими вопросами, как ты думаешь? Не болел он! Запомни, мой мальчик, ты болел, ты очень даже сильно болел… Уж твоя мама заранее позаботилась и постаралась, чтобы карточка у тебя была, как произведение искусства, как образцовая причина полной негодности к армейской службе.

– Да зачем?.. Не надо, мам… Я хочу как все…

– Гриш, ты чего, в армию хочешь? В дедовщину? Мечтаешь зубной щеткой унитазы чистить?

– Я хочу как все, мам.

– Да что ты заладил – как все, как все! Я твоя мать, я обязана тебя защищать, я хочу, чтобы ты был живой и здоровый! И чтобы ты моей опорой был, чтобы рядом всегда со мной был… Я же объясняла тебе – ты будешь всегда со мной рядом, ты не можешь по-другому… Именно ты… Понимаешь это или нет?!

– Да. Я понимаю, мам.

– Тогда не зли меня лучше. Вот, опять из себя вывел…

– Извини.

– Да что извини! Вот, полистай лучше, – плюхнула она на стол перед Гришей внушительных размеров медицинскую карту. – Листай, листай. И учи названия своих болезней. А главное, все симптомы учи, я там специально их четким почерком прописывала. Вот здесь, видишь? – ткнула она пальцем в нужное место. – Чтобы на медкомиссии, когда спросят, от зубов отскакивало! Ты меня понял, Гриша?

– Да, понял… А это что, мам? Вот это что за вклейки?

– Это не вклейки, это анализы.

– Чьи?

– Да какая тебе разница, чьи…

– Это чужие анализы, да?

– Еще раз тебе говорю – не вникай в технологию. Лучше симптомы запоминай. И не смотри на меня так, я знаю, что делаю! Нет чтобы матери спасибо сказать… Я ж долгие годы эту карточку для тебя компилировала…

– То есть я должен ее с собой на комиссию брать?

– Конечно… А как ты думал? Ты же, Гриш, на год позже в школу пошел, и тебе в последнюю школьную весну как раз восемнадцать исполнится! И ты можешь сразу после экзаменов в армию загреметь, на весенний призыв успеваешь. Так что, если сам вовремя не подсуетишься…

– А если я вообще не хочу суетиться, мам?

– Гриш… Мне что, с тобой на медкомиссию идти? Ты этого хочешь?

– Нет, не хочу.

– Тогда бери карточку!

– Ладно…

Потом, после медкомиссии, спросила Гришу:

– Ну, и как там все прошло?

– Нормально, мам.

– Что значит нормально? Ты можешь объяснить? Что тебе сказали?

– Ничего не сказали. Там как-то не особо разговаривают, мам.

– Ну да… Здесь ты прав, конечно. Надеюсь, они в твоей карточке сами все увидят. Если сомнения будут, к нашим же специалистам на консультацию пошлют. Хотя не должны… В карточке я все как по нотам расписала, не придерешься. Ох, сынок, сынок, да если б ты знал, как я это сочинение годами придумывала, как настоящая писательница-детективщица… Там, между прочим, все результаты анализов подлинные, только не твои, конечно. Ой, а как я анамнез тебе расписывала, каждый год помаленьку добавляя симптоматики, чтобы к нужному и неоспоримому диагнозу в конце концов подобраться! Это ж песня, а не диагноз, это ж отдельная история!

– То есть… Это подлог такой, что ли?

– Ишь ты, подлог! Сидит, рассуждает! Чтоб я от тебя таких слов больше не слышала, понял?

– Но ведь все равно это нечестно, мам…

– А ты хочешь, чтобы все кругом было честно? Эх ты… Вот поэтому я за тебя и боюсь… Ты же пропадешь без меня со своим идеализмом! Вот за Никитку я не боялась, что его в армию заберут, а за тебя боюсь… Тем более что ты моя надежда и опора, сынок. Какая армия, что ты… Ни на минуту тебя от себя не отпущу! Ты с институтом, кстати, определился? Куда поступать будешь?

– Нет. Думаю еще.

– Ну, думай, думай. Время пока есть. В армию тебя не возьмут, можно и на заочный поступить, чтобы из дома не уезжать.

– Может, мне и на работу потом устроиться, чтобы из дома не выходить?

– А ты не хами матери, сынок. Какой ты бирюк вырос, однако… То слова из тебя не вытянешь, то хамишь… Скажи, а девушка у тебя есть?

– Нет!

– Да ладно, не психуй, ишь, как побледнел… Мать все про сына знать должна! И про девушку тоже! Хотя, если бы появилась, я бы точно узнала… Кстати, а почему у тебя девушки нет?

– Боюсь, тебе никто не понравится.

– Ты это серьезно, Гриш?

– А почему не серьезно? Вдруг она тебе не понравится, и ты отправишь меня из дома с глаз долой!

– Погоди, погоди… Это ты что, на Никиту сейчас намекаешь? Ничего себе, сынок… Всех бы так матери с глаз долой отправляли – прямым ходом в Англию на учебу! И вообще, я не поняла… Ты мать осуждаешь, что ли? Думаешь, я Никиту от Тани силой оторвала?

– Нет, мам, я тебя не осуждаю. Кто я такой, чтобы тебя осуждать?

– Вот именно! Ты пока никто и звать никак! И не воображай о себе много! Вот так растишь, растишь детей, вкладываешься, а они потом тебе же и кулаком под дых… Фу, расстроил меня, не могу…

Встала со стула, пошла прочь из Гришиной комнаты. Обернулась от двери – Гриша сидел весь красный, уткнувшись взглядом в пустую столешницу. И не удержалась, понесло…

– Да ты… Да если бы ты понимал до конца! Если б знал, как все было! Твой отец меня бросил, когда ты еще зародышем был. Да я бы могла… Чтоб тебя вообще не было! Я полное право имела! Но я же этого не сделала, не сделала! А ты, тварь неблагодарная… А, да что говорить…

Потом, когда пришла в себя, конечно же, устыдилась. Особенно это ужасное слово «тварь» не давало покоя, скреблось в голове виноватостью. Даже собиралась специально подойти к сыну, извиниться за противное словцо, да закрутилась с домашними делами, забыла…

Выпускные школьные экзамены Гриша сдал хорошо, набрал вполне приличные баллы для поступления в институт. Катя и расслабилась, и упустила момент, и не проконтролировала… И потому – как гром среди ясного неба! Пришла вечером домой с работы, а он ей бумажонку протягивает! Сначала не поняла, что это за бумажонка. Решила, что это очередной денежный перевод от Павла пришел.

– Что это, Гриш?

– Это повестка, мам.

– Какая повестка? Кому?

– Мне. В армию. Меня в армию забирают, мам. Завтра утром надо прибыть на призывной пункт с вещами.

– Как – завтра утром? Погоди, погоди, я ничего не понимаю… А как же комиссия? Тебя же должны были комиссовать подчистую! У них же карточка твоя есть!

– Нет у них моей карточки. Я ее не взял тогда, мам.

– Как не взял? А где она?

– Под столешницей лежит, я ее туда спрятал, чтобы ты не увидела.

– Зачем?! Как ты мог, сынок? О господи, и я не проверила… И что нам теперь делать?

– Ничего… Рюкзак собирать… Завтра утром встану и пойду на призывной пункт.

– Гриш… За что ты со мной так, а? Что я тебе плохого сделала?

– Мам, да все хорошо, чего ты… Все нормальные пацаны служат, а я почему не должен? Я сам так решил, мам. Я ж не на войну иду, всего лишь в армию… Ну, мне так надо, понимаешь? Надо, мам, очень надо…

– Ты хочешь от меня оторваться, да?

– Ну, в общем…

– То есть бросить меня хочешь? И ты тоже, да?

– Мам, не надо… Ну не плачь, пожалуйста. Все ведь уже случилось…

Она опять плакала всю ночь. А утром рано Гриша ушел, даже не попрощавшись. Как потом объяснил телефонным звонком – побоялся будить…

Одиночество навалилось сразу, как новая форма существования. Через такое полное и всеобъемлющее одиночество она еще не переступала ни разу в жизни. Разве только в юности, после смерти бабушки. Первый месяц приходила с работы, сидела на диване, как истукан, слушала тишину…

Иногда тишину разбавляла подруга Ольга. Единственная и верная, других за прожитые годы как-то не образовалось. Да и то, слышались в ее голосе маленькие нотки злорадного торжества, куда же без них-то:

– Ой, да перестань, Кать… Посмотри на меня – как я одна живу? Всю жизнь – одна и одна? И не сижу вот так, не умираю. Подумаешь, сын в армию ушел, горе какое! Все матери когда-то одни остаются, так и должно быть. Не так это и плохо, между прочим! У тебя просто привычки к одиночеству нет…

– Да, ты права, Оль, относительно привычки… Я не ожидала от сына такого… За что, Оль, за что?

– Да ни за что! И вообще, почему так надо ставить вопрос? Тогда бы все матери только и делали, что мучили своих детей этим «за что»! Ты, Кать, встряхнулась бы как-то, мысли в другую сторону направила… У тебя ведь еще сын есть, между прочим. Никиткой зовут. Забыла?

– Да ну тебя, Оль, с твоими издевками…

– А как он, кстати, в Англии с молодой женой поживает?

– Да ничего…

– Никого еще не родили?

– Не знаю… Не собирались пока вроде. Он очень редко мне звонит…

– Сама ему звони чаще!

– Я звоню. А толку? Разве он что-то про себя расскажет? Голос – будто чужой… Будто и не с матерью разговаривает. Послушаешь, так все у него хорошо да отлично.

– Ну, значит, так оно и есть…

– Не знаю. Может, и так. И Марьяне неловко звонить и выспрашивать, ей сейчас не до меня. Говорит, Павел сильно болеет… Совсем я одна осталась, Оль. Никому, никому не нужна.

– Да ладно, не прибедняйся. Гришка из армии придет, женится на хорошей девахе, внуков тебе нарожает, успевай только, поворачивайся! Надеюсь, Гришку ты к Павлу не отправишь?

– Нет! Нет, что ты… Нет, Гриша мой, я его не отдам.

– Тогда живи спокойно, хватит умирать. Главное, есть кого ждать…

– Да, ты права, чего там, два года всего. Да, я подожду. В Грише вся моя надежда… Кому-то и я должна быть нужна! Нет, Гриша меня не предаст. Он мой. Он должен меня любить. Я для себя его родила. И он знает об этом…

– Хочешь по старым векселям получить, да? По векселям любовью не платят, к сожалению.

– Замолчи, Ольга! Вечно ты все испортишь!

– Но ведь это правда, Кать… Нельзя ждать благодарности от детей за свои материнские подвиги, какие бы они героические ни были. Дети хотят своей жизнью жить, а не по векселям платить. Тоже, придумала себе… Все векселя давно порваны, Кать, и по ветру развеяны. А ты так бедного Гришку обязательствами напугала, что, я думаю, он вряд ли к тебе вернется.

– Замолчи, замолчи… Вот вся ты в этом… Сначала приободришь, а потом кулаком в солнечное сплетение! И почему я столько лет с тобой дружу, Ольга? Почему? Не понимаю!

– Потому что не с кем больше. И мне – не с кем… Так что не обижайся на меня, Кать. Получается, мы с тобой друг в друга глядим, как в зеркало. А Гришу ты отпусти все-таки, самой легче жить станет.

– Нет!

– Ну-ну, поглядим…

Если б она могла тогда предположить, как все будет! И что Ольга окажется права…

* * *

Гриша из армии не вернулся. Служил он на Дальнем Востоке, где-то под Уссурийском. Письма писал скупые, звонил редко. Говорил, со связью проблемы, тайга кругом. Катя верила и не верила… А потом, когда срок его службы истек и уже приказ вышел о демобилизации, как гром среди ясного неба – его последний звонок… И голос прерывистый, будто с трудом из себя трудные слова выталкивал:

– Мам, ты меня не жди, я не приеду… Я здесь останусь.

– Гриша, о чем ты говоришь! Где ты останешься? В армии?

– Нет, нет… Я еще две недели назад демобилизовался. Просто я не могу приехать, понимаешь? Я женился, мам. Ну, то есть… Мы в загсе еще не были, Лене еще развестись надо…

– Гриша, я об этом даже слышать не хочу! Какая Лена? Кому развестись? Приезжай, я тебя жду!

– Нет, мам… Я не могу ее оставить. Она от мужа ушла, он ее бил… А сейчас из дома выгнал, с ребенком…

– Господи, час от часу не легче… У Лены еще и ребенок! Зачем тебе все это, сынок? Куда ты вляпался? Опомнись!

– Не могу. Я люблю ее. И сразу тебе сообщаю – как только Лена разведется, я на ней сразу женюсь. И еще! Она старше меня на восемь лет! Чтоб ты знала, мама!

– Так. Так… Мне все понятно, сынок. Тебя там просто оболванила какая-то Лена… Давай так поступим. Я сейчас иду и покупаю билет на самолет… А завтра уже постараюсь быть у тебя. Как называется населенный пункт, где ты находишься? Я сама тебя найду, мы сядем, поговорим…

– Мама! Мама, остановись! Никуда лететь не надо, прошу тебя! Давай договоримся – я сам знаю, что делаю! Тем более, некуда пока тебе приезжать… Мы комнату в коммуналке сняли, восемь метров всего, нам втроем негде повернуться. Я устроюсь на работу, снимем жилье получше, и тогда… приедешь, познакомишься с Леной…

– Да не буду я с ней знакомиться! Не нужна она мне! Ты мне нужен, ты мой сын! Да как она смеет вообще?! Вешается на шею мальчишке… Еще и на восемь лет старше… И с ребенком… Нет, я не хочу, Гриша! Я тебя дома жду! Ну, пожалуйста… Одумайся, сынок…

– Я люблю ее, мам. Все, больше ничего объяснять не буду, ты все равно не услышишь. Да и не должен я тебе ничего объяснять.

– Как это – не должен? Это она тебя против матери настроила, да?

Молчание в трубке. Потом вообще связь прервалась, полились из трубки короткие гудки. А может, Гриша сам прервал связь?..

Да, вот так взял и прервал связь с матерью. Ради какой-то Лены с ребенком. Ради восьмиметровой комнаты в коммуналке. Предал, значит. Порвал все обязательства по векселям, развеял по ветру. Выходит, Ольга была права и она эти векселя сама себе придумала… Но разве это справедливо, разве так правильно?

Несколько дней обида стояла комом в горле, не давала дышать. Катя пробовала снова звонить Грише – не получалось. И писать некуда. Где эта восьмиметровая комната, по какому адресу находится? Бродила по пустому дому из угла в угол, чувствовала себя обманутой. В который уже раз – обманутой! За что, за что? Неужели она такая плохая мать? Или… Или есть за что? Господи, да неужели за Стасечку?.. Она тогда свою мать выгнала, теперь ее материнскими чувствами пренебрегли… Все возвращается бумерангом. Но ведь несправедливо, если бумерангом! У бумеранга тоже шкала справедливости должна быть! Какая была Стасечка мать, и какая она… В чем ее-то можно упрекнуть? Да, иногда шла по головам… Но все ради счастья Никиты и Гриши…

Мысль о несправедливости бумеранга так крепко засела в голове, что грозила перерасти в неврастению. Потом Катя еще вспомнила тот разговор с Павлом на вокзале про Стасечку… Да, он тогда записку сунул с ее телефоном и адресом!

И Катя принялась искать записку, будто от того, найдет она ее или нет, зависело очень многое. Будто стоило позвонить по номеру телефона, обозначенному в записке, поговорить со Стасечкой, и все сразу встанет на свои места, и справедливость восторжествует, наконец!

Весь дом перерыла, нашла записку. Пальцы дрожали, когда набирала номер.

Ответили неожиданно сразу, после первого длинного гудка. Старческий хриплый голос, явно раздраженный.

– Кого? Стасечку? А кто такая Стасечка, вы куда вообще звоните? А хотя стойте… Вам Зинку, наверное?

– Да, да, по паспорту она Зинаида, все правильно!

– Эка, вспомнили… Зинка уж померла давно. А вы кто ей будете?

– Я? Я просто знакомая…

– А… Ну так поздно ты про Зинку вспомнила, знакомая. Уже год как схоронили ее.

– А… Как она умерла?

– Как, как… Машиной ее сшибло. Слепая она совсем к старости стала. Я ее за кофе отправила в магазин, у нас аккурат кофе кончился… А я не могу без кофе! Вот ее и отправила… Да, шпыняла я ее, было дело, да… Не шибко с ней считалась. Так опять же, имела право, она ж у меня в приживалках жила. Квартиру-то Зинка профукала, а дочка родная ее на улицу выгнала! Что ж, имела право, да! И поделом, что ж! А как Зинка хотела? Дети – они существа злопамятные. Ты их в детстве на копейку обидишь, а они тебе в старости на рубль отомстят. Хорошо, у меня детей нет… А вы, значит, знакомая Зинкина будете, да? Интересно, интересно…

– Да, я ее знакомая. Спасибо вам, до свидания…

Катя быстро положила трубку на рычаг, словно испугалась, что обожжется, а после начала бродить кругами по комнате, с трудом устраивая в себе полученную информацию. Умерла, значит… Машиной сшибло. Совсем к старости слепая стала. За кофе в магазин пошла. Хозяйка квартиры не может без кофе…

Катя закрыла глаза, услышала визг тормозов. Наверное, Стасечка сразу умерла, ей не было больно. Хотя – она теперь никогда этого не узнает…

Потом вдруг шагнула к телефону, снова набрала тот самый номер. И ответили опять сразу:

– Да, слушаю вас!

– Это снова я… Звонила вам десять минут назад…

– А! Ну-ну! Которая про Зинку спрашивала, да?

– Да. Только я не про Зинку, а про свою мать спрашивала. Извините. Я – ее дочь… Та самая, которая когда-то ее выгнала.

– Ну, так я это сразу и поняла… Кто еще Зинкой интересоваться будет? А чего сейчас-то звонишь? Стыдно, что ль, стало, что мать не признала?

– Да, стыдно.

– А ты не стыдись. Знаешь, как со стыдом жить трудно? Если он у тебя внутри поселится, все, считай, пропащая твоя жизнь. Покою в душе не будет. А к старости надо покой души сохранять, иначе это уж и не старость получится, а маета сплошная. Ведь ты не молоденькая, я думаю? Боишься маетной старости?

– Да, вы правы. Очень боюсь.

– Ну, вот видишь…

– Спасибо вам, что мать у себя приютили.

– Да ладно, не надо мне твоего спасибо. Неизвестно еще, где бы ей лучше жилось, у тебя иль у меня… Да не реви, чего уж теперь! Что было, то быльем поросло! А если хочешь мать навестить, позвони мне, когда в Москву приедешь. Так и быть, покажу, где она похоронена!

– Да, спасибо вам… Я обязательно позвоню, когда приеду…

Не могла Катя дальше разговор поддерживать. Даже попрощаться толком не могла. Положила трубку, сразу пошла в спальню, забралась с головой под одеяло.

В доме было тихо. До ужаса тихо. И на душе – маетно… Права эта старая женщина, трудно нести в себе стыд. И никуда от него не денешься, если прилетел бумерангом. Значит, все-таки нет у бумеранга никакой шкалы справедливости. Значит, механическая это штука и ей все равно, кто прав, а кто виноват. Бьет наотмашь, и все.

Катя впала в депрессию. Жила, как автомат, заставляя себя по утрам идти на работу, присобачивая к лицу мину, озабоченную чужим здоровьем, потом возвращалась домой, глядела из окна, как гуляет по двору маленькая девочка Маруся… Как подхватывает ее на руки чужой человек с бритой головой. Раньше хоть один затылок брил, а теперь вся голова такая. Хоть бы Таня ему сказала, как это некрасиво…

Однажды к ней подошла заведующая терапевтическим отделением, предложила участливо:

– Кать… Может, тебе обследоваться, а? Если хочешь, могу в областной диагностический центр устроить, там аппаратура вся новая. Слишком уж ты сдала в последнее время, плохо выглядишь. Похудела, высохла вся.

– Нет, не надо, спасибо… Я просто устала, наверное. Скоро у меня отпуск, вот и отдохну.

– Ну, смотри… А то, честное слово, глядеть жалко…

А потом она свалилась с гриппом. И даже обрадовалась, будто получила неожиданную передышку. И даже лечением не озаботилась. Лежала, плавала в температуре, глядела в потолок. Оказывается, это не так и плохо, когда лихорадка, когда температура зашкаливает… И тело плавится, и мысли плавятся. Странный такой полет, будто кругами над кроватью. И в голове звенит. Или это не в голове? Да, это же телефон…

Сначала не узнала Марьянин голос – непривычно слезный, пришибленный какой-то. Потом вдруг дошло, о чем она ей говорит…

– Что? Что вы говорите? Павел умер?! О боже… А когда?

– Сегодня ночью. Он долго болел, но как-то не думалось, что все так быстро случится.

– А когда похороны?

– Завтра. Я потому, собственно, и звоню. Вы приедете, Катя?

– Да я болею, температура под сорок, никак сбить не могу… Встаю с постели и падаю, ноги не держат… Нет, я бы прилетела, конечно…

– Да не надо, Кать. Может, оно так и лучше… Пашина душа меньше виной страдать будет, отлетит спокойно. Знаете, на нем эта вина за свой поступок всю жизнь грузом лежала… А впрочем, ладно, о чем это я. Не к месту и не ко времени… Вы простите его, Катя. Хотя бы сейчас простите.

– Да, Марьяна, конечно. Я давно его простила. В последние годы как-то ушло прошлое, свернулось клубком. Уже и не вспоминаю… А Никита на похороны прилетит?

– Да, он уже в дороге.

– Пусть после похорон ко мне приедет. Хотя бы на один день. Попросите его, ладно, Марьяна? Он вас послушает…

– Да, да, конечно! Я ему скажу! Ладно, Катя, выздоравливайте…

– Да я-то чего! Это вы держитесь. И Павлу поклонитесь от меня, пусть и он меня простит…

Потом лежала, не шевелясь, думала о Павле. Отстраненно думала, не чувствуя особого импульса горя. Было внутри лишь смятение, такое, когда узнаешь о кончине давнего знакомого и вздыхаешь при этом тоже несколько отстраненно – все, мол, под богом ходим… И нисколько не причисляя себя к этим «всем», конечно же.

Думала и вспоминала свою замужнюю жизнь… И правда, уже и не помнилось ничего толком. И было, и не было. И лицо Павла размылось в памяти, и обиды на него нет. А ведь хороший был человек… Умный, честный, дело свое любил. И с Марьяной ему повезло, потому что она его по-настоящему любила. Видно, не всем это чувство дано, чтобы по-настоящему. Чтобы сердцем любить, а не перепуганным чувством собственности, как она когда-то…

Катя вздохнула, и тут же пробилось сквозь лихорадку – Никита же приедет! И потому надо постараться выздороветь, напрячь больной организм усилиями. Например, Ольге позвонить, попросить, чтобы в аптеку сходила, а то у нее элементарного жаропонижающего нет! Сапожник без сапог! И завтра надо встать обязательно, в доме порядок навести. Вдруг Никита с женой приедет, а у нее такой бардак… Тем более, эта жена далеко не простая. Целеустремленная девочка из хорошей семьи, как Марьяна говорила. Хоть поглядеть на нее. И в магазин надо сходить, продуктов хороших купить… А лучше – на рынок…

Не прошло и двух дней, а в доме уже все блестело чистотой, холодильник забит продуктами. Болезнь тоже прошла, будто и не было ее вовсе. Вот что значит – счастливое ожидание… Правда, на душе было тревожно – как-то они с сыном встретятся! Совсем чужие стали за эти годы. Хотя, надо признать, и раньше были не особо близки… Теперь можно и признать, оглядываясь назад и оценивая свое неказистое материнство. Да если вспомнить хотя бы, как она его тогда, на вокзале в Москве, толкнула к Павлу… На, мол, владей, а я умываю руки… Вот и умыла – на долгие годы. Теперь вспоминать стыдно.

Заверещал телефон, Катя бездумно взяла трубку. Лучше бы не брала! Заведующая отделением звонит, теперь от нее не отделаешься…

– Екатерина Львовна, миленькая, выручите, а? У меня сегодня ночное дежурство, а я совсем не могу, ну никак… Подежурьте за меня, пожалуйста!

– Так я же на больничном…

– Знаю, знаю! Но я вас видела сегодня на рынке, и вы чудесно выглядели. Пожалуйста, Екатерина Львовна, вы же знаете, что за мной не пропадет…

– Что ж, хорошо. Я согласна.

– Ой, спасибо, миленькая! Как же вы меня выручили! Тогда я ставлю вас в график… С восьми вечера до восьми утра… Спасибо, спасибо, милая!

Катя положила трубку, чертыхнулась про себя. А как откажешь, когда застают врасплох? Надо собираться, идти на дежурство.

Вздохнув, она глянула на часы – можно вполне успеть поужинать. Или просто чаю попить. А еще лучше – кофе, чтобы немного взбодриться.

Села за кухонный стол, по привычке глянула в окно. И вздрогнула от неожиданности. По двору медленно шел красавец парень, ее сын… Шел так, будто и не уезжал никуда, делово и привычно, и так же упруго вскочил на первую ступеньку крыльца, и взялся рукой за перила…

Катя поднялась из-за стола, шагнула к двери. Упала ему на грудь, обхватила руками, расплакалась. Даже самой неловко стало за такую сентиментальщину. Да и Никита, видно, растерялся.

– Мам, ты чего, не плачь… – бубнил тихо, с осторожностью оглаживая ее плечи.

– Я не буду, не буду, сынок. Я сейчас… Ты голодный, наверное? А у меня ужин есть! Я тебя ждала! Я думала, ты с женой приедешь… Садись за стол, я сейчас котлетки разогрею. Твои любимые говяжьи котлетки, помнишь? С поджаристой корочкой…

– Помню. Спасибо. А жены у меня нет, мам. Развелись мы.

– Да? Как же это? А почему?

– Да не люблю я ее. И она меня не любит. Заигрались поначалу, потом одумались. Да ты не переживай, мам, все нормально. И вообще, давай обо мне потом… Расскажи лучше, как ты живешь…

– Да что я? Ты и сам все знаешь, наверное. Гриша вот из армии не вернулся, я тут одна…

– Да, я знаю. Так уж у нас получается, что делать. Ты одна, я один, Гришка был один… Правда, теперь уже не один…

– Ты… Ты осуждаешь меня, да, Никита?

– За что, мам?

– Ну…Что увезла тебя тогда?

– Нет, не осуждаю. В том все и дело, что ты увезла, а я – уехал. Как я мог не уехать к отцу… Я ж все свое детство мечтал об отце. Я очень его любил, мам. Ты даже не представляешь, как я его любил. Да и сейчас… Он умер, и меня будто нет. У нас особая привязка была, я так думаю. Она навсегда и останется. Извини, тебе обидно это слышать, наверное.

– Нет, не обидно. Что ж делать, если так получилось. А почему ты мне звонил редко? И на мои звонки не всегда отвечал?

– Не знаю. Не могу объяснить. Все время перед тобой виноватым себя чувствовал. Ну, будто я отца больше люблю, чем тебя… А потом, знаешь… Как-то меня закрутило новой жизнью. Покатилось все само собой, покатилось… Покатилось…

Голос его изменился, будто улетел куда-то в пространство. Катя удивленно обернулась от плиты – Никита стоял у окна, глядел во двор. По двору шли Татьяна с Марусей…

– Никита, не смотри, не надо… – сказала Катя первое, что пришло в голову.

Никита ее не слышал. Замер изваянием у окна, сжав кулаки в карманах брюк. Ей казалось, он не дышит. Таня медленно подошла к своему крыльцу, потянула за руку упирающуюся Марусю… Поднялась по ступенькам, скрылась в доме. Никита выдохнул, повернул к Кате дрогнувшее неожиданной болью лицо:

– Что ты сказала, мам? Ты ведь что-то сказала сейчас, да?

– Не смотри, говорю, не надо! Она замужем, сынок.

– Я знаю. Мне Гришка говорил.

– А он тебе часто звонит, да? – опять спросила первое, что пришло в голову. Лишь бы увести разговор от опасной темы.

– Ну, не так чтобы часто, но звонит.

– А ты ему?

– И я ему…

– Надо же, как интересно получается! Из Англии, выходит, проще на Дальний Восток дозвониться, чем отсюда… Да ты садись за стол, садись. Ешь, все разогрелось. И как там у Гриши дела? Он же мне ничего не объяснил толком. Какая-то женщина у него, старше на восемь лет, с ребенком…

– Да, ее Леной зовут. И у них любовь, мам. Она даже от мужа ушла, вполне себе благополучного. А муж ей не простил и Гришку преследует всячески. Один раз даже нанял кого-то, и Гришку так отмолотили, что в больнице неделю провалялся. Да, трудновато ему там приходится… Но он парень упертый, сражается за свою любовь, как может. Молодец. Настоящий мужик, уважаю!

– Никит… А ты поговори с ним, скажи, чтобы домой ехал, а? Нет, я понимаю, конечно, у вас мужская солидарность и все такое прочее… Но согласись, что неправильно как-то. Он ведь судьбу свою собственными руками ломает. Сам подумай – какая чужая жена, какой ребенок!

– Мам… Если он сюда и приедет, то не один, а с Леной и ее дочерью. Он их там не бросит, он любит их.

– Господи, любит… Его бьют, его обвели вокруг пальца, а он любит! И не надо мне тут никакой Лены с ребенком, еще чего не хватало! Чтоб и духу не было этой хищницы!

– Да, мам, а ты не меняешься, все так же ладонью воздух рубишь. Вот поэтому Гришка там и остался, чтобы не попасть под твою ладонь.

– Никит, но я же… Боюсь, ты меня не понял.

Она и в самом деле испугалась. Не то, не то хотела сказать! Ну почему она не умеет сдержать первую эмоцию? Или в подсознании засело из прошлой жизни, что можно с сыновьями не церемониться? Да, крепко засело… Трудно привыкнуть к другой ипостаси. Не уследишь, как быстро неверное слово выскакивает. Его ж не поймаешь и обратно не втолкнешь.

– Я не то хотела сказать, сынок. Не то. Я тебе сейчас все про себя объясню… И про тебя объясню, и про Гришу… Или давай к этому разговору позже вернемся, ладно? А сейчас мне пора идти… Черт меня дернул на это ночное дежурство согласиться! Если б знала, что ты приедешь…

– Да, иди, мам. Успеем, наговоримся еще.

– А сколько времени ты у меня побудешь, Никит?

– Не знаю… Не решил еще. Иди, мам, а то опоздаешь.

– Да, иду…

Быстро оделась, заторопилась, опаздывала уже. И весь остаток вечера сердце было не на месте. Еще и дежурство выпало беспокойным, ночью на «Скорой» больного с острой почечной коликой привезли. Только под утро удалось ей прилечь в ординаторской на кушетку. Закрыла глаза, и тут же всплыло в памяти лицо Никиты, как он на Таню из окна смотрел… А Валеры, кстати, в последнее время не видно. Может, его вообще дома нет, может, уехал куда-то. Господи, что-то будет?.. Скорей бы это дежурство заканчивалось.

Обратно домой Катя почти бежала. Открыла калитку, сдерживая торопливое дыхание, прошла по двору, открыла своим ключом дверь…

Они сидели на кухне за столом, пили кофе. Никита с Таней. Повернули к ней лица, опрокинутые бесстыжим ночным счастьем. Совсем незрячие лица. Друг друга видят, и прекрасно. А кто там в дверь вошел, зачем…

Никита очнулся первым, приставил палец к губам, прошептал хрипло:

– Тс-с-с, мам, тихо… Маруся спит…

– Где Маруся спит? – спросила обалдело, переводя взгляд с Никитиного лица на Танино.

– Там, в гостиной, на диване…

– Ага. Так, так… Ой, дайте хоть дух перевести, сообразить, что происходит.

– Да все нормально, мам. Вот, сидим, кофе пьем.

– Ага. Вижу. А Маруся на диване спит, поняла. То есть на нашем диване. Так…

– Да, мам, на диване. Да ты не волнуйся, чего ты? Ну, спит…

– Это я ее сюда принесла, Екатерина Львовна, – подняла на нее виноватые глаза Таня. – Испугалась одну в доме оставлять. Она спала уже… Валера только под утро приехал…

– Валера?! Так он дома? О боже…

– Мам, да сядь, сядь, пожалуйста! Нам поговорить надо, – подвинул ей стул Никита.

– Нет, я-то сяду, конечно… – прошептала Катя, перебегая отчаянным взглядом с Никитиного лица на Танино, – я-то сяду… А вы! Вы-то, ребята, что о себе думаете? Или вообще ничего не думаете? А если он… Таня! А если твой Валера сейчас…

– Не надо, мам… – болезненно сморщился вдруг Никита, обнимая за плечи притихшую Таню. – Не надо… Мы и сами все прекрасно понимаем. Да, ситуация отвратительная, но что с ней сделаешь? Теперь уже ничего не сделаешь. Надо как-то разруливать, исходя из того, что мы теперь вместе.

– То есть?

– Да, мама. Мы с Таней больше не расстанемся. Все, хватит с нас, и без того кое-как выжили друг без друга. И зачем, спрашивается?.. Натворили делов… Теперь все кончилось. Вернее, только начинается.

Катя лишь вздохнула, разведя руки в стороны. Собралась что-то ответить, но осеклась, глядя в окно. Страх накатил такой, что стало нечем дышать.

В окно было видно, как вышел во двор Валера, огляделся задумчиво, задержавшись взглядом на окнах соседской половины дома. Потом так же задумчиво прикурил сигарету. Медленным театральным жестом отвел от себя мощную руку, стряхнул пепел в траву. Слишком медленным, слишком театральным жестом.

– Он что, курит? – сипло спросила Катя, не отрывая взгляда от окна.

Вопрос получился почти риторическим. По крайней мере, Таня ничего ей не ответила, лишь прикрыла глаза веками, будто пытаясь отгородиться от навязанной картинки.

Потом на крыльцо вышла Надя, и Таня вздохнула со стоном, дернулась у Никиты в руках:

– Я пойду, Никит, пусти… Мне надо идти….

Никита рук не разжал. И Таня больше не дернулась. Так и осталась сидеть, будто не в силах была отвести взгляда от окна. Казалось, их заморозило в объятии. Так сковало, что разнять невозможно.

Валера тем временем, глянув на тещу, деловито прошагал к сарайчику, вынес табурет с тазиком, установил нехитрую конструкцию на привычное место около забора. Так же деловито сходил в дом, принес ведро воды, опрокинул в таз. Грубо опрокинул – вода выплеснулась фонтаном, окатив брызгами и Валеру, и Надю. Чертыхнулся, и ведро взвилось из его руки, отлетело далеко в сторону, с грохотом шмякнулось о землю.

– А ведь он сейчас убьет тебя, Тань… – тихо констатировала Катя, прижав ладони ко рту. – И Никиту тоже убьет…

– Мам, прекрати, – спокойно проговорил Никита. – Никто никого не убьет. Я сейчас выйду и поговорю с ним по-мужски, объясню все.

– Нет… – тихо, но решительно выдохнула Таня, вцепившись Никите в плечо, – сиди, Никита, ты никуда не пойдешь. Екатерина Львовна права – он убьет тебя. Да, он может убить, я знаю… Нет, мне надо самой. Там же мама… Я пойду, Никит…

– Тогда мы вместе пойдем, – решительно поднялся с места Никита, увлекая к двери Таню. – Пусть будет, что будет! Идем!

Катя первая юркнула со своего стула к двери, встала, раскинув руки, проговорила, почти рыдая:

– Не пущу, сынок! Он же и впрямь тебя убьет, ты что, не слышал? Таня, скажи ему!

– Да, Никит, я знаю Валеру, он тебя убьет… Не ходи… Я сама…

– Пусти, мам…

– Не ходи, сынок!

Наверное, если со стороны посмотреть, довольно нелепая вышла у них сутолока у двери – кудахтанье, вскрики, хватание друг друга за руки. Пока все не обернулись на детский испуганный голосок:

– Мама, я боюсь…

У Кати от этого голоска подкосились ноги. Внучка Маруся стояла в коридорчике, терла кулачками припухшие спросонья глаза. Потом всхлипнула тихо, с писком, собираясь расплакаться.

– Марусь, не бойся, ты чего… – кинулась к ней с объятием Таня. – Все хорошо, Марусь…

– Мам, я же дома заснула, в своей кроватке!

– Да, ты спала… Потом я тебя сюда принесла…

– А зачем?

– Ну… Не могла по-другому. Прости меня, Марусечка.

– А кто это, мам? – осторожно разглядывая растерявшихся Катю с Никитой, тихо спросила девочка. – Эту тетю я знаю, она наша соседка…

– Это не соседка, Марусь. Это твоя бабушка.

– Кто? Бабушка? Прямо самая настоящая?

– Да. Самая настоящая.

– Такая же, как бабушка Надя? Значит, она тоже любит забор мыть?

– Ну… Нет, она не любит забор мыть. Она… Она…

– Да я и забор тоже могу помыть, Марусечка! – с радостной готовностью шагнула к девочке Катя, опустилась перед ней на корточки, ласково огладила по худеньким плечам. – Да, я такая же, как бабушка Надя! А ты моя внучка! И я очень рада… И очень тебя люблю…

Это «люблю» вышло досадно невразумительным, хлюпающим слезами. Быстро проглотила комок в горле, хотела повторить уже веселее, да не успела. К Марусе шагнул Никита, легко подхватил ее на руки, улыбнулся.

– Это твой папа, Марусь… – тихим эхом откликнулась Таня, придерживая девочку со спины, будто она могла упасть. – Помнишь, я тебе про него говорила?

– Конечно, помню. Ты говорила, что у меня есть еще один папа… Я потом спросила у папы Валеры, и он осердился, и кричал на тебя, помнишь? А ночью ты сильно плакала, я слышала… А что нам теперь делать, мам, сразу с двумя папами? Так ведь не бывает, правда?

– Да уж… – вздохнула Таня, мельком глянув в окно, и тут же лицо ее побледнело, вытянулось испугом. И шепот получился тоже испуганным: —Он сюда идет, Екатерина Львовна… Валера сюда идет…

Катя быстро обернулась к окну – Валера и впрямь широко шагал по двору, направляясь к их крыльцу.

– Так! Идите все в гостиную и сидите там тихо! Я сама с ним поговорю! – скомандовала она решительно и подтолкнула Никиту в спину.

– Мам, я сам… – попробовал тот возразить, но Катя уже шагнула к двери, выскочила на крыльцо и быстро захлопнула ее за собой. Услышала, как щелкнул автоматикой рычажок замка, и это обстоятельство придало уверенности. Катя зачем-то опустила ладонь в карман пиджака, нащупала ключ, сжала его в кулаке…

Валера стоял на нижней ступеньке крыльца, рассматривал ее желтыми от ярости глазами. Но голос прозвучал неожиданной вежливостью:

– Доброе утро, соседка. К вам вчера сынок приехал, да? И Татьяна с ребенком у вас? Я правильно догадался, уважаемая соседка?

– А с какой стати я вам должна докладывать, кто у меня в доме?

– Ну, ну… Ладно, не надо докладывать, и без того понятно. Скажите ей, пусть не боится, убивать не стану. Я тоже гордый, чего там. Любил ее, дурак… На руках носил… Она с пузом была, а я женился. Сука она после всего этого, что еще скажешь. Подлая баба сука. Ладно, пусть живет… А меня больше она не увидит, все. Передайте, нет меня больше. С-сука…

Развернувшись, Валера быстро пошел по двору, на ходу пытаясь прикурить сигарету. Катя выудила из кармана ключ, с трудом попала в замочную скважину – руки сильно тряслись. Приоткрыла дверь, юркнула в дом, перевела дыхание. В коридорчике стояла Татьяна, прижавшись спиной к стене, глядела на нее виновато.

– Я все слыша, Екатерина Львовна… Спасибо вам…

– Да ладно! Валеру твоего тоже можно понять, между прочим. Нельзя было как-то иначе все решить?

– А я не могла иначе, Екатерина Львовна… У меня сил не хватило. Как увидела вчера Никиту… Я все эти годы его любила! Даже еще сильнее, чем раньше! И он меня любил… Нам одного взгляда хватило, одного прикосновения… Простите меня, пожалуйста. А про Марусю он и не знал, я ж ему тогда не сказала… Хотя я думала, что вы ему сказали… А вы…

– Да ладно, не продолжай. Да, я тоже перед тобой виновата. Было дело, не хотела, чтобы Никита…

Катя замолчала, не в силах больше произнести ни слова. Как же тяжко даются эти признания! Нет, лучше паузу взять… Лучше потом, позже…

– Иди, Танюш, я сейчас. Я только на кухню, воды попить… В горле совсем пересохло…

Татьяна неловко пожала плечами, попятилась в гостиную, откуда слышался звонкий голосок Маруси. Катя прошла на кухню, припала к стакану с водой. Потом села на стул, прислушалась к звукам, доносящимся из гостиной. Смеются. Бормочут что-то. Маруся счастливо повизгивает. Надо же, и впрямь любовь! Ни Настя с Англией, ни Валера с женитьбой от той любви не спасли! Да уж… Если еще и вспомнить, как давеча Никита застыл-закаменел у окна, увидев Татьяну с дочкой. Выходит, ошибалась она, когда лучшей доли для сына хотела. Никто не знает, где она, эта доля. Выходит, именно в этом дворе его доля. Все возвращается на круги своя, как тот бумеранг…

Валера двигался по двору, как ей казалось, под аккомпанемент ее грустно-философских мыслей. Вот выгнал машину за ворота, вот понес чемоданы мимо несостоявшейся тещи, кинул их в багажник. Надя даже не оглянулась, старательно возила тряпкой по пластику. Вот Валера сел в машину… И вдруг выскочил обратно. Сунул кулаки в карманы ветровки, набычился, пошел по двору… Снова в сторону их крыльца пошел! Да что же это такое?! Что ему надо? Вроде все сказал, что хотел… Может, с Марусей попрощаться решил? Нельзя, чтобы он в дом вошел, Никиту увидел… А вдруг не сдержится, покалечит…

Катя снова выскочила на крыльцо, захлопнув за спиной дверь. И снова Валера стоял на нижней ступеньке, только глядел уже по-другому. Не было в его взгляде ярости. Было другое что-то, более страшное, чем ярость.

– Я вот что решил вам сказать, уважаемая соседка… Вернее, честно предупредить… Я ведь убью вашего сына. Точно, убью. Нет, сейчас на глазах у ребенка не буду, не бойтесь. Даже и в дом не войду. Но я очень скоро его убью. Может, сегодня, может, завтра. Вы уж меня извините, конечно. А что делать, не могу с собой совладать. Сейчас вот сел в машину и понял – не могу. Отсижу потом, сколько надо. А иначе никак. Так что готовьте поминки, уважаемая соседка. Я все сказал.

Он развернулся, быстро пошел к машине. А до Кати только-только начал доходить смысл сказанного. И как-то поверила она Валере, толкнулось в грудь осознание… Да, убьет. Непременно убьет. Может, сегодня, может, завтра. Если она ничего сейчас, сию секунду, не предпримет, Валера ее сына убьет.

Открыла дверь, тяжело ступила в прихожую. Потом прошла в гостиную, встала в дверях, чувствуя себя статуей Командора. И скомандовала яростно-тихим голосом:

– Никита, собирайся немедленно, ты сейчас уезжаешь. Я тебе такси вызову. До станции. Нет, лучше сразу в область, в аэропорт…

– Что, мам, я не понял?

Никита смотрел на нее, будто не видел. А может, и впрямь не видел – слишком увлечен был общением с Марусей. Девочка тоже обернулась к ней, нахмурив досадливо бровки. Татьяна сидела на диване, смотрела на Никиту с Марусей, улыбалась блаженно. Потом тоже повернула голову к ней, напряглась лицом, так и не убрав счастливую улыбку с лица.

– Я не понял, мам, что ты сказала? – весело повторил Никита. – Ты меня прогоняешь, что ли? В чем дело, мам?

– Нет, нет… Я тебя не гоню, что ты, сынок. То есть не в том смысле… Просто тебе нельзя больше здесь оставаться. Валера снова сейчас приходил, и он сказал, что должен тебя убить… А иначе у него никак не получается.

Она увидела, как медленно сползает улыбка с Таниного лица, как оно бледнеет на глазах, покрывается пылью страха. Как шевелятся губы, пытаясь вытолкнуть какие-то слова. Что она там шепчет, господи? Хоть бы говорила громче… Надо ей сказать…

Но Таня и без того встрепенулась, подскочила с дивана, заговорила быстро, взахлеб:

– Никита, тебе надо уехать! Екатерина Львовна права! Хотя бы на месяц надо уехать! А лучше на два! Я знаю Валеру, он правду говорит… Он может убить, я знаю…

– Да не говори ерунды, Тань! Почему я должен его бояться?

– Это не ерунда, Никита! Да, он такой… Если его обидеть, он собой первое время совсем не владеет, у него психика так устроена. Если сказал, что убьет, значит, так и сделает, и никто его не остановит. Тебе надо уехать, Никита, пожалуйста! Хотя бы на два месяца! А я тебя буду ждать… Мы с Марусей будем тебя ждать…

– Хм… А почему именно на два месяца?

– Потому что два месяца ему хватит, чтобы волна аффекта схлынула! Я знаю, о чем говорю, поверь мне. Я ведь жила с ним, я знаю… Уезжай, Никит, пожалуйста. Я боюсь.

– Да никуда я не поеду. Почему я должен уезжать из-за странного устройства Валериной психики? Нет уж, Танюш, теперь я тебя не оставлю… Никогда… И не надейся даже, ты что! Я больше без тебя жить не смогу, ни минуты, ни секунды! Все, хватит!

Катя шагнула вперед, встала рядом с Таней плечом к плечу, глянула на сына сурово:

– Ты хоть понимаешь, чем рискуешь, а? Тебе же русским языком объясняют – у человека психика так устроена. И ничего с этим не сделаешь. И в милицию с заявлением не побежишь! А если даже побежишь, то все равно они палец о палец не ударят! Нет, сынок… Просто так о подобном не предупреждают, я сама глаза этого Валеры видела… Таня права, он может. Ну зачем, зачем рисковать своей жизнью, сам подумай?

– Я никуда не поеду, мам. И все, и хватит об этом…

– Нет, поедешь!

Последнюю фразу они произнесли с Таней дружным хором, практически в унисон. И переглянулись удивленно под смех Никиты:

– О! О! Вместе наехали, надо же! Девочки, да у вас голос одинаковый, и выражение лиц сейчас одинаковое! Так вы забавно выглядите сейчас обе, дорогие мои… Мам, а ты помнишь, как любила Танюшу, когда она была маленькая? И она тебя… Она тебя тетей Катей звала…

– Помню, конечно… Я потом с Танюшей поговорю, Никитушка… Я все, все ей расскажу, я покаюсь, обещаю тебе… Только уезжай, пожалуйста! А лучше… Знаете что, ребята? Уезжайте-ка вы вместе! Да, да! Господи, как же мне сразу в голову не пришло? Конечно же, вместе!

– Екатерина Львовна… Теть Кать… – тихо прошелестела Таня, грустно склонив голову, – ну что вы такое говорите… Вы же знаете, что это невозможно…

– Да почему?

– А на кого я маму оставлю? Что вы…

– Да на меня и оставишь! Что я, с Надей не справлюсь? Да я уж давно все ваши хитрости знаю, гляжу на них в окно изо дня в день… Так надо, Тань, положение безвыходное! Видишь, этот балбес без тебя с места не сдвинется? И Марусю тоже мне оставь, чего ее тащить неизвестно куда… А кстати, куда бы вам уехать-то… Может, в Москву, к Марьяне? Лучше бы подальше куда-нибудь, в Москве Валера может вас вычислить… Ведь может, да?

– Да, пожалуй… – задумчиво кивнула головой Таня. – Говорю же, если он задумал чего… Вообще-то у меня подруга недавно дом в деревне купила… Где-то под Самарой, на Волге. Писала, что туда можно только на пароходике добраться, и то не каждый день.

– Вот и поезжайте в деревню! И отлично! Телефон той подруги есть? Давай, звони ей немедленно!

– Да… Но я Марусю не хочу оставлять, теть Кать…

– Таня, пожалуйста! Умоляю тебя! Она же моя внучка… У меня ведь давно сердце по ней изболелось… Знаешь, как отец твой покойный говорил? Кровь не вода, намучаешься еще… Вот я и намучилась, Тань. Смотрела на нее изо дня в день… Чуть с ума не сошла…

– Бабушка, я останусь с тобой, не плачь! – неожиданно подала звонкий голосок Маруся.

– А я плачу, моя хорошая, да? – счастливо засмеявшись, неловко склонилась она над девочкой. Потрогала свои щеки ладонями – и правда мокрые…

– А ты мне книжки читать будешь? И компот из яблок варить? А мультики смотреть столько, сколько я захочу, разрешишь?

– Да разберемся, Марусь, что ты… Сейчас маму с папой отправим и разберемся со всем этим хозяйством…

– А жить будем у нас в доме! Потому что бабушку Надю нельзя надолго одну оставлять!

– Конечно, нельзя! Умница ты моя…

И, не отрывая счастливого взгляда от Марусиного личика, проговорила ворчливо в сторону застывшей в удивлении Тани:

– Ну, чего смотришь? Собирайся быстрее, увози Никитку от греха… Давай, давай, справлюсь я со всем твоим хозяйством… Хотя чего уж, теперь и моим! Сама видишь, у нас тут кровь не вода! Моя, моя внученька…

Через полчаса такси сорвалось с места, увозя Никиту и Таню. Катя с Марусей остались у ворот, махая им вслед. Ей вдруг подумалось невольно – и ладно, и хорошо, что уехали… Пусть это будет их свадебным путешествием, пусть вместе побудут, насладятся друг другом сполна. Наверное, у судьбы случайностей не бывает. Наверное, так и надо… Пусть, пусть.

– Ну что, Маруся, пойдем хозяйничать? Ты мне подсказывай, если где растеряюсь, хорошо?

– Да, бабушка Катя, – важно кивнула головой Маруся. – Вот сейчас надо, к примеру, бабушку Надю домой отвести, она уже свой забор помыла. Надо ее взять под локоток и сказать – все, пора домой. И она пойдет.

– Ага, поняла…

Надя и впрямь послушно пошла за ней в дом, улыбаясь. Когда ступили на крыльцо, повернула голову, спросила ласково:

– А ты кто будешь, девушка?

– Я? – растерялась вдруг Катя. Не столько с ответом на Надин вопрос растерялась, сколько на «девушку». И проговорила неуверенно: – Я твоя соседка, Надь… Я Катя Романова…

– А ты красивая, Катя… Никогда тебя прежде не видела… Новенькая, что ли?

– Она не узнает никого… – тихо, со взрослой интонацией в голосе пояснила Маруся. – Она даже меня не узнает… Каждое утро спрашивает: а ты кто, девочка? А я ей отвечаю – Маруся я, твоя внучка. И она так же мне говорит – какая ты красивая, Маруся… И по голове гладит… Ты не думай, бабушка Надя очень добрая! Она хоть и не помнит никого, но всех-всех любит!

– Да, Марусь, я знаю… – грустно подтвердила Катя, усаживая Надю на стул в кухне. – Да, бабушка Надя очень добрая… Я знаю, я помню… И ко мне она была очень добра…

– Она ведь не виновата, что заболела, правда?

– Да, она не виновата.

– Она молодец, она все, все делает, что ей скажут! Если сказать – надо покушать, она покушает. Или, например, в туалет сходить… Или спать ложиться… А так она просто на диванчике сидит, в окошко смотрит. И никому не мешает. А по утрам ей надо обязательно забор помыть… Она его моет, моет, потом устанет и сидит…

Слушая Марусю, Катя незаметно осмотрелась в доме. А ничего, кстати… Валера был хороший хозяин, порядок навел. И кухня очень уютная, современная. Да, жалко Валеру… Наплевали ему в душу, конечно. Надо было хоть прощения попросить… Только когда, в какой момент вылезешь с этим прощением? Когда он сына обещает убить, что ли? Нет уж, Валера, извини. Своя рубашка все равно к телу ближе. И своя кривда дороже чужой правды. И вообще, скорей бы уж ребята позвонили, как у них там с билетами на проходящий до Саратова срослось!

– Ну что, Маруся, будем обед готовить? – улыбнулась она девочке, отогнав грустные мысли.

– Да! Только давай что-нибудь вкусное! Картошку жареную, например!

– А может, суп сварим? Все же обед… А картошку на ужин…

– Ладно, бабушка. Я тебе помогать буду, хочешь?

– Конечно, хочу… Как же я без тебя-то управлюсь, умница ты моя? Без тебя я и не жила вовсе… Ходила мимо, даже подойти боялась…

– А почему?

– Да глупая была! Вот подрастешь немного, и я тебе все-все про свои глупости расскажу, ладно?

– А разве взрослые делают глупости?

– Ой, что ты! Делают, и еще какие…

Надя сидела, смотрела на них с ласковой улыбкой. Так и день прошел на фоне этой улыбки, перетек от обеда к ужину.

Спать Катя легла на одном диване с Марусей – показалось, так надежнее. Первую ночь провела беспокойную, прислушивалась к каждому шороху. Вставала, подходила к окну, вглядывалась в жидкую темень. Никого, только луна ущербная светит. Еще и фонарь уличный за забором наяривает, во дворе все хорошо видно. И мышь чужая не проскочит. Где-то собака лает… Хорошо, завтра выходной. А потом надо будет к начальству идти, в отпуск раньше срока выпрашиваться. С таким хозяйством теперь не забалуешь, уже и сама себе не принадлежишь. А ведь хорошо, черт возьми, когда сама себе не принадлежишь…

Не выспалась, конечно. А Надя утром рано поднялась. Глаза беспокойные, озабоченные.

– Пойдем, бабушка Надя, пойдем! – скомандовала Маруся, взяв Надю за руку. – Сейчас бабушка Катя тебе табурет поставит, потом тазик с водой принесет… Пойдем…

Когда Катя несла тазик с водой, произошло с ней странное что-то. Будто увидела себя со стороны… И не просто так со стороны, а будто из окна своего дома увидела. И подумалось отстраненно, словно мысль тоже бежала от окна – надо же, опять новое лицо в их дворовом сюрреализме… Получается, сама про себя так подумала – новое лицо? Женщина, которая несет воду в тазике для Нади, – новое лицо!

Встряхнулась, чтобы отогнать видение. Да, смешно и грустно получается. Хотя, если вдуматься, вполне обычное состояние для человека – смешение грусти и смеха. Удобоваримое. Не страшное. Ничего, ничего… Правильно Маруся говорит – бабушка Надя не виновата в своей болезни. Да и вообще – надо смиренно принять очередной бумеранг… А что это, если не бумеранг? Захотела оградить сына от грустного обстоятельства – получай сама это обстоятельство, еще и радуйся, что не отказали!

Что же, она и радуется. И спорить не собирается. Чего с бумерангами спорить? Раньше надо было думать о бумерангах…

За день так умаялась, что вторую ночь спала как убитая. Вернее, половину ночи спала. За окном еще темно было, когда открыла глаза, чувствуя, как пробежал внутри холодок… Не страх, а именно холодок щекотливый. Подняла голову от подушки, прислушалась…

Тихо. Маруся спокойно дышит, размеренно. Вот Надя в своей комнате пробормотала что-то во сне. За воротами машина колесами прошуршала, вроде остановилась… Или показалось? Или калитка скрипнула? Господи, кто там?.. Валера приехал, чтобы свершить задуманное и утолить странное состояние психики?

Тихо встала, на цыпочках подкралась к окну. И тут же отпрянула назад испуганно – да, так и есть! Какая-то тень тихо пробирается по двору, прямо к ее крыльцу… Сейчас войдет в свет фонаря с улицы… Вгляделась…

Господи, да это же Гриша! Как она его не узнала с перепугу! Гриша, сынок! Приехал!

И метнулась к двери, выскочила босая на улицу, побежала по траве, путаясь в подоле длинной ночной сорочки.

– Гриша! Гриша, я здесь… Я у соседей… Ты приехал, сынок!

– Тише, мам… – развернулся к ней Гриша, посмотрел умоляюще, – тише, разбудишь… Здравствуй, мам. Да, мы приехали…

Она стояла перед сыном, раскинув руки для объятия. И только потом увидела, что Гриша держит на руках спящую девочку. Маленькие ножки в красных сандаликах мотыляются безвольно, один сандалик уже сползает, держится на честном слове, вот-вот упадет в траву. И опустила руки, и тут же невольно потянула их, чтобы успеть поймать этот красный сандалик.

– Это Риточка, Ленина дочка. Ну, теперь она и моя дочка, конечно… – тихо пояснил Гриша. – Вот, мы решили к тебе, мам. А Риточка плохо перенесла полет, ее тошнило всю дорогу, умаялась.

– Так вы на самолете?

– Ага. Понимаешь, у нас так обстоятельства сложились – надо было срочно уезжать. А иначе… Ну, это долго рассказывать… Мы практически на чемоданах сидели. А вчера Никита как раз позвонил – кончай, говорит, ерундой заниматься, бери семью, езжай к матери. Не бойся, говорит, она совсем другая… И ей помощь нужна… А толком не объяснил ничего! Что случилось-то, мам? Какая тебе помощь нужна?

– Ты мне нужен, сынок. Нет, не в том смысле, что ты мне обязан чем-то, я не это хотела сказать! Мне очень многое нужно тебе сказать, сынок! Давай завтра поговорим, хорошо? Сядем с тобой и долго, долго будем говорить. Никита прав, я другая стала, я многое поняла про себя, про вас… Но все это завтра, Гриша. А сейчас иди, укладывай ребенка. А жена твоя где?

– Вон, сзади идет… Наверное, у такси задержалась.

За воротами и впрямь слышались приглушенные голоса. Фыркнуло, отъезжая, такси, во двор шагнула худая маленькая женщина, похожая на подростка.

– Там вещи, Гриш… – проговорила жалобно и осеклась, глядя на Катю. И сделала маленький шажок назад, будто собираясь исчезнуть.

– Это Лена, моя жена… – глянул на мать с опаской Гриша.

– Да, да, конечно! Я поняла, это Лена! Иди, сынок, открывай дом, ключи там, на притолоке. Давай я тебе открою… А я сейчас у соседей ночую, с Надей и с Марусей…

– Ой, мам, да ты ж босиком, простудишься! Иди в дом, мы сами справимся, не беспокойся.

– Хорошо, хорошо, как скажешь… Заходите, устраивайтесь. А я пойду, у меня там Маруся. Вдруг проснется, испугается?

– Конечно, иди. Утром увидимся, мам.

– Да, конечно. Счастье-то какое, Гришенька… Приехал…

Утро выдалось прохладным, но ярким и солнечным. Надя поднялась рано, и надо было пристраивать ее к необходимой процедуре в авральном режиме, не производя лишнего шума. Все еще спят…

Пристроила. Надя начала старательно шлепать мокрой тряпкой по пластику, а она села на скамью, оглядела двор. Как Леня сиживал когда-то… А она из окна смотрела. И злилась… И сумасшедшим домом называла. «Прости меня, Леня. И Надя тоже. Простите…»

Катя вздохнула – пролетел тихий ангел. Одновременно она хозяйским глазом подметила непорядок – пора лишнюю траву выкосить. Ночью бежала по этой траве, ноги путались. Ах, какое сегодня солнце, боже! И птицы так поют… И Гриша приехал!

– Бабушка… Я проснулась, а тебя нет.

– Маруся, солнце мое! Иди сюда, садись рядом! Посмотри, какое утро.

– А кому ты улыбаешься, бабушка?

– Да всем улыбаюсь! Тебе, солнцу, бабушке Наде, нашему дому…

– Здорово! А давай вместе будем улыбаться!

– Давай…

Подняли вверх лица, вздохнули одинаково, прикрыли глаза. Катя сняла теплую кофту, накинула на плечи девочке, обняла ее, прижала к себе, чуть покачивая. Хорошо…

Скрипнула дверь в ее половине дома, на крыльцо ступила девочка. Такая же по возрасту, как Маруся, лет шести. Рыженькая, смешная.

– Риточка, иди к нам! – ласково позвала Катя. – Иди, не бойся!

– А кто это, бабушка? – тихим ревнивым шепотком спросила Маруся.

– Это Риточка, она будет здесь жить… Смотри, какая хорошенькая! Какая рыженькая!

Риточка подошла, глянула исподлобья, потом спросила деловито:

– А вы кто?

– Я – Маруся! – опередила Катю со знакомством внучка. – Вон там – бабушка Надя! А это – бабушка Катя! Это моя бабушка Катя! И бабушка Надя тоже моя!

– Ух ты, сколько бабушек… Здорово… – восторженно-завистливо отозвалась Риточка. – А у меня ни одной бабушки нет, даже самой малюсенькой…

– А хочешь, я буду твой бабушкой? – склонилась к девочке Катя, заглядывая в глазки и убирая за ухо непослушную рыжую прядь.

– Хочу… А можно?

– Конечно, можно!

– А я? – обиженно надула губки Маруся. – Бабушка, ты чего?

– Марусь, так это же хорошо получается! Если Риточка будет мне внучкой, значит, тебе она будет сестренкой! Ну чем плохо, сама подумай!

– Вообще-то да… Ладно, пусть будет. Я давно сестренку хочу.

– Ну, вот видишь…

Риточка взвизгнула, хлопнула в ладоши от нечаянной радости и тут же пристроилась на скамью с другого боку, прижалась худым тельцем. Катя раскинула руки, обняла детей, приговаривая что-то невразумительно-ласковое и чувствуя себя курицей-наседкой.

И вдруг замолчала на полуслове… Ощущение полного, стопроцентного, абсолютно чистой воды счастья обрушилось на нее, как передозировка кислорода на организм. Даже симптомы те же – появилось чувство жжения за грудиной. И туман в глазах, и голову понесло, понесло… Какое оно острое, чувство счастья! Видать, залежалось невостребованным за долгие годы там, у нее внутри, под нафталином страха и обманчивых установок, а теперь высвободилось и хлещет фонтаном! Ох, с катушек бы не слететь от такого сильного стресса! Счастье ведь тоже – стресс…

Катя вздохнула – и отпустило немного. Но туман перед глазами остался. А в тумане появилась на крыльце женщина – маленькая, лохматая, похожая на подростка. Лицо испуганное… Ее, что ли, боится?

– Рита, дочка, ты что! А ну, иди сюда быстро… Ты же мешаешь, наверное…

– Нет, она не мешает. И ты иди к нам, Лена. Только накинь на себя что-нибудь, утро сегодня прохладное.

Катя говорила и не узнавала своего голоса. Другой он был. Звонкий, молодой, счастливый. А главное – искренний. Да, да… Искренний посыл – это ведь тоже компонента счастья! Посыл проснувшейся внутри любви. Да, точно, это любовь в ней проснулась! А если есть любовь, значит, и счастье есть. Ой, да если бы раньше знать, господи… Можно было бы всех этим счастьем-любовью накормить до отвала! С головой завалить! И жизнь бы текла по-другому…

Катя почувствовала, как горячая волна подступила к горлу, но плакать было нельзя. И некогда было плакать. Потому что важный предстоял момент – знакомство с невесткой. Тоже своего рода счастье, между прочим.

– Ну, что же ты, Леночка? Иди к нам, иди! Будем знакомиться, наконец…

Content

Вера Колочкова
Леди Макбет Маркелова переулка

Часть 1

Часть 2

Часть 3